Екатерина Блынская
Пойма. Курск в преддверии нашествия

* * *

1.

– Ты вот это, як я балакаю, розумиешь?

– Всё понимаю! У меня генетическая память включается сразу. Как тумблер, когда я к бабулям приезжаю.

– Дак вот… Нет! У нас добрых председателей николы не було. Тильки один. Хорошо. Я буду по-русски. Ну, его Катерина Лексеевна очень любила, приглашала с собой на всякие кремлёвские приемы, а скольким она помогла! Вот человек!

– Что за Екатерина … Екатерина Вторая? Она тоже была здесь?

– Фурцева!

– А… да, она же наша.

– Да у нас только две знаменитости: она, да Достоевский. Хотя, что там… Фурцева три года отработала тут, а Достоевский вообще мимо проезжал.

– А что он тут забыл у вас?

– Ну, он тут отдыхал один раз. Вон там, вишь, там, что-то за дымок парит? Там Мирополье. Там вон и отдыхал. Но Достоевский дюже не любил дубы, городской он всё-таки был человек. Говорил, что чернолесье ему милее. И не задержался тут. А у нас здесь гостил. Да… Знаешь, чтоб истинную русскую природу понять, надо тут побывать. Вот она вся тут. Яры, леса, речки, поля эти широкие, як озера… Вербы, та ракитки… Та луг, вон, весь сейчас в воронках, а так отож солончак, степь.

– Говорят, попали в монастырь? «Хаймерсы»?

– Да вот. Попали. Было вот недавно. В стену попали, которая на границу смотрит. Раньше вот дружили, не делились, кто кацап, кто хохол… Потом вот цэй прилетел, который чмель, чи як там его.

– Дрон?

– Да, дрон. Сбросил в стадо, три коровы убил.

– Вот же гады… Коров-то за что?

– А я то сразу сказал… вони нас не помилуют. То мы, христиане, их не будем бить в монастыри. А вони ударили. Матушку-то, Пряжевскую Богомать хорошо: спасли. Кабы не Матушка… Унесли в подклетье. Да такое уже было. При татарве было… при немцах было. Ведь же кто иконы спасал, тот и сам выживал!

– А расскажите про последний случай, что говорят? Про диверсию.

– Ну тут, наверное, лучше у них спросить. Я-то боюсь. Посадят. Наговорю себе лет на восемь.

– Кому вы нужны, сажать вас…

– Нее… Вероника Алексеевна, я нужен ещё. Ну, не как, скажем, боевая единица, а как информант.

– Вот и ладно. Расскажите на ушко.

Красная монастырская стена была повреждена в трёх местах, особенно пострадала жестяная кровля, прикрывающая толстую, но уже временем выеденную кладку. Изнутри к стене примыкал небольшой виноградник, где в идеальном порядке рос платовский виноград, изабелла и шасля, все подвязанные на одну сторону кустики, пущенные жильчатыми листьями вверх по бечевке, а между рядами усыпанные шелухой от семечек были сделаны узкие проходы. И тем страшен был удар смертельного железа по монастырскому владению, что он испортил не бездушную стену, которая с XVII века чего только не видала, а саму благоговейную тишину, в которой трудолюбивые монахи растили прекрасные живые создания. Ещё упало с водонапорной башни, давно уже не работающей, древней аистиное гнездо, из которого доносилось по вечером ручьистое журчание старшего поколения аистов, похожее на радиоволновые помехи. К счастью, хоть аисты не погибли.

– Я расскажу. А вот я расскажу!

Маленький мужчина с седыми кудрями на висках, с широким носом, выдающимся вперёд, и с щербиной в сохранившихся зубах – это Рубакин. Он сдружился с Никой сразу, как только она появилась возле его дома и на неё напал козел Симеон Гордый, служивший у Рубакина вместо собаки. Отбивая Нику, заскочившую на ветлу, от бодливого козла, Рубакин про себя отметил, что она странная, не похожая на местных, хоть все её предки отсюда. И не гордая, и не побоялась.

– А ну, прымись! – крикнул Рубакин на серого, скошлаченного Симеона Гордого, и тот, тряся облезлой бородой и мекая уж слишком некрасивым для такого почтенного козла голосом, отвёл своё стадо в яблони.

– Э! Рекогносцировка у них! Ротация! И то! Спасай своих кумушек! – улыбнулся Рубакин на передвижение козлиного стада и по-доброму добавил Нике: – А ты, дивчинка, слазь, слазь! Чай поставлю!

Это только Рубакин мог назвать козла, минимум: Симеон Гордый… Вот с тех пор начались дружба Ники и Рубакина, беседы о вечном и скоротечном, слобожанский суржик и копание в корнях общего родового древа.

За разговорами Ника не заметила, что наступила темнота и стали поддавать сверчки из густой тишины вечера, с пряных, горьких полынных обочин, с луга, прильнувшего к медленной, тяжёлой реке Ломовой.

– Это ж не то что сегодня Одежонков! Этот вообще с Несмеяной ничего не робит, только своего Калинина красит и красит, красит и красит, як у него краска ещё не высохла!

– Какого Калинина?

– Тай шо в яблонях стоит.

– А, этот…

– Вот! А Горельев колхозы поднял! При нем работал кирпичный завод, ткацкая фабрика, плодосовхоз и четыре сада, каждый по двадцать гектар! Консервный завод, сахарный, спиртзавод… – Рубакин облизнулся. – Хороший был… сейчас там солодовня. Так её хозяин, говорят, сумчанин. И говорят, лапа у него в пуху. То есть рыло. И он ведь подавался у нас на главу района, так нет, Дербенёва снова выбралась как-то! Та я знаю, знаю, сам был народным депутатом… Наверное, что-то в этом Калинине есть, знаешь, вроде как в золотом тельце, что ли. Они его красят, а он дарит им неприкосновенность. Вроде захищает… Тридцать лет у власти! И остался только сахзавод! И то случайно!

– А Горельев?

– В восемьдесят девятом году он поздно возвращался домой. И тут, у кинотеатра, парни пьяные собрались в кружок и курили. Он им, значит, замечание сделал. Что-ж вы делаете… курите на людях! Тогда не принято было! Забили насмерть Горельева. Бесово время началось!

– Ужасная история. Войну пройти, столько хорошего сделать…

– Не узнали…

– Ужас, – прошептала Ника и перекрестилась. – Ну, мне пора.

– Погодь… я тоби молока! Молока-то! Тай, надо Катьку-же подоить…

И Рубакин рванул с места в карьер. Это был человек во многом несвоевременный, пьющий с горя, что сын его, киевлянин, перестал совсем приезжать. По молодости лет Рубакин служил на флоте, после армии работал на северах, а после на научно-исследовательском судне научным сотрудником, или, может быть, не научным.

– Владивосток наш краше Калифорнии!

– С той Америки что возьмёшь, её переплюнуть раз взяться.

– Видел я в Токио, как Плисецкую принимали…

– А недавно, помню, позвонила мне одна дама через Одноклассников и призналась, что у неё от меня дочь! Мало ли, что дочь! Хотя это было бы к месту.

– Нет… я бы понял, если бы «Чайка» Чехова была бы символом на занавесе МХАТа имени Чехова, но почему чайка на занавесе МХАТа имени Горького?

А вдруг он поднимал указательный палец вверх и говорил:

– Та скрыня, что у меня стоит в кухне, – с неё ячмень надо выгорнуть. Тебе её завещаю! В той скрыне маткино приданое везли! А вона в калиновом венке на подводе сидела! И слышь-ко! Нечет, обязательно нечетное число скрынь с приданым. А чёт – это если невесту добавить. Святое дело!

Вот и сейчас Ника, сидя на издожденной до пепельного цвета лавочке, оглядывая неприютный двор с брошенными повсюду орудиями трудной, могучей прежде крестьянской жизни, эти глечики, чугуны, ухваты, пуги, косовья, ломы, топоры, кубы… впадала в отчаяние и хотела тихо поплакать в уголке.

Но пришёл Рубакин с зацапанной кружкой тёплого козьего молока, процедил его в другую такую же чашку через старую, жёлтую марлю, и мир стал теплым и родным, как это молоко. И хотелось слушать этого щетинистого деда и каждое его слово ловить.

– Фёдор Иванович не велел тебе скрыню отдавать. Но я отдам!

Фёдор Иваныч приходился троюродным братом Рубакина и приехал из Волновахи, где его якобы чуть не убили вэсэушники. Теперь Фёдор Иваныч, в прошлом золотодобытчик и спортсмен-троеборец, спал и видел, что уйдет добровольцем и задаст им всем! Жил местью, смотрел с прищуром. Купил смартфон, скачал Телеграм и был, что называется, «в курсах». Что ни спросишь, выдаёт новости политики. Тут до самого райцентра и до самого ближайшего города никогда не водилось таких продвинутых шестидесятилетних мужиков.

Но только документов у него не было. Его, с его же слов, так преследовали на Украине за «пророссийские действия», что ему пришлось бежать без документов.

Фёдор Иваныч был серьезный и на пенсию свою, северную с регрессом, купил себе японский велик: «легче перышка».

Он одёргивал Рубакина, чтобы тот не пропил хозяйство.

Рубакину было легко с ним хотя бы потому, что последний не употреблял алкоголь и часто помогал по хозяйству слабеющему брату, которое слабеющий брат довел до руинированного состояния, занимаясь лишь разведением коз и индоуток.

– От у меня было семь козлят! Ну не мог я их убить! Не мог! Как погляну в глаза-то козе, так кажется, шо вона плачет…

Фёдор Иваныч же мог поглядеть в глаза козе, чем спас Рубакина от окончательного падения в бездну бесхозяйственности.

Когда Ника приехала в село, все удивились и встревожились. Конечно же, и Фёдор Иваныч.

Она, конечно, и раньше приезжала на лето, месяца на полтора, успевала объездить всю многочисленную родню и знакомых, навестить друзей, поколесить по области и накупаться в речках, по которым сильно тосковала.

Все знали, что Ника журналист и пописывает иногда, как внештатник для местной райцентровской газеты «Ленинский путь», но не следили за её деятельностью. Несмотря на то что в Москве Ника была довольно известным публицистом, отдел культуры местного сельского поселения вообще никак не отреагировал на это.

До сих пор не изменилось название газеты, хотя сам путь, несомненно, а особенно здесь, уже имел логическое завершение. Писали в эту газету только благословлённые главой района статьи, покрытые дешёвым канцеляритом, как прокажённый струпьями проказы. А Ника, как пишущий человек, даже немного пугала. Что она там напишет? Писательство для сельских жителей было делом недостойным, блажью. И писателей они считали недолюдьми, а на самом деле, силу слова никто не отменял. И Нику стали немножечко бояться. Мало ли какой сор из избы она вынесет?

Единственное живое в этой газетенке были интересные заметки библиотекаря из хутора Апасово, некрологи, да объявления о досуге.

Вернувшись в Надеждино на сорок третьем году своей жизни, Ника занялась работой над книгой, которую писала непозволительно долгое время, подобрав массу уникальной информации, добываемой много лет по крупинке, по фразе, по завалящей бумажке, по случайно сохранившимся архивным документам.

Только одно могло её остановить: какое-то другое важное дело. И Ника в этом военном году это важное дело нашла …

Здесь, на границе, её больше не занимали просто сюжеты и истории. Сейчас закольцевались события и судьбы, слиплись, склеились, спеклись вместе два ржавых меча, между которыми нельзя было продернуть и волос.

Нике казалось, что вместе с новым годом жизни, вместе с объявленными боевыми действиями, начинается долгожданный, и вместе с тем, раздвигающий континенты всемирный потоп и она в этом потопе отнюдь не щепка, а один из ковчежцев, содержащий в себе нечто ценное для будущего.

Словом, она поняла, что этот кусок суши, за который уцепились её корни, для неё бесценен.

И опасность велика, и теперь он бесценен втройне.

В конце мая она собрала вещи и отбыла из Москвы на приграничную территорию и теперь, когда подошёл июль, окончательно привыкла к тому, что окружало её каждый день.

Да, её окружал дрожащий воздух тревоги и предчувствия. Но это был воздух родины, и она не понимала, почему могла не дышать им раньше.

2.

Весной 2022 года, Заяц придумал для дочки Любочки забаву. Если самолёт летит и за ним пишется дымовая буква «V» – это значит к дождю, а если «Z», то к солнышку. На самом деле не было никаких знаков, но полоротой, белобрысой дочке было интересно.

К лету местные жители привыкли к тому, что над речкой низко пролетали заряженные «сушки» на Чугуев и Сумы, они никого не пугали, но будили, потому что ранний полет поднимал сразу и тут же к окнам. Кто там? Свои, или хохлы напали? За год с лишним прекратили и вовсе бояться. Никто не уехал, не убежал. Да и как бросить хозяйство? Пусть это уже не то хозяйство, что водили деды и прадеды. Даже в оккупацию не уходили отсюда, разве только за речку. Да и не пугали никого украинские братья. Они ведь родня, тут граница рядом. Кто посмеет своих бить?

Огородов никто не бросил, провидя тяжелую и голодную зиму и предчувствуя, что самые нехорошие прогнозы ещё сбудутся. Вот только это извинительное название: «СВО» сильно раздражало людей. Тут их несколько лет готовили к войне, а вместо войны так и тянулось это странное «СВО». И как это понимать? С войной проще и яснее, не особо, конечно, ясно, кто на кого и зачем, но, зная про войну, понятнее, чего ждать. А уж когда с телевизора вещали, что враги – это их родственники «вон оттуда», из-за плетня, так совсем смеялись. Нет, это кто угодно, но не они! Потом уже, когда начали утюжить приграничье с украинской стороны, у многих возник вопрос: почему, кто враг? Но никто не давал ответа, кто враг. И об этом предпочитали здесь молчать.

А вот по другую сторону всё было совсем наоборот.

Скоро с той стороны объяснили, кто против кого, что для хохлов эта война считалась священной, а для наших – захватнической. Впрочем, не для всех. Но! Становиться на чью-то сторону было рано, никто не вынуждал. И только интеллигентные свидетели соцсетей, абстрактные гуманисты и диванные воины сразу разделились на патриотов и либералов, а простой народ затих в ожидании, о нём как будто и вовсе забыли. Продолжалась обыкновенная, традиционная русская жизнь, многажды изображённая в произведениях Фонвизина, Гончарова, Гоголя и Салтыкова-Щедрина и почти совсем не тронутая реалиями века двадцать первого.

Тишайшее кладбище, куда уже почти полными семьями переселились жители этого рубежного села, навещали артиллеристы. Они приезжали, отстреливали из САУ «Акации» или «Гвоздики» и спешно уезжали, чтоб их не накрыло ответным огнем. До Украины отсюда через поле пятнадцать километров. По реке меньше десяти, и «Акации» постоянно во что-то попадали, оповещая неверующих, что стреляют не в чистое поле, а в скопление вражеской техники.

Местных осталось здесь мало, особенно бабок, охать было некому. Поэтому всем было плевать: виноградник, хлебное поле или кладбище. Да и гори они огнем, раз такое дело, это ж не народное добро, а арендаторов! Жалость тоже чувство для богачей, а когда ты нищ и живёшь на три копейки, то и жалости нет к чужим миллионам.

На краю поля, перед речкой Ломовой, впадающей в рубежный Псёл, давно уже укрепились наши. Они ждали тут бог весть чего, то ли наступления, то ли ловили диверсантов, но необжитые пространства на долгие месяцы, ещё с весны, с холодных промозглых дней, когда их привезли и расквартировали в лесу, на ящиках и поддонах, стали им домом.

Разумеется, здесь были и срочники, которых после первоначальной неразберихи всё же отправили в более безопасные места, и контрактники, которым даже в страшном сне бы не снилось налаживать быт в таких условиях. Все партизанские привычки растворились в наносах и селях десятилетий, какие-то и вовсе не унаследовались, а советская смекалка осталась только у старших мужиков, которых стали кликать «кузьмичами».

Окопы и блиндажи, глядящие глазами той войны, ещё не выровнялись на лесных супесях, ещё чернели в сумерках противотанковые рвы и ровненькие, поросшие кривыми сосенками ДЗОТы возвышались то тут, то там в лесах.

Эти леса сажали пионеры на заре советской власти, в конце 20-х – начале 30-х. А в эти сумбурные годы пандемии и СВО, под шумок их продали местным «олигархам». И не только леса. Многое разграбилось и разошлось по частным рукам, пока народ не выходил из дома, боясь ковида. Теперь пандемийные косули и кабанчики представляли красивый зоопарк, непуганно топча кукурузные поля, дубравы и стрельбища пришедших на их землю пограничников. Часто городские солдатики с круглыми глазами наблюдали за обнаглевшим зверьём. Но отстреливать его было нельзя.

Свою каждодневную, муторную жизнь, с готовкой, постирушками, сном и основными занятиями, молодые бойцы никак не могли поставить на рельсы. Их все время дёргали: завтра полная боевая готовность, или отходим, или наступаем, или отходим. Это до того бесило, что молодежь уже, в общем, плюнула на то, когда ей гибнуть, завтра или через неделю, ходила стайками в магазины, ларьки и к бабкам-самогонщицам, и часто натыкалась на враждебное отношение местных парней и мужиков. Пообвыкшись и сообразив, что им крупно всем повезло, что их не отправили, например, в ДНР, где периодически шла настоящая бойня, офицеры и солдаты определились, где дешевле закупать еду, и делали хорошую выручку местным магазинам уже не один месяц.

А ещё привыкали к тому, что некоторых нужно было уговаривать, чтобы они научились попадать из автомата, например, в дерево, запускать дроны или птурить по цели. Тут было не так много инструкторов, профессиональных военных. Психика у молодёжи сдавала, но их постепенно обтачивали, обрабатывали, успокаивали, загоняли в рамки. И критически не хватало тех, кто мог бы чётко и ясно объяснить смысл их столь долгого «сидения на Ломовой».

Наша армия, сосредоточенная, но не особо подготовленная, очень отличалась от украинских военных, которым не надо было объяснять, за что они воюют. И почему у них такое отличное западное вооружение. Они были экипированы и обучены, с ними занимались много лет, их готовили жечь землю. Наши не были готовы жечь землю, они верили, что победят, и веру в Победу хранили свято даже тогда, когда их встречали огнём минометов и САУ, когда их убивали дронами и минами и просто стреляли, глядя в глаза.

Но всё-таки, жизнь есть жизнь, и никто не отрицал, что бывало всякое. Были и те, кто убегал. А были те, кто ловил ДРГ и чуял предателей на расстоянии. Но это всё называли «раскачка»: не начав военных действий, никаких действий, пограничники устали и вымотались за год.

Тайно приезжали добрые люди на машинах, привозили всё: от горячих вареников до одеял. По пятницам навещал пограничников грузовик от местного фермера, грузил тюки с бельем и грязной одеждой и увозил в посёлок, в детсад, а возвращал бойцам чистое, сложенное заботливыми руками «мамок».

Так, всем миром, помогали «сидящим», которые не могли пока ни защищать, ни нападать. Приказа не было.

Но летом начались сильные, почти ежедневные обстрелы с той стороны. В хаты и сараи приграничных сёл попадали снаряды, попадали и в колонны с техникой, стягивающейся со стороны России, и в палатки, и куда угодно. Хохлы, видимо, разжившись новым тяжёлым дальнобойным вооружением РСЗО попадали по мирным.

А уходить, передвигаться, наступать всё ещё было нельзя.

Каждый день, с самого апреля, ждали наступления. Стрелковке обучились даже те, кого ждали враги, высунувшиеся из окопов по пояс и призывающие попасть в них из калашмата. Наконец, даже самые юные страдатели научились сведению целика, мушки и мишени и стали сносно попадать в движущуюся цель. Теперь уже хохлы били не по приграничным блокпостам, а по окрестным сёлам, до которых рукой подать от границы. Перехватывали вражеские радиоволны, где на фоне патриотических песенок выдавались инструкции к действиям диверсантов и подсказки для тех, кто просто хочет помочь уничтожать «русню» изнутри.

Но в соседнем Горновском районе не очень страшились этих, как казалось многим, дальних канонад. В самом райцентре Ломовая река была необихожена, с обрывистыми берегами, поэтому райцентровские работяги ездили купаться и отдыхать в Надеждино, выше по течению, где были насыпаны на пологом берегу два пляжа. Всего это семь километров по шоссе, совсем близко. А через лес и вовсе три или четыре. Один пляж был насыпан около дома главы района Дербенёвой, второй около дома главы Надеждинского сельсовета Одежонкова.

У реки так-же спокойно паслись гуси и утки, так-же катались на катерах местные подвыпившие «шишки» и так-же лазали в лесах незаметные люди с высокотехнологичным охотничьим оружием, уничтожая расплодившихся за пандемийное время косулек и кабанов.

Это лето для местных, хоть и подрагивало тревожной тетивой, а текло своим чередом. И ещё все отчаянно строились. Настолько яростно, что в местном райцентровском стройдворе возник ажиотаж на стройматериалы. Строилась и Манюшка, к которой попросилась пожить Ника.

У Ники когда-то был и свой домишко, маленький, последний на улице, около самого леса. Когда-то в нём жила бабушка, которая медленно сошла с ума и умерла в местном психоневрологическом интернате, а мама, с тех пор как вышла замуж за городского парня, не хотела сюда возвращаться, а вот Нику отправляла на малую родину каждое лето. Ника даже как-то здесь прожила три года и ходила в школу, пока её не закрыли.

За бабушкой Ника ухаживала двадцать лет назад, приезжала, потом оформила её в интернат, а чуть позже сама же её и хоронила. Овдовевшая мать не захотела брать старуху домой, в квартиру. Да и так получилось, что, однажды уехав из Надежино, она не желала больше сюда возвращаться. Можно было их сколько угодно осуждать, но Ника не имела права этого делать по личной причине.

Домик никто не навещал очень давно, Нике там было страшно, да и за те годы, что она не приезжала или бывала наездами на очень короткие периоды, соседи разобрали шиферный забор и спёрли даже асбестовую трубу с погреба.

Несколько лет назад Ника, блуждая за грибами, нашла в лесу лошадиный череп и повесила его во дворе, на рябину, а в пустые глазницы черепа вставила икеевские садовые фонарики, работающие от солнечной энергии и меняющие свет.

Год провисел череп, вызывая первобытный страх у тех, кто хотел срезать метра три провода, или стащить алюминий со двора, или, например, выкрутить наружные розетки из стены.

Но и тут, видимо, нашлось семеро смелых и фонарики скрали.

Однажды Ника приехала и увидела, что отважные ворюги повыдергали даже стальные трубы, на которых держался штакетник палисадника, из дома пропали купальники с рюшечками и подшивка журнала «Рыболов-спортсмен» за восемьдесят четвёртый год.

Искать виновников было делом бесполезным и трудозатратным.

Ника здесь росла и училась, а теперь состояла в Союзе журналистов и писала совершенно убийственные, хлесткие материалы на «злобу дня». Она поехала в редакцию райцентровской газеты и попросила дать ей возможность поведать о мелочном коварстве нечестных соседушек, но ей сказали, что нельзя травить людей негативом.

Подруга Манюшка, одноклассница, как и подавляющее число молодёжи, работала также в Москве и жила там, приезжая на выходные. Её недостроенную баню охранял отец, бывший военный, которого побаивались и близко не подходили к их участку, даже если надолго уезжали хозяева. Манюшка сама предложила пожить Нике не в её заброшке-доме, где навели бардак чужие люди, а в бане, где, в общем, всё было нормально устроено для жизни.

С личной жизнью Манюшка не спешила, будучи очень гордой и умной женщиной, хоть годы и уходили с невероятной скоростью.

В Надеждино не было демографического прибытка, умирали часто, а освобождённые хаты обыкновенно сгорали в пожарах, и после их волшебным образом выкупали люди, приезжающие на гордости американского или немецкого автопрома и, сровняв погорелое нежилище с дёрном, строили, соревнуясь друг с другом, дворцы из счётного кирпича, который не каждый москвич мог себе позволить купить. Военного времени, словно никто не замечал. Разве стало больше пустых хат да вот эта канонада по утрам.

Нику не смущало, что в пятнадцати километрах от этого самого села собирается неизвестная тьма. Сколько там было врага, никто не говорил, боялись пугать людей, но она-то знала. Она привыкла лезть в самое пекло за годы своей репортерской жизни. Но сейчас, выбирая, поехать ли на Донбасс, где «вершились судьбы русского мира», или сюда, она решила, что ей все-таки много есть что сказать, а эти места вряд ли кто-то бережно осветит с такой любовью и приязнью, как она.

Поэтому с начала мая она жила «на бане», ездила к пограничникам, когда пускали, возила туда гумпомощь и вместе со всеми ждала, что будет дальше. В начале года официально зарегистрировалось в райцентре Горново общество помощи военным «Добрые руки», которым руководил директор местного краеведческого музея. Однако каждый приезд Ники к военным становился всё непредсказуемее. Её могли пускать на пару шагов за блокпост, а могли развернуть уже на подъезде. Но Ника всё понимала. Эта тайная жизнь, секреты, таинственные трубы из земли, тихие блиндажи были нужны и хорошо делали своё дело. Но, увы, не в этом году.

В середине июня Нике пришла в голову гениальная мысль написать книжку о двух войнах, о той и этой, и она бросилась лопатить собранную за много лет информацию и опрашивать оставшихся бабок.

Правда, их было уже крайне мало, особенно, переживших оккупацию. Тем не менее, за несколько месяцев Ника упорядочила целый ворох материалов, которые взялась обрабатывать прямо на месте, часто терпя обиды от Манюшки за то, что не могла с ней гулять и болтать столько, сколько той хотелось бы. В Москве они виделись даже чаще, чем здесь, а здесь старались как можно больше делиться своими наблюдениями и мыслями.

Электронный мир и копание в бумажках надоедал очень быстро, и жадно хотелось природы и свободы.

Ника ходила только на речку, нечасто выезжала за продуктами в магазин и всякий час садилась работать за сбитый из досок и покрытый бархатной занавеской стол.

В бане, которую Манюшка никак не могла достроить, была только одна комната, разделённая щитом на две части: где поспать и где приготовить еду. От столба бросили провод, питающий эту несчастную халабуду электричеством, и можно было, слава удлинителям, даже не замерзнуть.

А свой домик пока стоял закрытым. Грешным делом, Ника выменяла за водку и за деньги у местных алкашей кое-какую мебель, сделанную руками старых местных столяров, и обустроила своё временное жилище всем необходимым для уюта и тепла.

На самом деле она хотела беспристрастно и честно запечатлеть те события, что происходили на протяжении её жизни. Но беспристрастия не получалось, потому что чувство справедливости у Ники зашкаливало.

И ещё одна причина, по которой она нарушила рабочий график, неожиданно появилась в её жизни…

3.

Пару раз в неделю Ника ездила за молоком в соседнюю деревню и в восемь утра одного из чудных июльских дней, проезжая через кладбище, обнаружила пожар. Она припарковала свою крупную зелёную «делику», по которой её узнавал весь район, напротив кладбища и, уже перебегая дорогу, вызвала пожарных.

Кто пустил пал по сухой, как порох, траве, так и осталось неизвестным. Но пламя вплотную подобралось к могилам и начало облизывать столбики оград.

Ника, добежав до кустов, наломала веток и вернулась бороться с огнем. Мимо ехал на своей тарантайке, велосипеде «Урал», Заяц.

Длинный и тонкий, как обтёсанная жердина, с полоской дремучих усов и с тяжёлым подбородком, Заяц был и точно похож на лесного зайца, побитого жизнью. Он нашёл в Нике интересную собеседницу, и часто они сталкивались у колодца или в сельпо и разговаривали на разные темы. Заяц вырезал из дерева фигуры и фигурки, большие вкапывал около дороги, у дома, а маленькие дарил библиотеке, чтобы дети, туда приходящие, приобщались к «прекрасному», хотя фигурки его тоже были под стать создателю, тяжеломордые, корявенькие и ассиметричные. Однако, для сельских жителей и это вызывало бурю удивления: тут уже давно не рождались и не сохранились творческие люди. Увидав, прыгающую между могилами Нику, Заяц сразу бросился сбивать огонь, угловато кланяясь кладбищенской земле. Вскоре пламя с одной стороны было побеждено.

Но в это время приехала пожарка из района, и, остановившись на обочине, из неё вылез плотно одетый человек в оранжевой форме и начал медленно разворачивать брандспойнт.

Тут – же подъехала хорошенькая белая машинка из праворуких японцев из которой вышел любопытный водитель с чёрными, чуть тронутыми сединой на висках волосами, в полурасстёгнутой рубахе и дорогих льняных брюках. Казалось, он боялся наступить на выгоревшую до золы траву, чтобы не испачкаться.

Ника, бегающая между могил, заметила его, как тот на обочине перекинулся несколькими словами с долговязым Зайцем, и, продолжив наступать на огонь дальше гасила пламя. Постояв и понаблюдав за Никой издалека, сунув руки в карманы, водитель чуть наклонил голову набок, словно узнавая и приглядываясь, а потом, будто что-то для себя понял, развернулся и, пару раз оглянувшись, вернулся к машине.

Заяц махнул ему квадратной закопченной ладонью.

Ника выбежала из дыма, уже когда белая машинка скрылась за поворотом асфальта.

– А вы сегодня к нам приходите. У нас сегодня свекольник! И Никита вон, придет.

Ника откинула обгоревшие ветки.

– Мог бы и помочь этот ваш…

– Да у него же ранение.

– Заметно.

– Нет, правда. Он тоже придёт. Видите, не зазнался… Как был простой… Он же Звезду Героя России получил. Знаете?

– Это ещё за что?

– Вы вроде журналист. А не знаете своих тутошних героев?

– Не знаю. У нас теперь тут все герои…

– Ну, это же Никита Цуканов!

Тут Ника застыла. Цуканов. Это он, да.

– А, это который… ботан… витязя в тигровой шкуре наизусть читал… – сказала Ника, словно про себя. – Я его в последний раз видела в прошлом веке. Кажется… Ну, почти.

– Ну, бывают странные сближения! – выпятив широкие зубы, сказал Заяц.

– Нет, не пойду я на свекольник ваш, – сказала Ника, утирая влажный от пота лоб. – Я старая, некрасивая, скандальная. На меня смотреть противно.

– Ерундень какая. Ещё чего! А жена обидится… Или вы чего-то испугались? Да и какая вы старая! Вы по-московски шикарно выглядите!

– Да! Скажете тоже, – смутилась Ника, вытирая вспотевший лоб краем рубашки.

– Я вас буду защищать, – торжественно пообещал Заяц.

Ника криво улыбнулась.

– Ну ладно, я приду. Только ненадолго. И потом уйду, и не задерживайте.

Заяц подал руку Нике, так как был очень воспитанный, и, как будто бы щёлкнул каблуками тапок в знак своего восхищения.

Пока Ника ехала до Бабенок, на соседний хутор Апасово, ее бросало то в жар, то в холод. Только обещание просидеть тут до осени мешало ей тотчас сорваться и убежать. Но теперь уж он здесь. Теперь уж им придется поговорить. А как… да как карта ляжет.

Ника навещала в Апасово семью Бабенко, с которой хоть и не имела родственных связей, но дружила много лет. Пчеловод – старик Бабенко, громогласный хохол, и его тихая, как вербочка, жена Марина тоже любили Нику, как родную дочь. В Надеждино коров извели, ни одной не осталось, а без молока Ника скучала, ну, как в деревне без молока-то жить? Тем более, Апасово было разделено с Надеждино всего только железнодорожным переездом и кусочком леса, нещадно вырубаемым продажным районным лесничеством. Несколько лет назад Ника узнала, что весь окрестный лес, который, кстати, сажала её бабушка, ещё до войны, продан брянскому предпринимателю, и уже одно это было смешно. Брянских лесов мало им! Однако, сын этого предпринимателя лес рубил так, что за два года превратил его в пни даже в тех местах, где сотни лет шумели дубравы, а их в степном краю и так очень мало оставалось. В одной из дубрав сохранился реликтовый дуб, который в советское время обнесли цепями. Примечателен этот дуб был ещё и тем, что под ним, перед Полтавским сражением отдыхал гетман Мазепа. Так и называли его: дуб Мазепы. Ещё в Никину юность сохраняли и берегли дендрарий, который не смогли уничтожить немцы, а вот в девяностых он зарос и одичал. До прошлого года можно было видеть ещё кованые столбики Надежинского дендрария, не выдернутые блуждающими охотниками за цветметом. А как район стал приграничным, смародёрили и столбики. А до кучи вырубили столетние пробковые деревья, кедры, таёжные длинноиглые сосны и пихты. Ведь теперь лес с куском дендрария принадлежал тоже уже частным лицам. Проезжая по вырубкам, с которых не удосужились даже убирать горы гниющих сучьев и веток, Ника пылала недовольством, но говорить о таких мелочах было нельзя, и некому жаловаться. Отсюда было слишком далеко до любого контролирующего органа. Государство в государстве, бардак и кумовство. Тут в начале двадцатых годов стали жить так, словно хотели унести как можно больше в дырявом мешке, через прорехи которого можно было потерять и последнее.

Ника взяла у Бабенко молоко, договорилась по-ехать с ними отвезти гуманитарку в ближайшее приграничное село и, зайдя в магазин, купила себе, впервые за много лет, пачку «Ротманса».

Возвращаясь в Надеждино, она остановилась у кладбища. Пожарные уже свернулись, и Ника вышла к ним, чтобы спросить, в чем была причина пожара.

– Да, поди, военные окурок бросили, – сказал молодой пожарный, обливаясь потом в спецуре, наматывая гибкий шланг на лебёдку.

– Ну и плохо! Безалаберность.

– Она и есть, – кивнул пожарный постарше. – У нас все так, через одно место. Пора привыкнуть.

– Да, конечно, привыкнуть легче всего. Можно, в принципе, от этого даже удовольствие получить.

Ника дождалась, когда пожарные уедут, пошла в глубину кладбища и, открыв оградку, села на низкую лавочку у могилы бабушки.

Давно она уже превратилась в песок, смешав свои кости с местной почвой. Мать Ники старше бабушки уже. А Ника всё помнит, приходит поболтать с ней.

На этот раз она зажгла сигарету и положила на гравированную черную полочку на могильной плите.

И сама, про себя разговаривая с ней, возмущаясь превратностям судьбы и улыбаясь им, около получаса думала, сколько ещё сюрпризов её тут ждёт в этом году?

Ведь за свою сознательную жизнь она что только не пережила. Однако в данном случае её переживания были совершенно неважны.

Ника ещё не растеряла свой характер, где-то совсем негнущийся, местами замкнутый, но, в общем, довольно человеколюбивый.

Часто бывало так, что люди, ложные друзья, вдруг неожиданно брали себе в голову зло на неё. На саму её жизнь, на её поведение. И открывались с самых неприятных сторон. Обычно это были не чужие люди, а те, с кем она подолгу дружила, которым верила.

Дошло до того, что остались рядом с ней несколько человек, знающих её с детства и которых ничто не могло убедить в подлости или злонамеренности Ники.

Конечно, в ней были и дурные черты, например, она могла выключиться от общения и исчезнуть на недели и месяцы. Пожалуй, ещё она не подпускала к себе слишком близко, и многим казалось, что она надменна. Но все же, люди, знающие Нику, ценили её и даже иногда жалели.

Ника в юности и молодости не имела нужды в обожателях. Даже несколько раз побыла замужем. И все неудачи в замужестве считала собственной виной. Она начинала задыхаться от навязанных ей браком правил и тут же прекращала эту игру в семью.

Единственный сын Ники, Олежка, который родился двадцать с лишним лет назад, жил уже самостоятельно и сам себя обеспечивал. Ника дружила с ним, никогда не вмешиваясь в его жизнь, и он знал её скорее, не как строгую мать, а свою хорошую подругу, с тем лишь отличием, что мама могла всегда дать ответ на любой вопрос.

Ещё Ника дружила с одним хорошим мужчиной, Стасом. Он тоже не был женат, трудился на разъездной работе, и его вполне устраивала такая жизнь и такая любовь. До тех ровно пор, как Ника не разошлась с ним по политическим взглядам. А кто в тот год удержался от осуждений и отчаяния?

Стас сказал, что ему отвратительны войны, омерзительна страна и все, кто в ней остался, теперь враги его жизни и судьбы.

Это было странно слышать от человека, который абсолютно ничем не обнаруживал этой нетерпимости раньше, разве только в своих соцсетях был слегка политизирован, работал на хорошей высокооплачиваемой работе, торговал металлом и периодически посещал Кремль.

Но тут он повёл себя как настоящий фанатик. Упёрся, и Ника ничем не могла сдвинуть с места корпус его тяжёлых мыслей. В результате он уехал в Испанию и оттуда с удесятерённой силой начал поливать всех, кто не уехал, как он.

Ника удалила его из друзей по всем фронтам. Но вот именно сегодня, после пожара, Ника испугалась своего одиночества. Теперь только она его почувствовала остро и неизбежно.

И виной этому был тот человек на белой машине, говоривший с Зайцем около горящего кладбища.

Ника вернулась домой с банкой молока, бросила машину около участка и пошла на берег.

Стремительно бежали часы.

Наступал вечер, и на поверхности воды стали появляться большие круги гуляющей рыбы. В более спокойных местах, под островками, рыбы выходили животом кверху, делали кульбит и, сверкнув в закатном солнце чешуёй, уходили в глубину. До чего это были жутко огромные рыбы! Ника тут понаслушалась про них и даже опасалась заплывать туда, в омуты. Но сейчас ей самой хотелось спрятаться подальше, или бежать. Самой спрятаться в омут. Такое было чувство. Если бы она могла.

На противоположном берегу горело янтарное поле на Кремяных холмах в кипящем шуме зелёных клёнов. Облака выстроились рядами и обваливались за горизонт, медленно скучиваясь, будто сползали с края раскалённой сковородки неба.

Ника думала, что, возможно, перед Цукановым она и не виновата, но это ладно, а как теперь смотреть ему в глаза без эмоций?

Ника всё же решила пойти к Зайцу.

Тот бы рассказал что-то, что обещал, об истории села, о бабках. И Нике это было нужно. Занять голову и сердце, уже слишком бурно волнующееся. Она зашла в баню, открыла старый рассохнувшийся шкаф с зеркалом и, мельком посмотрев на себя в чешуистую амальгаму, давно потерявшую блеск, решила, что нужно распустить волосы.

Шум катера, идущего по реке вывел её из задумчивости.

Ника дёрнула заколку на макушке, и черные волосы упали ей на плечи. Где – то они уже были серьёзно продернуты жилками седины. Особенно надо лбом, но эта белая прядь скорее украшала её, чем портила.

В узких голубых глазах Ники даже заиграло давно забытое озорство. И она снова заволновалась… а что слава, время, война сделала с Цукановым? Кто он теперь?

Она напудрила нос, над которым предательски уже были видны две поперечные морщинки, и, выбрав платье, белое, в дурацких голубых розанчиках, ещё раз решила для себя, что не стоит дёргаться понапрасну. Он тоже постарел, этот Никита. Пусть она выглядит не на свои годы, а моложе, он выглядит на свои!

– А ведь перед смертью не надышишься. Ладно! – сказала Ника самой себе.

Белое платье, босоножки в руке, и вот Ника пришла по тропинке, через набережную улицу к дому Зайца, который он наполовину разобрал, чтобы ставить новый.

Во дворе у него было всё как-то не так, будто жил он без женской руки, а пока дом стоял без крыши, в сарае Заяц соорудил для жены и младшей дочки комнаты, где не было разделения на кухню и спальню, поэтому, когда Ника вошла под низкий потолок, её посадили прямо на кровать, которая ужасно всхлипнула и неудобно прогнулась.

Но, так как все места за столиком уже были заняты, Ника смирилась и обвела быстрым взглядом сидящих за столом.

Никита первый ей попался на глаза. Он притулился до стенки, опершись головой на руку, и сидел очень вольно. Рядом с конфетами и чаем суетилась жена Зайца, оплывшая, в годах, интеллигентная женщина, не снимающая даже в жару пухового платка, и вертлявая дочка всё толкала и толкала Нику локотками.

Зайцу места за столом не было, поэтому он сел на угол и хлебал свой свекольник из маленькой мисочки, которую держал в руках.

– Жениться мне уже поздно, я и на углу посижу, – смеялся он своими знаменитыми железными зубами.

– Да ничего, жизнь длинная, – отвечала Зайчиха. – Может, ещё и женисся.

– Тут у нас вон два свободных, – кивнул Заяц.

– Я несвободна, – выпалила Ника и протянула руку к бутылке, но тут-же её руку на горлышке покрыла рука Никиты, и, отобрав бутылку, он сам плеснул ей в стакан.

Ника покраснела, жар перешёл в уши, и щеки ее стали пунцовыми. Она боялась поднимать на Никиту глаза. Ждала, ждала она этой встречи, которая уже казалась ей сном, и вот теперь в кривом сарае, в глупом платье, и с красным лицом… Девятнадцать лет она не видела его так близко. Не сидела с ним за одним столом. Не слышала его голос. Никита налил и себе.

– Вот я никак остановиться не могу. Бухаю уже вторую неделю и чувствую, что впереди только что похуже, – сказал он в сторону Ники.

– Хуже ничего быть не может. – ответил Заяц. – И надо завязывать! А то Герой России решит, что пить лучше, чем выступать!

– Может, – сказал Никита и показал правую кисть, в каких-то черных проволочках и пластинках. – Может быть хуже. Но реже.

Ника выпила, но у неё всё ещё не было сил взглянуть на Никиту, а не прийти, значило бы расписаться в собственной трусости.

– Три дня назад сынок Несмеяны опять начал в Монаховом проулке копать… и столько костей вытянул экскаватором… – сказал Заяц.

– Там что, кладбище? – спросила Ника прихрустывая жопкой огурца.

– То надо у Кошкодёрихи спросить. – отозвался Заяц.

– Тут одна церковь была. – сказала Зайчиха. – Ну, как церква… так, халабуда… старая-престарая. Мы её не видали уже, она после войны сгорела.

– Нет две. – подал голос Никита. – Как раз, где дом этого говнюка, там на горушке храм стоял. И место называлось камплыця.

– Это что за название? – спросила Ника, стараясь не глядеть на Никиту, который буквально испепелял её нетрезвыми глазами.

– Капище, – ответил Заяц.

– Вы же знаете, что такое капище? – спросила Зайчиха у Ники. – Место для моления.

Никита кивнул, сжав стакан.

– В язычестве.

– Говорят, вы там язычники, да? Разведосы? – улыбнулся Заяц.

– Да, но не все, хотя многие… А христианский бог совсем другому учит, с ним на войне тяжело. Вот как относиться к священникам, которые благословляют снаряды? Я не знаю…

Ника скользнула взглядом по лицу Никиты и спряталась за бутылками.

– Вот у меня такая мысль – провести тут инженерные изыскания, пройти по лозе, в общем, мне кажется, что тут что-то такое есть. Какие-то древности, – продолжил Заяц, держа на коленях тарелочку.

– Городище было только там, у речки, где сейчас противотанковый ров. А клад там нашли, знаете? – сказал Никита.

Ника этот момент помнила: огромный клад нашли, когда она была ещё девочкой, и сразу увезли в Москву, в Исторический музей.

– Напротив Никулькина дома, – сказал Никита и у Ники от этой фразы застучало в висках.

«Так, значит, он всё помнит. Никулькин дом, – подумала Ника.

Да, Никулькой, или Никулиным, только он её и называл. Тогда. Очень давно.

Ника уже изрядно переволновавшись и чуть опьянев, сидела тихо, только волнение росло, и ей хотелось провалиться сквозь землю.

– Бабка-то ваша давно померла? – спросил вдруг Никита у неё через стол.

– Давно, – ответила Ника. – Лет семнадцать уж как.

– Вот как время идёт, очень быстро, – сказал Никита и, наливая, случайно опрокинул горлышком бутылки стопку, которая, упав, пролилась на подольчик дочке Зайца Любочке.

Заяц и Зайчиха оба кинулись вытирать Любочку, та расквасила губки, но Никита быстро развернул «Мишку на Севере» и подал ей с улыбкой.

Нику будто гвоздями прибили к проклятой кровати. Всколыхнулось всё, что было можно и нельзя. Она глядела на белозубого Никиту, отмечая, что да, он поменял зубы, не свои, да, ему идёт седина, волосы стали жёстче, и вот эти морщинки к вискам. Они хороши. И глаза его, велюровые или бархатные, чуть широко расставленные, те же, но раньше в них была игривая надежда и самоуверенность, а теперь потерянность и надлом. И сломанный нос с горбинкой она помнит. И тот шрам на подбородке, когда он влетел на мотоцикле в соседский забор из плетёной сетки, спёртой с кладбища, с грубо откусанными железными наконечниками, как он тогда выглядел, израненный, окровавленный, словно его полицаи не добили.

Никуда ничего не делось!

И она столько ждала, что сама их сегодняшняя встреча превратилась в миф, далёкий как смерть. И как смерть случившийся, как обычно, невпопад. Ника сидела над тарелочкой свекольника, топча ложкой нарезанный лук, и ей казалось, что этих двадцати лет не было с ней. Что она сейчас встанет и побежит к бабуле помогать с огородом, поливать её прожорливую капусту.

Но огорода больше не было, и дом был пуст и вычищен от воспоминаний.

– А вам что-то полагается сверх ордена? – спросил Заяц, выводя Нику из кисельно пьяных мыслей. – Ну, там, выплата какая-то?

– Да я, вообще, не жалуюсь. Денег у меня нормально. Я же работаю. Давно и на высокооплачиваемой работе.

– А вы кто по званию?

– Мне на пенсию в следующем году уже. До полкана не дослужил вот…

– Ну и прекрасно, а такой молодой, – вздохнула Зайчиха, уютно улыбнувшись.

Ника внезапно встала и вышла из-за стола. Ей стало плохо, бросило в жар так, что воздуха не хватило.

Заяц выскочил за ней.

– Я, наверное, уже пойду.

– Ну, Вероника, а как же пирог?

– Извините, мне что-то плохо, давление, наверное, вон тучи какие. Я пойду полежу.

– А… сегодня МЧС прислал напоминалку. Да… Ураган будет, похолодание небольшое. Сами дойдете?

– Тут идти нечего.

– Ника, я вас завтра навещу часов в двенадцать.

– Приходите, я вам покажу, что мне Бабенко дала. Дневник отца, военнослужащего.

– Ага, спасибо, что пришли!

– И вам спасибо, извините… извинитесь за меня перед супругой.

– Всенепременно!

Ника побрела по тропинке и, не оглядываясь, поняла, что кто-то её провожает, сверлит ей спину взглядом.

Увы, сил повернуться она не нашла, только остановилась, тяжело дыша от волнения, и, постояв в сумеречной прохладе, краем глазом увидела на дороге, возле Зайцева дома, Никиту в светлой рубашке.

– Надо валить – сказала себе Ника.

Дойдя до дома, она принялась искать снотворное, чтобы уснуть. Банка молока, оставленная на столе, была уже холодной. Ника выпила таблетку и уснула, даже забыв запереть дверь. Слова Зайца про ураган так и крутились в голове, почище этого самого урагана. Но только ветер поднялся и стих, как подбитый на взлёте хищник, перекувыркнулся, зашумел деревьями и пал на землю в гуще ломаных сучков.

* * *

Проснулась Ника утром от запаха еды. Это ей показалось странным и далёким, из детства, воспоминанием, когда бабушка собирала её в школу и жарила «яишню».

Ника вскочила на кровати.

На плитке шипела сковородка, которую держал в руке Никита. Голый по пояс, в обрезанных джинсах.

Он был темный от загара. По спине вниз, от лопатки до крестца, шёл розовый, свежий шрам, недавно заживший, а правую кисть, держащую сковородку за ручку, облегала то ли чёрная перчатка, то ли она была вся из блестящего, тёмного, нечеловеческого материала.

– Как ты… как ты сюда попал? – спросила Ника, прикрываясь простынёй.

– Молча. Дверь была незаперта. Ты на транках, что ли, сидишь? Релашкой закинулась?

– У меня депрессия, – пробормотала Ника, вспоминая, что не заперлась.

– А у меня к тебе несколько вопросов.

Ника похолодела.

– Яйца перевернуть? Или с глазами оставить?

– Перевернуть.

– А я так и думал. Я помню.

Ника натянула простыню до самых глаз.

– Можешь уйти?

– Могу, сейчас полвторого дня, ну и…

– А Заяц же…

– Я сказал, что ты спишь.

– Ты сказал?

– Ну да.

Ника заглянула под простыню и обнаружила, что на ней всё ещё то самое вчерашнее платье с розанчиками. От этого открытия ей стало спокойнее.

– Ника… я давно не жил мирной жизнью, так что вот тебе что родилось, то родилось. И в холодильнике у тебя, скажем так, небогоугодный набор. Голодаешь? Наблюла себе фигуру, как двадцать лет назад.

– Это из-за… нервов. У меня синдром беспокойных ног.

– Да! Я понял!

И Никита поставил на застеленный клеёнкой стол сковородку с яйцами. Ника пока ещё не поняла, что ей делать. Но делать было что-то надо, и она с мыслью, что лицо её безнадежно помято сном, а годы уже не придают утренней прелести, принялась без стеснения есть.

Никита сел на табуретку.

Пока он сидел, а Ника, не задумавшись, ела, она разглядела на его груди и плечах неаккуратную штопку военного хирурга от двух осколочных и три хорошо заживших пулевых.

– Где тебя так посекло? – спросила Ника. – На какой войнушке? Ну не на этой же… или успел уже?

Никита махнул рукой:

– Фигня. Мне вот больше всего не повезло с рукой. Расхерачило запястье. Это Мариуполь. Спасал там одного придурка… вывозил его в машине. А из застройки с РПГ в нас шмальнули… И самое главное, ему ничего, а мне вот теперь не стрелять. Теперь я пальцы до конца сжать не могу. И вся моя жизнь к чёрту. В прошлом годе, как зажило всё, пришла очередь на бионический… на протез. Но до него надо ещё дожить, а пока хожу вот с тем, что наколхозили мне друганы из госпиталя.

– А как же ты… – начала Ника.

– Да. Но как бы этим не исчерпывается моя служба… Я могу ещё… в других, так сказать, жанрах сыграть.

– Что, ты ещё и музыкант?

– Да нет. Я из другой группы товарищей.

Ника доела яйцо, а на столе уже стоял кофе.

– Говоришь, к мирной жизни неспособен. Разобрался же с моей кофемашиной. Это я неспособна.

– Да ладно, – подмигнул Никита, – Я пойду. Сего-дня выходной, я тут хочу кое к кому наведаться в гости…

– С добром хоть?

– С добром, с добром.

Никита встал и снял с гвоздя свою рубашку, без единой складки. Да, он всегда был таким, ещё в школе. Перфекционист, идеалист. Ника хлебнула кофе. Две ложечки сахара.

– А с памятью у тебя и правда всё хорошо. Полчашки воды, половина молока и две ложки сахара.

– А то… Мы же друг с другом не один год провели. Это ты беспамятная.

– Я? – Ника подняла брови.

– Подожди, у меня ещё есть полтора месяца в запасе. Да и у тебя тоже.

– А потом?

– А потом там видно будет.

– То есть ты сегодня притащился, чтобы сделать мне завтрак? Это типа искупление вины?

Никита передёрнул плечами, чмокнул Нику в лоб и выбежал в сияющий день.

Ника со стоном повалилась обратно на свое деревянное ложе.

Отчего-то в ней смешалась радость и обида одновременно.

И теперь она действительно не знала, что делать дальше.

4.

Ждали уже хоть чего-нибудь. Хоть какого-то движения, считая потери с обеих сторон.

Страшно было не дождаться, уйти раньше. Сколько уже ушло? Сколько молчаливых подвигов совершили, отдали завоёванного, сколько лишились по глупости? Ну не слышны блестящие имена военачальников, нет их в этой войне. Нет ни одного! А если есть, то все они засекречены, скрыты, спрятаны, чтоб не расшатать московские сезоны, покой туристов и копошение гастарбайтеров. Нет сильных имён, нет героических Карбышевых, Рокоссовских, Космодемьянских даже. А всё потому, что не дают русской гордости подняться выше травы, не дают, боятся главные и важные и нечестные человеки того, что, получив военное признание, народную любовь, найдётся такой, что развернёт орудия против их же самих. Что придёт недовольный, несчастный, годами унижаемый человек с войны, с оружием придёт, и тогда девяностые годы покажутся нам детской песочницей, так будет наводить порядок этот вчерашний униженный и оскорблённый.

Есть славные командиры, боевые, мудрые, но и их имена пока со стыдом и ущемлением вешают на рекламных щитах, меняя твердолицых воинов на рекламку нового коттеджного посёлка какого-нибудь «вилладж панамера» или «квартиры в молодой Москве».

Стыдно и больно ступить на землю, где люди не понимают, что подошла война совсем близко, вот она стучит свинцовой челюстью, царапает подкорку столичных магистралей, хочет проткнуть щупиком площадную облицовку, отколупнуть людей от устричных фестивалей и согнать их с Патриков, где заоблачное равнодушие вызывает у одних гнев, у других оторопь, а третьи в нём живут.

Никита вернулся из зоны боевых действий в село, где родился сорок лет назад. В огород его матери уже падали снаряды. Они оставляли неглубокие ямки, словно это ведьма прошлась и наделала потвор на усыхание хозяйства. Огород брат Алёшка не посадил, обленился в последнее время, да и не мог побороть страх перед прилетами, ховался в погреб за хатой, прихватив с собой кусок хлеба с салом: остальная провизия давно была там. И пока гремело, думал, не попадут ли осколки в теплицу, где доспевали шерстистые, бурые помидоры. Алёшка был старше Никиты на двенадцать лет и в детстве возился с ним. Он в юности упал с дерева и повредил голову так опасно, что ему сделали трепанацию. С тех пор Алёшка пополнел, плохо слышал, часто падал в обмороки. Не женился, хотя в молодости слыл самым красивым парнем в округе. Увы, после пятидесяти он уже не вылезал из тулупа, работал в доме-интернате для психически нездоровых людей, в конце набережной улицы, слесарил и что-то там делал по хозяйственной части.

Странно равнодушно он теперь вёл себя по отношению к Никите. И жил в соседней хате, которую выкупил у дедка по местному наименованию Борман.

В пять, в шесть утра над домом летели на Чугуев «Аллигаторы».

Или низко над речными вербами, брея и сминая воду, шли «сушки».

Они делали два-три выдоха, и там, за кордоном, разносилась одышка детонации. Попали. «Сушки» возвращались.

Никита с юности мечтал о войне, но она была не такой, какой он её въяве увидел. Ах, насколько другой была война в его голове! Он болел книгами Сенкевича и Пикуля не потому, что они чуть ли не единственные про именно такую войну, которая его занимала, были в библиотеке, а потому, что описываемые в них события ложились ровно на соседние области, на те области, откуда пришли предки Никиты в том самом XVII веке, при гетмане Мазепе.

А ещё кругом пахли и колосились те самые степи, по которым растерял Игорь свой легендарный полк в походе на половцев. Рядом лежал врастяжку, кинув змеиные холмистые дороги вдоль Сейма? городок Рыльск. А чуть ниже по течению, на украинской земле, Путивль, сейчас уже затрапезный городишко, но имеющий для каждого русского звонкую память.

Чуть только не хватало Никитиной войне звона мечей о червленые щиты, летящих над копьями бунчуков, романтической красоты, трещащих крылатых гусар Речи Посполитой, цапельных перьев на шляпах шляхтичей, обложенных серебром люлек козацких. Он вырос и так же мечтал перерыскивать поля и балки, защищать слабых и творить праведный суд над всякими хулиганами, надеясь, что у него тоже будет своя война.

В основном, то, что он читал в сельской библиотеке, были книги исторических приключений. Беллетристика.

И теперь хохлы присягнули ляхам, кровным врагам русских.

Мало ли что не укладывалось в голове Никиты? Не укладывалось многое.

Например, он не заметил, как прошло почти двадцать лет его служению Отечеству. Как он уже имеет высшее офицерское звание и где только не побывал. И был вызван на эту операцию из Африки, как на нечто эпохальное.

И холодные месяцы он провел в обыкновенной солдатской недоле. В холоде, в тревоге, в непонимании. Ничего не было ясно.

Они вошли в страну, где их ждали с оружием, чистосердечно думая, что перед ними упадут любые твердыни. Да и какие твердыни у хохлов?

С самого начала спецоперации он слишком много говорил и спрашивал.

За это Никиту послали в Мариуполь. Возможно, чтобы он не говорил о том, что эта война ещё не осознала, что она война. Что ещё только избранные знают, что и как делать с вооруженной до зубов, вы-ученной Западом украинской армией.

А его ребята, в плохо пошитой форме, с нищенскими брониками, которые они сами усиливали бог весть чем, частично одетые, как ополченцы наполеоновского времени, могли сыграть только славой предков. Кроме славы предков и «засапожного ножа» у них мало что было для исполнения приказов. И эти львы гибли у него на глазах сотнями.

От обиды у Никиты темнело в глазах, но это была обида верховая, стелющаяся. И самое страшное было то, что если он и сумел сжиться с фатальной несправедливостью войны, привыкнуть к ней, пока она не пожрала детей своих, то здесь и сейчас, оказавшись лицом к лицу с бюрократическим аппаратом, с молчанием верхов и немощью низов, столбенел и немел.

Неожиданно душевная боль была перебита физической. Он вывозил из разрушенного Мариуполя человека, как ему казалось, родного, его односельчанина Серёгу Берёзова, встреченного во врагах. Они оказались вместе, в одном подъезде, по ним работал украинский снайпер, считая, что Серёга сдался в плен, чтобы спастись. Он совсем недавно ушёл добровольцем из Сум, в один день решив это. И каково было удивление Никиты, когда он узнал в раненом враге товарища из параллельного класса?

Вывозил он Серёгу из города на гражданском автобусе, вместе с беженцами, но не успел доехать до своих, хоть и спас их, а сам пострадал. Потом был госпиталь, где он месяц пролежал, слушая, как работает арта, и надеясь, что ему недолго осталось жить, потому что он не знал зачем. И скольких из своей сумской и харьковской родни он ещё встретит тут, ранит, убьёт?

Он не знал зачем, пока не пришел его лечащий врач, не обнадёжил, что прогресс даст ему ещё возможность погеройствовать, а голова, это главное, цела… Так его отправили домой. На месяц, хотя бы на месяц.

И он, подъехав к Ломовой, вышел из машины и выпил воды из реки, зачерпнув горстью больной руки.

Через кожу были видны пластины и штифты. Никита поднял руку и закрыл солнце. Теперь он никогда не сможет больше взять СВД, никогда не сможет взять «винт». Неужели эта его война закончилась, толком не начавшись? Но пусть он отлежится и вернётся. В последний раз вдохнет родных трав, покоса, тягучей опары вспаханной земли и отмоется в реке, которая помнила его младенцем.

Никита и не думал, что его ждёт. А ждало его ошеломление.

* * *

В самом начале СВО, ещё находясь под Красным Лиманом, он недоумевал, по какому принципу пошли воевать все эти люди? Многие шли защищать свою землю, которую у них забрали ещё восемь лет назад. И тогда они по каким-то причинам, не смогли взять её обратно. Теперь те люди обтёрлись и приспособились к постоянной войне. Кто-то погиб, кто-то устал, но даже тяжелораненые возвращались в строй.

Никита долгое время работал на другом полюсе военного дела. Он не воевал вот так, в полях и лесах, воевал в других странах и в штабе и руководил людьми не в военной форме, а в хороших гражданских костюмах. Здесь была не его стихия, среди выбритых артой лесополок и очевидного незнания «что делать» молодым командным составом.

Теперь же он понадобился и здесь. Но вот странность… здесь всё было нужно начинать сначала. И вспоминать учебные тренировки, годы института, когда всё начиналось, а начиналось всё с выкладки, грязи, холода и боли. С экспериментов над человеческой выносливостью, той, мальчишеской. Не с плавки или ковки. С вымывания железной руды из болотных почв.

Никите в годы работы даже вспоминать об этом не хотелось. Но в этот год пришлось.

Так же он ползал по иглистым лесным холмам, проваливался в битый щебень городской застройки, доставал из-под завалов то, что осталось от людей, вдыхал войну такую, которую никогда не нюхал прежде, работая кабинетным офицером, умеющим только очень однозадачно выполнять приказы из неких высших сфер.

Ошеломленный, он провоевал всего то с февраля по сентябрь. Уже в сентябре, в госпитале, когда он получил правительственную награду, его потянуло обратно, на передовую. Но ранение головы и несколько операций на кисти, которую спасти удалось лишь частично, уничтожили его решимость. И вдруг странное чувство избранности посетило его.

Постоянно к нему приезжала жена, притаскивались волонтёры, артисты, администрация, школьники…Через три месяца было награждение за прорыв. Он получил Звезду Героя. Стал вторым Героем в истории своего села. Первый был активным участником Пресненского восстания в 1905 году. А он, Никита Цуканов, стал вторым.

Новое ошеломление постигло его. Если раньше он был своим в этом маленьком вымирающем селе, таким же, как все, но только «чутка поумнее», ибо вырвался, выучился и стал зарабатывать не в пример остальным… то теперь он Герой. Он герой совершенно конкретного подвига. С ним начинают уважительно разговаривать. Его встречают как значимого человека. Ему открыты все двери.

Это звезда на его груди такого наделала.

Он думал, что без неё, в сущности, теперь он сам? Спрячь эту звезду, и он превратится в обычного сельского мужика. Но нет. Припечатало его знатно.

– Возможно… я решу чьи – то проблемы, – успокаивал себя Никита.

– Так, так… но не свои… – отвечал он сам себе.

Село Надеждино основали два брата, Платон и Серафим Надеждины, в конце XVII века. В те времена они пришли на эти земли, тогда ещё дикие, заросшие ковылём, да мятликом, щитовыми травами времён последнего оледенения. Они видели в степи каменных «баб», стоящих тут едва ли не тысячи лет, они видели бегущие реки, и протоки, и шляхи, и сакмы татарские, по которым века и века гнали на юг пленных славян, пока не выбрали дочиста целые города…

Тогда, при царе Алексее Михайловиче Тишайшем, Русь подняла и расправила плечи после смут и чёрных воинственных лет, и эти места, заселённые казаками-черкасами, превратились в мирные земли. Хоть и напоминали о казаках сейчас только названия улиц: Станица, Руев Шлях, Старая Засека.

Жили здесь по-прежнему, по-особенному, вобрав две культуры, великорусскую и малороссийскую, в одну.

Так-же оставались уже не казаками вольными, а господскими и государственными крестьянами. Тут были и помещицкие земли, и монастырские. Хаты крыли тростником и черепицей, дворы имели небольшие, хозяйство вели в каждом уезде по-своему. Кто-то после отмены крепостного права забогател, кто-то из малоземельных получил наделы по столыпинской реформе и «сшёл» обосновываться на Урале и в Сибири.

Но вызнать истинную историю заселения этих степей, как Никита ни хотел, не мог. То не допускали в архивы, то нечего было искать. Многое сгорело в огне Второй мировой.

По крупицам и Ника восстанавливала какую-то внятную повесть тутошней жизни, но постоянно проваливалась в подземелья и лакуны, и очень часто её осекали и останавливали в поисках недосказанность и недостаток информации. А ещё засекреченность, какой нет ни в одном государстве мира. Секретно было всё: зарплаты начальников, списки полицаев, количество погибших в войнах… О некоторых эпизодах Отечественной войны местные просто не знали. Потому что администрации было лень выделять деньги на таблички о увековечивании подвигов. Потому что как спали они в братской могиле под берёзами ещё с советского времени, так и спали.

Никита жил на Набережной улице, где река, чуть изогнувшись, рябила утишённым плотинами течением и поросла уже от этого деревьями по берегам, которых раньше не было.

В старые времена, лет сто назад, течение было настолько быстрым, что сбивало с ног, а ледоход по весне тащил суровые торосы и ломти льдин с такой ленивой мощью, что сметал любую выросшую за прошлое лето растительность по правому берегу, а с левого вгрызался в надпойменные террасы, вымывал песок и обнажал, лежащие мамонтовыми лбами, ледниковые валуны.

Тогда ещё из окон Никитиного дома, который строил прадед, далеко за рекой была видна даль в цветах побежалости, словно её, стальную по осени и после схода снега, закаливали в торжествующем огне жизни. Там когда-то в сторону Стрелецкой степи уходили шляхи кочевых стражей, строились над реками засеки и не раз слышали заросшие бессмертником балки гиканье «станиц», передвижных казачьих отрядов.

И как Ника, он тоже только сейчас открыл в себе странное желание впитать эти краски, пока жив и сам не стал сивым, как трава. До этого осталось всего-то ничего. И казалось, что последняя цветность, жадность, алчная страсть к любви и жизни, как есть последняя, может ещё обжечь и облечь в сияние давно закаменевшее сердце и он не будет ещё смешон, потому что цветение его пока только-только немного побледнело, но ещё не увяло и не осыпалось.

Встреча у кладбища ничего не определила, только удивила Никиту, что вот, нежданное состоялось.

Он и не ждал, давно уже отпустив себя на полную волю. Да, было такое по-юности, он, влюблённый в Нику, бегал за ней, как дурак. Отбивал её у других парней. Потом добился своего, они начали жизнь нервную и неровную, взрослую. Он и она приехали в Москву, она поступила в МГУ, он же не смог поступить в Сеченова, несмотря на золотую медаль и красный диплом. От расстройства поехал обратно, в Надеждино, и год ходил к кадетам, чтобы подготовиться к поступление в РВУ, но тоже пролетел. И на следующий год его забрали в армию, откуда он уже поступил на факультет военной разведки. Ника уже училась на третьем курсе. Встречались они время от времени, и в самый неподходящий момент, довстречались до логического конца. Отец и мать Ники, родители Никиты были против их брака и рождения ребёнка. Ни с одной стороны, ни с другой помощи им не было. Да и Никита выбрал тогда службу Родине. А Нику никто ни о чём и вовсе не спросил.

Они разошлись по нескольким причинам, так друг другу ничего и не пообещав. Разошлись так далеко, что очень долго не могли даже слышать друг о друге. Но время примирило их. Приходили другие люди в их жизни, но они не оставляли друг друга и выживали всех других. Все другие оказались лишними.

Оставив только письмишки да открыточки, а остальное замазав густо другими красками, Ника тяжелее переносила это предательство, но разве она могла тягаться с чем-то, что было выше и сильнее её?

Это со стороны Никиты она, что впервые тронула его сердце, была только ступенью дальше. И совсем иным был для Ники Никита. Человек, который, как Одиссей, пришёл ли, ушёл ли, но был всегда рядом. И даже больше. Он был её героем, её молчаливым спутником, её беспросветным ожиданием.

Теперь же, что было делать в этих новых обстоятельствах, Никита не знал и решил, что пусть его несёт по течению. Он ведь родился на реке.

5.

До Никиного дома от Никиты всего-то три поворота дороги, мимо клуба, через кривую песчаную тропинку по холму, и через старое кладбище, которое засыпали сразу после войны. Там были похоронены отцы-основатели села и их потомки.

Село Надеждино прилепилось к слиянию двух рек, Псёла и Ломовой, и дальше выгнулось коромыслом до искусственно посаженного соснового леса, отделяющего райцентр от этого тихого места. Приросли огороды к рекам, а дома к огородам. Такая южнорусская, да и вообще русская традиция: селиться на реках, ручьях и озёрах.

По заасфальтированной только в начале девяностых дороге нужно было проехать переезд – и вот уже старая часть Надеждино, бывший богатый хутор Апасово, который сейчас административно отделился, хоть и почти сливался с последними улицами села, сейчас накрепко заросшими кленовым мусорным деревьём.

Словом, чтобы попасть по дороге в райцентр из Надеждино, нужно было обязательно проехать через Апасово, где в бывших княжеских каменных постройках сидел сельсовет, которым уже тридцать лет почти управляла нехорошая семья Одежонковых.

Говорили, что в девяностых жена главы сельсовета Васи Одежонкова, мелкого рэкетира, работала то ли в эскорте, то ли в стриптизе. И за то, что она часто приходила на работу в сельсовет в суперкоротких мини-юбках, в сапогах-ботфортах и с накрашенными сдвинутыми бровями, гаркала на всех, визжала на мужа в неизменно малиновом несъёмном пиджаке и гнобила местных бюджетников, людская молва её прозвала Несмеяной.

Сейчас Одежонковы постарели. Стали тише. Вася даже пиджак от сердца оторвал. Воровали почти незаметно, но тем не менее натаскали из сельского бюджета себе на каменный дом в Надеждино, плюхнув его прямо позади магазина, на бывшем церковном кладбище, на высоком берегу реки, с видом на водную гладь. Место было «козырное», лучше вида не найти.

Пока загибался местный колхоз, проданный по частям Одежонковым и его сюзереншей, главой района Дербенёвой, эти местные творцы дворцов и скупщики брошенных крестьянских наделов и невостребованных домишек на берегу ворочали себе рулём и плыли в сторону достатка.

Но теперь их белые дворцы и катера изумительно просматривались с украинской стороны. Можно было хоть каждый день включать «химарей» и сметать их. Но пока наши на границе ждали наступления, арта врага палила по более близким гражданским объектам. Упорно и нагло, меж разрушающихся хаток электората высились дачи глав, главных инженеров, главных энергетиков, главных лесников и главных рыбнадзорщиков. В этом тихом, маленьком «самсебе государстве» можно было тихо тащить себе всё, что плохо лежит, разворачивать дышло закона как было им угодно и совсем, как и встарь, не обращать внимание на биомусор, местных жителей, которые по большей части выживали, находясь в кредитном рабстве.

Как только Ника приехала в Надеждино и пришла разбираться с документами на дом в райцентровский БТИ, Одежонковы и Дербенёва задумались. Им тут совсем не нужна была журналистка. Им поперёк вставало любопытство пришлого человека, да ещё в такое опасное время!

К Нике иногда подходили крупные люди в штатском и несколько раз предупреждали её, что, если она тут что-нибудь снимет, её посадят за дискредитацию армии или просто накажут. Потому что район приграничный, а она сливает позиции.

Ника и в уме не держала злиться и кидать говно на вентилятор, пока подруга Манюшка не добавила её в чатик села в вацапе. Технологии проникли сюда несколько лет назад, вместе с устойчивой сотовой связью. За эти технологии были положены последние скотьи головы, изведены стада домашней птицы и заброшены огороды с картошкой. Технологии и социальные сети сдвинули мозговой пласт тружеников села, и теперь, дети девяностых, которых воспитывать было некогда, родили своих детей, которые, живя в деревне, никогда не держали в руках косы, топора или клубка ниток. Бабули вымерли как-то разом, отскрипели песнями, отговорили суржиком, а на дедов надежды не было. Они умирали рано, и до семидесяти если кто-то из мужиков и дотягивал, то уже в развалившемся состоянии. Таково было лицо русского народа в условиях дикого капитализма. Даже те, кто пытался что-то изменить в лучшую сторону, обсказать проблему и предложить пути решения, натыкался на монолитную стену из спаянных общей недолей верхов и низов.

Соседи, которые основательно обжились по соседству с Никиным домиком, носили прозвище «манитушники», за то, что отец семейства Илья, в просторечии Люшка, работал на тракторе «Маниту». Ни за что они яростно проходились по Нике в чатике и за глаза, надеясь, что её там нет и она ничего не услышит.

Дело было в том, что дом бабули стоял заброшенным уже около двадцати лет. Одинокая тётка, сестра Никиной бабушки, ещё до войны вышедшая замуж в столицу, но бездетная, отписала племяннице, матери Ники, две квартиры в Москве и коттедж в Подмосковье, и свалившееся на бывших сельских жителей богатство решило судьбу целой семьи. В Надеждино их мгновенно возненавидели. К счастью, к тому времени Ника уже отучилась и поступила в университет, а отец умер, когда Ника была на третьем курсе.

Домик бабушки, граничащий по одной стороне с такой же давно брошенной хатой под черепицей, единственной сохранившейся после войны, да и то потому, что там во время оккупации стоял немецкий офицер, и с другой – с пустым домом, вызывал ярость местных. Регулярно пьющие надеждинцы ходили к запустошенной усадьбе что-нибудь вынести. И никто им не препятствовал. Ника приезжала проведать могилы бабушки и прадедов, но разве она могла противодействовать этим очередям пропитых Жень, Тань и Жориков?

«Манитушниками» новых соседей называла старая подружка Ники Лариса Голенко.

У неё тоже была личная история посильнее, чем Фауст Гёте.

Соседний опустевший дом год не могли продать, хоть он был с просторным двором и санузлом, с газом и прекрасным видом на лесную опушку. А тут раз… и неожиданно его купил парень из ДНР.

Он приехал ещё в четырнадцатом году и работал на арендатора в Апасово. Но между тем этот парень искал жену.

Девчат, правда, в Надеждино осталось: по пальцам одной руки пересчитать. И Ника, недолго думая, увидав парня, довольно симпатичного, но со шрамом на пол-лица, что свидетельствовало о его боевитом характере, посоветовала сдружиться с Катеринкой, девкой с Набережной.

Ника с ней общалась в Москве, когда Катеринка приезжала работать продавщицей и, загуляв, родила сына от грузчика. Ника и её родители помогали Катеринке, так как она была своя и одна в большом городе, да ещё и беременная.

Катеринка вскоре уехала, не устроившись в Москве, в Надеждино, сына отдала матери с отцом, а сама работала в Апасовском пивбаре.

Там же купила маленький домишко и, когда сын подрос, забрала его у пьющей матери, которая смертным боем дралась с отцом на глазах у ребенка.

Сама Катеринка была лупатой, белобрысой, угловатой и губастой, с дурным голосом и любила выпить. Но к своей белёсой внешности у неё был золотой характер: во-первых, работящий, а во-вторых, безотказный. Правда, как позже догадалась Ника, обстоятельства скоропостижного замужества всё-таки изменили Катеринку.

Как-то раз Ника приехала навестить дом и увидела её в магазине, где в углу, на коробках из-под бакалеи, сидел в телефоне чернявый мальчонка лет пяти.

Катеринка уже эротически связалась с хозяином магазина и пивбара и часто выпивала. У неё даже хотели забрать мелкого.

– Ох, бедняга. Тебе надо замуж… – сказала тогда Ника, искренне пожалев Катеринку.

Та только зашмыгала носом:

– Да кто ж меня возьмёт… с этим вот…

И буквально через пару лет объявился Люшка, то есть Илья.

Он взял в долг деньги у арендатора, работал на него почти как раб, без выходных и проходных, но оказался таким же золотым и безотказным, то есть слыл незаменимой трудовой единицей.

Он бы никогда не встретил Катеринку, если бы не Ника.

Люшка однажды вечером, узнав о том, что продаётся дом, приехал на мопеде с породистой собакой шарпеем из Апасово в Надеждино. Шарпей бежал позади мопеда и нюхал позднюю лесную весну.

Был вечер, цвели акации, пахло мёдом и свежестью из бора. Над дорогой, цвирикали крылышками стрекозы.

Люшка ходил по дороге, рассматривал дом, потом подъехал хозяин из райцентра, открыл двор, походил и уехал.

Ника в это время сидела на перевёрнутой лодке с Манюшкой, напротив двора, стараясь обдумать, с чего начать восстановление родительских руин, грызла семечки и шутила про то, что появился первый «путний» парень за столько лет. Да ещё холостой, что совсем чудно!

– Но для меня он старый! – сказала Манюшка, деловито выгибая лебединую шею. – Я молодятину люблю!

– Да ладно… ему на вид лет тридцать!

– А мне подавай двадцать!

– Эх, мать! – отплёвываясь шелухой, шутила Ника. – Просушила ты вафли на заборе!

– Ну а что!

Манюшка вскоре убежала варить мамкиным поросятам, а Ника так и сидела, пока не уехал бывший сосед, сухо кивнув ей.

И Люшка, оставшись один на улице, со своим любопытным псом, подошёл.

У него был сильный донецкий говорок, но тут таких жило множество. Ника сразу их примечала. Люшка пожаловался, что там ему уже негде жить, всё разбомбили, а его чуть не расстреляли.

Теперь тут работа, и хорошо, природа.

Конечно, Ника была рада. Теперь хоть один человек живой и молодой появится тут. Будет смотреть за её домом… Люшка был хорош, среднего роста, складный парень с небольшими руками, русый и голубоглазый, чуть прищуренный. А особенно его украшал шрам на щеке, как видно, давнишний.

– А нет ли у вас невест каких? – спросил внезапно Люшка.

Ника сразу же подумала про Ларису Голенко, которая была звонкой, крупненькой и хорошо монтировалась бы с Люшкой. Лариса в одиночку воспитывала сына, работала в неврологическом интернате и была доброй и здоровой.

Но вот почему-то с языка у Ники спрыгнула Катеринка.

– Но она на пару лет тебя постарше, – обрисовав Катеринку, добавила Ника.

– Это ничего! А где она живёт?

Ника рассказала, что у Катеринки суровая судьбина и что он может полюбоваться на неё в пивбаре.

В общем, после такого сватовства, приехав вскоре на своём красном тракторе к магазину и пивбару, через неделю Люшка познакомился с Катеринкой.

А когда Ника через год вернулась в Надеждино, только что родившая сына Катеринка уже была беременна вторым, а хозяйство, прислонённое к меже, укомплектовалось двумя быками, тремя свиньями, двумя козами, четырьмя собаками прекрасных пород, так как Катеринка была собачницей, и глистявым вислоухим котом Какаином, который фактически жил у Ники в беседке, презирая весь остальной мир и нерадивую хозяйку, которая жалела ему молока.

Ника очень хотела соседей, очень. Она была счастлива оттого, что снова жизнь, и копёнки сена перед домом, и вычищенная от ясеней опушка, и детская площадка из разноцветных колёс, и ревущие быки за изгородкой, и дух навоза, и железистые мухи, тяжело налетающие в хату, и козы, которые выпущены в её заброшенный огородишко…

И даже грязноротому малышу, вечно сидящему на куче песка перед окнами, орущему, как иерихонская труба, Ника была рада.

Некоторое время.

Но нет. «Манитушники» были не рады. Им очень понадобился Никин заброшенный огород, и Никин заброшенный двор, а в её доме они бы хотели поселить родителей Люшки из Иловайска.

Они, в общем, отнеслись к Нике совершенно равнодушно и, разумеется, когда её снова и снова грабили, били окна, таскали шиферины и железо со двора, делали вид, что ничего не слышат.

А потом «манитушники», а особенно Катеринка, теперь уже дебелая многодетная мать, вступили в вацаповский чатик, который гудел вместо сарафанов, на которых в давние времена бабы носили самые удивительные сплетни.

Они запустили там слухи о том, что Ника приехала всех пугать. Что она в своей Москве никому нафиг не нужна, что ищет горяченький материальчик с границы, чтобы подороже его продать.

Особенно была против её приезда Катеринка. Ника нарушала покой их улицы одним своим появлением.

Во-первых, Ника стала вежливо просить убрать козлов из огорода, и копны из её собственного сада, которые «манитушники» установили прямо на и без того вырождающиеся былинки эхинацеи пурпурной.

Изгородь между двумя участками «манитушнинские» быки выломали, и теперь весь навоз, а стояли они без гулянья, на откорм, тёк прямо под фундамент Никиного дома.

Более того, однажды Ника хотела в ночи сбегать в туалет, который живописно открывался на сад, и тут-же была сбита с ног гуляющими собаками соседей.

Самая огромная, алабаиха Магда, добрая, но тяжёлая, в панцире свалявшейся шерсти, лаяла на Нику, пока та не схватила пестик от макитры и не решила замахнуться.

Пест, вырезанный из дуба, так и стоял в углу туалета, и над ним когда-то давно Ника несмываемым маркером написала «от волков», ничуть не провидя своего грядущего.

Теперь же дубовый пест опустился на Магду.

– Вот блин, хабалка! – рявкнула Ника на весь участок – Ты бы эту псину ещё Евой Браун назвала!

Но, как оказалось после, любителем немецких женских имён был не кто иной, как Люшка, пострадавший в своём ДНР от мукачевской фашни.

Живя здесь в этом году дольше обычного, Ника приходила к себе в дом и постепенно убиралась. Разбирала обрушенную печь, вытаскивала кирпичи, чистила заросший палисадник, гребла и немного копала. А сама слушала, слушала… что там у соседей. Почему они так странно, особенно Катеринка, смотрят на неё. И, наконец, почему они совсем никак не реагируют на её просьбы убрать детали своего хозяйства из её личного пространства? Да, и где череп?

* * *

С утра, пока не наступила ещё жара, покрывшись куском футболки, грязная и пыльная, Ника разбивала обваленную русскую печь, которая ни разу ей не пригодилась, а только занимала место в хате и воняла сажей и мышами.

Отбитую плитку и штукатурку она таскала в вёдрах на кучу во дворе. И теперь ей это занятие даже нравилось. Правда, она разговаривала сама с собой, проигрывая всяческие сценарии новой встречи с Никитой. И часто улыбалась, ловя себя на мысли, что не сможет наговорить ему гадостей. А опять затрепещет её сердце и станет выдавать всякую банальщину.

Сидя на крылечке, передыхая и понимая, что ей ещё таскать и таскать, Ника слушала лес, в котором сейчас ходили военные и перекрикивались, минируя просеки, тропинки и ямки. Это было очень печально, болезненно. Быть рядом с лесом и не ходить туда. Знать, что по соседству с грибами некто в военной форме заложил мину.

«Манитушники» сидели против двора с пьяной соседкой тёткой Валей и шумно вспоминали вчерашний день, как на глазах у детей собака Магда поймала в луже нутрию и сломала ей шею. Катеринка живописно показывала происшествие в лицах.

Скрипнула петлями калитка. Ника вздрогнула. Ну, вот он. Солнце беспечно грело Никины изъеденные комарами ноги в юношеских стародавних шортиках.

Никита, в майке и штанах с красивым поясом, в кожаных сандалиях, на которых внимательная Ника разглядела дорогой западный бренд, скрыл солнце, встав перед ней, и сразу же отнял у неё сигарету, зачинарил её и бросил к «манитушникам» через забор.

– А ко мне потом бутылки полетят. И так нагребла уже… вон, в садке, сплошь пивас из магазина. Катеринка небось дует втихаря от своего.

– Она же кормящая мать. – сказал Никита и улыбнулся. – Вроде бы.

Мелкие лучевые морщинки брызнули к его чуть серебристым вискам.

Ника заметила на чуть вдавленном, от старого перелома, носу Никиты пот.

– Зажарился?

– Чутка.

– Чаю хочешь?

– Да давай поработаем.

– Я задолбалась уже работать, хочу отдохнуть.

– Тогда давай посидим, хотя на крылечке… не сидят!

– А мне, знаешь ли, до бодуна.

– А ты стала дерзкая. То есть гораздо хуже, чем была!

Никита достал из кармана зажигалку и пачку сигарет.

– Вот на тебе. Я что-то не смог. Затянулся трошки, и как замутит меня…

– Вот и хорошо. Плохая привычка – курить.

На дальний сад, видный с крылечка, упало закатное солнце. Нижняя часть его тонула в подшёрстке сиреневых кустов материнки, а сверху лежало красное золото солнца. И слева, примыкая к огороду, так-же красно светились стволы сосен, а от них тепло и цвет отражались медвяными полутонами, и этот угол леса и сада был похож на круглый рай. Никита боялся коснуться Ники, сидел, похрустывая пальцами и глядя в даль, молчал. Наконец Ника толкнула его локтем.

– Идём… раз пришёл… если сможешь, поработай у меня.

Никита передёрнулся, как ото сна.

– Я подумал… а у наших там сейчас тоже так? Гляди, как рудо стало…

– Вот же… какой ты стал наблюдатель красоты. А слова-то какие!

– Слова вспоминаются, как деды говорили. Я всё это часто вспоминал. Ну что там мне осталось… В Африке тоже закаты красивые, но не такие. Там песка много, и за один этот серо-жёлтый цвет каждый день одно и то же надо доплачивать, я считаю.

Ника вздохнула и отвела глаза. Теперь она была совсем не той, что раньше, возможно, совсем-совсем не той. Теперь встреча эта показалась ей обыкновенной судьбой. Без примеси чуда.

* * *

– Скажем так, это очень тёплая страна, где очень много змей. И мы специально разводили кошек, чтобы они на них охотились. Часто утром ногу суешь в ботинок, а там сидит такая… червячок пустыни… И если б не коты, мы бы заколебались в медпункт бегать. А, между прочим, там ядовитые тоже есть. Вагнеров, вообще, они любили больше нас, наверное, у них палатки какие – то особенные. Я так и не понял.

Ника выбрасывала из дома жестяные банки, мусор, бычки, из печки доставала невероятные вещи, её явно использовали под мусорку, когда поняли, что она не работает. Оба обогревателя тоже вынесли. Мебель была безбожно проломлена, особенно не повезло кроватям. У них просто не осталось ножек. Матрасы так и лежали на полу, в деревянных рамах, то в одной, что в другой комнате. То, что утащили всю технику, с этим ещё можно было смириться. Но на что им понадобились постельное белье и детская одежда…

Ника тут хранила Олежкины ползунки и пелёнки, надеясь, что когда-то вот так приедет и покажет ему, какой он был. Но теперь Олежка нескоро вернётся на родину. Если и вернётся, то его сразу загребут, он ведь студент мединститута. Пусть лучше сидит за границей пока, потому что Ника чувствовала, что в ближайшее время начнется ещё более серьёзная мобилизация и её масштабов не знает никто.

– Короче, не люблю я змей, – фыркнул Никита и с полным ящиком полиэтиленовых пакетов, наполненных мусором, вышел во двор. Ника выбежала за ним дыхнуть свежего воздуха.

– Никто же не признаётся… Я спросила… кто вам вообще разрешил хату вскрывать? А они мне: слухи прошли, что ты её продаёшь. Ну и кое-кто рад стараться. Что за слухи, откуда… И честно, я хотела поехать купить матрасик и жить тут, но… что-то мне не даёт. Может, флешбеки…

– А что ты вспоминаешь? Меня, поди? – нагло спросил Никита, уперевшись бархатным взглядом в переносицу Нике.

– А ты наглый. Стукнутый, притом, – сказала Ника.

– Ну да, шибануло, было дело, – усмехнулся Никита. – Собрали, зашили… А минно-взрывные все такие странненькие в основном, если не «лепесток». И «лепесток» кажется фигнёй.

– Вот ты хоть жизнь оценил. А эти вот… – Ника махнула рукой в сторону забора, – привыкли, халявщики… не нажрутся. Всё утащили, гляди, даже от лавки железо оторвали! Я просто в шоке. Катеринке я во двор пришла, а там моя лавочка! Говорит: ой, мы свадьбу справляли и забыли тебе её отнести, а теперь я к ней привыкла! Ну, забери! И что… я не жадная, но со свадьбы три года и два размножения прошло! Я лавку под мышку и унесла!

– Ну, они же не все такие, как ты, воспитанные…

– А ты их не оправдывай. Они просто узнали, кто я, и решили мне тут назло устроить театр военных действий.

Через пару часов, когда уже стемнело, Ника устало плюхнулась на лавочку возле палисадника. Никита, звеня ключами, закрывал калитку.

Мимо проехал на мопеде «манитушник», возвращавшийся с работы, и кивнул Нике. Она ответила кивком.

– Что, первый парень на деревне… счастлив с Катеринкой? – спросил Никита, пикнув сигнализацией машины.

Ника сложила руки на груди.

– А что ему надо ещё? Не заводить же себе козу.

– Ну ты грубиянка.

– Какая есть.

– Поехали покатаемся?

– Ты лучше завтра забрось меня до сервиса. Я машину отвезла, форсунки промывать. Толкается, сволочь, на холостых.

– Дизель? – спросил Никита, включая в салоне свет.

– Он. Чтоб его. Ты знаешь, что он дороже бензина стал? И жрёт! Эхо войны!

Никита включил тихую музыку, откинувшись от машины к Нике, протянул ей левую руку.

– Поехали, я довезу.

– Да я особо стараюсь не отсвечивать. Шнырк в лес и иду тихенько. Но теперь вот всё. Хохлы теперь с «химарями», лупят аж почти сюда, и наши не отстали, позаминировали там вон в лесу… Что за грибами не сходить. И тропинка моя теперь зарастёт. Боятся, что контрнаступление начнётся…

– Вот тоже мне… тропинку пожалела, – вздохнул Никита, прищурившись.

Ника приняла руку и почувствовала в ней дрожь. Но нет, Никита её только довёл до машины и подсадил.

До конца улицы они ехали молча, потом Ника спросила:

– Как ты считаешь… обязательно надо быть за кого-то?

– Иначе нельзя. Только так, выбрать и придерживаться.

– А если они начнут действовать против твоих принципов?

– Какие принципы могут быть, если есть приказ…

– Ну, есть принцип справедливости, на мой взгляд, справедливость выше приказов. Это мера высшая.

– Смотря какой справедливостью расценивать. Если евангельской, то нам всем придет конец. А если какой-то другой, то есть шанс выжить. – И Никита с потаённой жалостью глянул на Нику.

Ника поняла, что зря спрашивает здесь и сейчас о таких недвусмысленных вещах.

– Я не понимаю одного. Как ты вообще ещё жив? Для чего ты жив? И тут же понимаю для чего.

– Ну да, жизнь – борьба. Наверное, для этого.

– Не для этого. Пошли купаться.

Никита засмеялся, сжал и разжал раненую руку. Аисты на водонапорке потягивались и с любопытством глазели на проезжающую мимо машину.

– Если честно, я даже боюсь… что не смогу, как раньше.

– А я рядом буду плыть. У меня в лифчике булавка. На случай судороги.

Никита повернул к переправе, где напротив дома Дербенёвой насыпали несколько дней назад свежий пляж.

Ника побежала к воде. Река, кажется, не обещала ничего плохого.

– А ты посмотри, отдыхающие-то из обеих столиц не приехали в этом году… Перестраховываются! – сказал Никита, кивнув на пустой берег и зарастающий полусухой песок. – Ишь… испугались бомбёжки.

– Так подожди до выходных! Увидишь, как они «не приехали»!

– Он риал. Заминировали, – сказал Никита и показал рукой на табличку «Осторожно, мины!», прикрученную проволочкой к ясеню прямо над пружинистым шлангом фермерской водокачки. – Гусям забгаевским, мне кажется, хана. Это Дербенёва повесила. Ну, чтобы хохлы знали и отдыхающие, которые всё равно купаются, что тут мины, и чтобы привыкали…

– Ну, гуси сами ходят, дед их уже не гоняет… А народ тут всё равно будет купаться, даже если эти мины будут у них между ног.

– Ну, пойдём, раз уж мы припёрлись, – сказал Никита и добавил: – Раздевайся, эмансипированная женщина.

Ника стащила с головы футболку и стала даже похожа на девушку, когда волосы её обрамили порозовевшее лицо. Только на покатом, высоком Никином лбу, несмотря на прохладу, закипал пот, щёки рдели от волнения.

– Я лучше буду плавать одетой, – сказала она.

– Да я уже видел, что у тебя грудь стала на три размера больше, – хмыкнул Никита. – Это не скроешь. От меня.

Ника ещё больше засмущалась.

– Своя хоть?

– Да ты! – И Ника, схватив комок сырого песка, бросила в Никиту, тот рассмеялся и, побежав на мостик, лежащий на автомобильных покрышках, сделал красивый прыжок и скрылся в ночной воде.

Долго его не было. Ника видела чуть заметную дорожку на стеклянистой глади, подёрнутой дымоватым туманом.

– Перенырнул… – подумала Ника. – Вот паразит такой.

Никита вынырнул у того берега, в заросших лататьей тростниках, и, встав на ил, чёрно-серый, мягкий и пускающий щекотные пузырьки, крикнул:

– Гляди, Никулька! А я смог с одной рукой! – и поднял над головой обе руки. Одну целую и другую, обернутую в чёрный мерцающий сверхновый материал.

– Так бывших не бывает! – ответила Ника через речку и с тем же прыжком, мелькнув белыми ногами, но так и не сняв футболку, рыбкой раскроила воду.

Правда, её хватило только до середины. Река тут была самая широкая, около ста метров шириной.

На середине её встретил Никита. Он подплыл тихо, под водой, и Ника заметила его светлое, змеистое тело рядом с собой, он выбрызнулся вверх, встряхнул головой, с которой сорвались колючие мелкие капли прямо ей в глаза, и только она смогла передохнуть через эти капли, притянул её к себе, прижав к груди её грудь.

– А там холодно, на глубине. Пойдём? – прошептал Никита.

Ника раскинула руки в сторону, набрав полные лёгкие воздуха.

– Не… я боюсь нырять в ночной реке.

– А я вот не боюсь.

– А я очень боюсь, – выдавила Ника из сжатого холодом горла.

– А если я тебя поцелую?

– И что? – ледянисто ответила она, понимая, что вот сейчас он её поцелует и миссия невыполнима.

– Ты пристаёшь ко мне на глазах у рыб, – сказала Ника и, выскользнув из Никитиных рук, поплыла к берегу, взмахивая локтями и с хорошей скоростью опытного пловца.

Никита снова нырнул и уже снизу, из-под водяного зеркала, заметил, что прямо над рекой стоит луна, и вокруг неё растекается мутное свечение, которого не видно над поверхностью. Никита был рад этому купанию.

На берегу Нике пришлось раздеться и выкрутиться.

Никита отвернулся от неё и тоже выжимался. Может быть, он так мучил её специально, издевался. Нике, по крайней мере, так казалось. У неё зуб на зуб не попадал.

– Пойдёшь в свою сырую холодную баню? – спросил Никита с издёвкой, натягивая рубашку на влажные руки.

– Да… а что… вскипячу себе воды. Налью в бутылки и обложусь ими.

– Обложусь… – хохотнул Никита. – Хуже может быть только «облажаюсь»

– А это уже зашкварный сленг. Мы же следим за речевыми обновлениями?

– Да вот… интеллектуалов осталось крайне мало.

Никита что-то сказал на незнакомом языке.

– И что ты сказал? Это фарси?

– Он.

– Ну?

Ника подошла к нему почти вплотную, сунув мокрые ноги в мокрые тапки, где ещё и песок противно захрустел.

– Учи язык. – ответил Никита.

– Добре… сынку… добре… Я-то выучу. Если надо будет… – улыбнулась Ника, развернулась и быстро, как белка, побежала на холм высокого берега, мимо Никитиной машины, где был единственный проход между двух заборов двух самых шикарных дач.

Никита посмотрел ей вслед и вытер рукой подолом рубашки.

– Короста… вот короста. Нельзя, нельзя… Ох, нельзя-нельзя… Пчёлочка златая.

6.

С начала этого года, второго года спецоперации, когда никого не смущал дребезг посуды в шкафах, и уханье работающих за речкой по утрам САУ, было запрещено ходить в лес.

Увы, это было испытанием. Впрочем, к этому всё и шло, потому что лес был вполне готов к войне. Даже старые блиндажи от той войны ещё не заросли, и зиял обросший вековыми соснами противотанковый ров прямо на берегу, за надпойменной террасой, где в мирные времена копались археологи, берегли «бровки», огораживали раскопы от оползней.

Чего тут только не находили, древности и римские, и скандинавские, и другие, более низко лежащие, чернолаковые черепки, красноглиняные узкие горлышки амфор… Чудесные вещи, молчаливые и загадочные.

А теперь это снова место историческое, где сошлись народы и оружия. Только жаль, пока это никому не понятно в полной мере.

Несколько лет назад, когда проходили учения, бабки и деды перепугались, когда под лесом, к берегу реки прошла колонны БТР и танков. Народ похватали из огородов, старик Почак, который помнил ещё Вторую мировую, заперся, и его три дня искали, а он сидел в хате под кроватью, думал реальные немцы пришли.

Тогда отработали и по химзащите, и пару баб с ребятами, прихватив, погрузили в вертолёты и устроили им полёт в райцентр, где через пять часов, накормив гречкой, отпустили домой пешком.

– Это вакуация! Вакуация людей стащщыть в посевную с огородов и шоб вони потом пешкодралом домой ишли! – ругались местные.

Теперь им стала понятна вся эта история с учениями, с летними лагерями, куда выезжали резервисты, которые даже близко не предполагали, что они будут воевать… С кем? Да вон там, через речку, вся их родня! Там родни больше, чем тут осталось!

В Апасово было особенно грустно глядеть на пустующие домишки, куда с Украины каждое лето приезжали дети и внуки оставшихся бабушек, хоть как-то помогали им управляться с огородами.

Теперь дети и внуки остались «за кордоном», и бабки в отчаянии и растерянности не знали, сколько они так протянут, увидятся ли со своими.

Пошёл страшный, чёрный водораздел, красная разваленная рана. Вётлы и вербы пускали молодь, зарастали козлобородником и без того брошенные «прырезки», и полностью исчез скот с перламутровых от росы поскотин.

Правда, не знающая арты, птичья армия всё ещё пела в лозяных зарослях, пушащих серенькие цыплятки почек.

Головокружительно – синее небо, налитое покоем, где-то высоко, пока все спали, исчерчивалось следами реактивных самолётов. Гудели они тревожно, и малочисленные хуторские дети, подняв чумазые деревенские рты, искали в этих следах букву-ответ, кто летает: враг или свои?

Теперь буква «Z» стала появляться везде, как и борьба с ней. В районе, в тихие полночи, когда на улице давно никого нет, машинам разбивали стёкла, а автобусам царапали бока. И наутро в поселке не было ни одного автомобиля, где бы оставалась «Z». Но в течение дня снова упрямо клеились буквы, ругались водители, понимая, что есть такие люди, которые не понимают того, что происходит, не хочет понимать. Это жизнь, её не прокукарекаешь с шестка.

Казалось бы, это неестественно, все уже знают, кто враг, против кого поднялись эти толстые, длинные, короткие, многодетные, пропитые, беззубые и возрастные резервисты и хорошенькие молоденькие контрактники, по которым вздыхали местные девушки, давно не видевшие красивых парней в военной форме.

Никто и не подозревал, что действительно, войну начинает профессиональная армия, которая будто сошла с торжественных фотографий, со столичных парадов. А заканчивают вот эти люди, разнокалиберного собрания, за годы, в окопах, в полях, в лесах, ополченцы, добровольцы, мобилизованные, ставшие подкожно непобедимыми элементами, ползущими, рубящими, колющими и режущими, наследники с батькиными «Сайгами», с дедовыми берданками и ТОЗами.

Они брали Берлин. Они возьмут всё, что захотят. Но вот что, что же будет с ними, когда они вернутся в мирную жизнь?

* * *

Никита трудно переживал отсутствие матери, которая почти фанатично любила его. В её любви было много худого, много неправильного. К старости она и сама стала совсем поехавшей, ждала его, звонила каждый день, предлагала даже выгнать к чёрту жену и найти другую. Впрочем, она с юности Никиты не терпела других женщин рядом. И львиную долю бед отсыпала собственному сыну своим матриархальным поведением. Никита был её собственностью, и он считал, порою тяжко переживая из-за долга и из-за невозможности этот долг уменьшить, что освободиться от неё только тогда, когда она помрёт.

Он даже смерть отца так не переживал. Ну, умер старый алкоголик. Зарыла его мать с бабкой, и ладно. Никита приехал в отпуск, поил тут всех, поставил отцу самый дорогой памятник и уехал. А на его могилку никто не ходил, даже Алёшка.

Памятник зарастал. Только Ника несколько лет назад, понимая, что виновата своим равнодушием перед Никитиным отцом, убиралась в его оградке. И посадила тут белую гортензию, которая росла во всём селе только у неё в палисаднике.

Когда Никита хоронил мать, он не заметил под снегом этой гортензии. А вот на днях, идя проведать могилку, увидел и обмер, как отцовская могила тонет в белокипенных цветах.

«Ну ты и хитрая, Никулька… – подумалось ему и болезненная морщинка перерезала Никитин лоб. – Не мытьём, так катаньем…»

Они действительно могли увидиться в Москве. Они работали недалеко друг от друга. Они ездили по одним и тем же дорогам. Наконец, Ника приезжала сюда много раз. И ни разу не получилось так, чтобы они с Никитой встретились. То ему не давали отпуск, то она приезжала в неподходящее время.

А у друзей и подруг они друг о друге никогда не спрашивали. Спрашивали обо всех, но никогда не спрашивали друг о друге. Причин тому было несколько. Но все они были весомы.

А вот теперь, когда мать Никиты умерла, Ника справила своё запоздалое торжество по этому поводу, Никита смог наконец стать взрослым. Он перестал быть «сыной», «малым», «родненьким» и «голубочком». Он стал Никитой Владимировичем Цукановым. В сорок лет. И пусть поздно, но его не тянуло уже за рукав материнское исступление.

А ещё у него был нелюбимый матерью брат. На самом деле, нелюбимый. Когда-то, двадцать лет назад и Алёшка, которого Ника называла Ёха, из всех своих сильных обид сильно испортил им с Никитой молодую жизнь. Можно сказать, глядя, как упивается первым чувством семнадцатилетний Никита, Ёха из ревности выбил почву ему из-под ног.

Результат оказался плачевен для всех. Рана, которая прошла тектоническим разломом по юным жизням, не могла не оставить след. Это была рваная рана, а не шрамик от аккуратного косметического инструмента. И она до сих пор кровоточила и норовила открыться.

Никита же, лёжа в своей комнатке, один, мог думать сколько угодно, что ему теперь делать и какие решения принимать. Алёшка давно жил в соседней хате с какой-то приезжей беженкой, и единственной роскошью его была немецкая машинка «Дерби» начала семидесятых годов, купленная в райцентре за семь тысяч рублей у пенсионера-пчеловода.

Жена Никиты с дочкой отдыхали в Таиланде и только через две недели должны были прилететь домой.

Только одноклассница, Анька Кошкодёрова, тоже давно живущая в столице, одинокая, стройная дама с квадратными плечами, похожая на атлетку, с гиалуроновыми щеками, архитектурированными бровями, накачанными губами, ногтями, похожими на когти, постоянно выводила его из состояния раздумий. И вот, даже Анька стала ему ещё более противна, чем жена, хоть они и позажигали несколько дней по приезде.

Теперь Никита, выходя на берег напротив своего двора, где когда-то они с Никой посадили небольшой лесок, который вырос уже почти дремучим, долго стоял и смотрел на протоку, где два лебедя медленно паслись на кувшинковой пажити.

И улыбался.

* * *

Ника, наконец, нашла череп в лесу, напротив своего дома, прямо в ложбине бывшего окопа, куда «манитушники» скидывали мусор.

– Собаки, блин! – выругалась она.

По улице прошлась соседка тётя Валька, страшнее атомной войны, со своим коротышкой-мужем Толяном.

Они пили почти без просыху. А сейчас гнали тройку гусей с Набережной. Маленькое стадо, словно переглядываясь с хозяевами, озиралось и шлёпало красными лапами по песку и гоготало.

– Ну теги, ну ма-арш домой! – скрипуче уговаривал их Толян и, поминутно харкая в лопухи, дирижировал хворостиной.

Ника поздоровалась с ними.

Как – то, несколько лет назад Ника приехала и обнаружила в доме у тётки Вальки странную возню. И народу было полно. Ника остановилась у её дома, откуда выходили и заходили люди, в основном, местная молодёжь. Все пьяные, закрывая головы ладонями, утирая слёзы, грустные и с потерянными лицами. Старшее поколение тоже стояло кучками. Бабы отдельно, мужики отдельно. А в одной кучке, закрыв пол-лица руками, стояла ещё красивая тогда тётка Валька.

– Что случилось? – спросила Ника, подъезжая ко двору, выдергивая вопросом из кучки девок Катеринку.

– Ромка потонул, – ответила та и заревела.

Ромка был старшим сыном тётки Вальки. Красивым, смуглым, стройным парнем. Пожалуй, эта потеря оказалась ей не по плечу. Ромка и утонул как-то совсем нелепо, нырнул вниз головой и разбился макушкой о камень на дне. Ребята, что были с ним, перепугались, что его нет, и разбежались.

Да и даже если бы бросились его спасать, не смогли бы, удар был смертельный. И мёртвое тело Ромки затащило донным течением под берег, где его нашли потом водолазы сидящим на песке, с опущенной головой, будто он выпил и устал.

Ника долго оплакивала Ромку. Ей не хватало его, весёлого, шебутного, который был краса и гордость всего Надеждино. И девка его из Апасово, потерянная, худенькая скильдочка, с шикарными кудрявыми чёрными волосами, очень запомнилась тогда Нике опустошённым взглядом, какого никогда не встретишь у девушек двадцатилетнего возраста. Её тогда будто через соломинку выпили.

А тётка Валька после его смерти сошлась с донецким шахтёром, который приезжал на похороны Ромки вместе с его отцом из Антрацита. С Ромкиным отцом тётка Валька не жила много лет, убежав сюда, к матери. А вот сейчас он приехал на похороны сына. Недоумённый, не знающий, кого потерял.

Увидав, что Ника тащит череп, тётка Валька подошла, и на её дряблых веках и в совсем недавно красивых глазах блеснули пьяные слёзы.

– Варвара умерла! Веронича! Варвара умерла!

И бросилась к Нике.

Ника обняла её, как родную мать, подержала её за теплое, чуть употевшее в халате тело, пахнущее наступающей старостью, с силой припоминая, кто такая Варвара.

– А… как жалко… – сказала Ника, отходя. – Отчего?

– Да рак! Болела, лежала… – И снова тётка Валька начала наступать, спотыкаясь, на Нику, вытянув руки с согнутыми пальцами.

Ника снова её обняла.

– И помянуть не на что, – утробно проговорил несчастный Толян.

Ника, вздохнув, уже по привычке, достала из заднего кармана шорт пятихатку и отдала тётке Вальке.

Та схватила, ещё раз обняла и пошла, разваливающейся походкой за гусями, верно ожидающими хозяев у колодца. Зачем Нике череп, они не спросили. Она была для них странной.

Привешивая на рябину череп, Ника услышала шелест шин.

В калитку зашёл Никита. Он был с пакетом из магазина.

– А я пиво принёс, – извиняющимся голосом сказал он.

– Я не пью, – не повернув голову, отозвалась Ника. – Тем более пиво.

– У тебя вон черешня поспела.

– Я не могу достать. Дерево пустое, это отсюда не видно, а муравьи изнутри перетрощили. Полезла, набрала полфутболки, а назад слезала и подломилась. Всё как с нами: сверху капремонт, а канализация гниёт себе, как говаривала Раневская.

Никита кинул пакет с пивом на землю, подошёл и охватил Никину голень, придерживая её, пока она прикручивала череп на проволочки.

– Зачем ты этого бабайку тут вешаешь? – спросил Никита.

– За надом. Знаешь, как они волнуются сюда лезть, когда череп висит?

Никита улыбнулся:

– А я и забыл, какая ты интересная, когда злишься.

Ника слезла, отряхнулась от чешуек древесного грибка и муравьёв, словно не услыхав её. Но внутри что-то запело от этих случайных слов.

– Чаю хочешь? Саган дайля есть.

– Белое крыло… давай, не откажусь.

Пока они пили под разломленной надвое недавним ураганом яблоней чай, «манитушники» врубили магнитофон с шансоном. Шансонье похабными голосами перекрикивали, кажется, постоянно работающую крупорушку.

– Вот что творится… Тут раньше тихо было, а сейчас… – вздохнула Ника, крутя ложечку в пальцах.

– Да… а теперь… жизнь! – согласился Никита, отхлёбывая из чайного бокала чай. – Ты зануда, оказывается… Я всё только и слышу от тебя недовольство. Бабка ты, Никулька, почти уже!

Ника не обиделась. Она только зашла в дом и вернулась, неся в руке маленькое зеркало.

– Это факт… Я старуха-процентщица, но вроде ещё ничего. Но ты посмотри на того, кто считает себя вечно молодым… вечно пьяным…

Никита обнял голову ладонями и будто смахнул с себя что-то.

– Отрезвлён теперича.

Ника вернулась в веранду и вскоре вынесла чёрный жестяной жостовский поднос и два бокала чая.

– А ты можешь крутить ложечку? Той рукой? – кивнув на протез, спросила Ника.

– Не-а. Но зато я уже привык. Всё же рука лучше. Со мною воевал резервист, он ногу потерял и вернулся за «ноль». Без ноги. Всё время ржал, весёлый такой парень… говорит: а я могу теперь сказать, что у меня одна нога здесь, другая… там… В посадке… Но это не смешно, это их обычная приколюха. А я вот так тоже могу сказать…

Ника замолчала, посмотрела на Никиту, лицо которого затуманилось грустью и уголки рта опустились, и от этого оно стало твёрже и старше.

Он поймал её взгляд.

– Да что нам быть в печали…

– Повтори ещё: эх, старушка… – улыбнулась Ника. – Понизь, понизь мою самооценку!

За железными воротами раздался шум, словно что-то ударило и зашумело.

– Да что ж им спокойно не живётся! – воскликнула Ника.

Никита обеспокоенно взглянул на Нику, остановил её движением руки и сам вышел за ворота посмотреть. Его не было достаточно долго, чтоб Ника начала волноваться.

Оказалось, что некий человек на серебряном внедорожнике заехал в просеку, только недавно перепаханную, и, более того, человек этот был мертвецки – пьян.

Никита подошёл тихонько, водитель спал. Дверь была открыта. Сзади лежала винтовка с прибором ночного видения и патронташ. Надо сказать, очень хорошая винтовка, дорогая. Притом, что не было видно добычи. «Манитушники», напуганные вознёй в лесу, выглядывали из-за своего краснокоричневого забора.

– Подзорвался? – спросила Катеринка Нику, которая уже вышла на дорогу и следила за Никитиными движениями.

– Наверное, пока нет… Иначе бы мы уже услышали… Но видимо, это просто краш-тест.

– Чого? – спросила испуганно Катеринка.

Ника пожала плечами и махнула Катеринке убраться, и та спряталась и выключила музыку.

– Дивер, что ли? – спросила Ника негромко.

– Нет, гражданский. Синий просто, – отозвался Никита.

– А. Ну это он с охоты, поди. Ну, откуда ж ещё? Вот этим, на «крузаках», охота разрешена. Их наши скорбные мины не берут.

Ника покачала головой, зябко поёжившись, и вернулась домой за толстовкой. Пока Никита применял к пьяному методы НЛП, а тот только мычал и невразумительно хватался за руль, совсем стемнело.

Никита закрыл дверь машины, вынув ключи из замка.

– Ну, что он? – поинтересовалась Ника.

– Ехать порывается.

– Убьётся же… или ему повезёт. Убьёт кого-нибудь.

– Слушай… давай так… я пойду за машиной, и вернусь. И мы этого кадра отвезем. Ты на моей поедешь, следом, а я впереди. Ну, а потом вернёмся назад вместе.

– А сейчас? Что он там, дрыхнет?

– Ну, в общем да.

– А если проснется?

– Я разрядил его винторез.

– Ладно. Давай так сделаем.

И Никита, улыбнувшись, исчез в наползающем мраке…

Ника ещё не успела выпить кофе с булкой, как он вернулся на своей машине.

Никита же, объяснив Нике, где какие кнопки в салоне машины, пошел растолкать пьяного. Пьяный выглядел расстроенным до глубины души. Видимо, у него случилась трагедия. Впрочем, комедия могла случиться тоже.

– Ну, я вас прошу, не ездите в таком состоянии… – сказал Никита и со всей силы ударил его по щеке ладонью.

Лысый парень лет тридцати с небольшим, с сияющим лысым черепом, в очень дорогой камуфлированной курточке и таких же штанишках, заправленных в яловые сапоги, мотал головой и хотел стошнить за борт машины.

Никита его вытащил и отвёл в лес.

Катеринка, тётка Валя с Толяном и Люшка, который только что вернулся с работы на мопеде, одинаково сложив руки на груди, наблюдали за пьяным и Никитой.

– А, да это ж главбух с завода… И жена у него, ну, чиновница, – сказала тётка Валька. – Эти и рыбу электроудочками бьют, и зверьё всё тут повыбывалы. Ну а шо! Им-то шо!

– И никто им и слова не скажет. – процедила губастая Катеринка с ненавистью.

– То есть ему можно пьяному ездить? – спросила Ника. – Вот уроды, распоясались. И плевать на то, что творится в стране.

– Угомонятся! – кивнула тётка Валя, надувая зоб. – Щоб их всех повывернуло. А этого чмыря надо в окопы! На эсвео!

– Да, конечно, угомонятся они. Им же повестка не придёт. Как вон моему, – прорычала Катеринка.

– Да от же ж! – добавила тётка Валька.

– А то и их бы взяли за кое-какое место. А то последнего мужика заберут! – не унималась Катеринка.

– Да ты шо! Веронича! У нас тут таких не трогают. Они шо хотят, то и творят. Они ж рука руку моют, а обе лицо!

– Да я в курсе. Столько лет уже пытаюсь обратить внимание на самоуправление на местах… Бесполезно. У них чуть за МКАД, сразу свой мир начинается. Отличный от представлений тех, кто сидит в Кремле.

Тем временем Никита погрузил лысого на переднее пассажирское сиденье, толкнул машину, выкатив задние колёса на дорогу, в чём ему помог Люшка, с трудом оторвавшийся от общества баб и семечек, и сел в машину рядом с «главбухом».

Ника тоже села в машину Никиты.

Странное это было ощущение, оказаться в достаточно интимном пространстве человека, который раньше, очень давно, был близок ей и физически, и вообще…

Никита ехал впереди медленно, мигая аварийкой, а Ника тихонько поспевала за ним. Переехав железнодорожный переезд, где в это время курсировал маневровый, они чуть прибавили скорости. До Апасово доехали спокойно, и вдруг Никита остановился у обочины и вышел из машины. Он, неслышно по придорожной пыли подошёл к Нике и сказал в полуоткрытое окно:

– Слушай, поворачивай направо. Ему нужно кое-куда заехать, он очень просит.

Ника, слегка замерзая в толстовке и шортах, которые забыла переодеть на штаны, удивлённо взглянула на Никиту.

– Как рулится?

– Ничего, покатит. Я люблю праворукие машины.

– Не ожидал от тебя такого водительского таланта!

– Ну ты ещё не знаешь остальных… – хитро прищурилась Ника.

Никита снова улыбнулся. Когда он улыбался, Ника терялась, но быстро брала себя в руки. Нельзя допустить, чтобы этот человек обманул её второй раз. И чтобы наступить на те же грабли. Как будто не было этой почти четверти века, которую она прожила без него. И, между прочим, прожила вполне себе нормально. Но сейчас ситуация изменилась, и она тут вовсе не для того, чтобы закрывать свои гештальты.

Никита с лысым свернули на гравийную дорогу и медленно ехали по одной из самых старых улиц Апасово, которую в народе называли Прилипка. Вскоре они остановились. Синее небо, готовое уже обернуться в черноту летней ночи, было украшено огромной, низко замершей яркой луной.

Лысый вышел из машины, упал на колени перед запертыми воротами какого-то заброшенного дома и стал креститься и кланяться.

Никита тоже вышел и стоял, переминаясь с ноги на ногу, сунув руки в карманы брюк, и слушал длинные тирады, исходящие от этого странного пьяного человека. Ну, ладно бы сейчас были девяностые и попался бы такой вот кадр в малиновом пиджаке, который бы под песенки Славы Медяника вдруг облился слезами и раскаялся в неких мелких киданиях лохов. Но тут – то… Этот здоровый, упитанный молодой мужик родился в девяностых… Горя не знал. Никите это было смешно, но он молчал и слушал, думая, что услышит что-то нужное для себя. Например? Например, раскаяние в собственной борзости. Но нет… такие даже пьяные считают, что весь мир им должен.

Нарыдавшись, лысый затащился на четырёх костях обратно в свой роскошный «крузак», и Никита, развернувшись, медленно стал выезжать. До района они ехали спокойно. В районе остановились на местной «Нахаловке», где из ворот выскочил здоровенный детина с висячим пузом и в форменной заводской итээровской курточке, и принял лысого и его машину из рук Никиты. Ровным счётом нельзя было его сейчас везти домой. Чтобы жена не взбеленилась.

Никита, выслушав тысячу благодарностей и обещания, что лысый приедет с подарками за доброе дело, сел за руль, поменявшись с Никой.

– Ну что он там дурака-то валял? – спросила Ника, натягивая рукава толстовки на обледеневшие и чуть покусываемые онемением пальцы.

– Ох… – вздохнул Никита. – Такое ощущение, что сейчас уже нет ни доброты, ни участия, ни понимания… Ничего нет. Поговорить не с кем. Он мне и свою жизнь рассказал, и поплакал, и сказал, что тот дом – дом его бабули, которая была председателем колхоза…

– А, понятно… мажорненький внучок в «…цатом» поколении.

– Ну да… капитал к капиталу.

– Я говорю, они просто так не женятся и замуж не выходят. Касты на Руси процветают…

– Это да. С кастами у нас так. Простой человек не примкнёт. Только с баблом… Или беспринципностью славный.

– И что ты думаешь об этом?

Никита вздохнул. Тихонько включил музыку.

– Ты так изменился, Ник… – сказала Ника, чуть слышно. – Ты стал такой чуткий. Разве может так дать по ушам человеку трудная жизнь?

– Да только она и может. А ты? Была избалованная… стервозная девка. А стала…

– Да кто сказал? – возмутилась Ника, закусив губу.

– Необязательно говорить. Зрячий да увидит!

Дальше по дубраве, по чистой дороге, мимо кладбища и до берега они ехали молча, слушая музыку. Музыка подняла в Нике все чувства. Ей хотелось плакать, хотелось смеяться. Но ни то, ни другое она не сделала, только вцепилась в поручень.

Наконец Никита остановился возле бани.

– Или тебя домой отвезти?

Ника мотнула головой.

– Мне там спать негде. Мыши истрощщили всё. А позычить не у кого! Меблю тут задорого продают!

– Можешь у меня поспать.

Никита положил свою руку с длинными пальцами на руку Ники, лежащую на колене. Нику как будто прошило током, в ногах закололо.

– И что это мы такие? Неприступно-недоступные?

– А ты что думаешь, что после того, как мне рассказали про твоих местных шалавок, я буду по-другому себя вести?

– Ну твоё счастье, что ты не такая. – уколол Никита в ответ. – Не Анькина ли бабка тебе рассказала?

– Мне нужно уместить всё это в голове. Я не могу пока ничего уместить.

– А на фига… умещать… Я почти половина от того, кем был. Теперь тебе должно быть легче.

– Потому что потом выйдет так, что проснётся вулкан.

– А он разве не проснулся? – спросил Никита, проведя по распущенным Никиным волосам.

Ника открыла дверь машины и вступила в росу. Ей нужно было по некошенной траве пройти метров двадцать до одинокой, холодной бани.

Никита, как будто бы сообразив, тоже вышел, подхватил ее и ступил на траву.

Шелестя травой, он принёс Нику к бане и поставил ее на порожек.

– Ну вот… теперь я сухая, а ты мокрый. – Ника пожала плечами и от холода, и от предчувствия чего-то неопределённого.

– Я обсушусь. Так что? Когда мне прийти?

Ника повела плечами:

– Я не знаю.

– Хорошо. Как будет, так и будет! – сказал Никита. – Но учти! Будет!

– Да ничего не будет. Мы уже давно не дети.

– Вот именно!

– Война идёт.

– Да она у меня не кончалась! Я, наверное, и до дня победы не доживу. Опять придумают что-то новенькое. Ладно! Никулька! Жди меня!

От этих слов по спине Ники побежали мурашки.

Никита вернулся к машине и, врубив музыку на полную громкость, полоснул улицу фарами дальнего света.

– Храни меня Бог от второго сезона этого сериала, – сказала Ника и зашла в баню, где почему-то стало отчётливо сыро.

* * *

Никита вернулся в Апасово, купил ещё вдобавок несколько бутылок пива и водки в круглосуточном ларьке и, приехав домой, долго не мог заставить себя зайти в пустой дом. Выпив пару бытылок пива, смешав их с водкой, он пошёл по улице к соседке Аньке Кошкодёровой.

Та уже спала, но на его дребезг выглянула в окно в одной майке.

– Чё, пьянствуем, десантура? – спросила она.

– А вы не хотите большой и чистой любви, мадам?

– Погодь, ща выйду.

В принципе, Никита не разучился поступать ещё так, как поступал всегда. Да и Анька была своей в доску, и с ней было хорошо, особенно на пьяную голову.

Правда, к утру Анька ушла тихо, как всегда уходила, а Никита так и остался спать на материной кровати, уже ничего не соображающий и вполне нагруженный общением с женским полом.

7.

Никите часто снился снег. Такой, что наступает нежной и зыбкой стеной и потом начинает проглатывать этой зыбкостью, пушистыми снежинками, летящими удивительно скоро снизу вверх. И в этом снегу, летящем, он видит фонарь и кого-то отдаленно стоящего под ним. И у этого «кого-то» есть длинный, как в мультике, вьющийся покров. И Никите хочется поднести щепоть ко лбу, потом опустить её к животу и дотронуться дважды до плечей. Потом этот снег так же внезапно превращается в песчаную бурю, которая гораздо хуже. А фигура в покрове не исчезает. И даже приобретает очертание женщины. Только… то ли укороченной женщины, вроде как, безголовой. Женщина с крыльями и без головы – это может быть только богиня Победы. Смысл тот же. Победа может быть стремительной, как полёт, или медленной, как парение. И странной, как безголовая женщина, у которой в оружии лишь сердце, которое чутче оттого, что нет головы. А Победа всегда думает сердцем, как бы то ни было.

Он думал: может, это знак? Знак, что надо во что-то верить. Чего-то ждать?

Было такое, что в их располагу в одной тёплой стране приехала не известная никому журналистка, с круглым лицом и морщинками вокруг совиных желтоватых глаз. Она так была похожа на ту, пустынную птицу, которая живёт в камнях, что Никита даже расхохотался. Она привезла с собой полкового священника и предлагала покрестить всех, кто не крещён. Ребята, что помладше, по-идиотски поулыбались и разошлись, а Никита, в песочной форме, в арафатке и со стальным взглядом, подошёл к ней, держа руку на автомате.

– Вы что, реально думаете, что мы тут страдаем?

– А что же, нет? – спросила тогда журналистка и начала вести долгий, нервный разговор о том, как надо спасать Родину русскому солдату.

Никита тогда и задвинул ей теорию о безголовой богине Нике, которая думает сердцем, а не головой. Что для Победы только оно и нужно. А головы у других богов, не у неё. Хороша для солдата вот эта крылатая женщина, без глаз, обоняния, осязания… Безмозговая, в общем. В общем, видящая сердцем.

Журналистка спорила с Никитой о пользе христианского подхода. О том, что он такими суждениями признаёт своё язычество и что у него ничего хорошего в жизни поэтому не будет.

Никита и не ждал ничего хорошего. Да, у воина свой путь. Очень свой, очень прямой путь, иногда быстрый, как пинок.

– Как вы можете жить без веры? – терзала его журналистка синим душным вечером в палатке, когда Никита варил кофе в песке.

– Почему без веры? Мы верим… Но не хотим на эту тему разглагольствовать.

– Но нельзя так говорить!

– Очень можно!

– Славно… Но вы же раскаитесь в этом!

– Весьма.

Священник, совсем молоденький парень, забрал у вагнеров гитару и что-то пел в уголке.

– Поп-звезда у вас, – сказал Никита, и журналистка перестала смотреть на него враждебно.

Никита тогда понял, что не единожды в жизни будет встречать таких очумелых хоругвеносцев, которые заигрались в героев, даже ни разу не понюхав пороха. Сам-то он давно был если не язычником, то кем-то вроде того. Все ребята его роты носили необычные нашивки, были исколоты мьёлльнирами и «шлемами ужаса», и у каждого второго с левого плеча смотрели треугольники валькнутов.

– Быть воином – жить вечно, – говорили музыканты, и Никитино подразделение с ними было полностью согласно.

Конечно, когда-то совсем недавно, Никита от чистого сердца предполагал, что братья-славяне не подерутся. Но нет, толкали, сильно толкали малороссов к коричневой чуме. А какие нацисты могут быть среди украинцев? Кто, кроме галицко-волынских и западенцев?

Даже сперва неудобно было. Ну почему так сложилось? Наверное, это воинский древний дух был сильнее современного фанатичного христианства. Наверное, этот дух поднялся из старины, где жили рыцари, кмети, дружины, и было понятно, кто Черный бог, а кто Белый, и не нужно разбираться, какую щеку подставлять, достаточно действовать так же, как враг, и быть злее врага.

Так какое удивление потом получил Никита, глядя, что некоторые ребята, с которыми он многое пережил, начали языческие руны снимать, чтобы не перемешаться с украинскими правосеками и поверх старых татух бить новые.

И конечно, все постепенно стали православным воинством. Так повелели приказ и государство. А произошло это в последние годы, вот совсем недавно. Что не могло не удивлять. И все же некоторые остались при своём мнении.

Никита уговорил себя поехать к тем, кто ждёт уже больше года. Он поехал в место, под названием «Сполох». Бывший детский оздоровительный лагерь, где не осталось ни одного корпуса, только столовка и котельная. Перед самой границей заминировано всё: дома, и детские сады, и амбулатории, и свинарники, и коровники, и кладбища. Всё это оставлено пустым. А вокруг «Сполоха» живут пограничники и ждут.

С адским обольщением укропы минируют свои приграничные поселения, и им плевать на мирняк.

Тут, рядом этот «Сполох» и несколько тысяч наших, которые готовы вломить врагу при первой же возможности. Но этой возможности нет! И вот они стоят уже больше года, тренируются по стрелковке, выезжают с «саушками», «кошмарить всук». А враг отвечает. У него техника не то, что у нас. И очень хорошо долетает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.