Наталья Шнейдер
Хозяйка заброшенного поместья

© Наталья Шнейдер, 2024

Том первый

Глава 1

– Нервная горячка, никаких сомнений быть не может.

От изумления я даже забыла, что сил нет ресницы поднять, и про трубку в гортани тоже. Распахнула глаза.

– Евгений Петрович, вы в своем уме? Такого диагноза вот уже лет сто не существует!

Только увидела я вовсе не своего лечащего врача.

Я, конечно, знала, что дела мои плохи, и не удивилась бы, обнаружив рядом ангелов в белоснежных хламидах. Тем более что вон тому, брюнету, только меча огненного не хватает. Лицо суровое, взгляд из-под насупленных бровей прямо-таки молнии мечет, аж зажмуриться хочется. Но одет он был не в белую хламиду, а в какой-то костюм столетней давности. Второй будто сошел со страниц учебника по истории медицины – пенсне, бородка клинышком, сюртук или как там его… Неужели мода на том свете тоже отстала на пару веков, как и медицина?

А зачем им медицина, бренных тел нет, лечить нечего.

О чем я думаю? Где мой лечащий врач? Что за бред?

– Бред, – подтвердил мои мысли тот, в пенсне, и я узнала голос, говоривший о нервной горячке. – Пойдемте, не будем беспокоить больную.

Скрипнула дверь, но не стукнула. По лицу пробежал сквозняк. Я поморщилась: еще и двери толком закрыть не могут.

Которых в реанимации нет и не может быть.

– Вы уверены, что Анастасия не притворяется?

А это, наверное, тот, который без меча. Глубокий, бархатный баритон. Таким бы серенады петь и в любви признаваться, только сейчас в нем было слишком много раздражения.

Конечно, реанимация инфекционки – идеальное место для симулянтов, именно потому я тут и оказалась!

– От моей жены всего можно ожидать.

Какой жены? Своей женой меня может называть только один человек – да и то бывшей. Но этот, без меча огненного, явно не он. Наверное, где-то на соседней койке лежит еще одна Анастасия, которую не слишком любит муж.

– Ни о каком притворстве не может быть и речи.

– Это все усложняет.

– Грешно так говорить, но, может быть, наоборот? – Это снова тот, в пенсне. – Может быть, будет лучше, если бедняжка вовсе не придет в себя?

Может, оно и к лучшему, учитывая возможные осложнения менингита, да только я не прочь бы еще пожить. Желательно, конечно, не глухой, не парализованной и без эпилепсии, но тут уж как повезет. В любом случае на тот свет еще никто не опаздывал, и я не тороплюсь.

– Евгений Петрович, вы в своем уме? – возмутился тот, что без меча.

Определенно, нет. Ни один врач в здравом уме не скажет родственнику пациента, мол, лучше бы бедняжке отойти в мир иной. Поправочка: современный врач. А от бреда всего можно ожидать. Только бред мог превратить дежурного реаниматолога в этого пронафталиненного типа. Интересно, кто на самом деле другой?

– Вы предлагаете уморить Анастасию? Как бы я ни относился к жене, смерти я ей не желаю!

– Не оскорбляйте меня подобными подозрениями. Свой долг я помню и его выполню, – сухо произнес тот, кого назвали Евгением Петровичем.

– Вот и замечательно. Сделайте все, чтобы ее спасти. Пусть живет. – В низком голосе появилось злорадство.

Вот спасибо, разрешил, благодетель! Да уж назло тебе не сдохну!

– А вы злопамятны, Виктор Александрович.

Какой Виктор? Не знаю я никаких Викторов!

– То, как вы обошлись с бедняжкой, – хуже смерти.

– Анастасия заслужила все, что с ней случилось. Пусть теперь живет и жалеет о том, что потеряла.

Ну уж о таком сокровище, как ты, вряд ли кто-то жалеть будет. Почему все красивые мужики – такие самовлюбленные сволочи? Или это просто мне на таких всю жизнь везло?

– Я помню свой долг. Но, повторюсь, пока прогноз неблагоприятен.

Да поняла я, поняла! Достали уже меня раньше времени хоронить!

Ведомая непонятным мне самой чувством противоречия, я сползла с кровати. Уже совершенно не удивилась, что отделение реанимации выглядит комнатой в старом доме. По ногам прошелся сквозняк, но мне было наплевать. Пять шагов до двери, я распахнула ее.

– Не дождетесь!

Первым опомнился доктор, или кто он там.

– Анастасия Павловна, вам нужно…

– Я Петровна. И вообще…

Что «вообще», я не договорила. Закружилась голова, в глазах потемнело, ноги подогнулись. Кажется, перед тем как я отключилась, меня подхватили сильные руки, но, может быть, мне это только показалось.

Лоб обожгло холодом, ледяные струи потекли по вискам, за уши. Я взвизгнула и резко села. Со лба соскользнула мокрая тряпка, проехалась по лицу, взбодрив окончательно.

– Очнулась, касаточка! – прозвучал за спиной женский голос с характерным старческим дребезжанием.

Я оглянулась.

Старуха в допотопном наряде. Широкие рукава, душегрейка, платок. Выглядело все изрядно поношенным, залатанным, но чистым.

Застонав – снова этот бред! – я рухнула на подушки. Бабка, подскочив, опять водрузила мне на лоб тряпку. Выругавшись, я отшвырнула ее.

Верните меня в реанимацию! Там, по крайней мере, никакую ледяную гадость на голову не кладут. И вообще…

И вообще до чего же настоящим все кажется! Я подняла руки, чтобы ущипнуть себя, и застыла. То, что они сейчас кажутся раза в полтора тоньше моих, – объяснимо, реанимация – не санаторий, и приехала я туда не из-за сломанного ногтя. Но где сыпь? За несколько дней она точно не пройдет.

– Грех вам такое говорить, Настенька. Матушка ваша услышала бы такие слова, в гробу бы перевернулась.

Да мама моя, царствие ей небесное, в последние годы сама не гнушалась завернуть в три этажа! А мужики в родной деревне матом не ругались, они на нем разговаривали.

Я ущипнула себя – старательно, со всей силы. Больно! Но я даже не ойкнула – ошалело наблюдала, как место щипка сперва побелело, потом начало краснеть.

Нет. Это не бред. Слишком все реально для бреда. Я подергала кружевной край батистового рукава, сползшего до локтя. Снова уставилась на тонкие, почти прозрачные девичьи руки с торчащей на запястье трогательной косточкой и голубыми прожилками вен под белой-белой кожей. Сейчас я заметила и то, на что не обратила внимания раньше. Даже в лучшие мои годы у меня не было таких узких запястий: рабоче-крестьянское происхождение давало о себе знать. А в последнее время я и вовсе раздобрела, все собиралась заняться собой, да все было недосуг… А сейчас пальцы длинные, изящные, таким только над клавишами порхать. Клавесина.

Я села, огляделась. Стены, оклеенные выцветшими обоями, комод, зеркало в растрескавшейся деревянной раме. Я попыталась в него заглянуть, не вставая с постели, но мутное стекло отражало только дверь. Ту самую перекошенную дверь, которую я распахнула, чтобы высказать двум типам без хламид все, что я о них думаю.

Да плевать на них. Где я? Что со мной?

Я свесила ноги с кровати, чтобы встать и заглянуть в зеркало. Что ж так по полу свищет?! Но, прежде чем я успела встать, бабка стала давить мне на плечи, стараясь опрокинуть на кровать.

– Ишь, резвая какая! Ложись. Ложись обратно!

Сил сопротивляться не нашлось. Накатила дурнотная слабость. Я позволила старухе уронить себя на подушки, укутать одеялом по самый подбородок.

– Вот так, касаточка моя, полежи.

Так. То ли бред продолжается. То ли я все же умерла в реанимации и теперь эта комната, в которой все прямо-таки кричало о ветхости и небрежении, – мой персональный ад.

Но если я умерла… Лена! Как она там, без меня? На глаза сами собой навернулись слезы.

– Не плачь, касаточка. Что бог ни делает, то к лучшему. А аспид твой пожалеет еще, что так с тобой обошелся.

Да плевала я на всех аспидов, вместе взятых! У меня там дочь осталась!

Так, прекратить истерику! Лена – взрослая женщина, с образованием, уже стоящая на собственных ногах. Если я что хорошее в той жизни и сделала, так это успела ее вырастить. Она справится. И я справлюсь. Потому что ад или не ад, но я чувствую себя чересчур живой для покойницы. Да, слабость, как после болезни, но я все-таки жива, пусть, кажется, и не в своем мире.

Имена и обращения слышались русскими, и говорили вроде по-русски, но стоило чуть вслушаться в слова – и они начинали звучать чудно, а смысл ускользал. Не по-русски мы говорили на самом деле. И не в России я оказалась, хоть вся обстановка и напоминала деревенский дом. Да не современный, а какой-нибудь древней прабабки.

Решетчатое изножье кровати, металлическое, с шишечками поверху. Печка в углу, когда-то беленая, сейчас серая. Пол, некогда покрытый лаком, теперь протертым до темных пятен. Поверх него брошены разноцветные половички – длинные полосы ткани, переплетенные нитками. Бабушка ткала такие из старых вещей. Деревянные, а не пластиковые рамы, заснеженные ветки за стеклом.

Похоже, я попала. В прямом смысле. Я прикрыла глаза: голова кругом идет.

– Вот и умничка, – проворковала старуха. – Вот так, глазки закрывай и поспи, сил набирайся.

Какой тут сон? Глаза распахнулись сами. Бабка, не заметив этого, продолжала ворчать:

– А то ишь, вздумали вас хоронить! Накося, выкуси! – Она показала кому-то невидимому кукиш. – Ласточка моя еще всех вас переживет!

– А… – начала было я, собираясь спросить: «А вы кто?», но она не дала мне договорить.

– Отдыхай, Настенька. А я пока делом займусь.

Она исчезла за дверью. Но, похоже, далеко не ушла.

– Не пущу! – закричала на кого-то. – Мало вы барыне кровушки попили!

– Не забывайся! – прошипел уже знакомый баритон.

Бабка охнула. Дверь с размаху шарахнула о стену, так что я подпрыгнула и села.

Тот, которого второй называл Виктором, устроился рядом с моей кроватью, грохнув стулом.

Сейчас, когда жар не туманил мне ни взгляда, ни разума, я могла его как следует разглядеть. Молод – едва ли старше тридцати. Прямой нос, четко очерченные скулы, широкие плечи, и рост, кажется, немаленький. Хорош… был бы, если бы не надменное выражение лица и презрение во взгляде и голосе. Вот ведь, смотрит будто солдат на вошь!

Мужчина зыркнул мне за спину, в сторону двери, и та снова хлопнула, затворяясь.

Да сколько можно грохотать мне по мозгам! Они у меня, между прочим, после болезни. И у этого тела, похоже, тоже: не просто же так то слабость, то голова кружится.

– Нельзя ли потише? – поинтересовалась я.

– Вижу, вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы капризничать, – усмехнулся он. – Значит, поговорим.

Взгляд его опустился мне на грудь, вернулся к лицу. Я мысленно ругнулась, подтянула одеяло повыше: белый батист ночнушки, в которую меня облачили, ничего не скрывал. Мужчина снова нехорошо улыбнулся.

– Что, не приспустите рубашку с плечика и не посмотрите на меня страстным взглядом?

Размечтался!

– Полагаю, вам доводилось уже видеть женщин, так что я вряд ли явлю вашему взору что-то новое, – не удержалась я от ехидства. – Кстати, а вы вообще кто?

Глава 2

Обрывки подслушанного разговора крутились в памяти, но стоило убедиться, что я помню все правильно.

Во взгляде мужчины промелькнуло недоумение, которое быстро превратилось в злость.

– Решили сменить тактику?

– Не понимаю, о чем вы.

– В самом деле не понимаете? Или сообразили, что капризы и мольбы больше не помогут, и решили притвориться, будто потеряли память?

Да мне вовсе незачем притворяться.

– Я действительно не понимаю.

Он встал, издевательски – и вместе с тем удивительно элегантно – поклонился.

– Виктор Александрович, ваш супруг.

Как он так умудряется в каждом слове, вроде бы спокойно сказанном, в каждом жесте, вроде бы изящном, демонстрировать издевку? Изысканное хамство – кажется, не подкопаешься, а бесит.

– И за какие грехи мне досталось этакое сокровище? – буркнула я себе под нос, но он услышал.

– Вам виднее. Я вам не исповедник, а муж. – Он широко улыбнулся. – Впрочем, через некоторое время перестану им быть. Заседание консистории назначено на осень.

– Простите, а эта самая консистория – это что?

Мало ли, вдруг какая местная инквизиция и нужно делать ноги, пока жива.

– Все же в вас пропала гениальная актриса, – не унимался он. – Консистория рассмотрит вопрос о нашем разводе. И если вы полагаете, будто это пустые угрозы или что ваши ужимки заставят меня передумать… Не передумаю.

– И слава богу! – вырвалось у меня.

Виктор ошарашенно вытаращился на меня. Я прикусила язык. Пожалуй, не стоит убеждать его, что я действительно потеряла память. Не ровен час, поверит. Коллегу этого местного притащит. Убедится, что жена ничего не помнит, да и передумает разводиться, решит перевоспитать. А мне зачем этакое счастье? Красавчик, конечно, ничего не скажешь, но как-то не тянет меня спать с незнакомым мужиком, каким бы красавчиком он ни был. Да и характерец явно не подарок: вломиться к больной женщине только для того, чтобы наговорить гадостей!

– Что ж, я тоже обрадуюсь, когда, наконец, расстанусь с вами, – нашелся он. – Евгений Петрович сказал, что кризис миновал и ваше здоровье теперь вне опасности.

Да я еще вас обоих переживу. Из принципа!

– Я с ним расплатился.

– Спасибо.

Я сказала это безо всякого ехидства: в самом деле, человек избавил меня от лишней заботы. Но он ухмыльнулся так, что даже та благодарность, что едва-едва затеплилась во мне, разом испарилась.

– Не за что. Пока еще я ваш муж и свои обязательства помню. В отличие от вас.

Что ж между ними такое произошло? Насильно поженили, что ли? Такого, пожалуй, женишь насильно – где сядешь, там и слезешь. Впрочем, какая мне разница, чем ему жена не угодила? Главное, чтобы этот тип держался от меня подальше.

– Раз повода беспокоиться о вашем здоровье больше нет, я уезжаю. – Он словно прочел мои мысли. – Вы остаетесь.

– Счастливого пути, – вежливо улыбнулась я.

Виктор отчетливо скрипнул зубами, но тут же натянул на лицо безразличную маску.

– Распоряжайтесь вашим приданым как вам заблагорассудится.

Вот спасибо, разрешил мне распоряжаться моей же собственностью!

А что если в этом мире, как в Англии девятнадцатого века, женщина не имеет собственности и даже ее платьями владеет муж, не говоря о приданом? При этой мысли меня прошиб ледяной пот. Нет уж, мое, то есть моей тезки приданое, каким бы мизерным оно ни оказалось, – только мое. А муж пусть катится к лешему.

– Напомните, пожалуйста, в чем состоит мое приданое, – попросила я.

– Хотите и дальше притворяться? Развлекайтесь, мне уже все равно.

Я продолжала молча смотреть на него, и Виктор соизволил пояснить:

– Ваше приданое – имение, где вы сейчас находитесь, клочок леса и пара акров пашни. Деревни, как вы помните, ваш покойный батюшка продал, чтобы расплатиться с долгами, – злорадно добавил он.

Не помню, но это не имеет значения.

– Больше никаких долгов на мне не висит? – уточнила я.

– Нет.

Вот и хорошо. Я бы сказала, просто отлично. У меня есть где жить – и пусть дом выглядит неухоженным, пока мне хватит и того, что есть стены и крыша. У меня есть земля, которая всегда прокормит, руки и голова на плечах. Что еще нужно для полного счастья?

Повезло мне, на самом деле повезло. Я выросла в деревне и все выходные, все отпуска проводила в родительском доме, копаясь в земле. Не поступила бы в мед – пошла бы в агрономы.

– Не понимаю, чему вы радуетесь, – неприятно прищурился муж. – Помнится, вы говорили, что ненавидите эту глушь.

Я мило улыбнулась.

– Мы, женщины, такие ветреные. Вчера «ненавижу», завтра «обожаю».

– До чего самокритично, – сухо заметил он и продолжал: – Погреб я велел заполнить.

– Спасибо.

В этот раз искренне сказать «спасибо» было сложнее, но все же вежливость никто не отменял. Опять же, позаботился, хоть меня – точнее, свою жену – терпеть не может.

– Не благодарите. Ни ананасов, ни мороженого в нем нет.

Да чтоб тебя! Хорошо, больше не буду благодарить.

– Все, что я вам подарил, останется у вас, включая драгоценности. Ими можете распоряжаться как хотите.

А ты, похоже, будешь упиваться собственным благородством?

– Драгоценности заберите себе.

– Что, простите? – Он явно решил, что ослышался.

– Драгоценности заберите себе, – повторила я. – При расставании принято возвращать подарки.

Один раз, один-единственный раз я оставила себе подаренное бывшим кольцо. А потом пришлось долго объясняться с полицией – не только по поводу этого кольца, якобы украденного у бывшего, но и из-за переводов на карту, ведь по его словам, деньги я выманила у страдальца мошенническим путем. Когда же дело закрыли за отсутствием состава преступления, подал в суд, требуя вернуть кольцо, деньги и еще полмиллиона за моральный ущерб. Сколько же крови он мне тогда попил, он и соседи, которые долго шушукались за спиной.

Второй раз я такой ошибки не совершу.

Виктор подобрал отвисшую челюсть.

– Не пойму, то ли вы издеваетесь, то ли нервная горячка повредила ваш рассудок.

Я пожала плечами.

– Мне будет неприятно держать в руках подарки человека, который меня ненавидит.

Хотелось добавить «ни за что ни про что», но говорить этого явно не стоило: с его точки зрения, причины наверняка имелись. А мне неинтересно было слушать обвинения в чужих грехах, реальных или надуманных. Я устала от этого разговора и чувствовала себя так, словно три участка оббегала в разгар эпидемии.

Он стиснул зубы. Медленно выдохнул.

– Анастасия. Не знаю, какую игру вы затеяли в этот раз, но рискуете заиграться. Вы еще не поняли, что я прекращаю вас содержать? На что вы намерены жить?

Может, я правда делаю большую ошибку и стоит рискнуть? Похоже, эта мысль отразилась у меня на лице, потому что Виктор злорадно ухмыльнулся.

– Не хотите – как хотите. Будет что подарить моей новой пассии.

Да хоть десяток любовниц заведи, мне-то что. Но теперь идти на попятную уж точно не стоило, и я лучезарно улыбнулась.

– Думаете, найдете такую, что согласится подобрать мои обноски? Украшения, мужа…

На лице Виктора заиграли желваки. Он глянул так, что у меня мороз по хребту пробежал – и вовсе не из-за сквозняка. Кажется, перестаралась. Но все же он взял себя в руки.

– Увидимся на заседании консистории.

Он шагнул к двери.

– Виктор, – окликнула его я.

Он обернулся с презрительной усмешкой. Похоже, ожидал, что я начну его останавливать. Или попрошу все же оставить драгоценности.

Теперь уже точно – нет. Мало кто из мужчин… да что там мужчин! Мало кто из людей способен делать подарки, чтобы просто порадовать человека, не ожидая подспудно благодарности. И уж этот тип явно к ним не относится. Кто знает, какой компенсации потребует Виктор? Вдруг на заседании этой самой консистории он заявит, что это фамильные ценности, оставшиеся от прабабушки, и я украла их?

– Пожалуйста, уведомите меня о заседании заранее. – попросила я. Желательно письменно. Я не уверена сейчас в своей памяти.

Как и в способности понять написанное. Язык мне не знаком, значит, и буквы наверняка неизвестные. Придется заново учиться грамоте. Ладно, не в первый раз – выучила же я английский и латынь. И тут должна справиться. Хорошо бы уложиться в полгода, чтобы на заседании меня не объявили невменяемой и не отдали под опеку кому-нибудь.

– Да уж, непременно. Чтобы не пришлось снова переносить заседание из-за вашей неявки.

Он шарахнул дверью. Я откинулась на подушки и тут же опять села. Если я не в своем мире и не в своем теле, как я выгляжу?

Под кроватью обнаружились атласные тапочки с тоненькой подошвой, я надела их. До чего же ледяные тут полы! И сквозит по ногам так, что впору валенки надевать. Нервная горячка, как же! Наверняка моя предшественница простыла в этом тонюсеньком недоразумении вместо обуви.

Но об этом я подумаю потом. Я метнулась к зеркалу – пока бабка не вернулась и снова не уложила меня в кровать.

Девушка, выглянувшая из мутного стекла, походила на меня разве что темно-русыми волосами. Большие глаза. Губки бантиком – вот разве что капризный изгиб их немного отталкивает. Стройная фигура. Я даже забыла о холоде, разглядывая новую себя: никогда не была такой хорошенькой. И зачем такая красотка выскочила замуж за этого невозможного типа? Не по любви же? Неужели настолько плохо все было с деньгами?

– Да что это тебе неймется! – оборвала мои мысли вернувшаяся старуха. Подхватила под локоть и повлекла к постели. Я не сопротивлялась: теперь, когда я удовлетворила любопытство, слабость напомнила о себе.

Бабка накрыла меня одеялом по самый нос.

– Вот так. А то ишь, разбегалась. Еще раз увижу, что вскочила, к кровати привяжу!

Что-то многовато командиров развелось!

– Простите, а вы кто? – поинтересовалась я.

– Грех вам, Анастасия Павловна, так смеяться, – поджала губы она. – Или я тебя не вынянчила? Или за домом твоим, когда ты уехала, не присматривала?

Вынянчила? Да она мигом поймет, что я – не прежняя Настя! Впрочем, из меня и актриса никудышная. Хорошо хоть имена у нас с предшественницей одинаковые, не придется каждый раз думать, к кому обращаются. Отчество другое, но это неважно.

Часто ли тут появляются попаданки или я – исключение? Если часто – что с ними делают? А если я исключение, поверят ли что я из другого мира или, как у нас, мигом поставят диагноз – и это, в общем-то, будет объяснимо?

Значит, притвориться не получится, признаваться – не вариант. Остается одно.

– Я не помню. Правда. Никого и ничего не помню, – как можно мягче сказала я.

Старуха пристально вгляделась мне в лицо.

– Так ты не аспиду этому голову морочила? – По голосу ее было слышно, что поверили мне не до конца.

Глава 3

Я помотала головой.

Бабка всплеснула руками.

– Да что ж это творится! Да чтоб этому аспиду пусто было! Говорила я ему, нечего барыне тут делать, дом совсем в запустение пришел, одна я не справляюсь! И расстраивать тебя незачем лишний раз, и без того переживаний хватило. А он только: знай свое место, да знай свое место!

Я открыла рот, пытаясь ее остановить, но вклиниться в этот поток причитаний было невозможно.

– И доктор этот, чтоб ему икалось, велел за священником посылать. Сказал, отходит. Да только не для того я тебя вынянчила, чтобы похоронить!

Вопреки своим словам, бабка пригорюнилась.

– Эх, раньше, значит, надо было самой взяться. Недоглядела я, раз ты беспамятная совсем стала.

– За что взяться? – не поняла я.

– Лихоманку отмывать.

– Это как?

– Как-как… Как всегда я делала, если тебе нездоровилось. Золу из печки выгребла, в воде развела да веником притолоки в комнате обмыла. Раньше надо было взяться. – Она покачала головой. – Прости меня, Настенька, что промедлила.

– Ничего, – оторопело проговорила я. Каких только методов «лечения» не доводилось встречать за двадцать лет на участке, но такой – в первый раз. Ну хоть безвредный. – Но все же – кто вы?

– Совсем не помнишь. Марья я, няня твоя.

– А по отчеству?

Называть Марьей женщину раза в два старше меня прошлой и раза в три – теперешней язык не поворачивался.

– Да что ты такое говоришь, я же не барыня!

Я не стала спрашивать, почему в таком случае она называет меня на «ты». Видимо, моя предшественница так и осталась для нее маленькой девочкой. Настенькой. Касаточкой.

– Да ты поспи, поспи, после болезни много спать надо, – сменила тему она. – Авось и вспомнишь что. А не вспомнишь, так я расскажу, как проснешься. И нечего меня на «вы» величать.

Настроения спорить не было, и я послушно прикрыла глаза. Убедившись, что я не собираюсь снова вскакивать, нянька ушла.

За окном зафыркала лошадь, заскрипел снег под ногами. Ну и слышимость тут! Неужели рамы совсем не держат? Наверное, потому и по ногам свистит. Права нянька, не справляется она с домом. В деревне бы сказали, мужских рук не хватает. Но не Виктора же заставлять рамы замазывать…

– Что ты делаешь? – донесся до меня уже знакомый баритон. Тьфу ты, вспомнишь заразу – появится сразу!

– Лапничек кладу. Чтобы вы, барин, ножки-то в снегу не застудили по дороге к саням.

С чего бы это такая забота? Она его иначе как аспидом при мне не называла. Хотя какой он аспид. Аспид – это змей, а этот – тигр, только что не рыжий. Здоровый, грациозный. И хищный.

Виктор зло засмеялся.

– Думаешь, я не знаю, что лапником в деревнях выстилают дорогу перед похоронной процессией? Чтобы покойник не вернулся.

Я хихикнула. У Марьи, похоже, на все случаи жизни рецепты припасены. Добрая женщина, надеюсь, хоть полы ключевой водой она потом мыть не будет? Чтобы «покойник» уж точно не вернулся.

Почему-то при этой мысли я ощутила легкое сожаление.

– Да что вы, как можно, барин! – возмутилась Марья, но в голосе промелькнуло злорадство. – Снег-то глубокий. Не ровен час, ножки промочите, тоже сляжете. Чистить некому было. Ванька-то ваш…

– Убирайся, – перебил Виктор. – Трогай.

Незнакомый голос крикнул: «Пошла!». Простучали копыта, и все стихло. Нет, настоящей тишины не было: вот скрипнул снег под чьими-то ногами, залаяла собака, и ей издалека отозвалась другая. Но все же стало тихо – слишком тихо для жилого дома. Должны же быть слуги, дворня или как там их здесь называют. Но дом молчал. Неужели я в нем одна? И что я буду делать, если вдруг кто чужой вломится? Дома, то есть в своем мире, меня бы такие вещи не беспокоили, успела навидаться и когда в молодости на скорой работала, и бегая по участку. Знала и как буйного успокоить, и как отболтаться, если что. Но одно дело – крепкая на вид тетка, другое – девушка, которую, кажется, напросвет видно. Есть все же свои недостатки у юности и красоты.

Оглядевшись, я приметила у печки кочергу. Пришлось снова вылезать из кровати, чтобы поставить кочергу у изголовья. Лучше бы топор, конечно, но пока и это сгодится.

За окном опять заскрипел снег, стукнула дверь. Я потянулась было за «оружием», но услышала ворчание Марьи. Успокоившись, откинулась на подушки. Марья шуршала чем-то, стучала, не забывая на все лады поминать «аспида». Наконец она подошла к моей комнате. Распахнулась дверь, женщина втащила тяжеленное на вид деревянное ведро.

– Да ты спи, спи, касаточка, – проворковала она. – Я только полы помою.

Сложившись вдвое, бабка начала возить тряпкой. Смотреть на это, будучи молодой и здоровой… ну, почти здоровой, я не могла.

– Дай я. – Я села в кровати, собираясь обуться и забрать у нее орудие труда.

– Да ты что, касаточка, с ума сошла? – Она спрятала тряпку за спину, будто это была величайшая ценность. – Ложись! Ложись сейчас же!

Ответить я не успела: Марья приметила кочергу у кровати.

– И правда с головушкой у тебя неладно. Ложись немедленно, а чугунину эту я на место поставлю, к печке.

Теперь уже я вцепилась в кочергу, будто в драгоценность.

– Печка все равно не топится, а мне спокойнее.

– Так ты сама же запретила топить, дескать, дым идет, угореть недолго. – Старуха ухватила другой конец кочерги. – А всякая вещь должна на своем месте стоять.

– Вот пусть у нее и будет место у моей кровати, – уперлась я.

Марья всплеснула руками.

– Да что ж это с тобой такое! Зачем тебе кочерга?

Незваных гостей из дома гнать, неужели непонятно!

– А зачем тебе мыть полы? – ответила я вопросом на вопрос.

– Так чтобы аспид этот дорогу сюда навсегда забыл! Али вернуть его хочешь?

Хотеть, я, конечно, не хотела, но…

– В доме есть другие мужчины?

– А зачем тебе? – насторожилась бабка.

– Для утех непотребных, – не удержалась я. – Зачем еще мужчина в доме нужен?

В моем мире – вроде и незачем, а тут – пока неясно. Был бы у меня пистолет, а не кочерга, может, и тоже незачем. А есть здесь пистолеты?

Марья хватанула ртом воздух, побагровела, и я испугалась, что ей сейчас плохо станет. Я торопливо сказала:

– Я пошутила. Чтобы кочергу у кровати не держать.

Она подозрительно уставилась на меня, я изобразила самый невинный вид, на который только была способна. Марья просветлела лицом, и я добавила:

– Мало ли, влезет кто, а кроме нас и никого.

– Да ты что! Все же в деревне знают, что барышня тут.

Меня это вовсе не успокоило.

– Тем более!

– Брат мой младший – староста сейчас в Отрадном. Он всех знает, его все знают. И все знают, что ни меня, ни тебя он обидеть не позволит.

Как, интересно, он сможет не позволить? Пока я размышляла об этом, Марья ловко выхватила из моей руки кочергу, пристроила ее к печке. Не драться же с ней! А нянька, поняв, что победила, снова взялась за ведро. И при виде того, как она старательно намывает и без того чистый пол, мне почему-то стало жаль «аспида». Чего же такого он сделал, чтобы его из этого дома провожали будто покойника?

Да и смотреть на то, как старуха моет полы, когда я сижу, было по-прежнему неловко.

– Перестань, и так чисто, – попросила я.

Она выпрямилась, уперла руки в бока.

– После того, что он сделал, ты его жалеть будешь?

– А что он сделал? – полюбопытствовала я.

Кроме того, что мне нахамил? Отвез в «глушь», которую моя предшественница «терпеть не могла», и оставил там в развалюхе с одной старухой-нянькой?

Она изумленно вытаращилась на меня. Я вопросительно уставилась на нее. Какое-то время мы играли в гляделки, потом Марья вздохнула.

– Да я и запамятовала… Батюшку твоего он, считай, своими руками застрелил.

Я охнула.

– В голове не укладывается!

– Вот так вот. Он добрый был, барин. Щедрый, всех привечал, а этот… – Она промокнула глаза уголком фартука.

Что, прямо взял и застрелил? И ничего ему за это не было? Да уж, похоже, от этого типа в самом деле стоит держаться подальше.

– Слышала я, что он тебе про развод говорил, – продолжала Марья, заметив мою растерянность. – Грех это, конечно. Только ежели ты меня спросишь – грех и замолить можно, а с этим аспидом жить – се6я загубить. Съездишь в монастырь, поживешь годик белицей, помолишься. А там вернешься да найдешь себе какого вдовца с детками.

Вот только вдовца с детками мне и не хватало для полного счастья!

– А может, и не вдовца. Вон ты какая красавица, может, и найдется славный какой парень. Чтобы на тебя надышаться не мог. Будешь жить счастливо. Глядишь, я еще твоих деток понянчу.

– Непременно понянчишь. – Я изобразила улыбку.

Говорить сейчас, что замужество интересует меня в последнюю очередь, явно не стоило. Сперва бы разобраться, что к чему в этом мире.

– Расстроила я тебя, касаточка, – сокрушенно сказала Марья. – Поспи-ка ты. Утро вечера мудренее. Поспи, а пол я потом домою.

Она укрыла меня одеялом и исчезла за дверью вместе с ведром. Я запоздало вспомнила, что стоило бы расспросить ее о печке. Почему моя предшественница запретила ее топить? Тяги нет, и некому дымоход прочистить? Или еще что? Но вскакивать следом я не стала. Под одеялом было тепло и уютно. Дом пах старым деревом, но запах этот не раздражал – не было в нем характерных «старческих» ноток. Потом потянуло хвойным дымом – похоже, лапник после «покойника» следовало сжечь.

Под этот запах я и уснула, чтобы проснуться от аромата куриного бульона.

– Хлебово принесла, – проворковала Марья, одной рукой подпихивая мне под спину подушки, а другой вручая мне глубокую глиняную миску с деревянной ложкой. – После болезни на курочке – самое оно.

Я вгляделась в миску, пытаясь угадать, что там в супе, кроме курицы. В миске плавали рыжие кружочки морковки и какие-то бесформенные комки. Марья поняла меня по-своему.

– Не сердись, касаточка. Ложки-то серебряные твой батюшка продал. И фарфор за долги ушел.

– Я не сержусь, – сказала я. – Главное, чтобы от души, а в какой посуде – неважно.

И еще хорошо бы, чтобы чистыми руками. Одновременно с этой мыслью мой желудок заурчал, давая понять, что его не интересуют всякие мелочи вроде чистоты, лишь бы в него срочно что-то положили. Впрочем, одежда на Марье, хоть и заношенная, не выглядела грязной, да и комната казалась чистой. Вот разве что серые разводы над дверью и копоть на печи – но происхождение этой грязи теперь прояснилось. Буду чувствовать себя чуть лучше – отмою. А пока уже хотя бы то, что у меня появился аппетит, – хороший признак.

Помешав суп ложкой, я вытащила один комок. Клецки! Не аккуратные, ресторанные, а просто зачерпнутые ложкой из мягкого яичного теста. Бульон оказался наваристым, крепким, так что поела я с удовольствием.

А поев, поняла, что устала валяться.

Глава 4

Марья где-то в доме позвякивала посудой, наверное, мыла после меня. Звать няньку я не стала. Всунула ноги все в те же атласные тапочки, укутавшись в одеяло, подошла к окну. Оперлась на подоконник и тут же отдернула руки: дерево было ледяным. В рамах торчали тряпки, но из щелей между деревом и стеклом дуло невыносимо. Нет, с этим надо что-то делать. И с печкой разобраться. Но сперва – оглядеться.

Я поплотнее запахнула одеяло, поджала одну ногу: ступни успели замерзнуть. Выглянула в окно. Пока я спала, снег с веток пропал: может растаял, а может сдуло ветром. На земле он смотрелся тусклым, словно осевшим. Кажется, весна не за горами: солнце слепило, и вовсю щебетали воробьи.

Голый сад смотрелся неухоженным. Конечно, клумбы под сугробами не видны, но поломанные ветки, торчащие из снега, говорили сами за себя. Забор я не разглядела – то ли далеко, то ли вовсе его не было, – хотя не может же барский дом оставаться без ограды?

– Опять встала! – воскликнула за моей спиной Марья. – Да что же ты за неваляшка такая!

– Все бока отлежала, хватит, – отмахнулась я. – Принеси мне одеться. И на ноги что-нибудь потеплее, хоть носки какие.

А то в этом атласном недоразумении недолго и застудить себе все на свете. Вот приведу рамы в порядок, разберусь с печкой – тогда и буду щеголять в туфельках.

Она всплеснула руками.

– Да неужто одумалась! Сколько я тебя валенки просила надеть, нет. «Что я, мужичка какая?» – передразнила она. – Матушка твоя вон по зиме в валенках ходить не брезговала.

– А с ней что? – спросила я.

Судя по моему отражению в зеркале, матери предшественницы должно быть лет сорок, максимум пятьдесят. И с ней притворяться Настенькой будет еще труднее, чем с няней или уехавшим мужем. Поверит ли она в потерю памяти?

– От тифа померла. – Марья снова потянула край передника к лицу, утирать проступившие слезы. – Вместе со всеми вашими младшенькими.

– Брюшного или сыпного? – вырвалось у меня.

Глаза Марьи на миг словно остекленели, и я мысленно одернула себя. Незачем пугать людей странными вопросами. Нянька, скорее всего, не знает, а мне на самом деле без разницы. Один переносят блохи, второй – кишечная инфекция, но и то и другое – признак, что здешние представления о чистоте здорово отличаются от наших. Кажется, готовить мне лучше самой.

– Про тебя-то говорили, чудом выжила, – вернулась в реальность Марья.

Я молча кивнула. Что тут скажешь?

Переступила с одной окоченевшей ноги на другую, чуть согревшуюся под одеялом.

– Неси валенки или что у тебя есть, – велела я. – И… Баня в доме где? Дров хватит?

– Так поздно уже баню топить! Пока прогреется, солнце сядет.

А в темноте в баню не ходят – в это и в нашей деревне верили.

– Хорошо, скажи, откуда воды натаскать, и дай теплую одежду. В кухне на плите согреем.

Если печку в моей комнате не топят, значит, есть еще одна. Должна же Марья была на чем-то сварить «хлебово».

Но она в который раз всплеснула руками.

– Да что ж с тобой творится, касаточка! Какое тебе воду таскать, ты ж переломишься! Две бочки в кухне стоят, сейчас согрею, а потом сама из колодца воды принесу.

Я мысленно выругалась, открыла было рот и тут же закрыла. Спорить пока бессмысленно. Не в одеяле же к колодцу бежать. Надо осмотреться немного, переодеться, а до того – вымыться.

В кухне и помоюсь, там наверняка теплее. Пусть в тазике – все лучше, чем ничего. Заодно и посмотрю, в каких условиях Марья готовит. Как бы не оказалось, что зря я согласилась поесть.

Марья облачила меня в подбитый ватой стеганый халат и повела в кухню. За дверью моей комнаты обнаружилась длинная галерея, в которую выходили еще двери. В большие, почти как витрина, окна лился свет. Похоже, здесь когда-то был зимний сад. Тут и там стояли горшки с потрескавшейся землей и сухими остатками растений. Одно окно было кое-как заколочено досками, из щелей несло холодом. Это не дом, а моржатник какой-то! Слышала я, конечно, что низкая температура в спальне улучшает сон и продлевает молодость, но надо ж и меру знать!

– Ванька, лакей, заколачивал, – сказала Марья, заметив мой взгляд. – Нос задирает, а руки из… криворукий, короче.

– Лакей? В доме есть еще… – Я осеклась: слово «прислуга» не ложилось на язык.

– Никого, кроме нас с тобой. Аспид с собой привозил Ваньку. Как привез, так и увез. Даже кухарку не взял, сам себе на спиртовке готовил.

– Что готовил? – полюбопытствовала я.

Неужели и правда сам? Не показался мне Виктор человеком, способным снизойти до готовки.

– Так он меня к себе больно не пускал. Ваньку ко мне присылал, за яйцами, толокном да ячкой. Яблоки еще сушеные брал, прошлый год много яблок было… И горничную не взял, пришлось мне тебе помогать. Может, наймешь горничную?

– Подумаю, – уклончиво ответила я. Зачем мне нанимать человека, без которого я всю жизнь прекрасно обходилась? И, чтобы не углубляться в тему прислуги, спросила: – А отчего стекло разбилось? Ветер?

Марья как-то очень странно посмотрела на меня и проворчала:

– Ветер, да. Горшками швырялся. Жаль, аспид увернулся.

Кажется, лучше дальше не выяснять. Сделав вид, будто не поняла намека, я уставилась в окно.

Просторный двор огораживали деревянные строения, стоявшие вдоль сторон прямоугольника. Назначения ни одного из них отсюда я разглядеть не могла. Впрочем, вон у того сарая снег весь истоптан подковами и видны следы от полозьев, наверное, это конюшня или какой-то местный аналог гаража. А вон в том доме очень большие окна, пожалуй, даже больше, чем в галерее, где я сейчас была. Оранжерея? Или мастерская художника? Во дворе виднелись еще простая деревянная изба и глухой двухэтажный то ли амбар, то ли сарай с навесом, под которым стояла поленница и довольно много нерасколотых чурбаков. Наверное, когда дом был полон людей и прислуги, снег в этом дворе утаптывали не хуже, чем на современных мне улицах, но сейчас лишь несколько тропинок связывали дом с колодцем, поленницей и заснеженным холмом с дверцей – погребом.

Когда я открыла дверь в кухню, на меня пахнуло жаром. Хоть где-то в этом доме тепло! Да и вообще кухня выглядела куда более обжитой, чем та часть дома, что я успела увидеть.

Стены и потолок сияли побелкой. Половину одной стены занимала печь с чугунной плитой там, где в современных плитах конфорки. Вдоль трех других выстроились массивные столы с дверцами и ящиками. Над ними протянулись полки. Я прошлась вдоль них, разглядывая кастрюльки, кастрюли и кастрюлищи, чугунные сковородки и сверкающие медью тазы. Взвесила в руке кухонный молоток, пригляделась к медной сечке, острой даже на вид, но остановилась, заметив выражение лица Марьи.

– Может, бабку тебе позвать? – спросила она. – В соседней деревне есть, от всего заговаривает. Глядишь, и полегче с головушкой станет.

– Обойдусь без бабок, – отрезала я.

Попыталась отобрать у Марьи котел с водой – и едва не выронила его.

– Куда, куда ты этакую тяжесть хватаешь! Этак и пупок развяжется! – всполошилась нянька.

– А у тебя не развяжется?

Котел в самом деле оказался неподъемным, я кое-как водрузила его на плиту.

– Да я ж привычная! А ты барыня!

Может, и так. Похоже, прежняя Настенька с детства ничего тяжелее пялец в руках не держала. Ничего, с этим разберусь потихоньку. В деревенском доме, хоть он и называется усадьбой, всегда хватает работы – вот и натренируюсь. Не привыкла я быть слабой и не буду.

Когда вода начала закипать, Марья достала мыло. Я тихонько вздохнула. Без геля для душа я обойдусь, но косу ниже талии и толщиной в руку прочесывать без кондиционера будет сложно. Впрочем…

– Касторка в доме есть? – поинтересовалась я.

– Как не быть? От живота первейшее средство.

«От живота», пожалуй, лучше не надо, да и в чудодейственное влияние касторового масла на рост волос я тоже не особо верила. Но если несколько капель растереть в ладонях и пройтись по волосам перед мытьем, мыло не так сильно высушит волосы. А если повторить процедуру после – легче будет прочесать. Главное, не переусердствовать.

– Неси, – велела я.

А вон и столетник на окне растет.

Марья с ошалелым видом наблюдала, как я срезаю лист и, разделив пополам вдоль, выскребаю из него ложкой прозрачное содержимое, а потом добавляю в него немного все той же касторки. Как начну выбираться из дома, нужно будет купить в аптеке корень алтея, его отвар тоже можно будет смешивать с алоэ для волос. А если заварить на нем льняное семя, получится отличный гель для укладки.

«Купить». А есть ли у меня деньги? И продают ли в здешних аптеках травы – правильно собранные и правильно высушенные? Подумаю об этом потом, проблемы нужно решать по мере поступления. Попутно сделав так, чтобы Марья не решила, будто я после «нервной горячки» окончательно повредилась умом. Ладно за бабкой побежит, а если за доктором?

С волосами пришлось повозиться – правду говоря, если бы не помощь Марьи, я бы не справилась. В прошлой жизни я носила косу, но еще в школе, да и, честно говоря, у здешней Настеньки волос было раза в два больше, чем в лучшие мои годы. Промыть-то я ее еще промыла, но сушить пришлось в четыре руки, прочесывая пряди и промокая каждую по отдельности нагретым на печи полотенцем.

Через какое-то время, облаченная в валенки, подбитую ватой безрукавку поверх шерстяного платья, я пила горячий чай, дожидаясь, пока волосы досохнут хотя бы до того, как их можно будет заплести, а Марья вслух радовалась, что ее касаточка наконец за ум взялась и стала тепло одеваться.

К чаю полагалась пастила из яблок и домашние конфеты из мелкорубленных сушеных яблок, вишен и абрикосов, смешанных с медом.

Пока я чаевничала, Марья вынесла помои и подтерла пол, решительно отказавшись от моей помощи.

– Давай тогда хоть еду на завтра сготовлю, – сказала я.

– А чего ее готовить? – изумилась нянька. – Перловку вон в горшок сейчас насыплю да в печь на ночь поставлю. Утром пуховая будет. Ты уж прости меня, в городе-то, поди, к разносолам всяким привыкла.

– Как привыкла, так и отвыкну, – пожала плечами я. – Лучше покажи мне, что у нас из продуктов есть, кроме тех, что в шкафах.

В шкафах был привычный мне набор – крупы и мука в холщовых мешочках, жестянки с чаем и кофе, половина капустного кочана, уже слегка подвядшего, пара морковок, корзинка с десятком яиц. Но ни мяса, ни птицы, ни колбас – однако где-то же Марья взяла курицу, из которой сварила «хлебово».

– Хватит тебе одной по хозяйству хлопотать.

Нянька изумленно моргнула.

– Как же ты переменилась после болезни!

– Переменилась, – согласилась я. – Сама же говоришь, пора за ум взяться.

Глава 5

Как бы я ни старалась, прежней Настенькой мне не стать, а расстраивать старую няньку не хотелось. Так пусть лучше верит в потерю памяти и в то, что касаточка ее, побывав на пороге смерти, одумалась и решила переменить свою жизнь.

– Ох, не знаю, как молиться, чтобы надолго, – вздохнула она.

Я промолчала.

Спрятав волосы под выданный Марьей шерстяной платок, я вслед за ней спустилась в люк, обнаружившийся в дальнем углу кухни. Внизу оказался подпол, глубокий и просторный, настоящий склад. Стены обложены камнем, вдоль них выстроились стеллажи. На полках стояли банки, только не под жестяными закатанными крышками, как в доме моей мамы, а обвязанные пергаментом. Я взяла одну в руки, покрутила. Содержимое выглядело густым, темным, так что и цвета толком не разглядеть. То ли потому, что свечка в руках Марьи едва рассеивала мрак, то ли варенье и в самом деле было переварено.

– Матушка еще твоя готовила, – неправильно истолковала мое любопытство Марья. – Секрет у нее был: перед тем как завязывать, положи промокашку, пропитанную ромом. До сих пор, видишь, стоит, ничего не делается.

Может, дело вовсе не в промокашке, а в избытке сахара и переваренном варенье? Если так, толку от него мало – и вкус не тот, и пользы никакой. Разве что вынуть ягоды и просушить, превратив в цукаты, а сироп пустить на вино. Или поставить бражку да перегнать потом? Впрочем, не буду торопиться с выводами, может, на вкус это варенье вполне ничего и, хоть и чересчур густое, сгодится на начинку для пирожков. Я вернула банку на место и продолжала оглядываться. На следующем стеллаже стояли глиняные горшки, закрытые тем же пергаментом, только теперь лоснящимся от жира.

– А это мясо, в сале вываренное, – подсказала Марья.

Местный аналог тушенки?

– Тоже матушка варила? – спросила я.

– Нет, это я. По осени борова зарезали да мяса наварили.

– Выходит, оно твое?

– Как это мое? Ваше! Поросенка-то я купила на деньги, что за сушеные яблоки в городе выручила. А яблоки – из вашего сада!

Кажется, это чересчур запутанно для моих еще не до конца выздоровевших мозгов. Я принюхалась к горшку: вони прогорклого жира или испорченного мяса не чувствовалось. Вот разве что специй чересчур много, аж чихнуть хочется. Ничего, с картошкой – пусть и дряблой и проросшей, как лежала в ящике на полу, – стушить сгодится. Или как основа для супа. А без термообработки домашнюю тушенку есть нельзя, и Марье надо будет запретить. Ботулизм – страшная штука, в мое время в мясные консервы и колбасы добавляют нитратную соль, чтобы палочка не размножалась, а здесь – не уверена… Хорошо хоть, во время варки токсин разрушается.

Кроме варений и тушенки в подполе стояла бочка, источавшая аромат соленых огурцов, и еще одна, где над крышкой, придавленной камнем, виднелся рассол с запахом квашеной капусты.

– А вон там – яблочки моченые, – указала Марья. – Много в этом году было яблочек, не знала, куда девать. Завтра тесто поставлю да пирог с ними испеку. Погреб я проверила, не соврал твой аспид, – продолжала она, выбираясь вслед за мной из подпола. – Мясо на ледник сложил. Сказал, из имения своей матушки привез, соседка она нам.

Оставил продукты, чтобы успокоить совесть, и укатил. Завтра непременно нужно добраться до погреба, сама все осмотрю, пересчитаю и прикину, надолго ли хватит.

– С паршивой овцы хоть шерсти клок, но мы и без него бы с тобой прожили. В кладовке мешок муки еще есть и ячменя, овес, курочки опять же… Не горюй, касаточка.

Да я и не собиралась горевать. Неудобно только на шее у старухи сидеть, но это ненадолго, дайте только разобраться в хозяйстве. К слову…

– Месяц какой сейчас? – Вспомнив, что местное название месяца мне мало что скажет, я тут же поправила себя: – Весна скоро? Когда на рассаду пора будет сеять? Грядки готовить?

Кажется, я сегодня все же доведу бедную бабку до сердечного приступа. Она даже за грудь схватилась.

– Ты сама, что ли, в земле собралась ковыряться? Придумала тоже!

Я приготовилась слушать причитания, что все равно ничего не выйдет, но у няньки мысли были о другом.

– Ручки испортишь, личико почернеет. Кто ж на тебя, такую страшную, глянет?

– Да хоть бы и никто не глянул! Сходила замуж один раз – и хватит! Сама проживу! А ты мне мешать или помогать будешь?

– Да как же это можно, будто мужичке! Ладно бы цветочки вознамерилась сажать!

– А какая разница? – не поняла я.

– Цветочки можно, – упрямо поджала губы она. – Цветочки – они для красоты и изящества. А грядки – это для желудка, это не для барышни занятие, а для мужички.

Я заставила себя медленно выдохнуть. Пожалуй, говорить, что я и есть «мужичка», то есть крестьянка, не стоило. Значит, надо попробовать по-другому.

– Хорошо, – сказала я. Марья озадаченно посмотрела на меня, кажется, изумленная такой быстрой победой, а я продолжала: – Ты права, не барское это дело – еду себе выращивать. Руки испорчу, веснушки вылезут, похудею, почернею…

Нянька нахмурилась, явно ожидая подвоха.

– Тогда мне ничего не остается, кроме как вернуться к мужу. – Я двинулась к двери, на ходу снимая с волос платок. – Сейчас оденусь как положено, а не в это. – Я покрутила туда-сюда ногой в валенке, состроила брезгливое выражение лица. – Поеду…

– Куда ж ты поедешь? Петька-то запил, кто тебе лошадь запряжет?

– Значит, пойду до… – Как же в старину назывался общественный транспорт? Извозчик? Нет, это вроде в городах… Вспомнила! – Почтовой станции. Поеду в город к Виктору, упаду в ноги, буду умолять, чтобы простил и принял обратно…

– На что ж ты поедешь? Деньги-то твои у меня!

Но все же в голосе Марьи прозвучало не злорадство, а тревога.

– То есть? – оторопела я. – С чего это у тебя мои деньги?!

Марья набрала в грудь воздуха, отступила на шаг.

– Ты меня, Настенька, хоть ругай, хоть бей, хоть к уряднику иди, только, пока ты в беспамятстве лежала, я в твоих сундуках порылась да кошелек-то и прибрала.

Я проглотила ругательство. Руки сами собой потянулись к скалке – чтобы требование вернуть мне мое добро прозвучало убедительней.

Марья отступила еще на шажок.

– Я тебя не виню, что монеты у тебя сквозь пальцы текут, в батюшку ты уродилась, не в матушку, что ж тут поделать. Да только, раз уж такой уродилась, у меня целее будут. – И еще шажок назад.

Значит, Настенька была транжирой… Но что же мне делать? Не драться же со старухой!

– Ну и ладно, – пожала я плечами и для пущей убедительности показала язык. – Чековая-то книжка у меня. Выпишу чек. Или вексель, муж потом оплатит.

Я сама не слишком хорошо помнила, что такое «вексель», била наугад, но попала. Марья переменилась в лице.

– Как же так, касаточка, разве ж можно… К аспиду этому на поклон идти? В ноги падать, каяться, будто не муж он, а бог? После всего…

– Тогда помоги мне, – сказала я так мягко, как только могла. – Потому что, если ты будешь мешать, я останусь одна против всего мира. Ты меня вырастила – так почему теперь делаешь все, чтобы сжить меня со свету?

– Грех тебе так говорить! Я же тебе добра желаю! – Она утерла глаза краем передника.

Я заколебалась. Сделать вид, будто иду на попятную, и позволить бабке на время торжествовать победу? Поссориться с ней и отобрать свое добро я всегда успею…

– Верни. Мне. Мои деньги.

– Ножкой топни, касаточка, да брось в меня чем-нибудь, глядишь, и успокоишься.

Я не ответила, продолжая пристально смотреть на нее. Пауза затягивалась.

Марья качнулась ко мне.

– Да неужто ты…

Я молча отодвинула ее и зашагала по галерее.

– Да стой! Стой, оглашенная! – Она схватила меня за рукав. – Ночь на дворе, куда ты поедешь!

Все так же молча я выдернула руку.

– Ну хорошо, хорошо, – сдалась Марья. – С тебя станется в самом деле в ночь убежать в чем есть, а как я потом на том свете матушке твоей в глаза смотреть буду? Пойдем, в кухне они.

– Не буду подглядывать, доставай спокойно, – сказала я, демонстративно уставившись в окно. Не столько потому, что не хотела лезть в ее тайны, столько чтобы скрыть облегчение.

Грозя уехать, я рисковала, но, похоже, у прежней Настеньки характерец был не лучше, чем у муженька, и нянька поверила в мое притворство. Впрочем, я и не притворялась особо. Да, я бы не побежала в ночь в чем есть, и к Виктору бы на поклон не пошла, но и с Марьей полностью перестала бы общаться.

– Да пойдем, что я, другого места где спрятать не найду, в целом-то доме!

Она вытащила из шкафа мешочек с крупой, извлекла из него бумажник и бархатный кисет.

– Вот, все здесь.

– Спасибо, – сказала я. Очень хотелось заглянуть в кошелек, посмотреть, на что похожи местные деньги, а заодно – смогу ли я читать: в комнате своей предшественницы я не заметила ни одной книги, и в кухне ничего подобного не было. Но не стоило обижать старую няньку, ведь наверняка решит, будто я подозреваю, что она утаила деньги. В конце концов, она единственный мой союзник. Я заправила кошелек за пояс, повторила: – Спасибо. Ты правда волнуешься за меня, и заботишься как можешь, я понимаю. Но и я многое осознала, пока болела. Я обещала себе, что, если выздоровею, буду жить совсем по-другому, и я постараюсь, правда. Ты мне поможешь?

– Ох, лиса ты, а не касаточка! – вздохнула Марья. – Знаешь, как из меня веревки вить. Да только сколько уж раз я такие обещания слышала!

– Так когда, говоришь, сеять на рассаду? – сменила я тему.

Она открыла было рот, но я не дала ей заговорить.

– Ты советовала монастырь, грехи замаливать. Разве там белицы не работают? Разве не смиряют гордыню тяжелым трудом?

– Так-то оно так. – Судя по озадаченному выражению лица, Марья не понимала, к чему я веду.

– Вот и будем считать грядки моей епитимьей. – На миг я испугалась, что нянька заподозрит что-то, услышав незнакомое слово, и поспешила добавить: – Расплатой за безделье. И все же – когда?

Нянька покачала головой.

– Какая ж ты упрямая, вся в матушку. Та тоже, бывало, как возьмет что в голову, так и не отговоришь.

Я замолчала, выразительно на нее глядя, и Марья сдалась.

– Вот как день сравняется, тогда, и пора будет.

– А сейчас какое число? – спросила я, мысленно соотнося день равноденствия с привычными мне датами. По всему выходило, здесь климат похож на тот, в котором я выросла. Повезло, хоть тут переучиваться не придется.

– Четвертое капельника. Рано еще.

Капельник – это март? Действительно рано. Но есть ли в доме семена или нужно срочно где-то их добывать?

А что вообще есть в этом доме?

– Марья, покажи мне здесь все, – попросила я. – Ничего не помню после болезни. Будто и не к себе вернулась.

Нянька вооружилась связкой ключей и повела меня по дому. Одноэтажный, он выстроился буквой «п». В одном крыле – «черном» – прачечная, кухня и кладовая. В ней странным образом соседствовали мешки муки и рулоны холста.

– Не успела в чулан еду перетаскать, которую аспид оставил, – пояснила Марья. – Завтра потихоньку. Глядишь, Петька проспится, мне поможет.

Петька – это конюх? Значит, мужчина в усадьбе есть, только много ли толку от запойного пьяницы? Решив, что познакомлюсь с ним завтра и сделаю выводы, я вышла вслед за Марьей в галерею, соединявшую оба крыла дома. По одной стороне тянулись двери. Нянька открыла первую.

– Это маменьки твоей будуар.

Я шагнула за ней и оторопела. Услышав «будуар», я ожидала увидеть мебель с завитушками, розовые занавесочки и туалетный столик. А обнаружила массивный письменный стол с аккуратно сложенными стопками толстых тетрадей и каких-то журналов. У стены стояла этажерка, заполненная журналами и подшивками газет, и застекленные шкафы с книгами.

Дрожащими руками я взяла со стола журнал и вгляделась в обложку.

Глава 6

На белой – точнее, уже немного пожелтевшей – обложке было нарисовано дерево, поле и перекрещенные грабли. А над изображением рассыпались закорючки.

Я опустила журнал, смаргивая внезапно навернувшиеся слезы. Хоть я и предполагала, что здесь буду неграмотной, убедиться в этом оказалось неожиданно больно. Как будто ослепнуть на один глаз.

Я мысленно одернула себя. Разнюнилась тут, «ослепнуть». Всего-то и надо – заново научиться читать и писать. Скольким наукам мне пришлось выучиться за свою не такую уж долгую жизнь – ничего, справилась. И сейчас справлюсь!

Я вернула журнал на стол и замерла, прежде чем успела окончательно отвести взгляд. «Труды вольного экономического общества к поощрению земледелия и домостроительства» – гласила обложка.

Охнув, я снова схватила журнал – и снова слова рассыпались непонятными закорючками. Отложив его, взялась за другой. Третий. Мистика какая-то: пока я бездумно скользила взглядом по обложкам, понимала все. Стоило задуматься и вглядеться – текст превращался в скопление кракозябр.

Стоп. Почему мистика? Все как раз таки объяснимо. Грамотный человек не разбирает слова по буквам и даже слогам. Он выхватывает слова, а то и целые строки целиком, не раздумывая над смыслом. Настенька определенно была грамотна, и ее нейронные связи никуда не делись. Вот поэтому, когда я просто бегло просматривала текст, понимала все, а стоило задуматься – переставала узнавать буквы. Потому что никогда и не знала их.

Что ж, читать я умею, и это уже невероятный подарок судьбы. Правда, писать не задумываясь вряд ли получится. Придется все же найти азбуку, и еще хорошо бы прописи. Но это потом. Сколько уже накопилось этого «потом!»

Но все же до чего обширная подборка журналов была у Настенькиной маменьки. Кроме все тех же «Трудов» за добрые два десятка лет – «Сельское хозяйство», «Вестник садоводства, плодоводства и огородничества» и даже – кто знает зачем! – «Рыболов-охотник».

– Папенька увлекался охотой? – спросила я.

– Картами ваш папенька увлекался, – махнула рукой Марья.

– Географическими?

– Еограф… Придумают же слова, – проворчала она. – Игральными. Грех о покойнике дурно говорить. Добрый он был барин, понимающий. Да только после того, как матушка ваша померла, хозяйство все в упадок пришло.

А потом «аспид» его застрелил? Нет, Марья сказала: «Почитай, своими руками застрелил». Я открыла было рот расспросить об этом, но нянька опять утирала глаза передником, и я решила ее пока не тревожить. Все узнаю в свое время. Снова оглядела будуар, больше похожий на кабинет. На стуле в дальнем углу сиротливо покоился один номер «Дамского журнала».

– Какой сейчас год? – полюбопытствовала я. Не то чтобы меня сильно интересовала мода, но все же…

– Семь тысяч триста двадцатый от сотворения мира.

Выходит, дамский журнал устарел на пять лет. А остальные? Я перебрала стопки на столе, не обращая внимания на недоумение Марьи. Да, самые новые датированы семь тысяч триста пятнадцатым годом. Видимо, в том году хозяйка дома и скончалась.

Я отложила в сторону «Вестник воспитания». Интересная все же была мама у Настеньки. Жаль, не довелось познакомиться – думаю, мы бы с ней нашли общий язык. Я прогнала мысли о чужих покойных родственниках и последовала за нянькой в соседнюю комнату.

Спальни у супругов были раздельные. Хозяйки – соседствовала с будуаром. Хозяина – в другом крыле дома, рядом с его кабинетом. Здесь, как и в будуаре, стоял письменный стол. Но ни книг, ни журналов, ничего кроме плоского ящика. Я потянулась к нему, но Марья торопливо схватила ящик прежде чем я успела за него взяться.

– Нечего тебе даже касаться этой гадости! Кабы не барина это была вещь, выбросила бы!

– Вот и положи чужое! – возмутилась я. – И хватит причинять мне добро, сама разберусь, чего касаться!

Она поджала губы, но положила ящик на стол. Я открыла его, ожидая увидеть как минимум непристойные картинки. Но на черном сукне лежала пара пистолетов.

Пистолеты! Здесь есть пистолеты, значит, я не останусь беззащитной!

Вот только выглядели они как на картинках про старинные дуэли. Изогнутая рукоять с гравированными накладками, длинный ствол. Все, что я знала про такое оружие, – что его заряжали через дуло. Вот эта металлическая палка, лежащая в отдельном углублении, наверное, шомпол. Шарики в коробке, должно быть, пули. А зачем молоток? И сколько сыпать пороха?

Разочарованно вздохнув, я вернула ящик на стол. Не к Виктору же, в самом деле, на поклон идти! Марья-то мне точно в этом не помощница.

– Как ты вообще можешь такую дрянь в руках держать! Она батюшку твоего убила!

– Вот эти самые пистолеты?

– Тот урядник забрал, сказал, для следствия, – поджала губы нянька.

Тогда это вовсе никакая не гадость, а очень даже полезная вещь. Только надо разобраться, как с ним обходиться.

Я подошла к книжному шкафу у стены, но названия на корешках мне ничего не сказали. «Автобиография блохи» – вот о чем это может быть, спрашивается? Не сдержав любопытства, я раскрыла эту книгу и тут же захлопнула, пока нянюшка не заглянула мне через плечо да не сожгла этакое непотребство в печке. Просмотрела корешки других томов и не нашла никаких наставлений для детей и юношества, никаких кратких справочников. Да и вообще книг было куда меньше, чем в будуаре.

В соседней комнате, «маленькой гостиной», их не было вообще, зато половину ее занимал стол, покрытый зеленым сукном. Потертым и засаленным. Была в доме и «большая гостиная». Она обнаружилась в мезонине, куда вела лестница из центра дома. Это было единственное помещение наверху. Судя по чехлам на диване и пуфиках и занавешенным зеркалам, большую гостиную открывали только по торжественным случаям.

Моя комната на первом этаже оказалась детской, с ней соседствовала классная комната. Ближе к парадному входу находились две комнаты для гостей.

Несмотря на относительную скромность размеров, дом выглядел просторным. Просторным и запущенным. Марья одна явно не справлялась с ним, и предпочла просто запереть ненужные комнаты. Обжитой и чистой казалось только кухня, в которой Марья и спала на большом сундуке. Чистой, но не слишком обжитой – гостевая комната, в которой, похоже, недавно жил Виктор, и детская, точнее, теперь моя комната, и них стоял лютый холод.

Похоже, после смерти хозяйки домом никто не занимался. Ничего. Теперь я им займусь.

Для начала – переселиться в спальню хозяйки. Мне понадобится кабинет, ведь там просто кладезь знаний об этом мире! Будуар и спальня отапливались одной печью в стене, разделявшей эти комнаты. Поэтому отапливать отдельно детскую и отдельно кабинет – только лишние дрова переводить.

Марья, услышав, что я желаю занять маменькину спальню, спорить для разнообразия не стала. Может, решила, что у ее касаточки совсем плохо с головой, а может, поняла, что бесполезно.

– Только прости уж, Настенька, сундуки твои я сюда не перенесу. Ты уж возьми пока что надо да сложи вон хоть в комод. А я печку растоплю, постель тебе застелю да грелку принесу – печка-то когда еще прогреет! – Она протянула мне связку ключей.

Но я поспешила не в спальню, а в кабинет хозяина дома. Надо спрятать пистолеты, пока Марья снова не надумает причинить касаточке добро и сама не перепрячет «эту гадость». Я перенесла ящик в будуар и сунула его под стопку журналов. Пользуясь тем, что нянька не видит, раскрыла бумажник. Банкноты оказались раза в три больше привычных мне. На каждой из десяти красовалась надпись «ассигнационная купюра в десять отрубов». В кошельке же обнаружилось еще двадцать пять серебряных отрубов и несколько горстей медных монет номиналом от одной до десяти змеек. Много это или мало? Вот взять, скажем, рубль – в мое время на него разве что коробок спичек можно купить, но в детстве, я помнила, бутылка подсолнечного масла стоила меньше.

Спросить Марью или попытаться понять самой? Я раскрыла толстую пухлую тетрадь, лежавшую в центре стола. На миг замерла, испугавшись, что не смогу разобрать рукописный почерк, но Настенькина мама писала красиво и ровно. Повезло. Еще больше повезло угадать, что тетрадь эта служила для хозяйственных записей. «Продано купцу Тимофееву две дюжины живых гусей на четырнадцать отрубов и четыре змейки». «Куплено полпуда мыла хозяйственного на восемь отрубов и четверть пуда мыла душистого на семнадцать отрубов и пятьдесят змеек». Выходило, что на свои деньги – если сосчитать и медь – я могу купить аж полсотни гусей, около пятнадцати килограммов туалетного мыла и всего лишь пять бутылок «вина игристого особо прозрачного» – либо упиться тридцатью бутылками «вина красного». Я спрятала бумажник за книги и вернулась в спальню.

Пока я разбиралась с местной валютой, Марья перестелила мне постель и сунула в нее грелку – чугунную сковородку с крышкой и длинной ручкой. Да уж, такую на ночь под бок не положишь. Я подошла к окну, поскребла ногтем наледь по краю стекла. Удивительно, как всего лишь за пять лет после смерти хозяйки дом превратился в настоящую развалюху. Топи не топи печку, грей не грей постель, а к утру все равно все выстудится. Замазка между деревянной планкой, прижимавшей стекло, и самим стеклом растрескалась и выпала, рамы кое-где перекосило. Нет, так дело не пойдет.

Марья, вернувшись, бросила на железный лист у печи охапку поленьев.

– Мне нужна ветошь, заткнуть окна, чтобы не свистели. Еще мыло и ножницы, – сказала я. – Где их можно взять? Или просто принеси, а я пока печку растоплю. Еще мне понадобится…

– Да разве ж ты растопишь, – перебила меня Марья. – Думаешь, раз обет дала новую жизнь начать, так ко всему хозяйству сразу и привычна стала?

– Откуда ты знаешь, к чему я привыкла, пока жила у мужа? – парировала я.

– Да тут и знать нечего, чай я не первый день с тобой знакома. Вот погоди, сейчас закончу, что ты велела, и принесу тебе из кладовки и ветошь, и мыло, и все что хочешь.

Я проглотила ругательство. Нянька за много лет привыкла воспитывать свою подопечную, и за один день мне этого не изменить. А она, почуяв мое недовольство, добавила:

– Уж прости меня, касаточка, старая я уже, не поспеваю за тобой. Может, сама сбегаешь?

И глянула так хитро, будто уверена была: никуда я не побегу.

Но чего бы и не сбегать. Похоже, утренняя моя слабость была вызвана не столько болезнью, сколько голодом: за чаем Марья порадовалась моему аппетиту и обмолвилась, что доктор велел больной поститься. Сейчас я чувствовала себя вполне сносно, хоть и устала немного, да и то больше от новых впечатлений, а не от дел. Заодно и кладовку обследую.

Я открыла дверь, приподняла свечу, чтобы лучше было видно. Из-под ног метнулась тень. Я выронила свечу. Не помня себя, заверещала как ненормальная, вспрыгнула на ближайший сундук. С пальцев слетели голубые искры, затрещало и запахло озоном, потом этот запах сменился вонью паленой шерсти.

Распахнулась дверь, Марья, схватившись за сердце, расслабилась.

– Как же ты меня напугала, касаточка! Разве ж так можно!

Я открыла рот, снова закрыла. Проблеяла:

– Что это было?

– Так мышка. – Марья вгляделась в темноту. – Хорошо, что свеча погасла, а то этак и до пожара недалеко. И хорошо, что ты в обморок перестала падать. Ловить некому было, не ровен час, ушиблась бы.

– Нет, я о… – Я осеклась. Признаваться, что я заискрила от страха? Или?..

Нянька, кряхтя, наклонилась, подняла за хвост дохлую мышь.

– Эк ты ловко ее молнией прижгла.

Молнией? Магия?! У меня есть магия!!!

Я тряхнула руками, но ничего не произошло.

– Да ты слезай, слезай, – проворковала Марья. – Страшного зверя этого я сейчас на двор выкину. А подружки ее, поди, оглохли да разбежались.

Я сползла с сундука, подобрав свечу, зажгла ее от Марьиной. Дождавшись, когда нянька выйдет, изо всех сил затрясла кистями.

Ничего. Какая бы магия ни была у Настеньки, подчиняться Анастасии она не собиралась.

Глава 7

Ну что за несправедливость? Почему все нормальные попаданки становятся как минимум герцогинями, щелчком пальцев низвергают на врагов громы и молнии и складывают штабелями рухнувших к их ногам от восхищения принцев? А у меня и дворец так себе, и магия только и годится, чтобы кота заменить, да и та не работает. Про принца и вовсе говорить нечего, скатертью дорожка.

Я хотела окликнуть Марью и велеть раздобыть кота немедленно, но опомнилась. Не гнать же старуху невесть куда на ночь глядя. Хоть я и панически боюсь мышей – прекрасно понимая всю глупость своих страхов, – до завтра как-нибудь доживу.

– Завтра же кота заведу, – проворчала я, дрожащими руками открывая замок сундука.

Крышку я поднимала, готовая тут же отпрыгнуть в сторону. Вдруг внутри мышиное гнездо?

Но никаких страшных зверей в сундуках не нашлось. Аккуратно свернутые отрезы тканей, пахнущие полынью, которой их переложили. Вышитые полотенца и скатерти. Ношеные и неношеные вещи, рукодельные принадлежности и выделанная овчина, пасмы шерсти и кусковое мыло – чего тут только не было!

– Да тут же настоящие сокровища! – восхитилась я вслух. – И валяются без дела.

Неужели тот доктор, Евгений Петрович, всерьез полагал, будто жизнь здесь – «хуже смерти»? Дом полон еды и полезных вещей, ему только хороших рук не хватает. Вот приведу его в порядок и заживу в свое удовольствие!

Правда, когда я вернулась в комнату, настроение упало. От печи поднимался дым, висел под потолком мутной пеленой. Да что ты будешь делать, и эта дымит! Я сунула в топку лоскуток – мгновенно вспыхнув, он устремился вверх и исчез. Значит, тяга есть. Да и дым шел не из дверцы топки, а от самой печи. Похоже, когда-то ее перетопили, может, и не один раз, и кладка треснула. Да, так и есть.

Вздохнув, я сгребла в охапку постель и перетащила ее обратно в «детскую». Расправила все обратно, не забыв сунуть под одеяло грелку. Хоть в былые времена избы и топили «по-черному», спать в одной комнате с коптящей печкой я опасалась.

Попробую эту комнату утеплить.

Придвинув к окну тяжелый стол, я взгромоздилась на него. Прошлась ножом по утыканным тканью щелям в окнах, где-то добавив еще ветоши. Оторвав полосу ткани, намылила ее.

– Вот так, – проговорила я, старательно разглаживая ее поверх рамы. – Вот сейчас все проклеим, и будет тепло. Совсем за тобой, бедняжкой, никто не глядел.

Так же, не торопясь и старательно, я продолжала заклеивать щели. Странно, но в этом незнакомом неухоженном доме сейчас я чувствовала себя, словно вернулась в детство. В те времена, когда я еще никуда не собиралась уезжать, и родители были живы, и мы с мамой готовили наш дом к зиме, законопачивая рамы. Как будто снова затрещала за спиной печка и стало тепло.

Я спрыгнула со стола, и наваждение развеялось. Я по-прежнему стояла в незнакомом доме, где работы пока было непочатый край. Да, дуть в окно стало меньше, но остались щели между деревом и стеклом. Значит, придется снова наведываться в кладовку.

Марья возилась на кухне, что-то напевая. Заглядывать к ней я не стала, чтобы не будить лихо. Достала из сундука в самом дальнем углу молоток и тканевый мешочек, похожий на ежика из-за проткнувших ткань гвоздочков. Странно, это были единственные «мужские» инструменты, что мне сегодня попались. Да и те лежали в сундуке, заполненном обрезками плотных мебельных тканей.

Куда же делись все инструменты? Конечно, барину не к лицу молотком самому стучать, но ведь любой дом постоянно требует какого-то мелкого ремонта. Или работники приходили со своими? Наверное, так и было. Надо будет вызнать у Марьи и раздобыть хотя бы самый минимум. А пока и того, что нашлось, хватит.

Снова забравшись на стол, я отковырнула ножом одну из планок, придерживающих стекло, и, прижав ее плотнее, осторожно приколотила на место. Повторила с остальными тремя. Почти хорошо, но все же ледяной воздух пробирался сквозь рамы: и между стеклом и планкой, и трещины в дереве никуда не делись. Я глянула на сгущающиеся сумерки и решила, что еще есть время довести это окно до ума.

– Марья! – окликнула я.

Она не ответила.

Я высунулась в дверь. Еще минут двадцать назад из галереи было прекрасно слышно пение няньки, а сейчас в доме стояла мертвая тишина.

– Марья! – позвала я снова.

Тишина.

Перехватив молоток поудобней, я направилась в кухню. Осторожно приоткрыла дверь. В нос ударил запах свежего чеснока. Я заглянула в щель. Никого, только слышны шаги. Но, прежде чем я успела окончательно поверить не то в домовых, не то в вампиров, из-за двери показалась нянька и сыпанула в деревянную квашню муки.

– Марья, чего ты молчишь! – воскликнула я, врываясь в кухню. – Напугала меня до полусмерти.

Нянька недовольно зыркнула на меня и подошла к бочке с водой.

– Марья? – Я тронула ее за плечо. Она дернулась, сбрасывая мою руку. Изобразила, будто застегивает рот на пуговицу, вылила в квашню воду и начала старательно размешивать.

Обиделась? Но в последний раз мы разговаривали, когда она уносила выбрасывать «страшного зверя», и вроде не поссорились. Да что за ерунда?

И почему от квашни нестерпимо несет чесноком? Я потянулась потрогать стенку и тут же получила по рукам, а Марья, грозно насупившись, указала мне взглядом на дверь.

Так, похоже, это мне придется бежать к коллеге и жаловаться на странное поведение няньки. Или она в самом деле на что-то обиделась?

Что ж, пусть обижается. С детства я ненавидела эти игры в молчанку: «догадайся сама, что не так». Но если родителей не выбирают, то уж чужой няньке я потакать не собиралась. Захочет – сама скажет, что не по нраву. А я еще подумаю, не обидеться ли.

Тем более что прямо сейчас ссориться мне было некогда, нужно закончить с окнами. Я хотела спросить у Марьи, нет ли в доме мела и льняного масла для замазки, а теперь, похоже, придется обойтись и без них. Скажем, мукой с песком. Не самый лучший и не самый долговечный вариант, но, положа руку на сердце, и рамы надо было промазывать перед тем, как вставлять стекло, а не после. До лета и такая замазка сгодится, а там посмотрю – или нормальную сделаю, многокомпонентную, или вовсе рамы поменяю, если к тому времени удастся подзаработать. А пока – муки вон в кладовке полно, а песок я видела в одном из ящиков в галерее – то ли розы там черенковали, то ли еще что.

Вымесив своеобразное тесто, я промазала окна в детской. Замазка еще оставалась, поэтому, набрав еще ветоши, я привела в порядок окно в будуаре и как раз собиралась спуститься со стула, когда в комнату вошла Марья.

– Вот ты где! А я тебя обыскалась, сидишь тихонечко!

Я выпрямилась на сиденье, подняла бровь. Тоже, что ли, поиграть в молчанку? Но Марья, словно и не заметив моего настроения, продолжала:

– Чего ж ты ручки трудила, постель перетаскивала? Я бы сделала. Сама бестолковая: надо было сперва печь затопить да посмотреть, а потом уже стелить. В комнаты-то те с тех пор, как маменька твоя умерла, никто и не заходил!

Я продолжала смотреть на нее. Она – на меня, не понимая, почему ее касаточка молчит. Потом, видимо, поняла.

– Ох, дура ж я старая! Забыла совсем, что неоткуда тебе помнить! Обиделась? Не обижайся. Когда тесто на хлеб ставят, молчать надо. И когда в печь его ставишь, тоже. Его покойные предки благословить должны, они пустой болтовни не любят.

Я облегченно выдохнула и сама удивилась своей реакции. Какое мне дело до поведения почти незнакомой женщины, если она не пытается мне вредить? Да и сама я хороша: сама придумала, сама обиделась…

– А чесноком ты зачем квашню измазала?

– Так чтобы не сглазили!

– Покойные предки?

– Не покойные предки, а нечисть всякая. Ее ж не видно, а пакостить она любит.

Кажется, это невозможно понять, нужно запомнить. С другой стороны, если в этом мире можно убить мышь молнией, слетевшей с пальцев, то почему бы покойным предкам не приглядывать за потомками, благословляя хлебы, а всякой нечисти – не пакостить добрым людям?

И почему бы не лечить болезни, обмывая притолоки растворенной в воде золой? Нет уж, я готова смириться и с предками, и с нечистью, но не с попранием основ доказательной медицины!

Обнаружив, что я все еще стою на стуле, я спрыгнула, но Марья кинулась меня поддерживать, и приземление вышло неудачным. Столкнувшись с ней, я пошатнулась, кое-как уцепившись за подоконник, удержала равновесие. Няньке повезло меньше – пытаясь устоять на ногах, я нечаянно отпихнула ее, и бедная бабка свалилась на пол.

Перепугавшись – в таком возрасте падать просто смертельно опасно, я бросилась к ней.

– Прости меня, пожалуйста, я…

– Да что ты такое говоришь, касаточка! Это ж я, бестолковая, подвернулась.

Только бы не перелом шейки бедра! Но вроде нет – Марья подобрала под себя ноги и села, прижав к груди левую руку.

Не понравилось мне, как она ее держала. И как «осело» плечо, хоть под высоким окатом рукава душегреи разглядеть его было сложно.

Я присела рядом с Марьей.

– Дай-ка посмотрю.

– Да нечего там смотреть, ушибла. Разомну как следует, медом с водкой намажу, к утру и пройдет.

В доказательство своих слов она попыталась потереть больное плечо и вскрикнула.

– Сиди смирно, – велела я, добавив в голос металла.

Похоже, прежняя Настенька так не разговаривала, потому что нянька замерла, явно оторопев. Едва я прикоснулась к суставу, она вскрикнула и отшатнулась.

– Ага, пройдет, как же. Только хуже сделаешь, – сказала я, отстраняясь. – Никакого меда и никаких растираний. Вывих так не вправишь.

– Тебе почем знать, что это вывих?

– Что я, слепая, по-твоему? Вывихов не видела? – возмутилась я. – Давай сейчас повязку сделаю и за…

– Да где ты могла его видеть? Сейчас вот так руку примотаю, чтоб не болело. – Марья здоровой рукой прижала больную к животу очень характерным жестом. – Соли горячей приложу. К утру, глядишь, и отойдет.

Я ругнулась вслух. Что же мне делать? Правду не скажешь, а Настеньке Марья не поверит и не послушает. Судя по тому, что я успела узнать о своей предшественнице, была она взбалмошная и легкомысленная, такой свое здоровье точно доверять нельзя.

– Сколько раз я тебе повторяла, плохие это слова! – воскликнула Марья. – Вот дала бы тебе по губам!

Придумала!

– Виктор меня на курсы сестер милосердия отправил. Там научили, как переломы и вывихи распознавать и лечить.

– И ты согласилась? И в самом деле училась? – Нянька вытаращила на меня глаза.

– А что мне было делать? Он разводом грозился. Сказал, мозгов у меня нет…

Нянька попыталась всплеснуть руками. Ойкнула, снова прижав их к животу, а я продолжала вдохновенно врать:

– Так пусть хоть этому выучусь, глядишь, когда дети пойдут, пригодится – как болезнь распознать, когда самой что сделать а когда за доктором посылать. А он сам будет проверять, как учусь.

Надеюсь, Виктор никогда не узнает о напраслине, что я на него возвела. Хотя сейчас главное, чтобы Марья мне поверила. Это ж додуматься надо – греть вывих!

Глава 8

Нянька испытующе смотрела на меня. Я вздохнула. Возвела глаза к потолку, припоминая.

– Своевременное лечение вывихов плеча абсолютно необходимо для достижения оптимальных результатов у пациентов…

Глаза Марьи остекленели. Да уж, формулировки из справочников кого угодно в тоску вгонят. Все то же самое я могла бы рассказать просто – так, что и ребенок бы понял, но простое объяснение няньку бы не убедило, поэтому я продолжала радовать ее зубодробительными оборотами, извлеченными из недр памяти.

– Видать, и вправду ты училась, – покачала она головой, когда я прервалась вздохнуть. – Замудрено-то как… Старалась ради аспида этого, бедная. А он все равно с тобой разводиться собрался!

– Да плевать на него, – отмахнулась я. Помогла Марье подняться, усадила ее на стул. – Сейчас надо твоей рукой заняться, вывих вправить. Скажи, как до доктора добраться, я сбегаю.

– Какой доктор, о чем ты, касаточка! Слышала я, сколько доктор за свои услуги заламывает, нам с тобой век не расплатиться!

– Деньги можно заработать. А новая рука у тебя не вырастет.

– Куда ты в ночь пойдешь, заблудишься!

Может, и правда, я ведь даже из дома еще носа не высовывала. Но раз Евгений Петрович как-то до меня добрался, то и я до него доберусь. Впрочем, есть еще один вариант.

– Хорошо, пойду Петра растолкаю, пусть он меня отвезет. Или сам сбегает. Что будет быстрее – сани запрячь или так добежать?

Нянька вдруг бухнулась на колени – я даже подхватить ее не успела.

– Господом нашим заклинаю, не надо доктора, касаточка! Сказывают, Федор, лакей его, пьяный уснул, руку отлежал. Так доктор ее изрезал всю, мясо-то и вытекло, высохла рука. Федора погнали, само собой! А я как без руки?

Глубоко вздохнув, я подняла Марью с колен, возвращая на стул. Пожалуй, объяснять, что, вероятней всего, в несчастье кучера виноват не зловредный доктор, бесполезно. Видела я такое у себя на участке – уснул пьяный, передавил своим весом сосуды и нервы, ткани и омертвели. Правда, в наше время лечат не так. И все же повезло неведомому Федору, что жив остался: продукты распада мышц повреждают почки.

Но мне-то что делать?

– Марья, вывих нужно вправить. Давай я сама тебе помогу, если ты Евгения Петровича боишься.

Нянька вгляделась мне в лицо.

– Настенька, скажи как на духу, не смеешься ты надо мной? В самом деле что-то понимаешь или разыграть старуху решила?

Неужто от Настеньки можно было ожидать подобных розыгрышей?

– Памятью покойной маменьки клянусь, правду говорю, – сказала я. – Хочешь, расскажу, как делать? Надо лечь так, чтобы рука висела. Под ее тяжестью мышцы вытянутся и расслабятся, вправить вывих будет легче. Хотя все равно будет больно, тут тоже врать не стану.

Один минус был у моих визитов к родителям, зато здоровенный. В деревне все всех знают, и о том, что приехала «врачиха», весть разносилась мгновенно. До ФАПа за пять километров не набегаешься, особенно по распутице, так что начиналось паломничество. Приходилось мне и вывихи вправлять, и абсцессы вскрывать, и роды принимать, про инъекции и говорить нечего…

– Потом нужно сделать повязку, чтобы сустав снова не выскочил. Дней на десять. И еще несколько недель поберечься. Потом все будет хорошо.

Не факт, что непременно будет хорошо, но размышлять о возможных осложнениях сейчас не время. Все равно ничего я с этим сделать не могу, всего оборудования – глаза да руки.

Пока я рассказывала, Марья кивала, точно болванчик. Видимо, мой уверенный тон все же подействовал – лицо ее просветлело.

– Говори, что делать, касаточка. А я слушаться буду.

Я отвела Марью на кухню: там по-прежнему было теплее всего. Под ее причитания – как бы дитятко не надорвалось – раздвинула два рабочих стола так, чтобы между ними образовалась щель. Помогла няньке раздеться до пояса.

– А теперь залезай на стол и ложись так, чтобы рука вот здесь висела, – велела я.

– Да как же я на стол лягу! На столе же только покойнику лежать можно! Али ты меня уже хоронить собралась!

Да что ты будешь делать!

– Это же рабочий стол, с него не едят, – нашлась я. – Где это видано, чтобы гроб с покойником на рабочий стол в кухне ставили?

– А по-другому никак?

По-другому, может, и «как» – открой любой справочник и найдешь больше десятка способов вправления вывиха плеча. Да только этот, вековой давности, считался самым щадящим. И без того обезболить нечем.

– Никак, – отрезала я. – И вообще, покойника на спину кладут, а ты на боку будешь лежать. Залезай.

Кряхтя и охая, нянька взгромоздилась на стол. Я помогла ей лечь как надо, пристроив под голову заранее прихваченную подушку. Укрыла одеялом, по ее указке достав из сундука, на котором Марья обычно спала. Пробежавшись по спальням, собрала подушки и обложила ее со всех сторон, чтобы не заваливалась ни вперед, ни назад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.