Алексей Филиппов
Спаситель

Я – недельщик. Одна у меня всегда забота – в свой срок привести в суд того, кого надобно туда привести. И где бы он от меня не прятался: в болоте непроходимом, в пещере глубокой, в лесу дремучем, везде я его отыщу и в нужное место приволоку. Прослышит боярин наш Ивин о тате злом на торговом пути, так сразу велит мне подлеца отыскать да на суд предоставить. А за мной дело не встанет – из-под земли гада изворотливого вытащу. Мне рассуждать некогда. Планида моя такая – искать и тащить. Иначе нельзя. Мне только намекни. Вот и сейчас по лесу зимнему за убивцем иду. Прослышал боярин, что в обители дальней душегубство случилось, вот и послал меня за злодеем поганым. В торговом селе дали мне проводника. Так себе проводник, мальчишка пустой. Только и умеет – что языком чесать. Не закрывается у него рот, журчат слова, словно ручей в распадке каменистом: шур,шур, шур… Я на его россказни внимания не обращаю, только иногда от слова какого-то зашевелится в душе моей интерес, словно медведь в тесной берлоге, и я прислушиваюсь. Вот как сейчас.

– Вот что хочешь с ними делай, а они слова единого не скажут, – вещал мой проводник, умело вступая снегоступами по снегу.

– Это ты о ком? – переспросил я.

– Как о ком? – обернулся ко мне мальчишка, щеря кривые зубы. – О монахах… О тех самых, к которым ты идёшь… Клещами из них слова не вытащишь.

– Совсем не говорят? – удивлённо нахмурил я бровь.

– Ни словечка, послушание у них такое, – молвил проводник, сшибая пушистый снег с ветвей, стал прокладывать путь сквозь молодой ельник. Я за ним.

– Наш священник батюшка Ефимий их молчальниками называет, – продолжил болтовню свою мальчишка, когда мы выбрались на поляну. – Или этими, как их… Исихастами… Вот… Они, сказывают, душу могут из тела своего выпустить и в даль-дальнюю направить… К самому Господу… Во как. А священник из соседнего села батюшка Агафон зовёт их пуподушниками, мол, душа у них в пупке и они через пупок свой с самим с небом беседуют, а с людьми говорить брезгуют. Во как… Не любит он их, мол, гордые… А как их полюбить-то? Я к ним прошлый раз пришёл, а у них возле ворот монах лежит. Мёртвый. Интересуюсь я, что мол да как, а они молчат и к воротам толкают. Вот. Бился я с ними, бился да всё без толку, потом плюнул, домой пошёл и всё старосте рассказал, а он потом боярину…

– Так это ты про мертвеца в обители рассказал? – догнал я говоруна и пошёл рядом.

– Я… А кто же ещё? Нога у меня лёгкая… Меня к ним старый боярин Собакин посылает. У него сын в походе ратном сгинул. Вот… Боярин попросил монахов помолиться за сына, и сын вернулся… Вот… Теперь боярин как приедет в село, так сразу велит им еду нести. Перед самым Рождеством я к ним ходил. И сейчас на Антония Перезимника мешок с сухарями несу. Небольшой мешочек, но что боярин дал, то и получат… Вот… Прихожу в прошлый раз, они покойника хоронить собираются, а у покойника того, будто у хряка, горло перерезано. Вот… Я им руками да головой так и сяк, мол, чего это с ним? А они меня в толчки за ворота едва не выгнали…

– Ножом ему горло-то, – спрашиваю, чтоб не упустить нить разговора нужного.

– Ножом, – важно кивает проводник и ладонью себя по горлу полоснул. – Вот так вот… А кровищи кругом…

– Подожди, – остановил я рассказчика. – Ты же сказал, что его хоронить собрались, а кровь из мёртвого тела не течёт… Или его где убили, там и хоронили?

– А кто ж его знает? – мальчишка пожал плечами. – Я чего видел, то и сказал. Я на днях лосей целое стадо в лесу видел. Вот это да… Ей-ей не вру. Я силки проверить пошёл, а они…

– Погоди, погоди, – махнул я рукой, чтоб прекратить пустой трёп. – Не до лосей с зайцами сейчас, ты мне про монахов расскажи.

– А чего про них рассказывать? Прошлым летом к нам эти молчуны пришли. Втроём. Ни с кем ни словечком они не обмолвились. Даже по имени перед людьми не назвались, а потому дали им наши деревенские прозвища. Того высокого, у кого нос крючком, Филином прозвали. Другой маленький, квёлый, нахохленный, так его Воробушком стали звать. Третий – черный как смоль да с глазом круглым, а потому и Ворон. Побыли у нас до Троицы, а потом в лес ушли. Строиться там стали… О других и того не знаю, они этим летом сразу в лес пошли. В село к нам не заходили.

– А сколько их в обители?

– Чего?

– Тебя кличут-то как?

– Петрушей.

– Считать-то умеешь, Петруша?

– Так, батюшка учил…, – Петруша остановился, снял рукавицу и стал загибать пальцы. – Аз, веди, глаголь, добро, есть… А дальше не помню…

– Ну сколько их там? Больше, чем “есть”?

– Больше, – кивнул мальчишка и опять стал загибать пальцы.

Я внимательно следил за его рукой и сам вёл подсчёты. По его подсчётам выходило, что монахов там “фита”, а по арабскому счёту – “девять”. Я много должников из купеческой братии на суд приволок и от них по-разному считать выучился. А лучше всего у меня теперь по арабскому получается. Не знаю почему…

Итак, пока брели мы с Петрушей по заснеженному лесу, я выяснил: в обители с осени жили девять монахов, а теперь их осталось восемь. За старшего у них, вроде как, Филин. Из обители своей они далеко не ходят. Только летом в лес по надобности какой. Грибов, ягод пособирать… Или за дровами… Всегда все вместе… Летом люди часто посещают монастырь, чтобы попросить монахов помолиться за что-то. Дух у них там особый витает. А зимой редко кто заявится туда, потому как – по снегу добраться в эту даль несусветную, не мёд языком лизать. К тому же и волки в лесу зимой голодные.

– Я-то их не особо боюсь,– принялся хвастать мальчишка, – а некоторые до дрожи трусят, а то и хуже того…

Иноки в обитель всех пускают, но, если хоть одно слово там вслух промолвишь, сразу же за шкирку да за ворота пинком под зад. Об этом меня строго-настрого Петруша предупредил.

К обители, ограждённой высоким частоколом, пришли мы в едва сгущавшихся сумерках, почти засветло. Устали так, что ноги с руками мелкой дрожью зашлись.

– Хорошо, что снега, считай, с Крещения не было и наст почти везде крепкий, – сказал Петруша, вытирая рукавом лоб, а то бы точно затемно пришли. – А один раз я даже почти до утра шлёпал… Вот…

Ворота нам открыли быстро. Ещё перед воротами я тихонько спросил Петрушу:

– Покажешь, где монах мертвый лежал.

– Покажу… Только ты там вслух не говори ничего, а то выгонят в лес… А в лесу зимней ночью, сам знаешь… Вот…

И как только вошли, показал Петруша на могилу у ворот. Показал и заморгал удивлённо. Возле ворот было две могилы: одна снегом припорошена, а другая совсем свежая. Я хотел спросить монаха, который открыл нам ворота, о том – кого они совсем недавно похоронили, но мой провожатый так округлил глаза и так проворно шлёпнул себя по губам, что всё моё хотение улетучилось, будто утренний туман над лесным озером в летнюю пору.

Не услышав ни одного слова, мы оказались в общей келье. Здесь была печь, грубо сколоченный стол и лавки из еловых жердей. Один угол отделён прочной загородкой. Печь топилась по-чёрному, потому все стены и потолок были покрыты налётом копоти и дух стоял дымный. В стенах почти под потолком располагались похожие на бойницы окна для света. Три штука, как говаривал один проворовавшийся купчик из Любека. Закрыты окна кусками слюды в железной оправе. В этом убогом жилище такие окна смотрелись довольно богато. Скорее всего, это дар какого-то важного посетителя обители. Филина, Воробушка и Ворона я с одного взгляда признал, ловко сельские жители угадали – в самую точечку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.