Галина Ершова
Мифы майя. От жертвоприношений и священного какао до книги «Пополь-Вух» и подземного царства Шибальбы

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Галина Ершова, 2025

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2025

* * *

Введение. Как появляются мифы

МИФЫ ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ?

Хорошо известно, что в Европе обязательный набор занятий культурного человека включал зазубривание греческих мифов, чередовавшихся с древнеримскими. Так в западном коллективном представлении о культуре сохранялся древний подход к точной передаче знаний, которые даже на рубеже нашей эры уже воспринимались как оторванные от реальности рассказы, где героями становились многочисленные фантастические существа. Их традиционно так и называли «героями», иногда пытаясь привязать к окружающей действительности и отдельным законам природы. Причинно-следственные связи чаще всего были крайне условны, что со временем и привело к выводам о «мифологическом мышлении» древнего человека.

Тем не менее каждый из нас прошел свой «мифологический период». В раннем детстве, с понимания первых слов, ребенок с упоением погружается в пространство сказочного мира, который ему становится близок, понятен, радостен и бесконечно дорог до конца жизни. Обычные «разговоры» младенца с родителями очень долго продолжают оставаться всего лишь называнием предметов и выражением желаний. И только текст сказки погружает ребенка в удивительное целостное пространство, где каждая вещь обретает свой смысл. Реальное и ирреальное переплетаются причудливым образом – но дети быстро научаются понимать разницу и удивительно тонко на самом деле ощущают грань между событиями настоящей жизни и «ненастоящей». Незатейливые ситуации вокруг сказочных героев объясняют ребенку важные правила. По ним маленький человек входит в общество и строит отношения с другими людьми. Обучается понимать, казалось бы, такие разные и сложные вещи, как правила поведения, запреты, мораль, справедливость, трудолюбие, героизм, самопожертвование, честность, вера, смысл жизни, доброта, любовь, долг, служение обществу. И, кстати, очень быстро ребенок начинает замечать чуждое ему в «чужих» мифах или в неких авторских интерпретациях мифологических текстов. Чуждое – это то, что противоречит «своей» картине мира, складывающейся с первыми воспринятыми целостными сюжетами, которые и формируют полноценное мышление. Неслучайно ребенок запоминает сказочные тексты до малейших деталей и просит повторять особенно значимые для него фрагменты. И обязательно поправляет оговорки рассказчика, а также со временем пытается исправить негативные ситуации с позиции уже своих собственных, приобретенных знаний.

Русский ученый Ю. В. Кнорозов, дешифровавший в середине XX в. иероглифическую письменность древних майя.

ТАСС

Именно этот теплый мир глубинного опыта, завещанного многими поколениями предков в бесконечных сказках и мифах, формирует в человеке то, что становится культурным кодом народа.

С точки зрения научного понимания этого процесса речь идет о становлении левополушарного мышления. Оно эволюционно молодое и развивается у ребенка только под влиянием окружения. Вячеслав Всеволодович Иванов, подмечая «социальную» функцию левого полушария, писал: «Если правое полушарие мозга с раннего детства связывает человека с внешним миром, то левое облегчает ему быстрое вхождение в то общество, в котором он живет. Более того, левое полушарие можно в известной мере считать представителем этого общества в нейропсихологической структуре личности. В этом полушарии закреплен родной язык человека и его внутренняя словесная речь, на этом языке основанная. ‹…› Иначе говоря, в левом полушарии находятся те обусловленные культурно и исторически программы поведения, которые общество вводит в человека»[1]. И не будет преувеличением заметить, что именно миф с самого раннего детства формирует его личность.

Возможно, поэтому миф долгое время никак не вписывался в науку, продолжая считаться некой культурной данностью, которую лишь следовало отделить от официальной религии. И только со становлением гуманитарных наук в XVIII в., когда начали выделять различные направления научных знаний, миф оказался в сфере интересов ученых. И неслучайно. Происходят открытия, трансформируются религии и идеологии, меняется жизнь. При этом миф, архаически неизменный и современный, сочетающий несочетаемое, мистический и приземленный, понятный и необъяснимый, остается неотъемлемой частью культуры каждого человека, живущего в обществе.

В системе европейского миропознания мифология вплоть до окончания Средневековья была неотделима от религии. Однако уже Джамбаттиста Вико, автор вышедшего в 1725 г. труда под названием «Основания новой Науки об общей природе наций», задумался о сущности мифа. Именно он первым заговорил об особенностях, характерных для мышления древнего человека. И совершенно логично сравнил этот тип умозаключений с мышлением ребенка, более чем на век опередив биолога Эрнста Геккеля. Тот же, будучи дарвинистом, в 1864 г., по сути, завершил формулировку «закона рекапитуляции», согласно которому историческое развитие вида отражается в истории его индивидуального развития.

Однако, каким бы ни было «мифологическое мышление», очевидно, что оно подводило события мифов к созданию некой не очень логичной, с точки зрения современного человека, картины мира. Особое значение придавалось мифам космогоническим, то есть тем, что концентрировались на создании мира, с переменным успехом заселяемого людьми.

Миф, отражая определенную и постоянно устаревающую модель мира, со временем становится менее понятным с точки зрения носителей «прогрессивного» знания. Это уже в XIX веке подметил Макс Мюллер – европейский филолог, сторонник натуралистического языкознания. Он даже создал вполне логичную концепцию «болезни языка»: согласно ей, первобытный человек выражал абстрактные понятия через метафорические эпитеты. При этом, когда система образов устаревала, первоначальный смысл метафор забывался или вовсе не понимался. Тогда текст и обретал свойство «мифа», то есть становился условным объяснением некогда всем понятных, но уже забытых явлений.

Еще один исследователь мифологии, французский антрополог и философ Люсьен Леви-Брюль, исходил из собственного видения, деля все культурно-исторические явления на «понятные» и «непонятные», «естественные» и «сверхъестественные». Подобный взгляд, конечно же, в первую очередь приходит в голову всякому, кто пытается объяснить содержание мифа. Исследователи XX века торжественно пришли к толерантному, но малопонятному мнению о том, что мифотворчество – древнейшая форма, своего рода «символический язык», в терминах которого человек моделировал, классифицировал и объяснял мир, общество и самого себя. Неслучайно «мифологическая» картина мира предшествовала, а то и совпадала с ранней религиозной.

Глиняная голова с двумя одинаковыми лицами. Гватемальское нагорье, раннеклассический период. Частная коллекция «Сан-Хорхе».

Частная коллекция / Фото Г. Борисовой

Однако возникали и другие мнения. Этнограф Джеймс Фрэзер, публикуя в 1890 г. знаменитую работу «Золотая ветвь: исследование магии и религии», сделал упор на то, чтобы установить аналогии между явлениями, существующими в совершенно разных культурах и на весьма удаленных и изолированных одна от другой территориях. Как бы то ни было, связь основ мифологических построений и религиозного поведения с психикой человека представлялась очевидной уже в XIX веке.

По той же причине в 1900 г. русский этнограф Лев Штернберг, открывший миру явление шаманизма, отмечал: «Сравнительное изучение религии (вернее, наука о религии) – позитивная наука, занимающаяся историей эволюции религиозных явлений в связи с другими факторами психической и социальной жизни человечества. Главные науки, из которых наука о религии черпает материал для своих исследований, – история религий, история культуры, этнография, антропология и социология. Метод ее – метод точных наук: индукция с последующим конструктивным синтезом, приводящим к установлению законов, общих принципов и феноменологии религиозных явлений»[2]. Примечательно, что Штернберг был, пожалуй, первым, кто оценил глубину и сложность духовных представлений «даже низших племен». Он полагал, что эти верования «настолько сложны и представляют такую цельную и глубокую систему, возникшую путем сложной работы мысли, что о первичности их, если судить по аналогии с медленным прогрессом мысли в других областях культуры, и речи быть не может»[3].

А Карл Юнг, публикуя в 1937 г. лекции под названием «Психология и религия»[4], уже совершенно официально привлек к своим исследованиям описания Дж. Фрэзера и других этнографов. Понять проблемы современной ему психиатрии было невозможно, не задействовав такие области знания, как антропология, мифология и религиоведение.

Самый верный рациональный путь к решению этих универсальных и, главное, всем интересных загадок предложил гениальный русский ученый Юрий Валентинович Кнорозов, дешифровавший в середине прошлого века иероглифическую письменность древних майя. Во всех своих открытиях Кнорозов, начиная с 1950-х гг., уже использовал междисциплинарный подход, сочетавший системный анализ, методы истории, психофизиологии, биологии, кибернетику (то, что сейчас торжественно именуют «искусственным интеллектом»), психиатрию и многое другое. Миф для Кнорозова тоже стал своеобразной системой, в которой не могло быть случайных компонентов.

В представлениях майя умерший оказывается в пещере – преисподней, где «высвобождается» его бессмертная душа. Она-то и представлялась в виде «мертвого глаза» или «лика» покойника. Сцена высвобождения души в Мадридском кодексе, с. 34.

Museo de América, Madrid. Fotografía: Joaquín Otero. CER.es (http://ceres.mcu.es), Ministerio de Cultura, España

Кнорозов, следуя позиции Штернберга, создавал собственную теорию культурно-исторического развития, где за основу взял эволюцию коммуникации. Мифы и религиозные практики, в его понимании, выступают способами передачи информации. А конечной задачей было то, чтобы коллектив реализовал общую цель. Таким образом, создавалось единое информационное пространство, отражавшее представление о мире, а также о том, какое место в нем занимают сами носители информации. Чтобы она выглядела убедительно и закреплялась, использовались мнемонические приемы, гипнотические практики и, прежде всего, фасцинация (завораживание)[5]. Особое место Кнорозов отводил личности того, кто генерирует важную информацию и, по всей видимости, составляет мифологические тексты. По его определению, этим занимался «специальный контингент» – шаман, жрец и т. д.

КОГДА И ЗАЧЕМ ПОЯВЛЯЮТСЯ МИФЫ?

Итак, все упомянутые подходы подводят к интересному и непростому вопросу: о каких временах мы можем говорить, рассуждая о мифах? То есть: когда мы даем «переоценку» актуальности текста и когда он превращается в миф? Ведь очевидно, что речь идет вовсе не о хорошо известном периоде «мифов Древней Греции», которые зазубривались европейцами как обязательная часть образования. И даже не о «индоевропейских истоках» евразийских культурных явлений – к тем автоматически сводят все необъяснимое в качестве истины, не требующей доказательств. Все гораздо древнее, сложнее и на самом деле увлекательнее.

С формальной точки зрения мифы, по сути, – разрозненные тексты, описывающие картину мира, начиная со времен возникновения человеческого сообщества. Постепенно эти сведения о мире и о себе систематизируются, обретая форму религий, которые, особенно на ранних этапах, тоже крайне схожи между собой. Тем не менее в науке обычно отделяют мифы с их разрозненным и на первый взгляд невзаимосвязанным набором сюжетов от более или менее целостных религиозных систем, где присутствует определенная, хотя и очень условная, логика. При этом древние религиозные системы в обязательном порядке включают в себя множество разновременных мифов. Для примера достаточно обратиться к Ветхому Завету, собравшему ближневосточные мифы разных времен и народов, которые кочуют, в свою очередь, от иудейской религии до христианства и ислама.

Истоки мифов и религиозного сознания относятся к мустьерскому периоду[6], когда только происходило становление человека разумного. Активно развивалась речь – сложная коммуникативная деятельность, с помощью которой оказалось возможным передавать не только сиюминутную конкретику, но и универсальные абстрактные понятия. Рациональный подход к пониманию мифа предполагает, что в каждом отдельном случае коллектив создает собственный комплекс абстрактных понятий и научных знаний, отражающих то, как человек воспринимает мир, вне зависимости от региона обитания. А совпадение таких картин реальности происходит благодаря тому, что наш головной мозг изначально биологически и психически универсален. А ориентируется он на восприятие окружающей среды, выявление закономерностей, позволяющих прогнозировать собственную деятельность, а также на передачу знаний и обучение молодежи.

Проще говоря, отвечая на вопрос, когда появились мифы, следует отталкиваться от давности в 40–50 тысяч лет – тогда человек активно осваивал земные и водные пространства, у него появилась речь, произошел качественный сдвиг в его мышлении за счет бурного развития левого полушария головного мозга. Благодаря этому он смог систематизировать пространство и время, помнить прошлое и строить планы на будущее.

Первые человеческие коллективы должны были выживать в достаточно сложных природных условиях, а для этого следовало познавать мир и передавать друг другу и новым поколениям накапливающиеся знания и технологии, учиться взаимодействию, ставить общие цели и достигать их. И все эти знания и правила, описывающие мир, передавались в виде рассказов. Текст их должен был воспроизводиться предельно точно, ошибки не допускались. Совсем не случайно в некоторых древних обществах, живших с устной традицией, такая ошибка могла караться даже смертью. От точности текста зависело выживание коллектива – для этого надо было знать законы астрономии, климата, географию, понимать принципы устройства общества. Собственно, вот почему в разных регионах Земли при возникновении государств и стало появляться письмо. Но, как ни странно, миф продолжал и продолжает существовать в любом обществе и сегодня.

Однако современный человек не всегда может увидеть реальность, скрывающуюся за мифом. Так, например, на Юкатане у современных майя до сих пор есть миф о Летучей Мыши. Точнее сказать, Летучем Мыше, ведь пол млекопитающего в данном случае имел существенное для майя значение. Суть мифа, казалось бы, совсем проста.

Пришел однажды Летучий Мыш к зверям и говорит: «Братья, я такой же, как и вы. Я вскормлен молоком матери, у меня есть причинное место, совсем как у вас. Возьмите меня к себе». На что звери отвечают ему: «О чем ты говоришь! У тебя есть крылья, и ты летаешь ночью! Ты залетаешь в пещеру и поднимаешься в небо. Ты – не наш брат!» Обратился тогда Летучий Мыш к птицам: «Птицы, смотрите, у меня есть крылья, как у вас! Я умею летать, как вы. Я – ваш брат!» На что птицы возразили: «Как ты можешь такое говорить, когда у тебя есть причинное место, как у зверей. Убирайся отсюда! Ты нам никто!» Заплакал тогда совсем грустный Летучий Мыш и повис на гнилой веревке…

На первый взгляд суть истории сводится к некой морали – не стоит пытаться усидеть на двух стульях, а каждому сверчку следует знать свой шесток. Собственно, так этот миф и понимается современными майя. Однако в реальности ему не менее двух тысяч лет, и он не имеет ни малейшего отношения к нормам общинных взаимоотношений. В нем содержится изложение древних астрономических знаний, согласно которым Летучий Мыш – это воплощение тринадцатого зодиакального созвездия, расположенного на полосе Млечного Пути, или «Небесной веревки». Подробно речь об этом пойдет в специальном разделе. Уже пять веков как древняя астрономия майя прочно забыта. Но повествующие об астрономической картине тексты живы до сих пор и продолжают воспроизводиться в общинах майя в качестве своеобразных сказаний. И таких примеров много.

Любопытно, что в свои мифы, явно восходящие к древности, майя иногда вводят условно современных персонажей. Так, в колониальные времена появился каштлан, то есть кастилец (castellano), чужеземец, который совершает глупости, нарушает древние законы и получает наказание. Например, это происходит в другом мифе, где также фигурирует веревка.

Однажды каштлан зашел в пещеру и обнаружил там сундук. Охваченный алчностью, он открывает его и видит в нем длинную веревку, которую, конечно же, желает забрать себе. Он начинает тянуть ее, но та все не кончается и не кончается. Тогда каштлан решает забрать себе хоть часть веревки – он достает острый мачете и пытается отсечь кусок. И тут из разрубленной веревки начинает хлестать кровь, которую невозможно остановить! Каштлан в ужасе бросает все и бежит прочь из пещеры.

Забавно, что рассказчик, современный индеец майя, делает неожиданный вывод: по его мнению, речь здесь о том, что на Юкатане много длинных и прямых, как веревка, шоссе, где машины сбивают людей, и те гибнут, проливая кровь. В реальности же миф излагает совершенно другой сюжет, также связанный с веревкой, но та не символизирует Млечный Путь в качестве астрономического объекта, а воплощает символ прапредков, от которых произошли люди. Млечный Путь в мифологии майя считался Творцом и двойственным прародителем. Причем веревка выступала в качестве символа пуповины, по которой течет и передается потомкам кровь предков. Совершенно очевидно, что этому чрезвычайно древнему мифу, восходящему к археологическим ольмекам, явно не меньше пяти тысяч лет. Кроме того, он был еще и подправлен, но уже после конкисты – чтобы показать, что только глупый чужеземец каштлан может совершить подобное святотатство.

МИФ ИЛИ НАУКА?

Итак, повторимся: сложные, абстрактные понятия излагались через доступную для всех систему образов и символов. Однако ясной она оставалась, лишь когда создавался текст и не слишком долго после. Со временем менялся язык, слова приобретали новые значения, появлялись новые понятия, одни образы уходили в прошлое и возникали другие. Менялись условия жизни и характер деятельности людей, что, конечно же, вносило в тексты свои коррективы. Так, старые описания мироздания постепенно превращались в почти магические заклинания и чаще всего обретали характер маловразумительной или весьма условной истории – то есть переходили в категорию так называемого «мифа». Возникали новые, более современные, тексты, которые также затем утрачивали актуальность. Поэтому «мифы», можно сказать, создаются отчасти непрерывно – даже в современной науке данные постоянно пересматриваются и уточняются, а устаревшие каноны, переходя в разряд утративших актуальность, зачастую начинают именоваться «мифами». Неслучайно уже в XIX в. большинство ученых, таких как Огюст Конт, Герберт Спенсер, Эдвард Тайлор, сходилось во мнении, что философия и наука возникают из мифа.

К слову, о научных мифах. Мы ранее упоминали зодиак, а некоторые из читателей от незнания полагают, что это нечто «мифологическое», относящееся к астрологии и магии. И даже могут искренне недоумевать, почему вдруг мистический «круг животных», как его назвали греки, позаимствовав знания у ближневосточных астрономов, появляется в древней майяской картине мира? На самом же деле зодиакальный круг – это базовое понятие научной астрономии, к которому самостоятельно приходили наиболее продвинутые ученые ранних цивилизаций, а вплоть до XVII в. астрология и астрономия были практически единой наукой.

На полной Луне на широте северного тропика можно разглядеть фигуру зайца. Поэтому майя и считали зайца спутником Луны и, соответственно, женских репродуктивных циклов.

Фото из личной коллекции автора

Итак, первый вывод: мифы возникают вместе с человеческим коллективом, отражают реальность своего времени и продолжают существовать вплоть до современности.

Важно вспомнить еще одну позицию Ю. В. Кнорозова, связанную с уже упоминавшимся законом рекапитуляции. Кнорозов полагал, что этот закон (напомним: согласно ему, развитие особи повторяет развитие вида) относится не только к биологии, но и к интеллектуальному развитию. Так и миф отражает становление собственной картины мира у каждого конкретного народа. И с этой точки зрения полностью опровергается столь любимая многими идея о том, что сходные у разных народов мифы обязательно свидетельствуют о контактах, «учителях» и «заимствованиях». Именно поэтому исследования этнокультурной истории Нового Света имели для Кнорозова особое значение: они давали примеры самостоятельного развития цивилизации, не зависимого от Старого Света. При всей схожести культурных процессов, для того, что происходило на американском континенте, нельзя было применить знакомый и долгое время неоспариваемый тезис об «общих индоевропейских» корнях всех одинаковых явлений. И никакие чужие «культурные герои» не могут повлиять на развитие общества. Кнорозов всегда напоминал в этой связи, что даже практически трехсотлетнее присутствие общины викингов в Гренландии не оставило ни малейшего следа в местной культуре эскимосов. Они жили в собственном мире, выстроив его картину и используя свои же знания и технологии. Все эти аргументы лишь подтверждают, что в изолированных регионах нашей планеты базовая часть мифов, несмотря на типологическое сходство, возникала совершенно самостоятельно!

То есть видение окружающего мира обретало некие общие для человека свойства, независимо от того, где он живет. И главной характеристикой этой универсальной для ранних времен картины, сохранившейся в мифах, становится антропоцентризм и, соответственно, антропоморфизм. Человек – центр и объект для подражания в окружающем мире, создаваемом им самим же. И потому все сущие и не сущие, но воображаемые объекты так или иначе обретают то, что свойственно ему: руки, ноги, чувства, поступки и т. д. Эти производные от человека объекты по-человечески вступают во взаимодействие с человеком, творя, с его точки зрения, зло или добро по отношению к нему. Все сущее может заболеть, прийти в негодность и даже умереть, а также, соответственно, вылечиться, обрести годность и даже возродиться. Жизнь – это особый объект для осмысления. Это абстрактное понятие, и обойти его в вечной картине мира невозможно. И потому все оказывается наделенным душой, которая чувствует и выражает свое отношение к происходящему через эмоции.

Сам человек становится обладателем множества душ, причем их количество может варьироваться в разных культурах, доходя до десятков. Но всегда присутствуют основные: душа-тень, душа-отражение, душа-двойник, душа-дыхание, душа-кровь, души-дублеры. Именно они становятся важными персонажами мифологического ряда любой культуры, в том числе и майя.

Кстати, именно версия их мифов о душах-двойниках (нагуалях) послужила основой для возникновения в современном западном пространстве такого литературного жанра, как магический реализм. А еще появились различные «эзотерические» псевдоучения с немалым количеством последователей. Наиболее удачливым и прибыльным во второй половине ХХ в. оказался литературный проект антрополога Карлоса Кастанеды с его персонажем – индейцем майя «Доном Хуаном».

Однако вернемся к исходному для мифов антропоцентризму древнего наблюдателя, основанному на том, что живыми существами являются не только вообще все объекты окружающего мира, но и даже возникающие по их воле явления. Сюда же вписывается и все то, что обитает в обоих мирах, включая многочисленных духов. Эти сущности и явления во всем подобны реальному человеку, взаимодействующему с окружающим пространством.

У майя есть целая серия мифов, где самостоятельным существом выступает пещера: она говорит, пугает и заманивает путников. Любопытно, что некоторые объекты природы воспринимаются человеком как обладающие большим опытом, разумом или силой, нежели он сам. Из чего логично следует, что сама природа исходно вовсе не является благодетельницей, а представляет постоянную опасность и даже угрозу жизни для него и общества. Чтобы противостоять ей, люди объединяются и создают систему защиты. Именно такие конфликтные ситуации и способы их решения очень часто становятся сюжетами мифов. Так, у майя при наступлении засухи появляется жертвующая собой юная девушка, которая, ни о чем не догадываясь, вступает в сексуальный контакт с представителем потустороннего пространства и получает оттуда необходимую поддержку. В результате благодаря ей вся община избегает голодной смерти.

Отождествляя себя с животным-предком, оборотень-нагуаль стремился полностью в него преобразиться.

Музей археологии и этнографии, Гватемала / Фото из личной коллекции автора

Древний человек не только строит мир по своему образу и подобию, но и уподобляет себе богов, хотя заявляет обычно обратное. Неспроста боги выглядят примерно так же, как он, – с руками, ногами, головой, органами чувств и физиологическими потребностями. Они чувствуют так же, как и человек, – радуются и грустят, злятся и обижаются, наказывают и прощают, обманывают и подшучивают. Это вовсе не случайно: у индейцев майя, как и у большинства народов, первыми богами становятся легендарные божественные предки или «бабушки-дедушки», от которых ведется вполне реальная, социально и биологически обоснованная система родства. Связь обеспечивается через передачу души по материнской крови. Именно поэтому легендарными героинями-спасительницами становятся юные девушки, наследующие чистую душу-кровь по женской линии. Таким образом, древний миф, при всей своей «непонятности» с точки зрения современного человека, обладает очень четкой логикой, основанной на древних представлениях о мироустройстве.

Итак, задолго до того, как стать «человеком разумным», наш далекий предок осваивал природные просторы. Он шел вслед за дающим пищу Солнцем, отождествляя его с самой жизнью. Он видел рождение и смерть всего сущего, переплетающиеся в постоянный цикл появления и уходы всех и вся. Он оставлял позади, в холодном прошлом, своих умерших соплеменников. И ждал их возвращения в будущем оттуда, откуда приходит Солнце. Оно неизбежно рождается каждый день, а каждые двадцать восемь Солнц рождается новая Луна, а каждые десять Лун рождается Человек. Это были основные законы мироздания для любого, в любой точке Земли.

И еще. Мифы как описание элементов мироздания возникли повсеместно на планете в те времена, когда вовсе не существовало таких понятий, как «миф» или «верования». Это скорее были «правила», по которым следовало жить и которые требовалось непреложно соблюдать. Они были так же неотделимы от материальной жизни, как дыхание или речь. Даже древние греки-философы, например Гераклит и Эмпедокл, воспринимали абстрактные знания отнюдь не как плод собственных размышлений. Для них это были «откровения божеств», которые доносились в качестве знаний в головы избранных людей – «мудрецов», к коим греки себя и причисляли. И потому эти откровения не подвергались никакой критике.

С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ МИФОТВОРЧЕСТВО?

Когда возникает целостный образ мироздания? Нет сомнений в том, что это происходит в момент, когда произносится слово – слово как название объекта, как послание в качестве элемента триады сигнала, согласно определению Ю. В. Кнорозова. Человек становится человеком. И не просто человеком, а членом коллектива – иначе кому это слово нужно?

Звучит слово – и из небытия возникает сущее, иначе говоря, материя. Насколько удалены друг от друга человек и сущее? Определение этого привело к осознанию пространства. А перемещение между двумя обозначенными объектами сущего предопределило возникновение категории времени.

Пернатый Змей – Кецалькоатль. Мексика, ок. 1325–1521 гг.

The Cleveland Museum of Art

Именно такая последовательность наблюдается при анализе так называемых «мифов о сотворении», универсально относящихся к наиболее ранним. И это еще раз подтверждает то, что древние были суровыми прагматиками без иллюзий и фантазий, которыми никого не прокормишь.

Подход Ю. В. Кнорозова отталкивался от форм и эволюции коммуникации, унаследованной человеком от животного сообщества и преобразованной им в сложную, мощную систему. Главным объектом здесь становится созданная головным мозгом информация, которую стремится передать ее носитель, а уж затем рассматривается то, как именно он это делает. Такой подход исключает традиционные, хорошо известные теории мифа, основанные на внешних, описательных формах выражения абстрактных или духовных представлений.

В изучении мифа есть еще и «археологический» подход, который строится на анализе материальных источников. И тут мы предпринимаем реконструктивную и несколько произвольную попытку понять исходный посыл мифа, созданного «доисторическим человеком»: что бы это могло значить в древности, если основываться на нашем современном опыте и понимании культуры?

Все основные научные школы так или иначе изучают абстрактные конструкции, создаваемые человеческим мозгом. Никто не оспаривает той истины, что психика личности находит отражение во всех сферах коллективной деятельности. В основе подобной связки индивидуального и коллективного есть еще один универсальный для человека механизм: эмоции. Именно через них каждый член сообщества оценивает и корректирует результаты не только своих обыденных действий и решений, но и результативность коллективной деятельности в целом.

Кстати, эмоциональный аспект в обязательном порядке закладывается во все мифологические сюжеты. Противоположные оценки, между которыми по шкале размещаются все эмоции, всем хорошо известны. Это «рай» и «ад». Более поздние религиозные системы представляли их в виде материальных, но невидимых пространств, оторванных от реального времени человека. Любопытно, что событийный «рай», согласно религиозным текстам, существует в прошлом, а ожидаемый «рай» – только в будущем. А вот событийного «ада» (с древнегреческого «ад» так и переводится – «невидимый») как такового не существует, он всегда в ожидаемом будущем и противопоставляется «раю». И это логично. В мифе «ада» нет. Предполагается лишь наличие зеркального «потустороннего», эмоционально позитивного или возможно опасного мира, тождественного реальному, что больше соответствует понятию «рай». А вот «ад» возникает как средство психического устрашения, ориентированного только на неизбежное будущее.

Итак, эмоции. Они связаны с тремя уровнями самовыражения человека – физическим, социальным и интеллектуальным (духовным). Схема проста: на каждом из них человек стремится к «раю» и избегает «ада». Физическому «раю», подразумевающему здоровье, сытость, комфорт и удовлетворение прочих физиологических потребностей, противопоставляется свой физический «ад», где всех этих радостей нет. «Рай» социальный включает защищенность, поддержку, отсутствие агрессии, стабильные связи с обществом, реализацию социальной роли, успешность, признание. А полная недостижимость этих состояний приводит в состояние «ада». Если первые два «рая» и «ада» присущи человеку по определению, то с духовным «раем» несколько сложнее. Стремление к постижению гармонии мира в любом ее фрагменте, открытие законов Вселенной, творчество оказываются чаще всего уделом немногих. Мифы отводят эту сферу так называемым «мудрецам», показывая особую и специфическую для человеческого коллектива значимость подобной деятельности. Неудача в ней обеспечивает самый страшный «ад» на индивидуальном уровне, так как пусть неявно, но затрагивает интересы коллектива в целом. Неслучайно не только героям мифов или «мудрецам» ранних государств, но и современным «духовным лидерам» приходится расплачиваться смертью за свое интеллектуальное бессилие.

ОБЩЕЕ И ЧАСТНОЕ В МИФАХ МАЙЯ

«Мифологическое» сознание обычно приписывают носителям «дофилософских» знаний, то есть представителям так называемых «племенных» коллективов. На этот ранний тип общества приходится самый длительный период в истории человечества – более 40 тысяч лет. И все это время люди жили, постоянно развивая и усложняя свои представления о мире, которые излагались в виде мифологических сюжетов, относимых обычно к проявлениям «ранних религий». Особенность этих сюжетов состоит в том, что многие из них не утрачивают актуальности и в наше время, благополучно сосуществуют с более поздними и даже чужими религиозными догмами. Возникают особые приемы, когда за «современными» религиозными канонами прячется древнее содержание, что получило название синкретизм.

Особенно отчетливо это явление прослеживается в современной мифологии индейских народов Латинской Америки, где христианство было не принято населением, а навязано ему силой в очень короткие сроки. Результатом стало появление у индейцев особого мифологизированного христианства, а параллельно происходила доработка традиционных мифов: в сюжеты вводились новые негативные и глупые персонажи или же такие, кто обладал какими-то необычными свойствами.

Что находит отражение в мифах в первую очередь? Индейцы майя в своих подходах мало чем отличались от всех остальных, включая греков. В сюжетном плане мифы отражают универсальные схемы, перекочевывающие не только в ранние, но и в развитые верования. Как уже упоминалось, классическим примером могут служить древние ближневосточные мифы, которые вошли в иудейскую Тору и оттуда плавно переместились в такие – впоследствии мировые – религии, как христианство и ислам.

Л. Я. Штернберг в ставшей классической работе «Первобытная религия в свете этнографии» выделил главные основополагающие элементы, формирующие миф или, системно, «первобытные религии». В этот набор входят такие важные понятия, как табу, тотемизм, анимизм, теротеизм, фетишизм, шаманизм, репродуктивные культы, сакрализации родства, идея «хозяина» и ряд других. Эти общие для всех мифов атрибуты становятся, по сути, тем признаком, по которому обычно в литературе или исследованиях выделяют группы мифов. Вот почему следует разобраться с ними отдельно.

Теротеизм («культ животных», анимализм, зоолатрия) подразумевает неразделение мира людей и мира животных. В мифах это одна из самых распространенных характеристик: люди и животные взаимодействуют как единое сообщество. Все говорят и договариваются между собой, предъявляют друг другу претензии и помогают, проводят совместные обряды, где у каждого своя роль.

Тотемизм можно считать производной частью теротеизма. Он подразумевает самоотождествление человека с животным. Обычно он определяется как «вера в животного-предка» или «нагуализм», что всегда относится к категории «мифов».

Любопытно, что Л. Я. Штернберг представлял схему того, как возникали подобные мифы, основываясь на том факте, что «воображаемые сексуальные отношения с животными были частью некой реальности доисторического человека»[7].

В мифах культовые или тотемные животные до сих пор сохраняются у всех народов, неся память о далеком «прапредке». В этом качестве Медведь почитается у многих народов от Евразии до Северной Америки и поныне. Кошка Бастет сумела сохранить свой божественный статус у египтян-государственников. В андских культурах особое место занимает Пума, в Европе – Волк и Лиса, в Океании – Акула, во многих частях Африки – Леопард, в Индии – Корова, и т. д. А вот главным героем мифов майя до сих пор считается могучий Ягуар. И еще фигурирует в них Пернатый Змей.

При слове «тотем» обычно представляют деревянные резные и расписные столбы североамериканских индейцев. На них вертикально изображены человеческие лица и головы животных, что должно передавать некую временную и родовую преемственность. Термин предложил Эндрю Лэнг для описания традиции, существовавшей на севере Америки у племени оджибве. Там ему и объясняли «тотем» как животное, символизирующее род, то есть так схематично представлялась племенная система родства, служившая основой социальной организации. По сути, это был прообраз будущих фамилий, с указанием родового имени отца и матери. Понятно, что таким родовым тотемом мог стать местный зверь с завидными качествами: «быстрый олень», «зоркий орел», «хитрый лис», «толстый вепрь» и т. д. Иногда первопредком могло оказаться и растение или даже природное явление, наподобие «яркой молнии» или «свежего ветра», – ведь все объекты природы в одинаковой степени обладали душой. Тотемное животное обретало статус священного, будучи воплощением первого предка, прародителя рода, клана или племени. А имя тотема становилось родовым. С практической точки зрения это было чрезвычайно удобно для выстраивания системы родства и отслеживания родственных или социальных отношений внутри племени или группы. Так, например, в кросс-кузенной системе родства майя главы-предки восходили к мифологическим близнецам.

В результате племя формировалось из четырех родовых линий, две из которых были мужскими, а две другие – женскими. Главами племени выступали архаические тотемные животные, соответствовавшие периодам в хозяйственной деятельности племен, которые были предками майя. Ю. В. Кнорозов полагал, что главным покровителем пищи во времена собирательства (десятки тысяч лет назад) был старенький Бог-Улитка. В период охотников им стал уже более молодой и активный Бог-Олень. Притом в мифах мы встречаем лишь истории взаимоотношений тех или иных зверей, но не понимаем всей глубины и значимости этих исторических «памяток», зашифрованных в тексте.

Ритуальная курильница майя в виде Бога-Улитки. Ок. 350–500 гг. н. э.

The Walters Art Museum

Мифы часто повествуют о том, как человек, умирая, обретал внешность своего тотема. Как, например, миф майя, где после гибели раненого соперника сгорал его дом, а там находили труп тотемного животного с характерными следами смертельного ранения. А вот индейцы зуни (штат Нью-Мексико, США) еще недавно, принося в дом черепаху, считающуюся у них тотемом, приветствовали ее, но вместе с тем устраивали несчастной форменный допрос, чтобы выяснить, кем именно она им приходилась: бедным умершим отцом, сыном, братом, сестрой или дедушкой.

Миф не просто существовал в качестве устного текста – он еще воспроизводился в реальной жизни, поскольку его нельзя было забыть. Поэтому у многих народов издревле практиковалась традиция самоуподобления родовому животному при помощи соответствующих нарядов и украшений. В Перу инки и их предшественники покрывали лица металлической маской, изображающей морду пумы, – с усами, носом, клыками. В Мезоамерике в древности даже подтачивали и инкрустировали зубы, а на тело наносили соответствующую раскраску – тоже чтобы стать более похожим на животное. Кроме того, при проведении обрядов использовали хвосты, лапы, маски, имитировали движения животных и воспроизводили их звуки. В особых случаях надевали целиком шкуры и даже намазывались их кровью. Основной формой коммуникации с тотемом-предком становилось ритуальное поедание его плоти или крови (или даже родственника с тем же именем, что довольно часто встречается в мифологических рассказах).

Казалось бы, тотемизм присущ именно древним мифам. Но нет – он проник и во все последующие развитые религии в виде таких сюжетов, как родство между божеством и человеком; поклонение тотему; табуирование запрещенных и священных животных; принесение жертвы и поедание плоти принесенного в жертву священного животного или его символа. Так, например, в иудаизме жертвенное животное – агнец (молодой козлик или барашек). Именно он становится символическим посланником к богу. Христианство напрямую отождествляет Иисуса с жертвенным агнцем. В исламе барашек становится символической заменой, своеобразным воплощением сына Ибрахима, которого отец готов был принести в жертву. У перуанских инков главным жертвенным животным традиционно считалась морская свинка – куй. И потому в христианской иконографии именно она стала иногда заменять агнца божьего. Древние мифы майя повествуют о том, что плотью человека был маис, а кровью – напиток какао. И потому, спустя 500 лет присутствия христианства, индейцы в некоторых селениях Гватемалы, приходя с процессией в церковь, по-своему проводят литургию, причащаясь в полной тишине какао с кукурузными пирожками… Причем они сами вряд ли смогут объяснить, почему поступают именно так. Но твердо знают: так делали предки. И знают они это из древних мифов, продолжающих жить и секретно передаваться из поколения в поколение вот уже более двух тысяч лет.

Единство реальности. Сновидения. Видение. Всякий, кто сталкивался с традиционными культурами и внимательно читал мифы, знает, что сновидение (видение) – один из важнейших способов спрогнозировать будущее. Этот специфический источник информации выступает тем главным условием веры в нереальное, без которого миф не является мифом.

Древние считали, что воображаемое так же реально, как и все остальное. То, что виделось во сне, не отделялось от реальности бодрствования. Все, что представлялось неосуществимым в обычной жизни, вполне могло реализоваться в сновидениях. И потому сон – это один из значимых атрибутов мифа. Неслучайно в фантазийном «Учении Дона Хуана» Карлоса Кастанеды «искусству сновидения» отводится ключевое место, а доверчивые адепты до сих пор изо всех сил пытаются обрести дар «видящих», основываясь на собственных детских сказочных фантазиях. Сон допускает самые невозможные действия, включая сексуальные отношения между тотемными животными и людьми, между людьми и призраками, которые дают могущество и силу, как это происходит у шаманов.

Кстати, подобное отношение к сновидениям разного типа (снам, галлюцинациям, просоночным состояниям) было характерным и в христианском Средневековье. Именно тогда расцвели расправы над ведьмами и колдунами, которые «видели будущее» и даже ощущали в своих особых состояниях реализацию сексуальных отношений с «дьяволом». И совершенно очевидно, что в подобное верили не только несчастные жертвы, но и те, кто их судил и посылал на казнь. То есть на уровне коллективного сознания никто не сомневался в истинности происходившего во снах, полностью доверяя при этом архаическому мифу. Собственно, и в современном мире вера в сновидения не утратила актуальности – если судить по множеству так называемых «сонников», где многие толкования имеют явную мифологическую основу.

Любопытно, что в мифах время обретает разное течение в разных пространствах, например в реальном мире и потустороннем. Примерно так происходят события во сне. Существует немало мифов майя, в которых охотник следует по каплям крови раненого оленя и оказывается в «холодной пещере» – она обозначает потусторонний мир или своеобразный рай, с изобилием пищи и чистой воды. Там его встречают умершие предки, дают советы и через три дня отпускают домой. Человек возвращается в свою деревню и обнаруживает, что на самом деле прошло уже десять лет. Его дети выросли, и никто его не узнаёт, считая, что он давно покойник. После этого охотник вскоре действительно умирает. Олень – одно из наиболее важных и архаических для индейцев майя тотемных животных, племенной предок, который наказывает охотника за нарушение неких правил. Несовпадение временной длительности событий дает особую логику в построении единства реальности в мифе. Однако следует заметить, что миф в этом случае отражает особенности физиологического восприятия, непонятного, но всегда нами подмечаемого: длительность происходящих во сне событий намного превышает время самого сна.

Как и всякое культурное явление, видение и сновидение имеют вполне земную физиологическую основу. Известный русский психиатр и гипнолог Л. П. Гримак, изучавший взаимодействие сна и бодрствования, сумел выделить несколько универсальных для человека физиологических особенностей сна, послуживших базой, на которой возникли религиозные верования: «В психофизиологии естественного сна, как известно, различают две его разновидности: быстрый сон и медленный. Первый соответствует фазе генерации сновидений, в которых, как считают, осуществляется функциональное моделирование актуальных задач личности посредством механизмов самогипноза. Запись биопотенциалов мозга в этот период практически не отличается от таковой, полученной в состоянии гипноза. Следовательно, быстрый сон представляет собой проявление первичного, филогенетически обусловленного гипноза.

Чаша в виде оленя. Мезоамерика, ок. 250–900 гг. н. э.

The Cleveland Museum of Art

Медленный сон предшествует быстрому. И в его задачу входит своеобразная “подготовка материалов” для переработки в “горниле” быстрого сна. Медленный сон ответственен за сравнительную эмоционально-логическую оценку ранее воспринятой информации и ранжирование проблем, ее составляющих, что дает основание говорить о большем участии функции интеллекта в этом процессе. Это значит, что медленный сон – это результат биологических наработок уже самого Homo sapiens»[8].

А вот как рассказывает о природе сна индеец майя и писатель Хорхе Коком, вспоминая то, как ему объяснял мир дедушка, деревенский шаман:

«…А я ничего не помнил о моих снах и чувствовал себя чужим и отторгнутым этим сообществом сновидящих. Однажды, когда мы дедом отправились в Чания, я рискнул обратиться к нему с вопросом:

– Дедушка, почему я не помню моих снов?

Дед, в этот момент срезавший своим кривым мачете раздвоенную верхушку деревца чукун, остановился и сказал:

– Во Вселенной все является сновидением, и все мы видим сны. Но не все помнят о своих снах. Сны помнят только люди, чистые сердцем и чистые духом…

Когда вязанка резко пахнувших смолой дров была связана, он продолжил:

– Человек, рождаясь на земле, попадает на пространство спящих существ. Можно сказать, что человек живет во сне. Когда же ты видишь сны и вспоминаешь их, ты можешь восстановить картину твоего изначального происхождения – и вернуться к жизни…»[9]

Получается, что объяснения специалиста и деревенского шамана майя, едва умеющего читать, совпадают по своей сути? На заре цивилизации люди уже улавливали некую суть психофизиологических процессов, что и закладывалось в самые ранние мифы. То, как человек воспринимает окружающую действительность, включая ощущение «потустороннего», подчиняется законам психофизиологии. И потому оно тоже едино в самых разных культурах. Это и есть универсальное единство реальности, которое накладывает свой отпечаток на ранние картины мира, отражаемые в мифах.

Крокодил, живущий рядом с руинами древнего города Такалик-Абах на Тихоокеанском побережье Гватемалы. Главный персонаж мезоамериканских мифов, воплощающий Млечный Путь. Именно он – Ицамна – считался у майя Творцом всего сущего.

Фото из личной коллекции автора

Фасцинация, или гипноз при коммуникации в мифе. Такой атрибут в определенном смысле также относится к единству реальности. Персонажи мифов часто действуют вопреки своим намерениям, следуя некому внушению. Иногда это воздействие извне приводит к позитивным результатам, а иногда и наоборот. В любом случае человек как бы делегирует принятие решения высшим силам. Потому кажется, что происходит борьба «на небесном уровне», а человек – всего лишь исполнитель воли богов. На самом деле все не так просто и однозначно. Такой важный для мифов сюжет, как индукция, или внушение, имеет вполне научную основу. Л. П. Гримак отмечал: «Считается, что каждому человеку от рождения присуще “умение бодрствовать”, и никаких вопросов здесь не возникает. Между тем, как показывают многочисленные факты, проблема бодрствования входит составной частью в проблему гипноза…»[10] Он приходил к парадоксальному выводу, что «бодрствование» является, по сути, «гипнотическим состоянием». В эволюции именно гипноз, присущий только человеку, приводит к возникновению слаженного взаимодействия между людьми, достижению согласия для реализации общей задачи. И в этом процессе именно речь становится самым древним способом оказать гипнотическое воздействие. То есть «вся повседневная психическая деятельность человека есть не что иное, как осуществление многообразных гипнотических взаимовлияний между субъектами, находящимися в различных стадиях транса. С этой точки зрения жизнь каждого человека – есть бытие в непрерывном гипнотическом состоянии, меняющем лишь свою глубину»[11].

И с такой позиции становится понятна сама структура многих мифов, в которую закладываются приемы гипноза. Это изобилие ритмических повторов как прием фасцинации, это постоянные диалоги, подводящие героев к принятию правильного или ошибочного решения. А в устной передаче текстов это еще и ритмическое исполнение с особыми интонациями. Не будет преувеличением утверждать, что все древние тексты буквально «пелись», а не рассказывались. Неслучайно даже в колониальные времена хранители репертуара ритуальных текстов в общинах майя назывались «певцами», причем уже по-испански.

Можно привести в качестве примера фрагмент мифа майя о пещере:

Шел мимо человек.
Пещера вдруг сказала.
«Вомвом», – сказала.
Заманить хотела.
Мимо шли люди.
Говорят, там был родник.
«Тут есть вода», – сказал человек.
«Пещера говорит!» – изумился он.
Сказал он другу.
«Пойдем, посмотрим!» – сказал другой.
Они проникли внутрь…

В конечном счете путники обнаруживают воду, но погибают[12].

Дуальная целостность мира – важный атрибут мифа и логичное следствие единства реальности. Эта дуальность в случае мифа включает две зеркальные части: территорию живых и территорию мертвых. Между ними постоянно перемещаются вечные души, связники между мирами, посланники, а также заблудшие (чаще всего случайно) герои. Мир мертвых представляет зеркальное во всех отношениях отражение мира живых. Территория делится на «верх» и «низ» – на земле и под землей. Время тоже зеркально: когда у живых день – души спят в ночи. Живые засыпают, а страна мертвых просыпается. Отсюда и мифологическое представление ночи как места опасностей и страха. Тем не менее и в селениях живых, и у мертвых все должны работать, жить в семье, отмечать праздники, помнить о родных. И там, и там люди болеют и, как ни странно, гибнут. Есть одно различие – в потустороннем мире не рождаются дети. Современные мифы иногда даже вносят некую зеркальную социальную справедливость: бедных в потустороннем мире ждет богатство, а богатых – бедность.

Проводники и пункты перехода между мирами – самые опасные темы в канве мифа. При этом особенно частым сюжетом выступает именно взаимодействие миров, когда живые посещают мертвых при помощи проводников, а покойники самостоятельно объявляются среди живых. Оба мира не могут существовать друг без друга, поскольку обязательно предусматривается, что мертвые вернутся в мир живых, когда пройдет определенное время.

В Ветхом и Новом Заветах неоднократно говорится о «всеобщем грядущем воскресении» и возвращении тел из праха, при этом дискуссии ведутся до сих пор: неясно, как каждая где-то блуждающая вечная душа вновь найдет свое тело и соединится с ним. Древние майя были уверены, что души умерших проходят «большой путь» и возвращаются оттуда на землю, чтобы оказаться в готовом к рождению ребенке. Именно это взаимодействие между мирами – основа сюжета знаменитого мифа майя-киче «Пополь-Вух», о чем речь пойдет отдельно. Согласно разным мифам, очищенные души умерших появляются среди живых в виде птичек, мух, именуемых «глаза погребенных», а также падающих звезд. Души прилетают с неба на землю, чтобы возродиться в младенце – конкретном потомке умершего родственника. Эти, как бы мы сказали, «мифологические» представления лежали в основе даже государственной религии майя вплоть до появления испанцев.

Подобные верования предполагают присутствие в мифах особых участников – множества духов из зеркального мира, с которыми люди вынуждены вступать в контакт и договариваться. Это души всех объектов реальности, живой и неживой природы, и потому отношения с ними всегда крайне сложны. Но нет народа, у которого не было бы памяти об этих духах: всевозможных домовых, кикиморах, леших и прочей «поганой нечисти», как их высокомерно определяют мировые религии. У индейцев майя Юкатана эти функции принадлежали и поныне принадлежат проказливым алушам, маленьким человечкам, шныряющим по кукурузным полям и хулиганящим в домах крестьян. Об алушах и правилах их задабривания существует огромное множество мифов и постоянно появляются новые истории, в силу современного антуража похожие скорее на былички.

Хозяин, обязательный герой мифов, – это изначально более сильный претендент на те же пищевые ресурсы, на которые рассчитывает человек. Потому от правильного поведения при общении с ним напрямую зависела жизнь всего коллектива. В наиболее ранних мифах этот персонаж предстает владельцем-хозяином тех или иных промысловых животных или съедобных растений. Потому-то у него есть право «делиться» своей собственностью – примерно так, как человек распоряжается личным имуществом. Очень часто в качестве него выступает могущественный пищевой конкурент или представитель промысловых животных, самый сильный и крупный. Хозяин по определению должен быть самым мощным физически и духовно, а также самым опытным и мудрым. Эти качества присущи лишь старейшим особям – именно они сумели победить всех и выжить. Со временем Хозяин

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Иванов В. В. Чет и нечет. Асимметрия знаковых систем. М., 1978.

Вернуться

2

Штернберг Л. Я. Первобытная религия в свете этнографии: исследования, статьи, лекции. М., 2018.

Вернуться

3

Штернберг Л. Я. Первобытная религия в свете этнографии: исследования, статьи, лекции. М., 2018.

Вернуться

4

Юнг К. Г. Психология и религия. М., 1991.

Вернуться

5

По Ю. В. Кнорозову, фасцинация – эффект, который информация может оказать на поведение; «такое действие сигнала, при котором ранее принятая информация полностью или частично стирается».

Вернуться

6

Смирнов Ю. А. Мустьерские погребения Евразии. М., 1991.

Вернуться

7

Штернберг Л. Я. Первобытная религия в свете этнографии: исследования, статьи, лекции. М., 2018.

Вернуться

8

Гримак Л. П. Бодрствование как активная фаза гипноза // Стены и мосты. Междисциплинарные подходы в исторических исследованиях. М., 2012.

Вернуться

9

Коком Печ, Х. Искусство сновидения / Легенды, мифы сказки майя. М., 2002.

Вернуться

10

Гримак Л. П. Указ. соч.

Вернуться

11

Гримак Л. П. Указ. соч.

Вернуться

12

Целиком миф приводится в главе 7. Прим. ред.

Вернуться