Влад Винтеркей
Некромант-1

Глава 1

– Пииииииииииииить! Пить! Воды! Воооооодыыыыы!

Мне кажется, что я кричу это, но, открыв глаза, я вижу белое солнце пустыни, и понимаю, что ни хрена я не кричу. Шепчу еле слышно пересохшими от жажды, потрескавшимися от лютого зноя губами.

Да и кому «кричать»? Наступающим ИГИЛовцам, один из которых подстрелил меня в бок?

Мой едва функционирующий мозг все же выдает картинку: бородатый талиб в форме официанта подносит мне стакан воды. Несмотря на сильнейшую боль во всем теле, невероятную слабость и полное осознание неизбежности смерти, я улыбаюсь. Ну, или мне кажется, что я улыбаюсь.

Лай душманов на своем языке совсем близко. Раньше мне казалось, что никакая другая речь, кроме немецкой, после многочисленных, просмотренных с давно уже покойным дедом-ветераном фильмов про войну, не будет звучать для меня, как лай, но я ошибался. Арабский (или на каком там разговаривают эти черти?) звучит именно как лай.

– Ав-ав-ав-ав! Аллах акбар!

Что бы это значило? Даже не зная их языка, я примерно понимаю, о чем они переговариваются. «Он там, за барханом засел, русская собака. Никуда не денется. Слава Аллаху!».

Идут убивать человека, отрезать ему голову, глумиться над его еще теплым телом, и бога славят. Нет, мы, русские, так не поступаем даже с врагами.

Но в одном правы бородатые черти (если, конечно, я верно догадался о сути их переговоров): я никуда не денусь. Деваться здесь просто некуда. Разве что в песок зарыться. Но я ведь не ящерица.

– Получите, мрази!

Высунувшись из укрытия, я почти наугад выпускаю автоматную очередь. Тут же падаю на песок, хрипя от бессилия. Тем не менее, с удовольствием отмечаю про себя раздавшийся вопль. Одного черта минуснул. Мелочь, а приятно. Но, давайте, подходите, суки, подходите.

Игиловцы что-то орут на своем, но я уже даже не пытаюсь понять, что. Просто жду. Что мне еще остается, как не ждать?

Вот и съездил в командировку в Сирию в составе ЧВК Вагнера. Первый же марш-бросок – и атака талибов. Головная машина на фугасе подорвалась, затем бармалеи повыскакивали из-за барханов и давай поливать огнем, суки. Много наших ребят полегло… Я в хвосте колонны был, поэтому успел как-то сориентироваться. Пару талибов замочил и ушел в пустыню. Ну, да недалеко ушел. Настигли быстро твари. По следам, конечно. Следы на песке видны до самого горизонта.

– Ав-ав-ав!

Совсем близко орут. Значит, пора. Пришло время.

Я снимаю с пояса ручную гранату, выдергиваю предохранительную чеку. Зажимаю пальцами спусковой рычаг… Ну, вот, отпустить пальцы – и бум!

В глазах все плывет, в мозгу появляются картины из другой жизни, неуместные сейчас, ой, неуместные! Первый поцелуй, первый секс, служба в армии… Не то, не то! Усилием воли «выключаю» эти картины, включаю реальную, последнюю, страшную.

Смутно вижу над собой человеческие фигуры, колышущиеся в знойном мареве, точно призраки. Разжимаю пальцы…

Сначала я чувствую вонь. Никогда в жизни не ощущал ничего подобного. Смрадный, отвратительно-сладковатый запах гниющего мяса.

Гниющего человеческого мяса, понимаю я, открыв глаза. Вокруг меня – человеческие тела. Абсолютно голые. Синие, с пятнами тления на коже, с выпученными глазами и оскаленными зубами. И я лежу среди этих тел, на самом верху большой кучи.

Я тут же начинаю блевать. Вернее, как сказать, блевать. Просто меня выворачивает насухую, мой, очевидно, пустой, желудок, как будто кто-то внутри меня выжимает, словно мокрую половую тряпку.

Я дергаюсь, мое тело начинает съезжать вниз с кучи, отвратительно, склизко скользя. Наконец, я оказываюсь у основания горы трупов и, не оглядываясь, бреду прочь.

Я иду словно бы во сне, пытаясь осознать, кто я, что я и где я.

Жив я или мертв?

Я протягиваю перед собой руки, с удивлением разглядываю эти тонкие «веточки» вместо жилистых, мощных рук штангиста, которые у меня когда-то были. Когда-то? Пустыня, лающие крики талибов – давно ли это было? И было ли вообще?

Но где я, черт побери?

Я останавливаюсь, осматриваюсь.

Позади – отлогий берег, с одной части которого и находится куча трупов, на которой я находился. Видимо, кто-то сбрасывает тела вниз. Впереди – ровная гладь моря, над которым сияют три луны. Самая крупная – Делайя, средняя – Мерсо и маленькая – Ио. Но откуда мне известно, как называются луны?

От той части берега, где расположена куча трупов, тянется узкая дорожка, которая ведет к виднеющимся вдали постройкам – очевидно, там расположен город или какой-то другой населенный пункт. Видимо, туда мне и предстоит топать.

Мне? А кто я, собственного говоря, такой?

Если я Сергей Громов, боец частной военной компании Вагнера, подорвавший себя в Сирии вместе с дюжиной бородатых чертей, то почему я жив? Почему я вижу эти тонкие, похожие на девичьи, ручонки?

Девичьи?

В панике я смотрю вниз, на свои причиндалы. Ну, хоть здесь судьба не была строгой: я по-прежнему весьма хорошо одарен в районе ниже пояса. Конечно, не так богато, как было раньше, но хозяйство на месте и вполне солидных размеров.

Я хватаю себя за лицо, за грудь, за задницу – судя по тактильным ощущениям, я парнишка лет 15-16. Невероятно худой, слабый, да к тому же зверски кем-то избитый. На всем моем тщедушном тельце нет живого места: огромные, иссиня-черные синяки на руках, на ногах, на груди. Какие-то изверги не жалели сил, избивая бедолагу. Ну, то есть как бедолагу – меня, получается.

– Я Сергей Громов, – бормочу я.

И – новый удар. Мой голос тоненький, слабый. Голос даже не пятнадцатилетнего парнишки, а голос какого-то задохлика, недоноска.

Но, как бы то ни было, этот задохлик-недоносок, это теперь я, Сергей Громов. И с этим как-то придется мириться. Не возвращаться же в ту кучу, правда?

Я направляюсь к морю, вхожу в воду. Теплая, градусов 25, не меньше. Окунаюсь с головой, выныриваю. Вода пахнет водорослями, рыбой, ну, и прелью какой-то, как без нее. В этом мире трех лун вообще с запахами проблема – то трупами воняет, то прелью.

Вонь разлагающихся человеческих тел все еще преследует меня, мне кажется, что тело мое пропиталось этим смрадом навечно, до конца жизни. Зачерпнув со дна белого песка, я начинаю яростно тереть свое бледное, немощное тело.

Мои длинные, мокрые волосы при каждом движении касаются плеч. Неприятное и непривычное для меня ощущение: никогда, даже во времена студенческой юности не носил длинных волос, считая их проявлением педерастии. Тем не менее на парикмахерскую рассчитывать не приходилось. Я огляделся вокруг в поисках чего-то острого. Ничего нет.

Я выхожу из воды, бреду вдоль берега. Ладно веревочка, хоть бы какую-нибудь водоросль найти. Ничего. В отчаянии я хватаю прядь волос и дергаю. От острой боли – вскрикиваю, но она быстро проходит. Хотел было отбросить вырванную прядь в сторону, но тут же одумываюсь. Собственные волосы – чем не веревка? В старину заключенным состригали волосы, чтобы они на них не повесились. Материал хороший, прочный. Я собираю волосы на затылке, и быстрым движением скручиваю их пучком их же собственных «собратьев». Так-то лучше.

На мытье и поиск веревочки ушли все силы. Я ложусь рядом с большим валуном, лежащим достаточно далеко от кромки воды, чтобы меня не настиг прилив, закрываю глаза и проваливаюсь в темноту.

Открываю глаза. Луны здесь три, но солнце – одно, почти такое же, как на Земле, только чуть крупнее и более красное.

Сон не сильно помог – тело все еще ужасно болит – буквально каждая клеточка доставшегося мне несчастного организма стонет от боли. А тут еще голод. Кишки исполняют марш Мендельсона. Парнишка, прежде чем попасть в кучу, очевидно, пару дней ничего не ел. Теперь это моя проблема, не его.

Я понимаю, что мне нужно идти в город, к людям. Вот только что за люди живут в этом городе? Судя по тому, как зверски был отделан этот 15-летний парнишка, да и по традиции просто скидывать трупы с кручи – не сильно культурные граждане проживают в Истоне.

Истон – вот, значит, как город называется. Спасибо, память мальчишки, ты, давай, не отмирай там совсем.

Я направляюсь к круче – там я заметил козью тропку, ведущую наверх. Делаю с полсотни шагов и останавливаюсь, понимая, что в город мне нельзя. Во всяком случае, пока на мне из одежды только моя непривычно бледная кожа. Будут ли довольны граждане Истона, если я посвечу там своими подростковыми причиндалами? Едва ли. Хотя, некоторым дамам и девушкам наверняка понравится. Да и мужикам некоторым…

Я прекращаю движение к круче, стою, как истукан. Если я сраной веревочки на берегу не нашел, то где же я возьму одежду?

И снова взгляд мой останавливается на куче трупов. Синюшно-бледные тела. Мужчины, женщины, дети. Сколько здесь трупов? Десятка три, не меньше. Отчего они умерли? Может, от чумы? Вдруг в городе свирепствует чума? А я туда идти намылился.

Однако, присмотревшись, я замечаю, что на большинстве тел – следы зверских побоев. На некоторых, и вовсе, глубокие колото-резанные раны, нанесенные, скорее всего, копьями и мечами. Были, конечно, и «целые» трупы: эти люди, надо полагать, скончались от каких-то болезней. Но смерть большинства не была естественной – их убили. Ну, или думали, что убили, как в моем случае.

В переплетении рук и ног что-то темнеет. Преодолевая отвращение, я лезу прямо в гущу трупов и вытаскиваю тело мальчишки. В отличие от остальных бедолаг, на этом есть одежда. Ну, то есть как, одежда. Некое подобие туники – кусок холщовой ткани, покрытой грязью и запекшейся кровью, да плюс дырявые, грязные штаны, которыми бы самый последний бомж побрезговал.

Я быстро раздеваю мальчишку. Странно звучит фраза, подозрительно, но да что поделать. На шее у парнишки – глубокая рубленая рана. Кто-то секанул мечом с лошади, вероятно. В хороший же мир я попал, ничего не скажешь!

Мальчишка еще худее и страшнее меня, его одежда налезает с трудом. Штаны – натуральная рванина, но хоть причиндалы сквозь прорехи не сильно виднеются. Хотя, если присмотреться…

Впрочем, выбирать-то мне не приходится.

Одевшись таким образом, я начинаю подниматься на кручу. Каждый шаг дается с трудом: само по себе слабосильное, да к тому же жестоко избитое и истощенное от голода тело, отказывается повиноваться. Лишь на морально-волевых вскарабкиваюсь наверх.

Вот и дорожка. Обычная песчаная тропинка со следами колес от тачки. Значит, на тачке трупы к круче возят, ну-ну.

Вдоль дорожки – какие-то кусты, слабые деревца. Я жадно осматриваю растительность, надеясь увидеть какой-нибудь фрукт. Может, яблоко, апельсин или местные, скажем так, аналоги. Но ничего нет.

В животе уже не Марш Мендельсона, а «Вставай, страна огромная». Кажется, кишки слиплись, превратившись в один комок. Что там происходит с желудком – даже подумать страшно. Никогда не ощущал такого голода.

За поворотом тропинки – небольшой спуск, а дальше – городская стена из какого-то синеватого камня, огромные ворота, к которым ведет широкая дорога. У ворот – стражник в золотистых доспехах, напоминающих те, что защищали арабских средневековых воинов. Вооружен боец длинным копьем.

Правее от стены, у бухты, виднеется порт. Причалы, парусные корабли, снующие туда-сюда лодки. Люди, перетаскивающие на спинах какие-то тюки. Другие люди, которые ничего не перетаскивают, лишь ходят, да покрикивают.

Нет, мимо стражника я не пойду, а ну, как это он избил меня до полусмерти? Хоть и нет у меня претензий к здешним «стражам порядка» – народ служивый, но нужно придумать другой способ, как попасть в город.

Я схожу с тропинки в сторону, наклонившись, двигаюсь через кусты к дороге. Колючки больно дерут кожу, но я терплю – стражник недалеко. Здоровый мужик, ничего не скажешь. Рожа не сказать, чтобы совсем зверская, но крайне неприятная. И расу трудно определить – какая-то смесь наших, земных, арабов и, пожалуй, японцев.

Между тем, по дороге к воротам двигается повозка с сеном. На козлах – хлипенький мужичонка, одетый ненамного лучше меня.

– Стой! – кричит стражник.

Вернее, конечно, он крикнул не «Стой!», а «Алхы!», но я прекрасно все понял. Спасибо, спасибо тебе, мальчонка, за память.

Возница натягивает вожжи, худой, изможденный с виду, мул покорно остановливается. Стражник подходит и привычным движением тыкает в сено копьем. Надо же, как здесь все строго. Что ищут, интересно? Нелегалов или контрабанду? А может, и то и другое?

– Езжай!

Стражник поворачивается к вознице спиной и направляется к воротам. Я понимаю: вот мой шанс, выскакиваю из кустов и, в несколько шагов настигнув повозку, бросаюсь в душистое, мягкое сено. Пожалуй, единственное приятное ощущение за последнее время…

Колеса повозки вот уже пару минут грохочут по каменной мостовой. Я, наконец, решаюсь покинуть свое убежище. Сказать, что я голоден – ничего не сказать. А тут еще начала одолевать и жажда.

«Была не была».

Я выскакиваю из повозки на мостовую и несусь в ближайший переулок – укрыться. За спиной – тихо – ни криков возницы, ни воплей какого-нибудь горожанина, или, еще хуже, визгливой горожанки, испугавшейся внезапного появления оборванца из стога сена. Повезло.

В переулке пытаюсь отдышаться, прийти немного в себя. Я в городе, здесь все же проще будет добыть пропитание.

Пряный, густой запах пирогов с мясом и капустой наполняет мой рот слюной. Надо же, а я еще думал, что я голоден. Оказывается, я ГОЛОДЕН!

Запах доносится из лавки слева от переулка. Заправляет в лавке дородная, черноволосая женщина в цветастом сарафане. Судя по лицу – добродушная.

Слушайте, а может, зря я так напужался этого мира? Ну, да, куча трупов, исколотых-изрубленных. Стражник, тыкающий в стог сена копьем. Я ведь, в конце концов, не мальчик, а 43-летний спецназовец, прошедший Чечню, Донбасс, Сирию. Мне ли бояться какой-то бабы с пирогами?

Я выхожу и направляюсь к лавке. Женщина смотрит на меня. Кажется, приветливо.

– Тетенька, – говорю, стараясь ввести свою речь в соответствие со своей теперешней внешностью. – Не дадите кусочек, я страшно кушать хочу?

– Кушать, говоришь, хочешь? – ласково переспрашивает она. – Погодь немного.

Торговка поворачивается ко мне своей необъятной кормой и исчезает в доме. Возвращается, держа руку за спиной. Я протягиваю ладонь, ожидая получить хотя бы кусок хлеба.

– На, скотина такая, жри!

Крутой кипяток из ковшика выплескивается мне прямо в лицо. Чудом успев увернуться, я визжу от дикой боли в руке и плече, и, сгорбившись, бегу в переулок. Как помойная, жалкая крыса. Вернее, как крысеныш.

Вслед мне несется отборная площадная ругань торговки.

Кажется, это все. Мир трех лун оказался ко мне еще более жестоким, чем мир одной Луны. Нищий, убогий, голодный подросток-изгой с избитым-переломанным телом, с обваренным плечом и рукой в мире, где для нормальной, добродушной с виду женщины не проблема покалечить ребенка.

Что дальше? Дальше только смерть. Вторая за последние двое суток.

Полностью обессилев, я присаживаюсь на мостовую спиной к стене дома. Если сверху на меня выплеснут ушат помоев, говна или кипятка, как здесь принято, даже не пошевелюсь. Давайте, выплескивайте. Сил нет. Сил.

Сколько сейчас времени? Ничего себе, улицы проклятого Истона уже ровно залиты светом трех лун – Делайи, Мерсо и Ио. Кажется, я отключился здесь, в переулке. В животе уже не урчит – видимо, кишки совсем слиплись, урчать уже нечему.

Рука и плечо зверски болят – такое ощущение, что та жирная тварюка плеснула не водой, а кислотой. Но, нет, конечно, вода, только очень, очень горячая.

Надо что-то делать, иначе сдохну. Я пытаюсь подняться, но чувствую – не могу. Совсем обессилел. Что теперь только лечь – и отдать коньки?

Вот, значит, Сергей Громов, где ты смерть свою нашел, а не в Сирии. В припортовом средневековом городишке под тремя лунами. И стоило ли вообще перемещаться в другое тело, раз так?

Вдруг память Бруно – так вот как звали мальчишку – выдает мне очередную картинку: большая помойка рядом с портом, на которой всегда можно найти полусгнивших, но вполне съедобных еще овощей, плесневелые корки хлеба, а то и что-нибудь получше вроде гнилой, но дьявольски вкусной солонины.

Так вот где ты питался, малой! Что ж, сигнал получен, наш корабль отправляется.

Мысль об овощах, корках и солонине придает мне сил. Я поднимаюсь и, кряхтя, точно старик, колдыбаю к выходу из переулка. По пустым, но хорошо освещенным лунами, улочкам Истона, плетусь в сторону порта.

В порту тихо. Нет ни работяг, ни надсмотрщиков. Корабли у причалов напоминают туши китов. Пахнет тухлой рыбой, гнилой водой и нечистотами.

Я осматриваюсь в поисках тех тюков, что перетаскивали днем носильщики. Предпочтительнее вскрыть какой-нибудь тюк и найти там, например, колбасу, чем рыться на помойке моего Бруно. Но тюков нет. Что ж, значит, помойка.

Глава 2

Честно сказать, я не большой любитель нищих, и, когда был в своем теле, теле спецназовца Сергея Громова, никогда не подавал даже самым жалким на вид бабкам. А смысл подавать, если и у этой бабки, и у моей матери пенсия одинаковая – тысяч пятнадцать. Но моя мать почему-то не выходила на паперть с протянутой рукой, не унижалась. Жила на свою пенсию: да, скромно, да, бедно. Но жила. И на мое предложение помочь всегда говорила: «Сережа, мне хватает, я сама тебе еще помочь могу».

Детям-нищим тоже не подавал. В основном это либо цыганские дети, либо дети, ставшие винтиком нищенского бизнеса – и, если видите русского ребенка-попрошайку, то здесь, скорее, полицию вызывать надо, а не давать милостыню. За таким ребенком либо цыгане скрываются, либо кавказцы. Ты ему сотку дал, а он ее «барону» отнес.

И вот вдруг я сам оказался нищим подростком – ни денег, ни еды, ни одежды. Хоть бери жестяную банку и иди на рынок попрошайничать. «Тетя, подай монетку!». Одна уже такая «тетя» угостила хлебушком – век не забуду. Рука до сих пор саднит, но спасибо хоть не загноилась.

Какие еще варианты карьеры у меня есть? Воровать? В лихие 90-е приходилось. С дурной компанией связался, настоящие отморозки. Кошельки подрезали у зазевавшихся граждан в трамваях. Стыдно даже вспомнить, каждого бы обокраденного нашел и все до копейки вернул – пусть бы даже и в долги залез. Но в этом мире внезапно опыт воровства ой как может пригодиться. Представлю, как ту жирную тварюку с пирогами обкрадываю – аж гениталии дымятся. Да шучу, шучу. Какие там могут быть дымящиеся гениталии у истощенного, голодного как волк подростка.

Чтобы выжить человек на многое пойдет. Возьми, например, меня. На грабеж пойду, если припрет конкретно? Да кто знает. Тут ведь еще и вопрос, кого именно грабить. Робин Гуд, вон, богатых грабил, наживающихся на простом народе и деньги людям раздавал. Правда, в последнее время читал, что ничего Гуд не раздавал и вообще был не очень-то и «гуд».

Единственное, на что точно не пошел бы – так это возлечь за деньги с мужиком. Понятно, что в моем новом теле подростка продать свое тело не составит труда, охотников немало найдется. Но тут уж – нет. Лучше сдохнуть.

Я встаю с ящика, на который присел отдохнуть, и снова начинаю бродить по порту в поисках помойки. Есть уже не так и охота – и это самое опасное. За этим чувством ложной сытости обычно и наступает смерть.

Наконец, вижу помойку. Вернее, чую. Бреду на запах гниющих овощей, как зомби. Сходу нахожу полусгнивший кочан капусты (а может, и не капусты, но на нашу капусту похоже). Срываю гниль, со всхлипом вгрызаюсь в мякоть. По вкусу похоже, скорее, на сырую картошку. Но ем, ем. Сок течет по подбородку.

Отправив в желудок хоть что-то – теперь голодная смерть точно не грозит – начинаю рыскать по помойке в поисках чего-то более аппетитного. Видел бы ты себя, Сергей Громов! Начинаю негромко ржать – истеричный смешок человека, только что избежавшего лютой смерти от голода.

В куче отбросов в основном гниль да всякая мерзость. С отвращением отбрасываю в сторону тухлую рыбину, вонючую голову быка с вывалившимися глазами, труп зверька, похожего на кошку. А вот фрукты, напоминающие наши, земные, груши, беру. Они основательно тронуты гнилью, но ничего, частично съедобны. Особенно меня радуют черствая буханка хлеба, покрытая плесенью, да обломок косы – ржавый, зазубренный. Но это мое первое оружие в мире трех лун.

Спасибо, Бруно, малыш. Есть еще жратва на твоей помойке.

Невесело усмехнувшись, бреду к пирсу. Время ужинать.

Обломком косы отковыриваю с хлеба плесень, с трудом отламываю кусок. Ем. Черт возьми, не думал, что найденный на помойке вперемешку с гниющими кошками хлеб может быть таким вкусным. Отрезаю от одной «груши» гнилую частичку, целую откусываю. Ого! По вкусу как яблоко. По виду груша, по вкусу – яблоко. Интересно.

Но вот мой желудок играет Марш Мендельсона уже не из-за голода, а совсем по другой причине. Я скатываюсь с пирса, скидываю портки. Никогда еще на меня не нападал такой, как говорила моя бабушка, дристун. Никогда еще моя, как говорил Пушкин, «грешная дыра», не издавала таких сильных звуков.

Надеясь, что никто не слышал этого невольного «концерта», я натянул портки и вернулся на пирс. Большую часть помойной еды я благополучно из себя исторг, но хоть что-то во мне должно было остаться.

С этой надеждой я забираюсь под пирс, сворачиваюсь калачиком и быстро засыпаю.

– Тащи, тащи, собака!

Резкий окрик прерывает мой сон. Открываю глаза, с минуту прихожу в себя, вспоминая, кто я такой и где нахожусь. Наконец, все вспоминаю, и ползу к щели между черными досками пирса.

В порту уже кипит работа. Носильщики, внешне похожие на индусов, таскают тюки. Носатые надсмотрщики, напоминающие наших кавказцев, присматривают. Орут дурными голосами, но кнут не используют и насилие вроде как не применяют.

Я, стараясь быть максимально незаметным, выбираюсь из-под пирса, сторонкой-сторонкой пробираюсь к рощице, в которой, как я уже знаю, находится помойка. Может, что новое выбросили, такое, что придаст мне сил и не вызовет такого яростного дристуна.

В кустах около помойки останавливаюсь, смотрю. Никого нет. Бросаюсь к куче, начинаю шарить. Слышу чьи-то шаги по склизкой земле, быстро скрываюсь в зарослях.

Раб-«индиец» в штанах-шароварах и грязной рубахе неопределенного цвета, тащит на голове широкое плоское блюдо с чем-то бело-серым. Скидывает свою ношу в яму и уходит.

Я бросаюсь к добыче, уже догадываясь, что сейчас стану обладателем вожделенной солонины.

– Смотри, опять эта крыса помойная, – слышу.

Оборачиваюсь, вижу двух мужиков. Портовые охранники. Те самые носатые «кавказцы». Один – высокий, с сильными мышцами, перекатывающимися под рубахой. Второй – щуплый, со злым, едким лицом.

– Ты откуда взялся, падаль? – ревет здоровяк. – Тебе мало в прошлый раз досталось?

Так вот кто «моего» пацана отмудохал до потери пульса. Видимо, эти двое напали на Бруно, когда он рылся на помойке, и устроили ему «ММА». Хабибы, блин, Нурмагомедовы. Нашли себе соперника – 15-летнего голодного дистрофика, ищущего плесневелый хлеб.

– Ну, ты попал, крысеныш, – визгливо говорит щуплый, выхватывая из-за пояса длинный, искривленный нож. – Теперь мы тебя жалеть не будем.

Я молча отступаю к кустам, сжимая в руке обломок косы.

– Куда намылился, засранец? – здоровяк бросается ко мне, но я не позволяю ему схватить меня. Внезапно наношу один точный удар косой прямо горло. Тот хватается рукой за шею, валится на землю. Между его пальцев бьют струйки крови.

Не дожидаясь, пока щуплый поднимет хай, я швыряю обломок. Несмотря на то, что в армии я был первым по метанию ножей, нет уверенности в том, что мое негодное оружие достигнет цели. Но обломок косы не подводит – втыкается надсмотрщику точно в глаз.

Прислушиваюсь. Вроде бы спокойно. Все-таки мои навыки тихого убийства в очередной раз пригодились. Сколько душманов в Чечне и Сирии я таким образом пустил на удобрение, сколько бандеровской сволочи отправил в донбасскую землю.

Бросаюсь к трупам, начинаю быстро обыскивать. Времени нет, в любой момент кто-то может появиться: раб с очередной порцией отходов на выброс, а то и охрана, привлеченная шумом. Эх, мне б чуток побольше времени, я бы их до исподнего раздел, каждую щель бы ошмонал.

У здоровяка на поясе – кошелек. Монеты звяк-звяк. Вот и у нищего парнишки с помойки деньга появилась. Одежду у охранников брать нельзя: опознают мигом и забьют до смерти. У тощего «кавказца» нахожу на груди кожаные ножны, а в них – тонкий, блестящий стилет из отменной стали, напоминающей дамасскую. Вот эта вещица мне точно пригодится!

Стаскиваю с худого охранника сапоги, примеряю: в самый раз! И сапоги обычного кроя, не служивого. В таких можно без опаски ходить.

Вверху раздаются шаги, треск кустов, настороженные голоса. Я тихо-тихо отступаю назад и исчезаю в зарослях.

Крадучись, двигаюсь по роще. Когда от «места преступления» меня отделяет не меньше двух сотен метров, перехожу на быстрый шаг.

Какое все же счастье – просто ходить в обуви, а не босому. В обычной ситуации мы на это и не обращаем внимание. Сапоги мне достались удобные, из мягкой податливой кожи. И нога в них не потеет даже несмотря на то, что ни носок, ни портянок на мне нет.

Но вот роща заканчивается, я выхожу к морю. Пляж, чистый песок, голубая водичка. Красота! Сажусь, а потом и ложусь на песок. Теплый, но не обжигающе-горячий.

Ну, здесь можно и переждать. В порту сейчас, вероятно, суматоха. Трупы охранников, скорее всего, уже обнаружили, ищут убийц. Наверняка решат, что этих двоих укокошила банда отморозков. Кто ж подумает на 15-летнего слабосильного, бледного паренька-помоишника? Впрочем, насчет слабости это я зря. Тело мне досталось неплохое, грешить не надо. Бруно был хоть и тощим, но жилистым. Сил вполне хватило, чтобы с одного удара вогнать обломок косы в шею противника, метнуть клинок так, что вошел в глаз супостата по самое не балуйся.

Так что, Бруно, малец, отомстил я тем ублюдкам, что тебя чуть на тот свет не отправили. Помойная крыса! Вот им и помойная крыса, сами оказались на помойке в виде трупов, сволочи.

Я беру кошелек здоровяка. Хороший кошелек, сшитый из кожи какого-то животного. По верху пропущена веревочка: затянул веревочку, закрыл кошелек, растянул веревочку – открыл. У нас такие кошельки в Средневековье использовали.

Я растягиваю веревочку, открываю кошель, высыпаю на песок монеты. Двадцать семь мелких медяков, четыре крупные медные монеты и одна небольшая, но зато серебряная монета с изображением мужика то ли в короне, то ли в тюрбане – трудно разобрать. Внешне мужик на нашего императора Николая Второго похож. Императорские рожи, видать, во всех мирах примерно одинаковые – других мирозданье не выдает. Но, надеюсь, здешний «Николашка» не такой слабовольный, как наш. Революционеров нужно было каленым железом выжигать, яйца Ленину и компании выкручивать – вот и был бы толк, спасена была бы Россия.

Монеты тяжелые, приятно позвякивают в руке. Не пожалели меди местные «фальшивомонетчики». Интересно, как монеты называются. Каракули на аверсе, надо полагать, означают цифры. На всех мелких медяках выбито: ! – надо полагать, так здесь обозначается единица. На крупных медяках закорючка, похожая на наш знак вопроса, – это, судя по всему, пятачки. Ну, и серебряная монета содержит знак !, что лишь подтверждает мою догадку о том, что это единица. Ничего сложного – деньги они везде деньги. Хоть в России, хоть в Африке, хоть в Зургане.

Зургана – так, стало быть, называется страна, в которой я нахожусь. Спасибо за подсказки, малец. Не подводи, я же отомстил за тебя тем ублюдкам.

Маленькие медяки называются чель – самая мелкая разменная монета в Зургане. 100 челей – это один тархи. Серебряная монета – это и есть один полновесный тархи. Есть еще золотая монета, содержащая 100 тархи. Называется она дарель.

Ого, малец, как ты разогнался! Погоди, я не запомню все сразу!

Я еще раз пересчитал деньги. Получилось, что у меня в наличии ровно 147 челей. Интересно, много чего съестного можно купить на эти деньги? А, Бруно? Молчишь? Ну, отдохни, парень, отдохни. Ты мне сегодня и так здорово помог.

Мысль о съестном заставляет меня подняться. Пора возвращаться в город. И на этот раз я приду туда не как помойный бродяжка, а как гражданин, обладающий кошельком, в котором позвякивают монеты. Чели и один серебряный тархи.

Жизнь, кажется, понемногу налаживается.

Порт я обхожу стороной – мало ли, может, охрана до сих пор рыскает в поисках убийц. А на мне, между прочим, сапоги одного из покойников, а также кошелек и стилет отправившихся в мир иной надсмотрщиков.

Вскарабкиваюсь на небольшой, заросший высокой травой пригорок, спускаюсь вниз, вспугнув старуху, пасующую коз, и оказываюсь на окраине города. Двигаюсь по улочке, застроенной невысокими кирпичными домами. Мостовой здесь уже нет, под ногами – смесь песка и глины, которая в дождливую погоду, очевидно, превращается в липкую грязь. И куда, спрашивается, смотрит местный Собянин?

Иду по улице, стараясь производить впечатление нормального горожанина, знающего себе цену. Прохожие от меня уже не шарахаются. Пару раз встречаю юных девиц – лет 15-16. Здешние отроковицы – так на Руси в старину говорили – носят неброские сарафаны с широкими поясами, выгодно подчеркивающими как переднее, так и заднее богатство. Одна встреченная мною девушка настолько хорошо одарена природой что я, даром что едва не подыхаю от голода, оглядываюсь, смотрю ей вслед. Как бедра-то колышутся. Песня! А волосы какие! Длинные, светлые, слегка волнистые.

Но-но Сергей Громов, не шали! Одергиваю себя. Не время о бедрах да волосах думать – жизнь висит на нитке.

Добираюсь до площади. Здесь какая-то статуя, дома чудной архитектуры, совмещающей арабские традиции с традициями средневековой Европы. Но мне не до осмотра достопримечательностей. Я оглядываюсь в поисках какой-нибудь едальни: трактира или, на худой конец, харчевни.

А вот и то, что мне нужно. «Сонная Девка». Оригинальное название для трактира, ничего не скажешь. На деревянной вывеске изображена грудастая девушка с четырьмя пинтами пива. «Девка», и правда, кажется сонной.

С удовлетворением отмечаю про себя, что навык чтения на местном языке у меня присутствует. Помоечная крыса Бруно, очевидно, был грамотен. Как же, интересно, парень попал на улицу?

Открываю массивную сосновую дверь, вхожу. Обычный в общем-то зал, ничего особенного. Дубовые столы, стулья. Посетителей нет. Пышногрудая официантка, чем-то похожая на «Сонную Девку» с вывески, окидывает меня равнодушным взглядом. Да, к такому как я вряд ли кинется: «Присядьте сюда, господин? Что вам будет угодно заказать, господин?».

Кроме официантки в зале – здоровый чернокожий мужик. Да, в этом мире тоже есть негры, но они совсем не такие, как на Земле. Лица у них вполне себе европейские, ну, вроде как намазанный гуталином Высоцкий в фильме «Как Петр Первый своего арапа женил». У вышибалы «Сонной Девки» – а то, что это вышилаба, я сразу понял, навидался этого брата – нос крючковатый, глаза желтоватые и мелкие, глубоко посаженные, плюс борода лопатой. Такой себе негр, прямо скажем. Отбели ему кожу – и будет похож на того клоуна нашего, как его, Никиту Джигурду. Только здорового, как бык.

– Куда намылился, крысеныш? – говорит вышибала, пока не трогаясь с места. – Вам, цыгам поганым, здесь делать нечего.

Так вот кто я, значит. Цыга. Название расы созвучно с русским словом «цыгане», и в образе жизни есть определенное сходство. Цыги в основном странники, если не сказать, бродяги, исповедуют философию, похожую на толстовское «непротивление злу насилием». Внешне на цыган совершенно не похожи. Белая кожа, голубые глаза, аристократически-красивые лица. Не так давно именно цыги были главной расой Зурганы, но дед нынешнего императора, представитель самой крупного народа эмирийцев, сверг династию цыгских королей, а королевскую фамилию, по слухам, вырезали под корень вплоть до грудных младенцев. Далее, как водится, начался геноцид цыг, в ходе которого от некогда большого народа остались жалкие крохи.

Я достаю из-за пазухи кошелек, трясу монетами. Звенят, родимые. Однако, вышибалу это не убеждает.

– Ну, что ж, пеняй не себя, раз эмерийского языка не понимаешь, – бормочет вышибала, отделяясь от стойки.

– Погоди, Джарман, – добродушно говорит официантка, глядя на меня, как на какую-то диковинку. – У него есть деньги, так пусть закажет. Все равно посетителей нет.

Джарман пожимает плечами, отходит в сторону, берет недопитую кружку пива, и, кажется, теряет ко мне малейший интерес.

Я сажусь за столик у окна. Официантка подходит. Дородная женщина лет 45-ти, то есть, примерно моя ровесница. Внешне – обычная европейка, скажем, немка. Глаза навыкате, полные красные губы. Одета в средней длины платье с закрытыми руками и большим вырезом на груди. Спереди – домотканый фартучек с карманом.

– Ну?

Интересно, она всем это свое «ну?» говорит? Да нет, конечно. Это только мне, цыге, оборванцу. Был бы одет поприличней, да с кошельком, полным золотых дарелей, уже расплылась бы в улыбке.

Но, да мне на ее улыбки начхать, если честно. Мне бы пожрать поскорее, потому что от голодной смерти я еще недалеко ушел. Да и желудок от помойной жрачки нужно врачевать. А врачуют желудки одним только блюдом – супом.

Меню в «Сонной Девке» нет и я прошу у официантки принести тарелку супа, хлеба и «чего-нибудь» попить.

–Чего именно попить-то принести? – нетерпеливо переспрашивает официантка: в этот момент в таверну заходят новые посетители и она уже, кажется, жалеет, что не позволила дюжему Джарману вышвырнуть меня из заведения на мостовую.

«Бисо», – подсказывает Бруно. Я повторяю:

– Бисо принесите.

Она уходит, минут через десять возвращается, неся на подносе хорошую плошку дымящейся похлебки, добрый кус хлеба и бисо в деревянной кружке.

Я беру ложку, зачерпываю похлебку, отправляю в рот. О, мать моя женщина, отец мой мужчина! До чего ж вкусно то! Мне кажется, что от одной лишь ложки похлебки в истерзанном моем организме начали расти цветы и летать бабочки. Пряная, наваристая, горячая. Кажется, чеснока хорошо так добавили, ну, вернее, местного аналога, конечно. Перчик, картошка, пара небольших кусочков мяса плавает. Хорошо.

Но я, несмотря на то, что желудок буквально молит поскорее наполнить его едой, осторожничаю. Ем медленно, вдумчиво. Ложку супа в рот, тут же откусить хлеба. И жевать, жевать. Да, после вчерашней трапезы на помойке я уже знал, что от переедания после длительной голодовки я не умру, но все же набрасываться на пищу, как бродячий пес нельзя. И подозрительно, и опасно.

Тем не менее, ложка стукается о дно плошки. Дожевываю хлеб, отодвигаю посуду, сыто отваливаюсь на спинку дубового стула. Хорошо. Вот сейчас правда – хорошо.

Беру кружку с бисо. Интересно, что это вообще такое. Отхлебываю. Ого! Так это же морс! Из ягодок типа брусники. Спасибо, Бруно, малой, то что надо! Ягоды содержат витамин С, а он сейчас необходим моему (да и твоему) изнуренному телу.

Отхлебывая время от времени из кружки, начинаю изучать собравшийся в таверне люд. А посетителей в «Сонную Девку» набилось уже немало.

Глава 3

А ведь трактир «Сонная Девка» не совсем трактир! Скорее, едальня при гостинице-борделе. Хорошая, большая едальня с качественной по местным меркам кухней, но все же основной вид бизнеса для хозяина не общественное питание.

Наверх ведут две лестницы, по которым уже спустилось несколько постояльцев, а также молодых девиц в платьях с глубоким декольте. Внешний вид и поведение дам не оставляли сомнений в их профессии. Что ж, заведения вроде «Сонной Девки» есть и в том мире, откуда я прибыл. Только сауны не хватает да бильярда: хотя, кто знает, может и они здесь есть?

Попавший в «Сонную Девку» усталый путник сначала подкрепится едой и спиртным, затем снимет комнату, а напоследок и оприходует во всех позах местную одалиску. Хозяину трактира остается только подставлять карманы под поток звонких дарелей…

Отпиваю бисо, смотрю, как девицы, покачивая бедрами, проходятся между столами, подмигивая мужчинам, отворачиваясь от женщин. Официантка едва успевает обслуживать: посетителей много. Вот кто, действительно, вкалывает в поте лица. Небось, завидует шлюхам: «Ноги развела сучка, вот ей и деньги. А тут носишься как угорелая за копейки».

Две девицы приближаются к моему столу. Одна – совсем молоденькая, белокурая, – бросает заинтересованный взгляд. Ее товарка мгновенно реагирует:

– Не видишь, это цыга. Пускает же Джарман всякое отребье.

Поворачиваются и направляются к сидящей поодаль веселой и разношерстной компании моряков, одетых, как пираты Карибского моря. Рожи зверские, сабли кривые, пьют много рома, горланят морские песни. Как есть, пираты. Но, судя по их разговорам, представляют Императорский торговый флот. Молодой смазливый морячок с рыжими волосами, волнами рассыпающимися из-под черной банданы, сцапал белокурую красотку, начал что-то ей на ухо шептать. Та хохочет но как-то притворно и все на меня поглядывает. Не смотри, не смотри, девка, мне проблемы не надобны.

А это – стражники. Служивый народ, по сути дела, наши менты. Ходят по улицам, порядок стерегут. Не удивлюсь, если жрут, пьют, да и девчонок потрахивают на халяву. А взъерепенится хозяин, откажется накрывать поляну и предоставлять шлюх – будут проблемы с бизнесом. Наркоту найдут у одной из девчонок, или что в Зургане запрещено?

Заглянули на огонек в «Сонную Девку» и представители военной касты. Этих сразу отличить можно. Крепкие, но не перекаченные мужики в золотистых латах. Ведут себя скромно, не орут, как моряки, не хватают проходящих проституток за задницы, как стражники. Вся жизнь подчинена уставу и ответственность за проступки суровая. С военными сидят дамы – обычные городские женщины, не дамы. Но вполне симпатичные и, судя по виду, порядочные.

Иное дело – наемники. Балагурят, пьют, подкалывают друг друга и других посетителей. Вышибала Джарман на них посматривает с осуждением, но ни разу не подошел с предъявой. Опасается. Наемников трое. Здоровые, бородатые мужики, похожие на викингов. У одного шрам через все лицо, часть носа – долой. Но ничего, пьет, ест и на девок заглядывается.

Парни зарабатывают деньги тяжелым и опасным трудом. Нанять их может как государство, так и частное лицо. Судя по их разговорам за кружкой пива, сейчас как раз на Императора работают, прибыли в Истон из столицы, сопровождают принцессу Хаду.

Вот ведь как алкоголь язык развязывает! Разве это дело – в трактире, полном хрен пойми кого, рассуждать о столь ответственном задании?

Видать, один из наемников понял, что товарищ чересчур растрепался и рявкнул на безносого:

– Пасть закрой, Агпан!

И то верно. Вон здесь сколько подозрительных личностей. Да хоть та женщина в накидке с капюшоном, с широким поясом, увешанном сюрикенами крестообразной формы. Явно ассасин-наемный убийца. Несмотря на весь мой более чем 20-летний военный опыт, не рискнул бы с такой сразиться, даже находясь в самой лучшей своей форме. Чего уж говорить про текущую ситуацию, когда судьба «ввинтила» меня в тело хлипкого подростка.

Не стал бы я связываться и с бородатым гномом зверского вида, жадно поглощающим баранью ногу за два стола от меня. Невысокий такой полумуж – где-то метр двадцать в нем роста, не больше, – но широченный, как шкаф. И жрет за двоих. Если не за троих. Брови кустистые, глаз почти не видно. Борода рыжая, заплетена в три толстые косы, небрежно заброшенные на плечо. В открытом противостоянии невысокий рост не помеха. Рубани секирой по ногам любому великану – тут же станет одного роста с тобой. А тут уже можно и харю уродовать. Дело известное.

Рядом с гномом сидит полненькая проститутка, наклонившись, что-то шепчет ему на ухо. Явно договариваются о встрече наверху. Так и есть. Гном доедает баранину, запивает пивом из кружки, громко отрыгивает (что, впрочем, никого в трактире не смущает) и, кивнув девчонке, следует за ней к лестнице. Хорошее завершение вечера будет у полумужа сегодня.

Я допиваю остатки морса, ставлю кружку на стол. Официантка пока обслуживает стражников, двое из которых уже основательно наклюкались и храпят, облокотившись на стол руками. Когда разносчица, наконец, закончила с «ментами», зову ее жестом. Подходит. Спрашиваю у нее, сколько с меня.

– Двадцать челей, – отвечает.

Ого! За плошку супа, ломоть хлеба и кружку морса – двадцатка! Дороговато. Меня так и подмывает спросить у девки, это для меня, цыги помойного, такой «индивидуальный тариф», или все по оному платят. Но сдерживаюсь, вынимаю кошелек, отсчитываю монеты.

Улыбаясь, протягиваю ей. Лицо официантки добреет: видать, и правда завышенная цена, то-то она так радуется. Себе в карман, небось, челей 10 положит, а то и больше.

– Скажи, любезная, а сколько комнату стоит снять на ночь в вашем трактире?

Официантка задумчиво глядит на меня. Либо думает, стоит ли вообще цыгу пускать в «апартаменты», либо о том, сколько с меня еще можно содрать сверх нормы.

– За ночь – 50 челей, – отвечает, наконец. – Оплачивать сразу.

Сижу в раздумьях. Если сейчас сниму комнату – в кошеле останется всего-навсего 77 челей. Мягко говоря, негусто, при здешних прямо-таки разбойничьих ценах. Дерут, понимаешь, с трудящихся.

Может, ну его и на улице перекантоваться? Я поел, довольно крепок, можно и под пирсом в порту снова переночевать.

Однако, сама мысль об очередной ночевке под открытым небом была неприятной. Тело протестовало, ныло болезненно. Телу нужен отдых, нужны силы, чтобы я мог развернуться, чтобы мог применить свои боевые и прочие навыки в этом мире.

– Ну? – нетерпеливо бурчит официантка.

Я вздыхаю и начинаю отсчитывать звонкие монеты.

Глава 4

Официантка вручает мне ключ с эмерийской цифрой 13, которую я знаю благодаря мальцу Бруно. Меня уже клонит в сон и я не хочу задерживаться. Стараясь не обратить на себя внимание со стороны охранников, наемников или пиратов, следую за официанткой. Она подводит меня к бледной девушке в переднике и с характерным следом на шее: такой след оставляет металлический ошейник. Значит, это рабыня, а в мире трех лун есть рабство. Не скажу, что я удивлен. Где есть пираты, есть надсмотрщики, там обязательно будет и рабство.

С сочувствием смотрю на бледную горничную, и вдруг понимаю, что она такая же, как я. В том смысле, что мы одной расы. Выходит, цыги в Зургане не только по помойкам шарятся, но и продаются, как скот на невольничьих рынках. Да, угораздило же мне шкурку примерить. Нет бы в принца какого-нибудь попасть или, на худой конец, в здорового и сильного наемника. Ну, да ничего, мы и в теле слабосильного подростка еще повоюем.

– Авила, отведи парня наверх, – говорит официантка. – Тринадцатая комната.

Девушка кивает, тихо, словно призрак, направляется к лестнице. Я следую за ней. Наверху – длинный коридор из множества дверей в обе стороны. Двери хлипкие, деревянные. Когда мы с Авилой идем по коридору, из-за некоторых дверей слышны стоны страсти: кое-кто из постояльцев уже предались грубому разврату.

Тринадцатая комната находится в самом конце коридора, уже под скатом крыши. По большому счету, не комната это, а чулан. За пятьдесят челей-то.

Авила открывает дверь, отдает мне ключ.

– Спасибо, Авила, – говорю.

Она молчит, не уходит. То ли денег ждет, то ли хочет разделить со мной постель. Решаю, что все-таки второе. Пытаюсь придумать, как по-доброму отшить ее: да, я в теле 15-летнего подростка, но уж очень изможденного. Не до секса мне сейчас.

Вдруг девушка наклоняется немного ко мне и свистящим шепотом говорит:

«Не выходи ночью из комнаты что бы не случилось».

И быстро уходит прочь по коридору. Я вхожу в комнату, тщательно закрываю дверь. Да, хлипкая, вынести плечом труда не составит, но хоть какая-то фора в случае нападения. Сжимаю спрятанный на груди кинжал, проверяю, на месте ли кошель: это на данный момент единственные мои верные соратники.

Слова Авилы не скажу, что напугали меня, но беспокоиться заставили. Может, напрасно я себя в ловушку загнал, заселившись в эту таверну? На улице как ни крути больше шансов удрать… С другой стороны, ночевать под открытым небом третью ночь подряд – брр.

Осматриваюсь. Комнатушка маленькая. Считай, площадью с кровать. Зато кровать довольно большая: не двухместный сексодром, конечно, а где-то полуторное спальное место. Но с девчонкой при желании разместиться можно. Окна нет – сплошные стены. И минус, и плюс. Минус – чуть что в окно не выпрыгнуть. Плюс – к тебе в окно не залезут и не забросят бутылку с горючей жидкостью.

Рядом с кроватью – маленькая табуретка, которой, видимо, положено играть роль тумбочки. Есть и удобство – большой ночной горшок. Вот это уже чистое Средневековье, но да что поделать, ватерклозеты здесь еще, понятное дело, не изобрели. На всякий случай открыл крышку горшка, ожидая увидеть самое неприятное зрелище. Но нет – чистый горшок. Работают горничные.

Сделав все необходимые приготовления ко сну, я ложусь на кровать – разумеется, не раздеваюсь, еще не хватало, чтобы враги застали голого. Кинжал и кошелек кладу под матрас с левой стороны – левая рука у меня рабочая. Знаю, что многие прячут оружие под подушку, но мне удобнее выхватывать из-под матраса. Сон у меня очень чуткий, опасность я чую всегда.

Засыпаю быстро – сказывается усталость и напряжение последних дней. Снится дворец. Женщина в длинной сорочке – стройная, голубоглазая, с бледной чистой кожей. Это моя мать, королева Зурганы Алеа. Рядом с ней мальчик лет шести. Такой же стройный, голубоглазый и бледный. Это я, принц Бруно. Мать перебирает волосы симпатичной девушке лет 15-ти. Это моя сестра, принцесса Талила. Талила сидит на постели, бретелька ее ночной рубашки соскользнула, обнажив чистое, нежное плечо.

Я слышу, как мать с сестрой тихо переговариваются, от их разговора веет спокойствием и теплотой. Семья.

У дверей в опочивальню – два стражника и статный мужчина с голубыми волосами и бородкой. Я знаю, кто это – это Каел, глава охраны королевской семьи, ледяной маг третьего уровня.

Вдруг снаружи раздаются крики. Дикие, безумные крики людей, переходящие в хрипы и стоны. Каел бросается к матери:

«Ваше величество, уводите детей по секретному ходу!».

Мать хватает меня за руку, тянет прочь. Сестра, принцесса Талила, бежит впереди. Позади снова раздаются крики, женский визг…

Знаете, в кино бывает надоевший всем штамп: персонаж просыпается от дурного сна и резким рывком садится на кровати. Всегда считал, что это – чушь, но вот убедился в обратном. Сижу на постели в холодном поту, таращусь в темноту. Это ведь не мой сон, а сон Бруно, парнишки, чье тело мне досталось. Но как страшно мне было там, во сне – как будто я, и правда, стал Бруно. Так он, выходит, не просто бродяжка помойный, а принц Зурганы, наследник трона! Но что же случилось, почему он оказался на улице? Как жаль, что не досмотрел сон.

Женский визг.

А это уже не во сне!

Крик из соседнего «нумера». Все ясно: какой-то, основательно нагрузившийся спиртным клиент решил поиграть с проституткой в боксера. Дело в общем-то обычное в подобного рода заведениях. Для подобных случаев в борделях и работают такие парни, как здоровяк Джарман. Он, или какой-то другой охранник должен прибежать и спасти ту, кто зарабатывает для него же деньги тем местом, что у нее между ног.

Но – никто не бежит. Может, захрапел смотрящий – время-то позднее, может перепил накануне. Девчонка уже хрипеть начала.

Что ж, похоже, придется Сереге Громову немного поработать охранником в борделе. Больше некому.

Беру в руки табуретку – маленькая, но тяжелая, дубовая – встаю с постели. Открываю дверь, выглядываю в освещенный настенными лампами коридор. Кстати, лампы не со свечками, а с какими-то странными оранжевыми капельками – светят, конечно, не так сильно, как светодиодные лампы или лампы накаливания, но в коридоре достаточно светло. Быстро провожу рекогносцировку, понимаю, что звуки доносятся из комнаты напротив моей. Толкаю дверь. Дверь не заперта, открывается.

Вижу давешнего гнома, совершенно голого. Вот уж не думал, что когда-нибудь увижу мерзкие телеса полумужа! Гном вцепился в горло полненькой проститутке, тоже, кстати сказать, голой. Девка хрипит, схватившись за руки осатанелого бородача, тщетно пытается разжать. Ага, разожмешь. У этой бочки хватка наверняка каменная.

Делаю шаг вперед и изо всех сил опускаю табуретку на башку полумужа. Я опасался, что гнома табуреткой вырубить не удастся и придется задействовать кинжал – а это уже кровь, это уже труп в комнате, это разборки. Мне такие «приключения» сейчас крайне нежелательны. Однако сил у доставшегося мне подросткового тела хватает: гном глухо охает и оседает на постель. Все-таки дубовая табуретка – это не табуретка из ДСП.

Я шагаю к постели, с усилием разжимаю пальцы гнома – толстые, как сардельки, и такие же жирные: очевидно, после баранины полумуж даже не удосужился помыть руки. Девка издает звук, похожий на крик: на самом деле, просто шумно втягивает воздух после того, как ей, наконец, вернули доступ к кислороду. Я испуганно озираюсь: очень не хочется, чтобы кто-то приперся на ее вопль. Но, кажется, мой страх напрасен: в борделе криками никого не удивишь.

Полненькая садится на постели, осоловело осматривается. Начинает плакать. Я стараюсь не смотреть на ее тело, но невольно отмечаю большую, белую, мягкую грудь с розовыми сосками и заросли рыжеватых волос в ложбинке между судорожно сведенных голых ног.

– Благодарю, господин, – выдавливает из себя.

Я не отвечаю, смотрю на гнома. Кажется, приходит в себя.

– Пошли отсюда, – говорю проститутке. – Он сейчас очнется.

Она подскакивает, хватает скомканное платье и на цыпочках бросается к двери. Я спешу следом, стараясь не смотреть на ее полные ягодицы, так заманчиво покачивающиеся на бегу.

Закрываю дверь гномьей берлоги, собираюсь идти в свою комнату досыпать. Я думал, что девица уже умчалась вниз жаловаться Джарману или какой здесь заведен порядок при попытке убийства «сотрудницы». Однако, полненькая все еще здесь.

– Господин, – ее горячий шепот согревает мне ухо. – я хочу отплатить тебе. Пойдем в твою комнату.

После секундного сомнения, в ходе которого разные сладостные картины промелькнули в моей голове, я отказываюсь от столь лестного предложения. Я еще слишком слаб, и даже такая сладостная трата сил, как секс, все равно для меня лишь трата сил.

Она не удивляется, не строит из себя обиженку, шепчет: «Только позови», и надев платье, уходит.

Я возвращаюсь в свою комнату, ставлю на место табурет и тут же засыпаю. На этот раз снов мне не снится.

Утром справляю естественные потребности в ночной горшок и выхожу в коридор. Вижу Авилу – девушку-цыгу, что работает здесь горничной на правах рабыни. Теперь я понимаю, почему она просила не выходить из комнаты ночью «что бы не случилось». Боялась за меня: мальчик слабый, хилый, ясно, что местные разбушевавшиеся клиенты легко сломают такому шею. Добрая девочка.

Я улыбаюсь Авиле, она отвечает робкой улыбкой.

– Скажи, Авила, где здесь можно руки помыть? – спрашиваю.

– Внизу, рядом с кухней. Пойдем, покажу.

Спускаемся в таверну. Посетителей пока очень мало – всего два человека. Вышибала Джарман, паршивец эдакий, дремлет, положив голову на могучие, черные как смоль ручищи. Наверное, также дрых, когда гном проститутку душил.

Авила ведет меня к рукомойнику на стене. Понимаю, что вода в рукомойник поступает по трубам, но канализационного отвода нет – грязную воду выносят в ведре. Выходит, не такое уж здесь и Средневековье. Серединка на половинку.

Мою руки. Вода вроде бы чистая и болотом не воняет. Рядом с рукомойником висит полотенце – грязное, даже какое-то лоснящееся, жирное. Воспользоваться рассадником микробов не рискую и просто хорошо встряхиваю руками.

Авилы уже нет рядом – ушла по своим делам. Присаживаюсь к столу.

Подходит все та же официантка – заспанная, взъерошенная. Ну, ни дать ни взять Клава из кафешки рядом с моим домом там, на Земле. Видать, сотрудники общепита во всех мирах примерно одинаковые.

– Ну?

Так и тянет ответить: «баранки гну», но сдерживаюсь. На завтрак я уже много лет ем примерно одно и то же. Думаю, чем черт не шутит: может, и здесь повезет.

– Мне бы, говорю, красавица, гречки с молоком большую плошку, кусок хлеба и стакан воды с лимонным соком.

Она кивает и уходит. Что ж, ничего удивительного. Гречка по-эмерийски «шоньк» – а раз есть слово, значит, должна быть и сущность, я так понимаю.

Гречка – не шибко вкусная еда, но зато полезная. Содержит много витаминов, микроэлементов. Укрепляет кости, мышцы, иммунитет. В общем, как раз то, что мне сейчас надо.

Пока жду гречку, в трактире начинают появляться посетители. Помимо прочих, сверху спускается давешний гном. Я напрягся: не узнает ли? Но полумуж даже не взглянул на меня. Уселся за стол, стал ждать официантку, почесывая темя в той части, где я нанес ему разящий удар табуретом. Шишка, небось, с кулак величиной. Но да поделом зарвавшемуся дворфу: чуть не угробил девчонку бородатый отморозок. А теперь сидит себе в трактире, ждет еду как ни в чем ни бывало.

Официантка приносит гречку, хлеб и лимонную воду. Начинаю спокойно, неторопливо есть, ни на кого не глядя и ни о чем особо не думая. Мне нужно основательно подкрепиться, день обещает быть трудным.

Глава 5

Доедаю свой скромный завтрак, подзываю официантку, расплачиваюсь. За гречку, ломоть хлеба и кружку лимонной воды – 15 челей. Мой кошелек становится совсем тощим – всего 52 челя в наличии. Не разгуляешься по здешним ценам.

Благодарю официантку и покидаю гостеприимный трактир «Сонная девка». Говорю гостеприимный без иронии: первую ночь под крышей в мире трех лун я провел относительно спокойно. Да, пришлось вырубить табуретом одного не в меру ретивого полумужа, но зато меня никто особо не цеплял, в пьяном мордобое участвовать не пришлось, и кишки мне выпустить никто не пытался.

Открываю дверь, выхожу – и тут же отпрыгиваю в сторону. Не отпрыгнул бы, угодил бы прямо под колеса промчавшейся мимо кареты. Возница еще и кнутом наотмашь стеганул, рассек воздух в считанных сантиметрах от моего лица.

Да, здесь зевать нельзя. Только расслабишься – и засияет на щеке глубокая рана от кнута. Попробуй, вылечи. Надо быть осторожнее, а то костей не соберешь под колесами местных «шумахеров».

Ругая возницу последними словами, иду по улице. На сегодняшний день задача понятна – нужно кровь из носу раздобыть денег. И желательно, побольше. Честным трудом, я так понимаю, здесь много не поднять: за день тяжелого труда где-нибудь в порту или на стройке наверняка дадут не больше 50 челей. Работа за еду – это ведь обычная традиция во многих мирах. Да и кто меня возьмет на тяжелую работу в теле 15-летки?

Тут, скорее, какой-нибудь местный толстосум-извращенец покусится на «комиссарское тело», выложит энную сумму за то, чтобы… Ну, да не буду об этих мерзостях распространяться. Самому противно. Ясно, смазливого подростка любой захочет.

И любая.

Стоп-стоп-стоп.

Погодь, Серег. Любая? Действительно, возлечь с мужиком – это не моя тема от слова совсем. Но с женщиной? Да еще, предположим, достаточно красивой? Если нормальная, богатая баба отстегнет мне за определенного вида услуги 500 челей? Ну, ладно, 200. Нормально?

Я отгоняю от себя эту мысль. Все равно ведь это будет проституция, даже если с женщиной. Как там, на Земле, называют мужиков, которые за деньги баб дерут? Альфонсы? Жиголо?

Нет, не для меня такая карьера. Надо что-то другое искать. И поскорее. День не резиновый, закончится, а у меня в кармане 52 челя. Пятьдесят, предположим, за ночлег. Остается 2 челя. Что, интересно, на них купить можно? Кружку воды хоть подадут?

Выхожу к припортовому рынку и тут же рыночный шум-гам, а также смесь всевозможных запахов разной степени приятности оглушают так, что чуть не валят меня с ног. Рынок простирается от города и до самого порта. Ряды лавок – как замысловатый лабиринт, по которому идут покупатели. Мужчины, женщины, ползут старики и старухи, выбравшиеся прикупить «чаво-нибудь свеженького» к ужину. Повсюду снуют чумазые дети в грязной одежде. И какой Вавилон! Каких тут рас только нет, каких расцветок кожи!

– Пить не хотите, господин?

Хочу вообще-то. Оборачиваюсь. Сочная, загорелая деваха лет восемнадцати с кувшином на голове смотрит на меня. Глаза зеленые, как у ведьмы.

– Что у тебя там? – спрашиваю.

– Ананасная вода.

Сразу вспоминаю Маяковского с его баром, где подают ананасную воду женщинам с низкой социальной ответственностью.

– Почем?

– Два челя.

Выходит, на два челя можно не просто воды купить, а ананасной. Неплохо.

– Ну, плесни, – говорю.

Она ловко снимает с головы кувшин, зачерпывает глиняной кружкой воду, подает мне. Я пью, она ждет. Понятно: кружка-то многоразовая. Гигиена, конечно, та еще, но где на всех напасешься? Будем надеяться, что пронесет.

Допиваю сладковатую ароматную водичку, возвращаю кружку. Достаю кошель, вынимаю монеты. Когда я открывал кошелек, краем глаза засек, с каким интересом уставилась на мои финансы девчонка, но, поняв, что там лишь чуток медяков, тут же потеряла интерес.

Девчонка берет два челя без особого энтузиазма, водружает кувшин обратно на макушку и уходит. Я делаю вид, что уже позабыл о ней, а сам, опять же краем взгляда, замечаю: торговка ананасной водой отправилась прямиком к пацану мелкоуголовного вида, торчащему у лавки с орехами и фруктами: плечистый парнишка, загорелый, руки крепкие, покрыты незатейливыми татуировками. Девчонка говорит что-то пацану и тот, до этого поедавший меня глазами, тут же теряет всякий интерес.

Ясненько, значит, рыночная банда. Девчонка предлагает покупателям испить водицы, изучает содержимое их кошельков, а затем сообщает своему подельнику. Если у человека в кошеле звенит серебро, парень последуют за ним и, ежели случай представится – ну, например, зайдет «клиент» в подворотню помочиться, – грабитель избавит его от необходимости носить кошель.

Сволота, конечно, та еще. Ну, ладно вы богачей грабьте, эксплуататоров, но примериваться к такому 15-летнему оборванцу, как Бруно – это какими же уродами быть?

Будь я в своем теле, вмазал бы хорошенько татуированному парняге. Вырубил бы одним апперкотом, как Майк Тайсон Лу Савориза. Девчонку бы не тронул, хрен с ней. Девкам в любом мире тяжело приходится.

Иду неторопливо по рынку, втягиваю запахи, пытаюсь разобрать, чем пахнет. Рыба вяленая, шашлык, овощи тушеные с пряностями… Живот бурчит, как недовольная жена. А в кармане – 50 челей. Ровно на одну ночь под крышей «Сонной девки». Купить местный аналог беляша – а потом под пирсом ночь кантоваться? Н-да, без денег в любом мире взвоешь. Хоть с одной Луной, хоть с тремя.

Торговцы смотрят на меня, как на пустое место – я для них просто небольшое сгущение воздуха. Призрак. Действительно, откуда у этого мелкого засранца деньги на всякие яства-снадобья, на шикарные ковры, на клинки дамасской стали, на великолепные кожаные пояса – да чего тут только нет! Богатый рынок.

– Господин, не хотите пить? – слышу знакомый голосок.

Оглядываюсь, вижу ту самую девчонку с ананасной водой. Нового «клиента» обрабатывает. Дядька лет пятидесяти. Гладко выбритый, толстый. Одет в расшитый серебром камзол.

Вижу, пить дядьке не то чтобы хочется, скорее, девчонка ему приглянулась. Маслянистым таким взглядом окинул ее отменную фигурку, сочную грудь, загорелые плечи.

– Ну, давай, красавица, отведаю твоего нектара, – причмокивая, говорит дядька, явно вкладывая в слово «нектар» не только прямой смысл.

Девчонка снимает кувшин, наливает «клиенту» воду. Тот отпивает пару глотков, достает из внутреннего кармана кошель, отсчитывает не два, а четыре челя – на две монеты сверх прайса дал, ловелас.

– Благодарю, господин, – кланяется девка, и, подхватив свой кувшин, скрывается в толпе. Дядька с сожалением глядит ей вслед, затем в сердцах плюет и идет по своим делам. Явно рассчитывал на что-то большее, бедолага.

Он даже не подозревает, что его история с этой девчонкой только начинается. Вернее, с ее корешом. Крадучись, следую за загорелой чаровницей. Ага, вот и он, татуированный наш. На этот раз у рыбной лавки притаился, аккурат рядом с бочкой соленой, пряной сельди.

Девчонка что-то говорит парнишке, глазки у того жадно вспыхивают. Сладкая парочка направляется сквозь толпу за дядькой в камзоле, который неторопливо следует вдоль прилавков, время от времени прицениваясь к товарам и беседуя с торговцами.

Я крадусь за «ананасной бандой». Толстяк останавливается у лавки мясника – вполне стереотипного такого мясника: здоровенный, сутулый белый мужик с квадратным подбородком и угрюмым взглядом исподлобья. До меня доносятся обрывки разговора:

– …самого лучшего барана…

– …будет сделано, господин.

– … тушу доставите сегодня же вечером.

Выходит, толстяк – это своего рода снабженец при богатом доме. Ходит по рынку, выбирает лучшие продукты, оплачивает и назначает срок доставки. То-то все торговцы так перед ним расстилаются: снабженцам надо угождать, они кассу делают.

Закончив с мясом, толстяк следует в хлебную лавку, в лавку зеленщика, наконец, разворачивается и направляется к выходу с рынка. «Ананасная банда», между тем, разделилась – девчонка исчезла из моего поля зрения, а ее подельник неотступно пасет снабженца.

На выходе толстяк заглядывает в лавку торговца фруктами, грозит негоцианту всеми карами небесными, если бананы будут хоть немного недозрелыми. Наконец, покачиваясь на своих толстых ногах, снабженец направляется в сторону города.

Я следую за татуированным бандитом на вполне безопасном расстоянии. То сливаюсь с толпой, то прячусь за угол. Все закоулочки славного города Истона, все укромные местечки и надежные убежища мне прекрасно знакомы – спасибо памяти Бруно!

Толстяк приближается к переулку. Ну, завернет отлить? Нет, не заворачивает. Что ж, не повезло «ананасной банде» – нынче вечером будут без богатого ужина.

Вдруг прямо перед снабженцем появляется наша зеленоглазая красавица-водоноска. Идет навстречу, будто по подиуму. Плотные грудки колышутся под тканью синего платьица, бедра, и без того изумительной архитектуры при каждом шаге соблазнительно изгибаются. Улыбается толстяку во все тридцать два: я нахожусь на приличном расстоянии, и то ослеплен белизной. Кувшин с ананасной водой девка куда-то дела: понятно, не до воды сейчас.

Значит, решили использовать «план Б», а именно, заманить «богатенького буратино» в переулок при помощи прелестей «ананасной» красотки. Что ж, вполне логично. Девчонка что надо, такая любого заманит в ловушку. Ну, кроме меня, конечно.

Зеленоглазая бестия сделала вид, что узнала толстяка, всплеснула руками. Мне не слышно, о чем они там говорят. Может быть: «Это я вам водичку продала? Вы такой щедрый, на два челя больше дали! Но мне так стыдно стало, что я решила вам вернуть!». Ну, или что-то в этом роде.

Говорят уже с минуту. За это время татуированный пацан достигает переулка и скрывается в нем. Спрячется там за какой-нибудь бочкой или телегой и будет поджидать «буратино». План понятен.

Я ухожу в растущие вдоль дороги кусты, перебежками достигаю девки и снабженца.

– А что, у тебя и своя комната есть? – спрашивает толстяк. Голос у него слегка дрожит, а изо рта только что слюна не капает: капитально мужик запал на зеленоглазую чаровницу.

– Есть, господин, – отвечает девка. – И рядом совсем.

Снабженец явно сомневается: не ловушка ли? Но загорелая кожа, упругая грудь и шикарные бедра так манят…

– Ладно, пошли, – выдавливает из себя толстяк, обливаясь потом.

Они идут к переулку. Зеленоглазая кошка и толстая мышка. Мышеловка захлопнулась, но вкусного сыра мышке не отведать.

Я не следую за ними в переулок – то, что произойдет там, меня не касается. Мое дело настанет позже. Вынимаю из ножен кинжал. Тяжесть клинка уже не так неприятна: значит, рука мальца-Бруно постепенно привыкает к новой роли. Роли того, кто бьет, а не того, кого бьют.

Жду в кустиках рядом с переулком. А вот и глухой вопль сразу перешедший в хрип. Толстяк думал отведать загорелого тела торговки, а отведал клинок ее кореша.

Вхожу в переулок, держа кинжал наготове. Жирное тело снабженца лежит на земле навытяжку, рядом с перерезанным горлом растекается блестящее багрово-черное пятно. Девка и пацан лихорадочно копошатся в карманах своей жертвы, меня они пока не видят.

Делаю короткий, но сильный взмах и бросаю кинжал. Клинок врезается точно в шею парня, тот, не издав ни звука, валится боком на землю.

Девка вскакивает, но закричать не успевает. Я бросаюсь вперед, затыкаю ей ладонью рот.

– Тише, красавица, – шепчу как можно грознее. – Тише, а то отправишься вслед за своим хахалем.

Ее тело крепкое, горячее, потное от волнения – вполне вероятно, что она сильнее меня, пятнадцатилетнего шкета. Но сейчас ее сковывает лютый страх. Держу девку правой рукой, левой вынимаю из шеи пацана клинок.

Она дергается – думает, что собираюсь перерезать ей глотку.

– Спокойно, – говорю. – Я не убью тебя. Не будешь кричать?

Мычание девки складывается в слово: «не буду». Отпускаю ее. Отскакивает к стене, смотрит затравленно.

Держа зеленоглазку в поле зрения, быстро проверяю карманы ее подельника. Кинжал, горсть фиников – больше ничего. Ясненько. Значит, деньгами в этой банде распоряжался не пацан.

Поворачиваюсь к «ананаске». Дышит тяжело, грудь вздымается, ноги плотно прижаты. Хороша девка, ничего не скажешь.

– Давай кошелек, а то худо будет, – говорю.

Вдруг девка улыбается во все свои тридцать два зуба. Уж не знаю, где эта бестия нашла в этом Средневековье стоматолога, но наши, земные «звезды» Голливуда, умерли бы от зависти, глядя на ее улыбку.

– Мальчик, – шепчет приятным, обволакивающим голосом. – Ты ведь не убьешь меня, мальчик?

И тихо-тихо отводит в сторону подол платья, обнажая загорелые, стройные ноги. Зеленоглазая ведьма! Но на меня, Серегу Громова, твои чары не действуют. Иное дело – малец Бруно.

– Убью даже глазом не моргну, – преодолевая беснующегося внутри пятнадцатилетнего озабоченного пацана, говорю я. – Гони кошелек.

Она запахивает подол платья и, сунув руку за пазуху, вынимает кожаный кошель. Бросает мне. Хватаю кошелек на лету: теплый, почти горячий, нагрелся между двух соблазнительных холмиков. И звенит так приятно.

Открыв кошелек, вижу блеск серебра.

– Убирайся отсюда, – приказываю «ананаске».

Девка, настороженно на меня посматривая, начинает двигаться к выходу из переулка. Спиной двигается, боится, что вонжу нож в спину. Да не бойся.

Добравшись до выхода, резко разворачивается и исчезает за поворотом. Я слышу лишь стук подошв ее кожаных сандалий по дороге.

Я тоже задерживаться в переулке не собираюсь: девка вполне может позвать с рынка подмогу. Мало ли кто еще есть в банде этой зеленоглазой бестии. Повторно обыскиваю толстяка – вдруг эти двое чего упустили? И правда – на груди у снабженца под белоснежной рубахой висит приличных размеров золотой кулон в виде головы дракона с разинутой пастью. Отличная находка.

Камзол у снабженца, конечно, великолепный. Крой изумительный, ткань парчовая, плотная, богато расшита серебряными нитями. За такой любой скупщик краденого отвалит немалую сумму. Как и за сапоги толстяка, и за шикарный кожаный пояс, и за штаны. Но вот только взять его одежду – это все равно, что подписать себе смертный приговор. Тут хоть бы с кошельком и кулоном не засветиться. Надо быть очень, очень осторожным.

Почти крадучись, вдоль стены двигаюсь к выходу из переулка. Выглядываю. На дорожке – никого. На рынке тоже вроде бы спокойно: значит, девчонка шум не подняла. Выхожу из переулка и спокойным шагом двигаюсь в противоположную от рынка сторону.

Пройдя шагов триста, схожу с дороги в кусты и, открыв кошелек, пересчитываю деньги. У толстого снабженца при себе было 5 серебряных тархи и 70 медных челей. Плюс остававшиеся у меня 50 челей. Итого, значит, я становлюсь обладателем 620 челей. Неплохие подъемные для «помойной крысы», да, Бруно? Кроме того, не следует забывать про золотой кулончик в виде дракона – любой старьевщик за него может отвалить вполне приличную сумму. Плюс кинжал зарезанного мною парнишки – тоже имущество, продать можно, если припрет.

Все вроде бы хорошо, но убежавшая девчонка, «ананаска», не дает покоя. Если уж я вступил на дорожку грабителя грабителей, то нужно идти по ней до конца. Девку нужно было пускать в расход, чтобы избежать возможных проблем в будущем. Но – рука не поднялась.

Маловероятно, что зеленоглазка побежит заявлять в местную «полицию» на меня: как-никак это она со своим хахалем снабженца на тот свет спровадила. Но какому-нибудь другому своему рыночному дружку вполне может стукануть. Неприятно, конечно. Но да Истон – город большой, в нем всегда можно затеряться. На портовый рынок я, предположим, некоторое время могу не соваться. Тем более, что здесь есть еще три рынка, включая невольничий, посетить который мне даже интересно.

Встаю, прячу кошелек за пазуху и выхожу из своего убежища на дорогу. Скоро свечереет, а мне еще нужно найти ночлег. В «Сонной девке» появляться опасно. Во-первых, если «ананаска» натравит на меня кого-то из своих рыночных корешей, те могут найти меня в трактире. Внешность у меня приметная, цыг на улицах Истона немного, – порасспрашивают прохожих, и пожалуйста: «Видел этого парня, он рядом с «Сонной девкой» терся. Во-вторых, нельзя исключать и выход на меня представителей здешних правоохранительных органов: этого особенно бы не хотелось. Наконец, в трактире остановился гном, которому я врезал по черепу табуретом. Мелочь, конечно, но все же.

Нет, мне надо затаиться ненадолго, переждать, посмотреть, что будет. Для этого гостиница – не лучший вариант. Идеально было бы найти комнату в доме у какого-нибудь доброго человека. Да с более-менее приличным столом. Деньги у меня сейчас есть, так что с оплатой проблем не будет.

Но вот как в мире трех лун снять комнату? На сайт «Авито» зайти?

Я невесело улыбаюсь, сворачивая с узкого, загаженного мусором и нечистотами переулка на широкую более-менее чистую улицу, ведущую в ткацкий район города. В очередной раз говорю спасибо памяти Бруно – в Истоне я ориентируюсь прекрасно, не хуже помойной крысы.

Да, до появления здесь сайта типа «Авито» тысяч пять лет, не меньше. Пока что я даже газетного киоска в этом городе не видел.

Агна добегает до рынка и останавливается, тяжело дыша. Оглядывается. Переулок, в котором они с Гефером напали на снабженца, отсюда едва виднеется.

Девушка садится на пустой ящик из-под апельсинов, пытается нормализовать сбившееся дыхание. Чертов Гефер! Зачем он зарезал толстяка, договаривались же просто оглушить его камнем сзади?! Агна вспоминает, как потные руки снабженца шарили под ее платьем, содрогается от омерзения. Нет, толстяка ей совсем не жалко. Как, впрочем, и Гефера, отправленного на тот свет этим странным парнишкой с бледной кожей и голубыми глазами.

Гефер был грубым и жестоким животным и мир трех лун стал лучше без него. А парнишка хорош! Агна сразу его приметила, потому и подошла с ананасной водой. Гефер даже удивился: «Чего ты к этому оборванцу поперлась?». Поперлась, потому что внутри что-то екнуло: не похож этот парень на тех, с которыми Агне обычно приходится иметь дело. Такими, как Гефер. Уже при первом знакомстве рыночный бродяга полез к девушке, но не на такую напал. Агна мгновенно остудила пыл Гефера, приставив ему к гениталиям кинжал. В дальнейшем их отношения стали сугубо деловыми: отработали днем на рынке, отнесли процент прибыли Малмучу и разошлись в разные стороны.

Да, Малмуч… Девушка поеживается будто ей холодно, хотя вечер теплый, а с моря дует приятный ветерок. Ей придется одной пойти к Малмучу и объяснить ему, почему она не принесла положенную сумму денег и куда делся Гефер. И, уж конечно, она должна будет рассказать о парнишке с бледной кожей. Сколько ему лет, интересно? Четырнадцать? Пятнадцать? На вид – да, но вот ведет он себя как суровый, прошедший сквозь огонь и воду мужчина… Странный… Очень странный…

Несмотря на то, что парень убил ее подельника, Агна не находит в своей душе ни крупицы ненависти к нему, но и особой жалости, или, того хуже, симпатии, девушка тоже не испытывает. Ясно, что парню придется туго: Малмуч обязательно найдет его и заставит пожалеть об убийстве его шестерки-Гефера. Но Агне все равно. Девушка прекрасно знает: в мире трех лун главное – сберечь собственную шкуру.

Агна поднимается с ящика, оглядывается по сторонам. Торговец фруктами старик Далгак отвлекся на позднего покупателя и девушка, улучив момент, ворует с прилавка крупный апельсин. Ей необходимо подкрепиться перед тем, как предстать пред грозными очами Малмуча. Агна идет между засыпающими до завтра торговыми рядами, поедая сочные дольки апельсина. Сок течет по ее пухлым, красивым губам.

Вот и Малмуч. Как обычно, сидит под навесом рядом с со своей конторой в самом конце рынка. Рядом – верные церберы, три здоровых парня с черных островов. Дикие, злобные. Агна даже не знает их по именам. Церберы режутся в кости и пьют бисо из глиняных кружек. Почему бисо, а не вино? Да просто Малмуч строго-настрого запретил своим людям употреблять алкогольные напитки. Хочешь работать с Малмучем – будь трезв как стеклышко. Не хочешь – убирайся. Все просто.

Малмуч, сидя за дубовым столом, считает деньги. Складывает серебряные тархи в колбаски по двадцать штук, упаковывает в плотную ткань. Говорят, в конторе у Малмуча стоит огромный железный сейф, а там серебряных колбасок больше, чем кровяных колбас у мясника Визала. Стало быть, ежедневный ритуал обхода рыночных торговцев уже завершен – парни отдыхают, Малмуч подсчитывает улов. И в этом улове не хватает одной-единственной рыбки – денег, которые должны были принести Агна и Гефер.

Девушка понимает, что дальше молчать она не может и подает голос:

– Господин Малмуч.

Тот, не отрываясь от подсчета денег, быстро смотрит на нее из-под кустистых грязно-желтых бровей. Не переставая работать пальцами, говорит своим спокойным, обманчиво-приветливым голосом:

– Агна? Ты одна? А где Гефер?

– Он м-мертв, господин, – заикаясь, сообщает девушка.

Малмуча, кажется, эта новость нисколько не удивляет и не обеспокоивает. Длинными, тонкими пальцами он формирует колбаску из серебряных монет и привычным ловким движением упаковывает ее в отрез ткани. Связывает концы суровой нитью и берет в руки ножницы.

– Мертв, говоришь? – переспрашивает Малмуч, отрезая конец нити. Чик! Агна прекрасно помнила, как сидящий перед ней бандит выколол именно этими ножницами глаза торговцу, спрятавшему часть прибыли.

Агна, преодолевая слабость во всем теле, рассказывает обо всем. Ну, или почти обо всем.

– Ты забыла рассказать мне как выглядел убийца Гефера, – напоминает Малмуч. Да, от него ничего не скроешь.

Девушка послушно описывает внешность бледного парнишки с голубыми глазами. Описывает все, что помнит. Скроешь что-то – Малмуч ведь потом все равно узнает, а дальше… Лучше не думать о том, что будет дальше.

– Ясно. Цыга, значит, – говорит Малмуч, пряча в кожаную сумку последнюю серебряную колбаску.

– Что, господин? – спрашивает Анга, которая впервые слышит слово «цыга».

Малмуч не удостаивает ее ответом, задумчиво теребит выцветший соломенного цвета ус. Агне становится не по себе, хочется провалиться сквозь землю. Малмуч – еще не старый, но уже и совсем немолодой. Худой, жилистый, с лицом, которое люди, не знавшие этого разбойника, сочли бы добродушным.

– Жаль, что ты не принесла деньги, Агна, – говорит Малмуч своим обволакивающим, приятным голосом. – Следовало бы наказать тебя, но я не буду этого делать. Однако, если завтра ты не принесешь двойную сумму, ребята с тобой позабавятся, как с Раминой. Помнишь Рамину, Агна?

Слезы наворачиваются на глаза девушки, она едва стоит на ногах. Рамина – это ее мать. Год назад Рамина не смогла принести вовремя плату Малмучу и черные островитяне втроем «позабавились» с ней. Мать умерла на руках у Агны, истекая кровью.

– Помню, господин.

Малмуч взмахивает рукой:

– Убирайся.

Агна кланяется, отступает назад, снова кланяется и, развернувшись, стремится поскорее покинуть место, на котором ее беззащитное тело является такой легкой мишенью для жутких глаз черных островитян.

Глава 6

В своем мире, то есть, на Земле, мне неоднократно приходилось снимать жилье – хорошего в этом мало, чужому дяде крупную сумму отстегивать. Но, если нет своего дома – что будешь делать? В гостиницу идти, так там за ночь возьмут четверть от того, что платишь хозяину за месяц.

Многие ипотеку берут, чтобы не снимать жилье. Но это тоже, мягко говоря, на любителя. Ставка по ипотеке грабительская, банк дерет с тебя три шкуры, а тебе нужно быть настоящим Терминатором – заболеешь, сляжешь и – и кранты, плакали твои денежки. Бомж готов; улица, принимай нового «жителя».

Если задуматься, то мир, который я покинул, ничем не лучше этого. А может, даже и хуже. Здесь хоть ипотеки нет…

Поворачиваю из очередного переулка на широкую (по местным меркам, конечно), улицу. Хорошая улица, богатая, торговая, не то что та, на которой трактир «Сонная девка» расположен. Здесь присутствуют сразу несколько торговых заведений: скобяная лавка (стало быть, продают всякие замки, крючки и скобы), пекарня, мясная лавка и магазин одежды. В скобяную лавку мне покамест не нужно, а вот все прочие заведения посетить будет нелишним.

Есть сильно хочется, но первым делом решаю зайти в магазин одежды. Если куплю в пекарне булку, а в мясной лавке ломоть колбасы, есть риск, что меня в торговую точку с предметами гардероба просто-напросто не пустят: скажут, жиром перепачкаешь, пшол вон.

Отворяю приличного веса дубовую дверь в магазин одежды, вхожу. Внутри крепко так пахнет полынью: очевидно, используют это растение для избавления от моли и других насекомых. Продавца не видать за многочисленными вешалками с одеждой разного фасона.

– Эй, – кричу. – хозяин!

Из-за вешалки выходит женщина, одетая весьма нетипично для здешних мест. Обтягивающие брюки, высоченные сапоги из качественной кожи, черный корсет из какого-то прочного материала. Из глубокого выреза корсета виднеются два бледно-розовых холмика. На поясе – кинжал и кошелек. Лицо женщины вроде бы молодое, – лет тридцать, вряд ли больше, но волосы удивительного, пепельно-серого цвета.

– Цыга?

Рука этой садомазоторговки тянется к кинжалу, я понимаю, что представителей моей расы здесь не жалуют.

– Цыга, госпожа, – решаю выбрать тактику согласия и повиновения. – Я бы хотел обзавестись одеждой в вашем замечательном магазине. Деньги у меня, разумеется, есть.

Рука женщины замирает на полпути к кинжалу. Я понимаю, что если она выхватит оружие, мне придется метнуть в нее клинок. Нужно целиться прямо в V-образную ложбинку ниже шеи – как там ее называют… Яремная ямка?

– Покажи деньги.

Вот это другой разговор! Разве можно так с посетителями-то? Так недолго и бизнес потерять. Достаю кошелек, настороженно поглядывая на эту владелицу секонд-хенда: баба, похоже, нервная, нужно держать ухо востро.

Показываю деньги. Лицо женщины не то чтобы добреет, но, по крайней мере, немного смягчается.

– Часть денег вперед!

–Сколько?

– Сто челей.

Даю ей одну серебряную монету, она берет, прячет деньги.

– Можешь смотреть одежду.

Начинаю ходить вдоль рядов, рассматривать вещи. Выбор, конечно, невелик, да и моя догадка про секонд-хенд, кажется, оказалась вполне уместной. Вещи ношеные, но еще крепкие, из хороших материалов. На некоторых – дырки и следы крови. Значит, принимают к реализации одежду, снятую с убитых граждан.

Я незадолго до того, как попасть в мир трех лун, смотрел в Интернете ролик из секонд-хенда где-то на Украине. Завезли из Европы какое-то пованивающее барахло брендовое – и молодежь ломанулась! Дверь сорвали, друг друга чуть не потоптали. Если это не позор – то что вообще тогда позор?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.