Анна Сафронова
Блеск и нищета российской кооперации
Как народ приучали к современности. 1860—1930

© 2023. Classiques Garnier, Paris.

Reproduction et traduction, même partielles, interdites. Tous droits réservés pour tous les pays.

© А. Сафронова, перевод с французского, 2025

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

– Мне о кооперации хочется вкратце сказать… Читали, товарищ Чепурный, про нравственный путь к социализму в газете обездоленных под тем же названием, а именно «Беднота»?

Чепурный ничего не читал.

– Какая кооперация? Какой тебе путь, когда мы дошли? Что ты, дорогой гражданин! Это вы тут жили ради бога на рабочей дороге. Теперь, братец ты мой, путей нету – люди доехали.

– Куда? – покорно спросил Алексей Алексеевич, утрачивая кооперативную надежду в сердце.

– Как куда? – в коммунизм жизни. Читал Карла Маркса?

– Нет, товарищ Чепурный.

– А вот надо читать, дорогой товарищ: история уж кончилась, а ты и не заметил.

Андрей Платонов «Чевенгур»

Предисловие

Когда я заканчивала второй год магистратуры по истории в Университете Пантеон-Сорбонна Париж 1, мои научные руководители Мари-Пьер Рей и Франсуа-Ксавье Нерар предложили мне работать в докторантуре по истории кооперативного движения в царский и советский периоды. Тема и ее хронологические рамки сначала мне показались слишком широкими, а все это разнообразие кооперативов и артелей, особенно в годы НЭПа, представало как бесформенная масса в густом тумане. Я благодарна моим научным руководителям за их доверие и поддержку, которые позволили мне развеять туман кооперации и написать историю людей, которые работали в кооперативах, координировали их деятельность или пропагандировали их развитие. Отдельно я благодарю оппонентов на защите диссертации Грегори Дюфо и Сабин Дюллен.

Эта книга была изначально написана по-французски, и мне повезло работать со специалистами кооперативных движений других стран: Алексия Блен и Никколо Миньеми щедро делились со мной замечаниями, исходя из их опыта исследования американских, итальянских и французских кооперативов. Несмотря на различия, которые накладывал тот или иной национальный нарратив, кооперативные движения в разных странах мыслились самими современниками событий на рубеже XIX–XX веков как часть единого международного течения. Опираясь на это многообразие кооперативных движений, я смогла, наконец, найти точку опоры для моей истории российских кооперативов и увидеть их в новом свете. Так, кооперативы предстали передо мной в своем пестром разнообразии как варианты воплощения единой формы: инструмента социальных реформ в руках агентов модернизации.

Второй сдвиг – в сторону региональных архивов – помог мне понять, как кооперативы работали в действительности. В Перми меня тепло приняли все сотрудники Центра сравнительных исследований, и я особенно благодарна Ирине Шевцовой, Андрею Семенову и Севе Бендерсону за наши дружные вечера после архива.

Я благодарю издательство «Новое литературное обозрение» и редактора серии Игоря Мартынюка за подаренную мне возможность сделать мою книгу доступной русскоязычным читателям. Перевод занял у меня больше времени, чем я ожидала, в том числе потому, что у меня была возможность изменить и сделать яснее целые пассажи текста. Наконец, я горячо признательна Юлии Сафроновой, которая согласилась, посредством этой книги, на нашу более тесную связь, чем простое совпадение фамилий. О более внимательной и вдумчивой научной редактуре я не могла и мечтать.

Введение

Если бы вы жили в Российской империи в 1909–1914 годах, занимались земледелием и вместе с двумя-тремя десятками жителей соседних селений вашей волости захотели создать кредитный кооператив, то могли бы получить в Государственном банке субсидию размером в одну или две тысячи рублей¹. В общей сумме правительство Николая II выдало товариществам сельского кредита, созданным с 1896 по 1913 год, около 156 миллионов рублей в форме авансов и безвозмездных субсидий². Несмотря на преобладающий консерватизм в социальной политике, царское правительство поддерживало развитие сельскохозяйственных кредитных кооперативов как финансово, так и административно, облегчая их создание на правовом уровне. Однако об этом не объявлялось открыто: в официальном дискурсе слово «кооператив» не фигурировало, а все меры по их развитию описывались как шаги в сторону экономического развития деревни и ее жителей.

После прихода большевиков к власти ситуация резко меняется. В статье «О кооперации», опубликованной в «Правде» в мае 1923 года, В. И. Ленин провозгласил прямую связь между построением социализма и развитием кооперативов. Последнее должно было стать новой задачей партии вместе с установлением новой экономической политики (НЭПа)³. Слово «кооперация» прочно вошло в официальный дискурс партии после смерти Ленина в январе 1924 года. В мае того же года XIII съезд РКП(б) поддержал развитие кооперативов, присягнув на верность политике ушедшего лидера. На деле поддержка кооперации, несмотря на громкие официальные заявления, не сопровождалась целенаправленными материальным мерами. Если бы вы захотели создать кооператив в 1924–1927 годах, то вам уже не пришлось бы рассчитывать на получение субсидии для составления начального капитала. Даже в самый щедрый на субсидии 1924 год, когда партия объявила кампанию «лицом к деревне», кооперативам было выдано лишь семь миллионов рублей. В 1926 году субсидии местным кооперативам были заменены субсидиями федерациям кооперативов, но их размер едва достиг двух миллионов рублей⁴.

Может показаться, что в кооперативах одинаково были заинтересованы два абсолютно разных режима: правительство Николая II и правительство большевиков. При ближайшем рассмотрении оказывается, что этот интерес в разное время принимал различные формы. Благодаря своей многозначности кооперативное движение было способно привлечь в ряды своих сторонников представителей диаметрально противоположных политических течений. Имеют ли в виду разные люди одно и то же, когда говорят о кооперативах? Как получилось, что сельскохозяйственные кредитные товарищества стали самой заметной формой объединения, тогда как слово «кооператив» ассоциируется скорее с городским магазином общества потребителей? Каким образом такие разные формы объединения, как потребительские общества, промысловые артели и сельскохозяйственные кредитные товарищества, были объединены под одним ярлыком «кооператива»? Когда, как и с какой целью он появился?

Новый взгляд на историю кооперативов

Одна из задач моей книги – понять, что собой представляли разные формы товарищеских предприятий, существовавшие в России с 1860 по 1930 год, которые и историки, и современники событий назвали кооперативами. Мне не раз приходилось встречаться с тем, что определение кооператива многим кажется очевидным, но при этом у разных людей оно может сильно различаться. Во Франции, где писалась эта работа, одни коллеги, узнав тему моего исследования, задавали вопрос о преемственности между сельскохозяйственными кооперативами и колхозами. Другие, напротив, удивлялись, что кооперативы существовали в России и до революции 1917 года. Российские же коллеги обычно связывали мою тему исследования исключительно с городскими потребительскими кооперативами, относя их исключительно ко времени НЭПа.

Один из центральных вопросов книги следующий: чем объяснить то, что такие разные предприятия, как кредитные сельскохозяйственные товарищества, общества потребителей и промысловые артели, существовавшие в дореволюционной России и в ранний советский период, несмотря на их очевидные различия, относятся к одной категории «кооператив»? Что они собой представляли? Какие общественно-политические условия сделали возможным их развитие? И через какие метаморфозы, объясняющие одновременно и их различия между собой, и их сходство, прошли кооперативы с 1860 по 1930 год? Данная книга предлагает по-новому взглянуть на российское кооперативное движение, взятое во всем его разнообразии, начиная с 1860-х годов, когда в контексте общеевропейского увлечения ассоциациями на российской почве стали появляться первые формы товарищеского объединения нового типа, через развитие кооперативного движения, достигшего высшей точки накануне Первой мировой войны и расколовшегося во время Гражданской войны (1918–1922), вплоть до полной трансформации кооперативов в ходе коллективизации и сталинского «Великого перелома» 1930 года, изменивших саму суть организаций, называемых кооперативами.

C формальной точки зрения кооператив – это форма объединения людей и капитала, предприятие с общей долевой собственностью, совладельцы которого либо работают в нем, либо пользуются его услугами. Все важные решения пайщики принимают в ходе общего собрания членов, на котором голосование проходит по принципу один человек – один голос, так что голос владельца большего количества паев весит столько же, сколько и голос пайщика с меньшей долей. Общее собрание выбирает из своих рядов от трех до пяти человек в правление, ответственное за ежедневное функционирование кооператива: осуществление закупок, ведение документации, наем рабочей силы и т. п. Для открытия кооператива, в зависимости от его типа, достаточно от пяти до двадцати пяти учредителей. Первоначальный капитал формируется либо за счет взносов пайщиков, либо благодаря внешним источникам (кредит или субсидии). Кооперативы создаются в отраслях, не требующих значительных капиталовложений (сельское хозяйство, розничная торговля и ремесла), и открывают таким образом людям скромного достатка экономические преимущества увеличения масштаба деятельности. Одно из важных отличий кооперативов от обычных акционерных обществ заключается в том, что их деятельность сопровождается распространением дискурса, подчеркивающего нравственные или политические преимущества кооперативов над частными предприятиями той же отрасли. Этот дискурс служит созданию общей идентичности у людей, связанных, прямо или косвенно, с товариществами, называемыми кооперативами, несмотря на различия их социального статуса, занятости или их политических симпатий.

Данное выше рабочее определение содержит в себе две группы критериев: формальные и реляционные. Кооперативом в этой книге называются объединения, обладающие правами юридического лица, то есть официально зарегистрированные и регулируемые уставами. Существует три основных типа объединений, соответствующих разным отраслям деятельности: объединение потребителей в сфере розничной торговли, объединение сельскохозяйственных производителей и объединение самозанятых рабочих в сфере услуг или ремесленного производства. В разных политических контекстах каждому из этих типов объединений соответствует особая юридическая форма, определяемая уставом, регулирующим их деятельность. В Российской империи эти три объединения носили следующие юридические названия: «общество потребителей» (лавка для розничной торговли), «ссудо-сберегательное товарищество» (с 1865 года) и позже появившееся (с 1896 года) «сельскохозяйственное кредитное товарищество» (сельский банк) и «артель» (ремесленная мастерская или объединение рабочих для совместного подряда, например в строительстве). В годы Гражданской войны и в первые годы НЭПа, с 1919 по 1922 год, существовали только «общества потребителей» и «промысловые артели», а с 1924 года снова был восстановлен устав «сельскохозяйственных кредитных товариществ». Именно эти формы объединения современники событий обозначали как формы кооперативного движения.

Другие виды объединений, которые не были оформлены уставом (как артели обычного права), не являются предприятиями, а только формой совместного проживания (как коммуны), а также формы взаимопомощи (как кассы взаимного страхования) не входят в рамки моего исследования, потому что не считались частью кооперативного движения современниками изучаемых событий. Что же касается «жилищной кооперации», термина, появившегося только в советский период, то она тоже исключена из исследования. Во-первых, потому что современники не включали ее в состав кооперации. Во-вторых, количество товариществ для совместного строительства жилья в царский период было настолько незначительным, что они не были заметны в общей массе других форм объединений. Наконец, существовавшие в годы НЭПа общества совместной аренды жилья были формой административного контроля над жильцами, а не экономически выгодными предприятиями. Таким образом, важным критерием отбора была преемственность формы объединения и факт (само)идентификации ее и ее членов с кооперативным движением. Так в книге я отличаю формы объединения, называемые «кооперативами», от других форм объединения труда или капитала.

Первая линия раздела проходит между кооперативами и артелями обычного права, понимаемыми здесь как традиционные формы солидарности работников, существовавшие в России до 1917 года. Слово «артель» является лишь одним из многих названий, обозначающих объединения людей скромного достатка, создававшихся для удовлетворения экономических потребностей и структурированных по отраслям деятельности (существовали артели для выполнения сельскохозяйственных работ, для ремесленного производства, для строительных работ и т.д.). Артели позволяли объединять капитал и совершать сделки на оптовом рынке, что делали не только рыбаки или лоточные торговцы, но даже солдаты и заключенные⁵. Деятельность таких артелей регулировалась обычным правом, а не формальным позитивным правом⁶. Вследствие этого неформальные артели, скрепленные устным или письменным договором, не обладали полными правами юридического лица и поэтому не могли брать кредиты у государственных организаций, а их деятельность в значительной степени ускользала от внимания городских элит. Помимо данного формального критерия, артели обычного права исключены из исследования также потому, что их создание не сопровождалось политическим дискурсом, характерным для объединений, претендовавших на принадлежность к кооперативному движению.

Следует сделать краткое отступление, поясняющее также принципиальное различие общественно-экономических условий, в которых появились артели обычного права, с одной стороны, и кооперативы, с другой. Следуя предложенной французскими исследователями Пьером Франсуа и Клэр Лемерсье периодизации в их «Исторической социологии капитализма», можно выделить три основных эпохи: эпоху торговли (1680–1880), эпоху заводов (1880–1980) и, наконец, эпоху финансов (1980 – по сей день)⁷. Артели обычного права были характерной формой сетевой организации производства эпохи торговли, называемой в литературе также рассеянной мануфактурой⁸. Множество мелких производителей или исполнителей отдельных этапов производства, рассеянных географически по сельской местности, и конечный заказчик в лице негоцианта, были связаны опосредовано через перекупщиков. Фигура капиталиста в эпоху торговли воплощена в негоцианте, крупном купце, занятом оптовой торговлей товарами на дальние расстояния (в том числе и торговлей людьми), владевшем достаточным капиталом, чтобы играть роль банкира и ссужать крупные кредиты другим торговцам (а также правителям), и способном выступить в роли фабриканта, управляющего целой отраслью производства⁹. В отличие от артелей обычного права, бывших характерной формой организации коллективного труда в эпоху торговли, промысловые артели, называемые здесь кооперативами, появляются в ответ на концентрацию производства на больших механизированных заводах и пролетаризацию сельского населения. Фигура капиталиста, против которой был направлен кооперативный дискурс, тоже иная. В эпоху заводов – это владелец промышленного предприятия, которому непосредственно подчиняются рабочие. Производительные кооперативы ставили своей задачей организовать сеть мелких производителей таким образом, чтобы они могли концентрировать капитал и выдержать конкуренцию крупных предприятий и избежать пролетаризации.

Вторую границу я провожу между кооперативами и коммунами совместного проживания. Действительно, на своей начальной стадии кооперативное движение имело многие точки соприкосновения с коммунитарным движением: оба были вдохновлены идеями Шарля Фурье и Роберта Оуэна, выступавших за объединение рабочих в ответ на социальные преобразования, вызванные механизацией и развитием крупной промышленности в Англии и Франции в первой половине XIX века. В разных общественных и политических кругах, в том числе в царской России, эти идеи были приняты и переработаны по-разному, дав начало двум различным движениям политической мысли¹⁰. Политический дискурс коммунитарного движения настаивает на отрицательном влиянии частной собственности и поэтому предлагает в качестве решения создание сообществ для совместного проживания, члены которого вместе проводят досуг, вместе работают и делят совместное имущество. В отличие от кооперативов, большинство коммун не является юридическим лицом и не обязательно ведет коммерческую или производственную деятельность. В российской истории наиболее известными примерами таких сообществ были толстовские общины 1880–1890 годов, а также сельскохозяйственные и городские коммуны революционного периода¹¹.

Широкое определение кооперативов, не отграничивающее их от коммун, показало свою эпистемологическую слабость. Так, в работе 2009 года «Российская кооперация: что это было?» Елена Козлова и Вадим Телицын определяют кооперацию как «форму коллективного хозяйствования»¹² и причисляют к этой категории такие различные организации, как кассы взаимопомощи офицеров в царской армии, сельскохозяйственные кредитные союзы, городские потребительские кооперативы, а также кибуцы в Израиле. Широта географических и хронологических рамок порождает у читателя больше вопросов, чем ответов. Например, почему авторы внесли в свое определение кассы взаимопомощи офицеров царской армии, исключив все другие типы взаимного страхования рабочих и служащих? Или почему среди множества форм совместной обработки земли во всем мире упоминаются именно кибуцы и по какому критерию тогда исключены советские коллективные хозяйства?

Третье разграничение обозначим между кооперативами и обществами взаимопомощи. Речь идет о страховых фондах рабочих или служащих одного и того же предприятия или отрасли занятости, созданных для сбора средств с целью оказания помощи своим членам в случае болезни, инвалидности, безработицы или смерти. В отличие от кооперативов, общества взаимопомощи не занимались торговой или финансовой деятельностью, а представляли собой форму взаимного страхования, существовавшую в промышленных странах до того, как государство взяло на себя функции обязательного социального страхования¹³. В России в исследуемый период вокруг касс взаимного страхования не сформировалось автономного общественного движения, так как такие общества часто находились в прямой зависимости от работодателя, который предоставлял первоначальный капитал, а затем взимал с заработной платы работников обязательный сбор на пополнение фонда¹⁴.

Как наверняка уже заметил читатель, выбранное мною определение кооператива нуждается в разграничении двух неразрывно связанных явлений: непосредственных институций, которым присвоен статус кооператива, и более широкого набора идей и дискурсов, которые оправдывают развитие именно этой формы объединения.

Различить кооперативы и кооперативное движение

Вопреки общепринятому представлению, будто общественное движение носит обязательно протестный характер, направлено против существующего общественно-политического режима и задействует такие формы коллективного действия, как забастовки и демонстрации, социологи предлагают более широкое определение этого явления. Вслед за французским исследователем Эриком Невё под общественным движением здесь понимается «определенная форма согласованного коллективного действия, направленного на достижение общей цели»¹⁵. Так, кооперативное движение выступает за улучшение условий жизни его участников, а не против существующего политического режима. Тем не менее всякое общественное движение нуждается в фигуре противника, по отношению к которому строится самоопределение его участников. В случае с кооперативным движением в этой роли выступает отрицательный образ спекулянта (частного торговца, посредника, скупщика, ростовщика и т.д.). Более того, общественные движения не обязательно формируются в среде бедных и подавленных – доминирующие слои общества также могут создавать сообщества, защищающие их интересы¹⁶. В рядах «деятелей кооперации» можно встретить представителей зажиточных слоев населения, уже наделенных определенной властью.

Одним из необходимых условий для успеха общественного движения служит наличие организации, координирующей действия, собирающей ресурсы и отстаивающей общее дело. Социолог Ханспетер Кризи предложил различать четыре типа организаций, связанных с общественным движением на основании двух переменных: степень вовлеченности участников и ориентированность действий либо на государственную власть, либо на рядовых членов¹⁷. Так, членство в кружках, кооперативах и в кассах взаимопомощи (организациях, ориентированных на рядовых членов), так же как и участие в центральных и региональных кооперативных союзах (чья деятельность направлена на то, чтобы повлиять на органы власти) подразумевает активную вовлеченность участников движения. Политические партии и группы влияния, чья деятельность тоже адресована властям, напротив, не рассчитаны на активное участие рядовых членов¹⁸.

Таким образом, если следовать строгому определению общественного движения Эрика Невё, лишь непосредственно центральные и региональные кооперативные союзы являются организациями кооперативного движения. К ним относятся, например, Московский союз потребительских обществ (МСПО), учрежденный в 1898 году и переоформленный летом 1917 года во Всероссийский центральный союз потребительских обществ (Центросоюз). Местные кооперативы (кредитные товарищества, промысловые артели и потребительские общества) взаимодействовали с центральными организациями кооперативного движения в том числе благодаря посредничеству пропагандистов кооперации, которые распространяли кооперативный дискурс и идеологию. Однако участие рядовых членов кооперативов часто заключалось в простой уплате взносов или посещении собраний, поэтому они были в строгом смысле не активистами движения, но скорее его бенефициарами.

Данное разделение между кооперативным движением и кооперативами позволяет лучше понять, почему различные рядовые члены кооперативов, с одной стороны, и видные фигуры кооперативного движения, с другой, не только защищали разные интересы, но и прибегали к разным стратегиям адаптации в ходе революции, Гражданской войны и после установления советской власти. Это разграничение позволяет также понять, почему кооперативы продолжили существовать, тогда как кооперативное движение было расколото сначала войной и революцией, а затем отдельные его течения были подчинены власти большевиков.

Наконец, здесь мы подходим к четвертой линии разделения кооперативов и похожих на них организаций. Эта последняя граница проводится между формами объединений, которые были признаны кооперативами участниками одноименного общественного движения, сформированного на рубеже веков, с одной стороны, и новыми организационными формами, появившимися в первое десятилетие после прихода большевиков к власти, не имевшими аналогичной формы до 1917 года, с другой. Следуя этому критерию, из данного исследования исключены жилищно-строительные и жилищно-арендные товарищества, объединившие совладельцев или жильцов дома с целью совместного управления общими расходами по строительству нового жилья или содержанию уже существующего. Несмотря на то что незадолго до 1917 года в России стали появляться жилищно-строительные товарищества (около пятнадцати накануне Первой мировой войны в Санкт-Петербурге), эта форма объединения не была включена участниками кооперативного движения в качестве нового течения¹⁹. Причиной тому может быть не только их незначительное количество, но также и относительная близость к муниципальным властям, выделявшим субсидии на жилищно-строительные товарищества наряду с другими формами городского планирования²⁰. Жилищно-арендные товарищества получили развитие уже в 1920-х годах, став скорее инструментом контроля над тем, кто и на каких основаниях имеет доступ к жилью, нежели объединением жильцов, совместно управляющих домом²¹. По своему функционированию они были больше похожи на административные единицы власти в масштабе здания, чем на кооперативные предприятия.

Чем эта книга отличается от предыдущих работ о кооперативах в России

Мое исследование стало возможным благодаря широкому перечню трудов исследователей, разработавших на рубеже 1990–2000-х годов поле истории кооперативов в России с 1860 по 1930 год. За редким исключением²², работы российских исследователей отличаются фрагментарностью анализа, когда кооперативное движение изучается только в одной отрасли (кредитные кооперативы²³, производительные кооперативы²⁴ или потребительские кооперативы²⁵), в одном регионе²⁶ и в короткий период времени²⁷. Работы зарубежных исследователей тоже следуют этой тенденции, при том что большинство исследований посвящено сельскохозяйственным кооперативам²⁸, тогда как потребительские кооперативы упоминаются лишь мельком в общих работах и не являются основным объектом изучения²⁹. Несмотря на обилие работ, общего четкого определения, которое подошло бы ко всем типам предприятий, называемых кооперативом в данный период, так и не было выработано. Опираясь на уже существующие достижения историографии, данная книга прибегает к новым методам исследования и приходит к новым выводам.

Во-первых, мое исследование уходит от преобладающего подхода, при котором кооперативное движение идеализируется и рассматривается в ключе антагонистического противостояния общества с государством. Хотя неконфликтные формы взаимодействия кооперативов с разными инстанциями местной или центральной власти и упоминаются в существующих работах, их описание не ставит под вопрос тезис о непреодолимой границе между обществом, представленным в лице кооперативного движения, и репрессивной государственной властью³⁰.

Идеализация, характерная для многих исследований как российских, так и зарубежных кооперативов, уходит своими корнями в первые работы, составленные на рубеже XIX–XX веков непосредственными участниками кооперативного движения, как в России³¹, так и во Франции³². Созданный 1895 году Международный кооперативный союз, в который входили том числе представители российского кооперативного движения, провозгласил ряд априорных свойств, присущих «настоящим» кооперативам, таких как добровольное членство, демократическое самоуправление, политическая нейтральность и независимость от местных властей³³. Набор «кооперативных принципов», называемых в литературе также рочдейльскими (вслед за Обществом потребителей в Рочдейле, пригороде Манчестера, созданном в 1844 году и ставшем примером для подражания следующих поколений кооперативных деятелей благодаря работе Д. Я. Холиока), создает нормативный образ кооператива, но не описывает действительных практик реальных кооперативов. Этот набор критериев соответствует теоретическим постулатам сторонников кооперативного движения и их чаяниям относительно функционирования кооперативов, а не наблюдениям, основанным на реальной практике³⁴. Это лишь желаемый идеал, от которого, как мы увидим в этой книге, функционирование кооперативов оставалось далеким.

Постсоветские работы о российских кооперативах во многом воспроизводят официальный дискурс кооперативного движения, идеализирующий кооперативы, которым проникнуты работы, написанные его непосредственными участниками: «Кооперативное движение в России. Его теория и практика» С. Н. Прокоповича (1903) и «История кооперации в России» М. Л. Хейсина (1926). Их общий тон, восхваляющий кооперативы и людей, их пропагандирующих, а также взгляд из центральных организаций и из среды городской интеллигенции – сформировали устойчивую канву, по которой пишутся последующие работы о кооперативном движении: история головных организаций и биография ее видных руководителей³⁵. В итоге читателю представляется идиллическая картина деятельности кооперативных организаций дореволюционного периода, успешно противостоявших давлению царской власти, но беспощадно разгромленных большевиками или лишенных всякого смысла.

В русле последних работ по истории предпринимательства кооперативы рассматриваются в данной книге не как антагонисты государственной власти, а как одни из активных участников, влиявших на экономическую политику и на законодательную деятельность государства наряду с другими торговыми и промышленными предприятиями³⁶. Кооперативы анализируются как особая разновидность предприятий и им не присваивается никаких априорных характеристик (ни как средству подавления общества в руках властей, ни как инструменту гражданской мобилизации), так что внимание уделяется тому, как разные кооперативы, адаптируясь к разным условиям в отдельных контекстах, встраивались в сложные и динамические взаимоотношения между обществом и властью, не сводимые к простому антагонизму.

Во-вторых, в отличие от большинства существующих работ, уделяющих внимание кооперативам одного типа и преимущественно на центральном уровне, данная книга рассматривает российское кооперативное движение во всем его многообразии, сочетая разные уровни анализа, от рядового кооператива с его пайщиками до международного кооперативного движения. Этим она отличается от других работ, вписавших аграрное течение кооперативного движения в более широкий контекст модернизации российского и раннесоветского общества, но ограничивших при этом определение кооперативного движения рамками сельскохозяйственных кооперативов³⁷.

В своем исследовании, впервые опубликованном в 1999 году, Янни Коцонис, рассматривая более короткий период, проанализировал дискурс, с помощью которого аристократические землевладельцы оправдывали создание сельскохозяйственных кредитных кооперативов по западной модели в царской России после отмены крепостного права³⁸. В книге «Как крестьян делали отсталыми. Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1961–1914» автор приходит к пессимистичному заключению, что сельскохозяйственные кооперативы, задуманные 1870-х годах по либеральной модели, основанной на индивидуальной ответственности, не смогли прижиться в царской России, где крестьянскому сословию была недоступна частная собственность. Только в 1890–1910-х годах новая модель более коллективистских кооперативов, опиравшихся на сельские общины и поддерживаемых государством, получила свое развитие.

Другие исследователи сельскохозяйственных кооперативов, также ограничившие анализ кооперативного движения одним аграрным течением, как и Я. Коцонис, задавались вопросом о степени преемственности между дореволюционными кооперативами и советскими колхозами. Работы К. Бруиш, И. В. Герасимова и А. Станциани рассматривают не столько сельскохозяйственные кооперативы, сколько агрономов с ними связанных, их профессиональную деятельность и распространяемые ими дискурсы в период с 1905 по 1930 год³⁹. Они посвящены аграрным экономистам, писавшим о кооперативах, в частности, самому видному их представителю А. В. Чаянову, в то время как действительное функционирование кооперативов остается за рамками исследований.

Данная книга, напротив, рассматривает российское кооперативное движение в царский период в более широком контексте социального реформизма. Для этого здесь используется аналитическая категория «социальный реформатор», которая позволяет понять, что объединяет либеральных агрономов и аграрных экономистов из работ Бруиш, Герасимова, Коцониса и Станциани с симпатизировавшими социал-демократии экономистами, пропагандировавшими потребительские кооперативы, а также с социалистами, которые ратовали за кооперативы производительные. Термином «социальный реформатор», вслед за французским социологом К. Топаловым, я обозначаю сформировавшийся в промышленных странах в период с 1890 по 1914 год социально-политический тип акторов, обладавших рядом общих характеристик, несмотря на их разнообразие в политическом и профессиональном плане (среди них встречаются ученые, государственные чиновники, землевладельцы, промышленники, общественные деятели). Социальных реформаторов объединяет недоверие к свободному рынку в сочетании с неприязнью к революционному социализму и к стратегии классовой борьбы, а также готовность сотрудничать с местными или центральными властями. Кроме этого, их объединяет убежденность, что научная экспертиза способна найти решение общественным проблемам⁴⁰.

В ответ на пролетаризацию и пауперизацию сельского и городского рабочего населения социально-политические группы предлагали разные меры. В то время как социал-демократы способствовали созданию рабочего движения, а социалистические партии боролись за принятие законов, защищающих промышленных рабочих, более умеренно настроенные группы социальных реформаторов искали компромиссные решения, удовлетворившие бы одновременно и рабочих, и заводовладельцев, и крестьян, и крупных землевладельцев.

Итак, кооперативы рассматриваются в этой книге как многофункциональные инструменты модернизации, которая в свою очередь определяется как совокупность практик и дискурсов конкретной социальной группы (агентов модернизации), направленных на то, чтобы преобразовать общество в соответствии с представлениями этой группы о том, каким должно быть современное общество⁴¹. Агентами модернизации в разных контекстах выступают агрономы дореволюционного периода, социальные реформаторы, а также большевики и кураторы кооперации на местном уровне. Различные агенты модернизации стремятся провести через кооперативы разные преобразования. Следовательно, за одним императивом о «модерности» скрываются различные проекты будущего общества. При этом дискурс, оправдывающий преобразования, настаивает на их срочности и неизбежности, а в случае отказа от них или промедления предрекает упадок и закостенелую отсталость. Так, сельскохозяйственные кооперативы призваны решить аграрный вопрос благодаря модернизации деревни, а потребительские кооперативы – улучшить уровень жизни рабочих, обреченных иначе на бедственное положение.

В то время как существующие работы перенимают из кооперативного дискурса категорию «кооператор», относящуюся в равной степени как к лидерам кооперативного движения, так и к обывателям, пользовавшимся услугами кооперативов, данная книга предлагает разделять людей, так или иначе связанных с кооперативами, на разные группы⁴². Самыми многочисленными и при этом самыми труднодоступными для исследователя являются рядовые члены кооперативов. В большинстве своем это представители менее обеспеченных социальных слоев: рабочие, служащие, сельскохозяйственные мелкие производители, ремесленники.

В качестве кураторов будут рассматриваться посредники между кооперативом и остальным обществом (будь то местные или государственные власти или союзы кооперативов). В царский период часть кураторов посещали кооперативы и давали рекомендации их членам на добровольной основе. Вместе с тем существовали инспекторы мелкого кредита и инструкторы кооперации, нанятые для того, чтобы следить за деятельностью кооперативов на профессиональной основе. Кураторы выполняли двойную функцию. С одной стороны, они распространяли кооперативный дискурс и идеологию среди местных жителей, знакомя рядовых пайщиков с принятыми нормами и правилами кооперативной работы. С другой стороны, они информировали организации кооперативного движения о том, соответствует ли функционирование кооперативов ожиданиям агентов модернизации, заинтересованных в развитии движения.

В организациях регионального и центрального уровня были заняты административные работники – это белые воротнички кооперативных союзов и работники учреждений местной власти, в чьи обязанности входило обеспечение торговой и административной деятельности кооперативов (например, организация групповых оптовых закупок, бухгалтерский учет и т. д.), они также обеспечивали некоммерческие связи между кооперативами (организация съездов, курсов обучения для работников местных кооперативов и т. д.).

Наконец, следует выделить группу агентов влияния кооперативного движения. Это люди, занятые в основном распространением кооперативного дискурса и идеологии как в общественной сфере, так и среди представителей власти. Они публиковали работы о кооперации, заведовали периодическими изданиями и использовали свой круг знакомств для защиты интересов кооперативного движения.

Наконец, моя книга отличается от предыдущих работ об истории кооперативного движения разнообразием источников, с точки зрения как их институциональной и географической принадлежности, так и их природы (архивные документы, печатные издания, мемуары и художественные произведения).

Архивные документы, подготовленные на разных уровнях имперским и советским правительствами, дают информацию о взаимоотношении органов центральной и местной власти и местных кооперативов. К источникам, созданным на центральном уровне, принадлежат законодательные акты, относящиеся к правовому регулированию деятельности кооперативов; делопроизводственная переписка царских министерств и советских комиссариатов с местными властями о работе кооперативных учреждений и их организации. Отчеты политической полиции, акты ревизий инспекторов имперского и советского периода, сводки ГПУ, характеристики на работников кооперативных учреждений дают представление о нормативных ожиданиях центральных властей относительно того, какой деятельностью должны заниматься кооперативы и какие люди входить в их состав. К этой категории относятся отчеты о ревизиях местных кооперативов, составлявшиеся инспекторами кооперации с момента появления этой профессиональной группы в 1896 году по 1929 год. Анализ отчетов, готовившихся по одним и тем же образцам в имперский и советский периоды, позволяет проследить динамику изменений в работе кооперативов, а также трансформацию отношений между инспекторами кооперации, рядовыми членами и представителями местных властей.

Данные, представленные в отчетах инспекторов кооперации, были по возможности сопоставлены с документами, созданными самими кооперативными учреждениями обоих периодов, такими как протоколы собраний и переписка с вышестоящими организациями. Это документы не только центральных организаций, таких как МСПО (Центросоюз с 1917 года), но также и региональных союзов и самих товариществ на самом местном уровне. Два местных примера – Урал (Пермь и Свердловск) и Московская губерния (область) – помогают учесть разнообразие местных условий, в которых действовали кооперативы. Выбор Москвы объясняется ее близостью к власти и ресурсам, в то время как Урал, напротив, представляет собой случай периферии. Внимание к этому промышленному региону также продиктовано тем, что именно здесь в 1897 году было сконцентрировано самое большое число кооперативов. Документы уральских кооперативов советского периода лучше сохранились в архивах Свердловской области, тогда как материалы по дореволюционным кооперативам в основном представлены фондами архива Пермского края.

К ряду источников, созданных на местном уровне, принадлежат также мемуары, позволившие восстановить некоторые подробности о взаимоотношениях разных деятелей кооперации. В книге были использованы воспоминания В. М. Хижнякова, М. Д. Шишкина, В. Ф. Тотомианца и Л. В. Щегло.

Географические рамки исследования ограничены центральной частью Российской империи, они не включают западные и южные окраины и Среднюю Азию, что соответствует границам РСФСР без среднеазиатских автономных республик, выделившихся в 1936 году в союзные республики. Такой выбор объясняется значительными отличиями в том, что касается экономических возможностей кооперативов на периферии по сравнению с центром империи, разницей законодательных систем и степени интеграции в мировой и национальный рынок⁴³. Так, кооперативы на западных и юго-западных окраинах (финских, балтийских, польских, украинских и бессарабских) быстрее смогли накопить капитал и развивались успешнее, чем в центре империи, потому что оказались ближе к международным торговым путям; городские кооперативы западных окраин развивались в условиях большей степени урбанизации, а кооперативы сельской местности юго-западных окраин объединяли производителей товарного земледелия.

Таким образом, исследование опирается на примеры из разных регионов центра с отдельным фокусом на два региона: Московскую губернию (область) и Пермскую губернию, ставшую в 1923 году одним из округов в составе Уральской области с административным центром в Свердловске. Уральская область существовала с 1923 по 1934 год и включала бывшие Пермскую, Екатеринбургскую, Челябинскую и Тюменскую губернии; в 1923 же году уезды и волости были упразднены и заменены округами и районами.

Опираясь на источники как центральные, так и местные, эта работа стремится восстановить, чем в действительности занимались люди, не только пропагандировавшие кооперацию, но также состоявшие рядовыми членами местных кооперативов. Задачей было понять, как реально работали разные по типу кооперативы на различных уровнях и какие взаимоотношения были между членами кооперативов и людьми, их пропагандировавшими. Взгляд последних формировался в свете их представлений о том, какими должны быть кооперативы в России, поэтому важную роль в исследовании играет анализ дискурсов о кооперации.

Источниками для анализа нормативного дискурса об идеальных или «настоящих» кооперативах послужили периодические издания и разнообразные брошюры по пропаганде кооперации. Многочисленные брошюры, изданные в дореволюционный и советский периоды, приводят примеры успешных кооперативов как за рубежом, так и в России, описывая их деятельность, а также публикуя биографии основателей кооперации и создавая таким образом пантеон движения. Одним из основных нарративных приемов было описание трудностей и лишений, через которые проходила группа людей, пока кто-то самый смелый и инициативный из них либо кто-то извне не предлагал организовать кооператив, который мгновенно улучшал материальное положение своих членов.

Журналы, издаваемые различными организациями, координировавшими кооперативы, позволили проанализировать и сравнить позиции разных ветвей кооперативного движения. В работе была использована периодика имперского периода, печатавшаяся в Санкт-Петербурге: «Вестник мелкого кредита» (1912–1915), журнал Управления по делам мелкого кредита при Государственном банке и «Труженик» (1908–1909), созданный группой социал-демократов в Санкт-Петербурге, освещавший деятельность независимых кооперативов. Кроме этого, были задействованы периодические издания, печатавшиеся в Москве как до, так и после 1917 года: журналы МСПО (Центросоюза с 1917 года) «Союз Потребителей» (1903–1930) и «Объединение» (1911–1918), журнал Совета Всероссийских кооперативных съездов «Вестник кооперативных союзов» (1914–1918) и журнал «Вестник кооперативного кредита» Московского народного банка (1918). Также были проанализированы журналы союза потребительских обществ Перми: «Известия потребителей» (1914–1917) и «Кооперативная жизнь» (1918). На основе публикаций периодических изданий были созданы зарисовки из деятельности различных кооперативов и реконструированы личные траектории наиболее знаковых деятелей кооперации.

Наконец, отдельную группу источников составляют художественные литературные произведения, большинство из которых относятся к пропагандистской беллетристике. Сюда входят театральные пьесы о создании кооперативов, написанные в 1910-х годах для народных театров, такие как пьеса «В низинах» А. Ф. Клепикова, «В борьбе» А. Подсосова, и «Деревенские герои» С. Т. Терентьева. Жанр кооперативных пьес сохранился и в годы НЭПа, и такие произведения, как «Путь к счастью» В. Брут или собранные в книге «Кооперативная сцена. Сборник кооперативных пьес, лубочных инсценировок и раешников», позволили проследить эволюцию жанра, служившего одним из каналов распространения кооперативных идей, норм поведения и ценностей кооперативного движения. Пьесы народного театра воплощали на сцене живые картины из жизни воображаемого идеального кооператива и дополняли собой нормативный дискурс, сформировавшийся в периодических изданиях.

О чем эта книга

Главный тезис, который я предлагаю на обсуждение в книге, следующий. В то время как кооперативы царского периода понимались прежде как проявление гражданского общества и были представлены как утраченная в ходе революции 1917 года демократическая форма товарищеского предприятия, которую большевики насильно разрушили, заменив принудительными формами объединения, колхозами в том числе, книга утверждает, что кооперативы можно лучше понять, если дать им такое определение, которое оставалось бы рабочим как для дореволюционного, так и для советского периода. Так, кооператив понимается здесь как гибкий инструмент для проведения преобразований в обществе, оправдываемых дискурсом о необходимости модернизации. Такое определение позволяет подтвердить гипотезу о том, что кооперативы использовались в оба периода разными социальными группами среднего достатка и выше для того, чтобы влиять на бедные классы и контролировать их поведение.

Широкие хронологические рамки исследования позволяют показать, что, вопреки принятому мнению, кооперативы не имеют естественных и неизменных характеристик, таких как демократическое управление, независимость от властей и политическая нейтральность. Наоборот, пластичная форма кооперативного предприятия легко приспосабливается к разным экономическим условиям, а кооперативный дискурс наделяет работу кооперативов конкретным политическим смыслом в соответствии с проектом преобразования общества, который эти кооперативы призваны воплотить в жизнь. При этом рядовые члены кооператива, будь то сельские или городские жители, вкладывают в свое участие в кооперативе иной смысл, чем ожидают от них агенты модернизации. Так, характерной чертой как для дореволюционного, так и для советского периода было несоответствие реальной деятельности кооперативов ожиданиям разных участников.

Анализ царских и советских кооперативов во всем их многообразии проливает новый свет на отношения между просвещенной элитой и «простым народом», каким его себе представляли социальные группы, себя к народу не причислявшие. Кооперативы оказались невероятно многогранным инструментом в их руках, применявшимся в различных условиях для того, чтобы оказать влияние на простых трудящихся, будь то сельские обыватели, промышленные рабочие или ремесленники. Пластичность и положительная репутация этой формы деятельности позволили сменявшимся элитам внедрять кооперативы и развивать существовавшие во имя разных модернизационных проектов. При отсутствии согласия относительно того, каким должно быть современное общество и какими должны быть кооперативы, разные акторы сходились на том, что развитие кооперативов приведет к процветанию общества и улучшит условия жизни бедных классов. Предполагалось, что кооперативы станут местом самоорганизации и эмансипации для простых трудящихся, но в действительности их деятельность тщательно контролировалась управляющими кадрами, которые говорили от имени народа и во имя народа. Задолго до прихода к власти большевиков кооперативы стали средством, с помощью которого агенты модернизации стремились направить участие городских и сельских обывателей в общественной сфере по заданному заранее руслу.

Книга состоит из восьми глав. Первая посвящена распространению идей ассоциации и появлению первых попыток их осуществления в царской России в период с 1860 по 1895 год, в ходе которых инициаторы адаптировали заимствованные западные модели к местным условиям. В этот период проб и ошибок создаваемые объединения, впоследствии признанные теоретиками кооперации в качестве одной из начальных форм кооперативных организаций, еще не назывались таковыми. Общей тенденцией в этот период был политический сдвиг от проекта ассоциации, изначально связанного скорее с радикальными политическими идеями и практиками, к более умеренному социальному реформизму. Именно этим переходом к более умеренным политическим проектами можно объяснить выход из употребления понятия «ассоциация», сменившегося набиравшим популярность словом «кооперация».

Следующие три главы посвящены периоду консолидации кооперативного движения с 1895 по 1914 год. Во второй главе читателю предлагается социальный портрет управляющих кадров и видных фигур кооперативного движения. В главе показано, как группа социальных реформаторов, выступавших за кооперативы как инструмент модернизации, расширялась в социальном и политическом плане. Сначала в ее составе доминировали крупные землевладельцы, но после революции 1905 года институции, объединявшие этих реформаторов, открылись для более широких социальных категорий. Разобщенные до 1905 года течения кооперативного движения, образованные вокруг сельскохозяйственных, потребительских и производительных кооперативов, объединились в единое кооперативное движение благодаря предоставленным революцией новым возможностям. Для того чтобы получить больший вес на политической арене, различные течения (аграрные реформаторы, выступавшие за сельскохозяйственные кооперативы, умеренные социал-демократы, продвигавшие потребительские кооперативы, и социалисты, придерживавшиеся немарксистских взглядов и содействовавшие объединению ремесленников, а не рабочих крупных заводов) отложили свои разногласия ради общей задачи – сделать кооперативное движение заметным и добиться от правительства принятия благоприятных законов.

Более подробный анализ аграрного течения кооперативного движения, задач, которые ставили его участники для объединений в сельской местности, а также анализ взаимоотношения кураторов кооперации с сельскими обывателями составляет предмет третьей главы. Критерии отбора, согласно которым кураторы кооперации определяли крестьян, считавшихся достойными олицетворять модернизацию деревни в составе сельскохозяйственных кооперативов, зависели от того, к какой институции были привязаны кураторы, уровня их подготовки и оплаты труда. Анализ отчетов о посещении кураторами кооперативов позволяет понять, каким указаниям сельские обыватели следовали на практике и как они приспосабливали их к местным нуждам. Сельские жители рассматриваются не только глазами интеллигентных наблюдателей, но также и благодаря редким источникам, в которых крестьяне высказывались от первого лица. К ним относятся в том числе письма, написанные участниками экскурсии по западноевропейским кооперативам, организованной с целью убедить сибирских крестьян в возможности достичь благополучия при условии развития кооперативов.

В четвертой главе изучаются потребительские кооперативы, чье развитие, в отличие от сельскохозяйственных кооперативов, не поддерживалось финансово государством. До 1905 года царский режим мирился с существованием потребительских обществ, ориентированных на городские средние классы, так как они считались политически менее опасными, чем объединения в среде рабочих. Провозглашенная на короткий промежуток с 1905 по 1908 год свобода собраний открыла новые возможности для расширения социального состава существовавших кооперативов, а также для создания новых обществ в среде менее обеспеченных социальных слоев. В реальности общества потребителей были далеки от того, каким активисты кооперативного движения представляли себе идеальный независимый рабочий кооператив, верный рочдейльским принципам. Накануне Первой мировой войны большинство потребительских кооперативов находилось в сельской местности, а не в городах. Кооперативы, объединявшие промышленных рабочих, часто находились под надзором администрации предприятия и таким образом становились косвенным инструментом контроля работодателя за своими подчиненными. Наконец, вопреки ожиданиям пропагандистов кооперации, которые надеялись, что кооперативы послужат развитию гражданского самосознания и самоорганизации в среде рабочих во имя процветания всего общества, представители бедных классов массово вступали в кооперативы по другим причинам. Их основным мотивом было получение доступа к новым потребительским товарам. Пропагандисты кооперации критиковали такое поведение как эгоистичное.

Пятая глава рассматривает, как переход на военную экономику, трудности с поставками, растущие политическая напряженность и ксенофобия, с начала Первой мировой войны и вплоть до революции 1917 года и прихода к власти большевиков трансформировали кооперативное движение. Его участники по-разному адаптировались к новым условиям в зависимости от их социального статуса и политических симпатий. В то время как видные фигуры течения потребительских кооперативов увидели в трудностях со снабжением возможность утвердить монополию кооперативов на розничную торговлю, деятели, выступавшие за сельскохозяйственные кооперативы, напротив, теряли большую часть своего влияния внутри движения. Накануне октябрьского переворота 1917 года одни представители кооперативного движения занимали министерские посты во Временном правительстве, другие – руководящие посты в Советах, а третьи сожалели о том, что их бывшие товарищи по кооперации покидают кураторство над местными кооперативами и уходят в большую политику.

Последние три главы охватывают советский период с октября 1917 по 1930 год. Главы шестая и седьмая покрывают период кровопролитной и разрушительной Гражданской войны (1917–1922), за которым последовали голод и эпидемии, вплоть до 1924 года, когда экономическая жизнь постепенно начала восстанавливаться после относительной либерализации рынка в 1921 году. Захват власти большевиками положил конец всякой возможности примирения между разными течениями бывшего единого кооперативного движения. Столкнувшись с цинизмом и бескомпромиссностью большевиков, готовых подчинить себе кооперативы, бывшие руководители центральных кооперативных союзов не выступили с единой стратегией. Репертуар их реакций включает в себя эмиграцию, уход из кооперации, молчаливое приспособление при сохранении своего несогласия и, наконец, открытое сотрудничество с большевиками. В шестой главе показаны различные стратегии адаптации кооперативных центральных организаций и их руководителей к новым условиям работы при большевиках; в седьмой главе рассматриваются преобразования в кооперативах на региональном и местном уровнях. Несмотря на значительные экономические потери, вызванные расхищением в ходе Гражданской войны и частой реструктуризацией кооперативного аппарата новыми советскими властями, искавшими способ подчинить себе кооперативы, они смогли адаптироваться к меняющимся условиям и продолжали функционировать, снабжая своих членов доступными товарами. Таким образом, кооперативы стали одним из средств выживания и источников снабжения и как таковые подверглись новым преобразованиям, на этот раз со стороны рядовых членов кооперативов и местного населения, готовых нарушать правила работы кооперативов, установленные новыми властями, ради доступа к товарам и продовольствию.

Наконец, восьмая глава посвящена периоду между кампанией «лицом к деревне» 1924 года и принудительной коллективизацией 1930 года. В ней проясняется, как кооперативные институты, дискурс и идеология стали объектом инструментализации со стороны большевиков ради достижения их политических целей. Надежды большевистских властей, что потребительские кооперативы вытеснят частных торговцев, не оправдались, так же как не сбылись чаяния простых городских и сельских жителей получить доступ к разнообразным товарам хорошего качества благодаря кооперативам. В условиях неравноправного обмена между городом и деревней и в отсутствие государственных субсидий члены правления местных сельскохозяйственных кооперативов были вынуждены прибегать к неформальным практикам, чтобы продолжать свою деятельность. Среди производительных кооперативов, называемых «артелями», нарушение правил получило такое широкое распространение, что они стали идеальной юридической формой для сокрытия наемного труда и спекулятивных операций. Слово «кооператив» все чаще стало ассоциироваться с торговлей товарами плохого качества. Упадок репутации кооперативов облегчил их огосударствление во время сталинского «Великого перелома» в 1930 году.

Часть I

ПАВЕЛ: Это верно! Никто, я говорю, не ожидает, чтобы артель с таким барышом год закончила. Плохо ли, без малого три тысячи дивиденду за всеми расходами и не считая этого просчету!

БОРИСОВСКИЙ: Так что теперь открытие потребительной лавки можно считать обеспеченным?

ПАВЕЛ: Да, теперь вполне можно. Василий Матвеевич, так уж вы не отказывайтесь председательствовать в собрании сегодня!

БОРИСОВСКИЙ: Хорошо, хорошо, я не откажусь⁴⁴.

Клепиков А. «В низинах». Сцены из деревенской жизни в 4-х действиях

ГОЛОСА (от двери громко и угрожающе):

– Кто ты такой за начальник?

– Сказано, убирайся подобру-поздорову!

– Вишь, канифоль разводить! Не улестишь!

– Шарамыжник!

– То и гляди, антихристову печать почнет прикладывать!

ИНСТРУКТОР (опершись рукой в бок, в упор смотрит по направлению к говорящим. Начинает говорить тихим, взволнованным голосом, постепенно повышая тон): Говорите что вам угодно, нравится – ругайте, но если я вас слушаю терпеливо, то зачем же мне не даете сказать? Я приехал не сам: меня пригласили артельщики. У вас есть на плечах головы, и словам, которые я говорю, вы можете не верить, не послушать меня и сделать по-своему. Нельзя криками, бранью, угрозами доказывать, что я говорю к вашему вреду. У вас ртов больше – и вы можете заставить замолчать меня, не дать говорить,– но не здесь, так в другом месте, а все-таки я буду говорить ту правду, в которую верю, буду говорить, пока вы мне не докажете, что артельная лавка полезна, буду говорить, пока вы мне не докажете, что слова мои пустые, и если сделать по ним, то для вас будет не польза, а вред. (Садится, тяжело дыша.)

СТАРИК (опираясь на палку): Справедливо говорит детина. Што, мы хуже собак, што ли? Собака – и та зря не брехать, а брехать – так пустобрехом и зовут⁴⁵.

Флоринский А. Две силы. Сцены из сибирской кооперативной жизни в 4-х действиях

Зарисовки

Прежде чем углубиться в историю кооперативов, стоит предложить читателю несколько зарисовок из обыденной жизни кооперативов. Они иллюстрируют разнообразие институциональных форм, называемых «кооперативом».

Кредитное товарищество, 1896–1917 годы

15 апреля 1914 года кредитное товарищество Александровской волости Осинского уезда Пермской губернии созвало внеочередное собрание для избрания нового председателя, которому сразу было поручено ходатайствовать перед Главным управлением землеустройства и земледелия о получении ассигнования на устройство прокатного пункта. На собрании присутствовали 93 из 521 члена. Согласно уставу любой из жителей 18 селений Александровской волости, объединявшей 1417 дворов, имел право вступить в этот кооператив. В 1914 году его членами состояли около трети крестьянских дворов волости. Четырьмя годами ранее, когда этот кооператив был только открыт, он объединял лишь 24 двора. Низкий вступительный взнос, без сомнения, поспособствовал такому быстрому росту членства. Тем более, начальный капитал в тысячу рублей уже был обеспечен Государственным банком при создании кооператива, а последующие вклады членов только укрепляли его.

За четыре года капитал кооператива достиг 16 696 рублей, при том что сберегательные вклады членов составили 66% этой суммы. Кроме обычных вкладов под процент, часть вкладов главы семей открывали, чтобы приготовить приданое для своих дочерей, внося от 25 до 100 рублей на депозит под проценты⁴⁶. Основным источником доходов кооператива служила процентная ставка на кредиты, выдаваемые местным сельским жителям на разные нужды, такие как покупка лошади, плуга или сеялки⁴⁷.

В 1914 году правление кооператива предприняло первую операцию, которая не была строго банковской: собрание членов одобрило покупку сеялок и зерносортировалок для того, чтобы оборудовать ими будущий волостной пункт проката сельскохозяйственной техники. Средства для этой торговой операции правление кооператива рассчитывало получить из внешних источников. Районный агроном помог ходатайствовать перед Оханским земством о выдаче безвозмездной субсидии из средств Главного управления землеустройства и земледелия⁴⁸.

Многие кредитные товарищества занялись посреднической деятельностью гораздо раньше. К 1914 году такие кооперативы способствовали созданию различных подсобных предприятий, таких как мельницы, маслобойные или сыроваренные заводы. Пункты проката сельскохозяйственных машин, например, предоставляли свою технику в распоряжение всех жителей независимо от того, были они членами или нет, однако пайщики платили за прокат меньше. Таким образом, кредитные товарищества сделали доступным оборудование, которое прежде могли приобрести лишь зажиточные дворы: сортировочные машины стоили от 75 до 100 рублей, а плуги и бороны – от 24 до 35 рублей.

Общество потребителей, 1864–1917 годы

Общество потребителей – это кооператив, основная деятельность которого состояла в управлении лавкой, где продавались товары повседневного обихода и продукты питания. Общее собрание пайщиков выбирало в правление из своих рядов трех членов, уполномоченных вести все торговые оптовые операции. Они ездили, например, на ежегодные ярмарки, где заключали договоры напрямую с поставщиками, или же оформляли заказ товаров в центральном офисе закупок крупнейшего кооперативного объединения – Московского союза потребительских обществ (МСПО). На роль приказчика, однако, нанимался работник извне, с опытом работы у прилавка, умевший вести бухгалтерию и кассовые операции.

Каждый пайщик общества потребителей имел специальную членскую книжку, где приказчик отмечал потраченную при каждой покупке сумму. В конце отчетного года казначей кооператива подсчитывал общую сумму, потраченную каждым членом, поскольку прибыль во многих обществах распределялась пропорционально сумме совершенных покупок, а не количеству купленных паев. Более подробные условия распределения прибылей каждое из обществ потребителей определяло в момент создания и закрепляло в уставе. C согласия общего собрания устав и правила распределения прибыли могли быть изменены.

Например, общество потребителей при станции Коврово Московско-Курской железной дороги созвало 23 марта 1900 года общее собрание, чтобы изменить устав, учрежденный двумя годами ранее при открытии кооператива⁴⁹. На повестке дня стоял вопрос об изменении устава. При этом инициатива исходила не от членов кооператива, а от директора железнодорожной компании, который посчитал, что кооператив выдает пайщикам слишком большую долю от годовой прибыли (55%), что сокращает темпы роста основного капитала товарищества. Действительно, Ковровское общество потребителей сильно превысило рекомендуемые максимальные 10% и оптимальные 6%, сформулированные в тексте нормального устава потребительских товариществ. Последний представлял собой стандартный текст устава, утвержденный центральной властью, в который учредителям нового общества оставалось только ввести название, географическое расположение и имена учредителей, что упрощало и ускоряло открытие обществ. При этом доля от годовой прибыли (35%), распределяемая между пайщиками Ковровского товарищества, не превышала рекомендуемых размеров. Согласно нормальному уставу, общества потребителей должны были распределять между пайщиками не более 50% от общей суммы прибыли и выделять не менее 10% в резервный фонд. Эти ограничения, обусловленные кооперативной идеологией в вопросе использования прибылей, ставили главной целью обеспечить рост капитала общества и отодвигали вознаграждение членов на второй план.

Нередко общество потребителей создавалось для обслуживания нужд рабочих и служащих одного определенного промышленного предприятия или крупного ведомства. В таком случае кооператив чаще всего открывался с подачи администрации, а не самих работников, что не соответствовало ожиданиям деятелей кооперативного движения о спонтанной инициативе снизу. Так, в 1912 году администрация завода сельскохозяйственных машин в Люберцах Московской губернии обратилась к МСПО, чтобы заключить с его торговым отделом договор на поставку высококачественных товаров по умеренным ценам. Такой ход объясняется не кооперативным рвением администрации завода, а скорее тем, что МСПО предлагало более выгодные условия сделки, чем частные оптовые торговцы, отказавшиеся предоставить требуемые заводом скидки. Более того, вступить в общество потребителей при заводе (соответственно, получить право голоса на общем собрании) сначала могли только служащие, и только спустя несколько лет членство стало открыто для рабочих⁵⁰.

Несмотря на то что типичная лавка общества потребителей, описываемая в кооперативном дискурсе, должна была находиться в городе и объединять рабочих и служащих, в реальности дело обстояло иначе. В 1914 году абсолютное большинство потребительских кооперативов работали в сельской местности и обслуживали нужды сельских обывателей, покупавших там разные промышленные товары (спички, мыло, соду, парафин, швейные иглы, чернила и бумагу) и продукты питания (чай, шоколад и кофе, рис, сухофрукты, рыбные консервы, масло, сахар, муку, табак и т. д.).

Промысловое товарищество, или артель, 1864–1917 годы

В отличие от артелей в их традиционной форме, артели нового типа, которые я отношу к кооперативам, начали появляться в России в 1860-х годах в новом контексте механизации промышленного производства. Артели нового типа создавались городскими и сельскими ремесленниками, чтобы организовать совместную покупку сырья оптом и продажу готовых изделий. Кроме причин экономического характера, вступление в товарищество было привлекательно для работников, желавших прекратить работать по найму в частной мастерской.

После революции 1905 года таких рабочих ассоциаций появлялось все больше. Зачастую они открывались без непосредственного участия кураторов кооперации. Объединившись в артель, ремесленники договаривались сами между собой о правилах разделения заказов, о тарифах и об условиях труда, но это не обязывало их работать в общей мастерской. Наоборот, вынужденные ранее работать на владельца мастерской, ремесленники в артели были ее пайщиками и сами решали, работать ли им на дому или в общей мастерской. Ставший более распространенным после революции 1905 года кооперативный дискурс об артелях как средстве эмансипации ремесленников служил распространению подобной практики. Так было и с артелью, созданной в Москве в 1909 году десятком ремесленников, специализировавшихся на производстве щеток и гребней. Четверо из ее инициаторов – Лебедев, Клочков, Блинников и Малафеев – работали по найму в мастерской Ивана Гришина, пока тот не скончался в сентябре 1908 года. Вдова продала инструменты и право далее вести ремесленную деятельность за 200 рублей рабочим, оказавшимся таким образом неофициальными владельцами мастерской. Год спустя, договорившись с другими рабочими, которые также захотели уйти от своих хозяев, и получив практические советы от активистов кооперативного движения, двенадцать щеточников зарегистрировали устав артели 20 мая 1909 года⁵¹.

В сельской местности производительные товарищества создавались для того, чтобы получить экономические преимущества за счет увеличения масштаба производства, объединив индивидуальные капиталы для осуществления оптовых операций на рынке, иначе недоступных мелким производителям. Как и в случае кредитных кооперативов, начальный капитал сельских ремесленных артелей тоже нередко составлялся при поддержке земских властей. Например, 10 сентября 1913 года 37 мастеров, производивших деревянные детские игрушки, открыли свою артель в городе Сергиеве Московской губернии. Губернское земство предоставило им помещение для мастерской, а также финансировало покупку некоторых рабочих инструментов в мастерскую. Основная роль артели заключалась в координации коммерческой деятельности: заказы приходили на имя артели и распределялись затем между ее членами.

Кроме очевидных выгод, организация артели неизбежно порождала трудности и конфликты. Частой проблемой, с которой сталкивались члены артели, кроме непосредственно экономических вопросов, было соблюдение правил и договоренностей между собой. В артели щеточников вопрос о штрафах, которые должны применяться к членам, принимавшим заказы со стороны и готовившим их в мастерской артели, рассматривался уже через несколько дней после начала деятельности, на втором общем собрании ее членов – 22 сентября 1913 года⁵².

Глава 1
«Кооперация не должна быть революционной»
Кооперативный опыт и его политическое использование (1860–1895)

В то время, читатели, когда еще не существовало никакого учения о социализме, когда еще политическая экономия была во младенчестве и когда еще не было написано ни одного проекта об ассоциациях, на севере Европы, а именно в Петербурге ассоциации уже существовали у простых мужичков, пришедших из деревень для заработков. Начало основания биржевых артелей относится ко времени Петра Великого.

Николай Лейкин, 1864 ⁵³

Эти несколько строк, взятые из номера журнала «Современник», вышедшего в июле 1864 года, иллюстрируют многозначность слова «артель». В частности, автором статьи Н. А. Лейкиным оно использовалось как синоним слова с латинским корнем «ассоциация». Для сравнения, в то же десятилетие во Франции слово «association» также не имело устойчивого значения, поскольку обозначало как абстрактный принцип сотрудничества, так и конкретную форму организации труда, направленную на удовлетворение стремления к лучшей жизни и социальной справедливости⁵⁴. Первоначально слово «артель» обозначало неформальное объединение городских или сельских обывателей для совместной деятельности в рамках натурального хозяйства, а ее первые упоминания в письменных источниках датируются XVII веком⁵⁵. Что же касается «ассоциаций» в Западной Европе, то они стали появляться с первой половины XIX века в ответ на общественные проблемы, вызванные развитием капитализма, такие как пауперизация и пролетаризация промышленных рабочих⁵⁶.

Так, в период реформ Александра II артели вызвали энтузиазм у сторонников славянофильства как проявление духа русского народа, по природе склонного к коллективным формам организации. Для социалистов артели служили залогом возможности устроить справедливый общественный строй в ближайшем будущем. По мере индустриализации производства с 1880-х годов сторонники технического прогресса, в чьих рядах были марксисты, начали критиковать артели как пережиток древности. В 1894 году в полемической статье против народников «Что такое „Друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?» В. И. Ленин заявил, что сохранение подобных средневековых объединений отнюдь не является преимуществом России, а, наоборот, свидетельствует о ее отставании в развитии⁵⁷.

Как вышло, что в период с 1860-х по 1890-е годы артель из провозвестника социализма превратилась в досадный пережиток феодализма? Другими словами, каким образом постановка вопроса об ассоциации в общественной сфере была связана с успехами действительных попыток развивать подобные объединения в среде бедных классов? Наконец, как связаны артели, ассоциации и кооперативы?

Циркуляция идей и их приспособление к местным условиям: 1860-е годы

Горячий вопрос, обсуждаемый в 1860-х годах в общественной сфере царской России, – это выбор пути развития страны. Просвещенные элиты неоднозначно относились к Западу, представляемому то как образец современного общества, заслуживающий подражания, то как пример нежелательных последствий индустриализации (пауперизм, забастовки, революции). Россия после освобождения крепостных в 1861 году была аграрной страной. Рабочий вопрос, обсуждавшийся в эти годы во Франции, Англии или Германии как проблема, затрагивающая промышленных рабочих, был перенесен на реалии аграрной страны, так что понятие «рабочий» подразумевало бывших крепостных.

Каким был интеллектуальный и политической контекст, позволивший развивать в России идеи об ассоциациях, понимаемых как средство социальной трансформации? В какой степени идеи и практики российского ассоцианизма следовали западным образцам, а в чем они были результатом приспособления к местным условиям?

Одно из течений социализма, связанное с идеями и политическими доктринами, разработанными в начале XIX века, в частности Р. Оуэном и Ш. Фурье, я буду называть ассоцианизмом. Это течение социализма разработало модель общества, в основе которого находились ассоциации, в то время как либеральные революции конца XVIII века отбросили коллективные формы организации как пережиток прошлого и защищали принципы индивидуализма⁵⁸. Социалисты ассоциаций считали, что бедные классы не несут личной ответственности за те плачевные условия жизни, в которых они находятся, поскольку их причиной были унизительные условия труда и низкий уровень жизни. Для решения этой проблемы они предлагали создавать новые формы быта и производства, основанные на обобществлении имущества и коллективном принятии решений⁵⁹.

В Российской империи тексты и идеи ассоцианизма были известны, в оригинале или в пересказе, еще до либеральных реформ 1860-х годов⁶⁰. Идея ассоциации перекликалась с идеями славянофилов, видевших в сельской общине и в ее коллективизме воплощение истинного духа русской нации, утраченного образованными кругами общества вследствие их контакта с западной культурой. Собственное российское течение социализма стало формироваться по мере постепенного приспособления идей западных авторов к российским условиям. Кружок М. В. Петрашевского, созданный в 1844 году, был одним из таких мест, где обсуждались тексты западных социалистов. Петрашевский, вдохновившись моделью Фурье, попытался создать фаланстер для своих крепостных крестьян, предположив, что те естественным образом согласятся жить в общем здании и следовать новым коллективным правилам организации труда⁶¹. Эксперимент имел неудачный исход по двум причинам. Во-первых, крестьяне сожгли здание фаланстера, куда они должны были все переселиться; во-вторых, царская полиция арестовала петрашевцев.

Успешнее оказался А. И. Герцен, предложивший более продуктивную модель социализма, приспособленного к российским реалиям. Эмигрировав в 1847 году, он стал очевидцем Французской революции 1848 года. Разочарованный ее неудачей, он возложил свои надежды на российских крестьян, чей труд уже был организован, как ему казалось, согласно принципам коллективной справедливости в рамках общины. Он был уверен, что достаточно распространить эту коллективную форму организации на остальные сферы общества, чтобы Россия перешла к социализму, не проходя через стадию капитализма⁶². Капитализм понимался им как процесс приватизации общинных земель, ставший причиной массового обеднения сельского населения в Англии, устремившегося в города и вынужденного согласиться на унизительные условия труда в промышленности. Таким образом, Герцен одним из первых сформулировал идею, легшую в основу «крестьянского мифа»⁶³, согласно которой русские крестьяне якобы от природы склонны к коллективизму и подозрительно относятся к рынку.

Рабочий вопрос, понимаемый через призму местных реалий как вопрос о будущем крестьянского населения, обострился после отмены крепостного права 19 февраля 1861 года. Все больше молодых людей, симпатизировавших ассоцианизму, были разочарованы политическими и экономическими условиями освобождения крестьян. Хотя 23 миллиона крепостных крестьян перестали принадлежать 104 000 землевладельцев и получили личную свободу, они тем не менее по-прежнему были обособлены от остального общества из-за принадлежности к крестьянскому сословию⁶⁴. С одной стороны, они были обязаны платить налоги и отправлять солдат в армию, а с другой, имели право пользования определенной долей земли как члены сельской общины. Называемая официально «сельским обществом», это была минимальная административная единица, наделенная властью принимать судебные и экономические решения. Одновременно община была юридическим лицом, наделенным правом собственности на общинные земли⁶⁵. Однако в ходе реформы площадь земли, которой могли пользоваться члены общины, была уменьшена в пользу землевладельца, а сельские жители были обязаны выплачивать выкуп этой земли в течение 49 лет. Недовольство условиями освобождения крепостных подтолкнуло образованные круги к новым поискам иных форм коллективной организации труда.

Мы подходим к вопросу о том, каким был народ в представлении образованной публики. С момента своего появления в России ассоцианизм стал той дискурсивной основой, которая позволила агентам модернизации оправдать свое намерение вмешаться в устройство жизни бедных классов. Идеи западного ассоцианизма, активно обсуждаемые в 1860-х годах, нашли благоприятную почву среди образованного общества, идеализировавшего крестьянство. Историк Кристофер Эли выделил определенный тип мировоззрения русской интеллигенции, проявившийся в художественных произведениях с 1860-х годов до 1917 года, в которых идеализированный образ крестьянина позволял не только осмыслить вопрос о будущем России, но также служил примером мудрости бедных, недоступной представителям привилегированных классов⁶⁶.

Ассоцианизм был приспособлен к российским условиям творческими усилиями Н. Г. Чернышевского. В написанном в тюрьме и опубликованном в 1863 году романе «Что делать?» он предложил такой образец товарищеского предприятия, который могли бы создать без особых усилий его читатели из среды радикальной молодежи. В отличие от петрашевцев, Чернышевский создал более простую в своей реализации форму объединения: совместная занятость на квалифицированной должности в обычной квартире в Санкт-Петербурге, а не сельские работы в деревне. На примере швейной мастерской Веры Павловны Розальской в романе было подробно описано, как устроить ассоциацию. Объединение капитала и увеличение масштаба производства позволяло сэкономить средства, которые затем использовались для повышения уровня жизни работниц относительно того, как они жили и работали поодиночке. В мастерской Веры Павловны моральное и материальное состояние членов улучшалось здесь и сейчас: «вместо бедности – довольство; вместо грязи – не только чистота, даже некоторая роскошь комнат; вместо грубости – порядочная образованность»⁶⁷.

Еще одним преимуществом модели ассоциации, предложенной Чернышевским, было то, что она предполагала конкретные шаги, которые можно было предпринять, чтобы изменить общество, не дожидаясь революции. Достаточно развивать подобные мастерские, чтобы постепенно все большее количество предприятий было организовано на основе товарищеского равноправия. В будущем мире справедливости, изображенном в четвертом сне Веры Павловны, не будет тяжелого труда, и даже суровый климат Центральной России смягчится: «для всех вечная весна и лето, вечная радость»⁶⁸.

Хотя в романе Чернышевского не используется слово «артель», радикальная молодежь, вдохновленная на создание похожих товарищеских объединений, предпочитала этот термин слову «мастерская». После публикации романа стали появляться многочисленные «женские артели»⁶⁹, объединявшие переводчиц, переплетчиц, швей и т.д. В то время как радикально настроенные студенты организовывали рабочие ассоциации, более умеренные круги создавали ассоциации, близкие к благотворительности⁷⁰. Эти предприятия (точное число которых невозможно определить, поскольку они не подлежали регистрации) не просуществовали долго, но в силу самого своего эфемерного существования они способствовали более широкому распространению идей ассоциации. По словам одного из привлеченных в 1866 году к расследованию по делу о покушении Каракозова, в 1864 году «вся молодежь была увлечена романом Чернышевского»⁷¹.

Ассоциативная швейная мастерская Веры Павловны не подходит, однако, под предложенное в этой книге определение кооператива. Во-первых, потому что она подразумевает и совместное проживание, и проведение досуга, и коллективный труд. Основная цель подобных ассоциаций как в России, так и в других странах, где подобные инициативы тоже имели место, состояла в создании новых сообществ как ответ на господствующую изоляцию и пауперизацию бедного населения промышленных городов⁷². В ней, как и в случае с фаланстером петрашевцев, сохранялось разделение между образованными инициаторами мастерской, с одной стороны, и представителями рабочего класса, нуждающимися в моральном преображении под влиянием коллектива, с другой. Основные ожидания от мастерской заключались в улучшении дисциплины работниц: «работая в свою собственную пользу и на свой счет, они гораздо бережливее и на материал работы и на время»⁷³.

Во-вторых, мастерская Веры Павловны не изображалась в качестве предприятия, ставящего задачу получить прибыль или выдержать конкуренцию на рынке. В результате вдохновленные этим примером ассоциации объединяли студентов, а не представителей рабочего класса. В 1864 году, за два года до того, как Д. В. Каракозов совершил покушение на Александра II, его двоюродный брат Н. А. Ишутин распространял социалистические тексты среди радикальной молодежи. Через свой кружок Ишутин познакомился с сестрами Екатериной и Александрой Ивановыми, желавшими «честно зарабатывать свой хлеб»⁷⁴. Ишутин помог им создать швейную мастерскую в Москве, наняв десять работниц и купив швейные машины. Несколько месяцев спустя, однако, мастерская показала себя убыточной: ее доходов едва хватало на оплату аренды и на бытовые расходы.

Хотя вдохновленные романом Чернышевского мастерские имели короткую историю, они сыграли важную роль в процессе формирования среды социалистов. После закрытия швейной мастерской сестер Ивановых в 1866 году они продолжили свою политическую деятельность. В 1870 году Александра Иванова работала акушеркой в Тверском земстве, а три года спустя участвовала в «хождении в народ»⁷⁵. Недолго просуществовавшие попытки реализовать на практике идеи ассоцианизма послужили распространению идей, но не смогли действительно улучшить материальные условия жизни рабочих.

Таким образом, к концу 1860-х годов сформировался определенный круг радикальной молодежи, которая не только обсуждала идеи ассоцианизма, но и пыталась воплотить его в жизнь. В то время, когда меньшинство революционных социалистов выбирало путь политического терроризма, более умеренное большинство предпочло ассоцианизм и стратегию постепенных преобразований, не требующих насильственных методов. Радикальная молодежь не была, однако, единственной группой, которой удалось приспособить идеи ассоциации, следуя своим политическим предпочтениям. В либеральных кругах дворянства ассоциация имела, как мы увидим, совершенно иное прочтение.

Социализм был не единственной политической доктриной, которая предложила развивать ассоциации в ответ на проблемы, вызванные индустриализацией и развитием капитализма. Либеральная доктрина, конечно, не предписывала создавать коллективные формы проживания и труда⁷⁶. Ее сторонники подозрительно относились к уже сложившимся закрытым сообществам, чье обособленное существование противоречило реализации индивидуальных прав и обязанностей, которые должны были быть едиными для всех. Экономическая обособленность сельских общин и само существование сословий, наделенных различными экономическими правами, не соответствовали либеральным принципам. Как идеи ассоцианизма были приспособлены к конкретной задаче интегрировать бывших крепостных в национальную экономику?

После разразившихся по всей Европе революций 1848 года республиканцы и умеренные социалисты искали конкретные меры по улучшению условий жизни рабочих классов во избежание будущих потрясений. Некоторые решения, сформулированные изначально в революционном контексте, в последующие десятилетия были воплощены в жизнь более умеренными политическими силами. Так было и с идеей народного банка, пайщиком которого мог бы стать любой рабочий, а ссуды выдавались бы со сравнительно низкой процентной ставкой. Одним из первых принцип работы такого банка разработал французский анархист П.-Ж. Прудон в своей работе 1848 года «Решение социального вопроса». В последующие годы подобные кассы взаимного кредита создавались уже по инициативе представителей местной землевладельческой знати и реформаторов, вдохновленных идеями социальной справедливости⁷⁷.

Самым успешным воплощением идеи народного банка стали ссудо-сберегательные товарищества, созданные саксонским социал-либералом Германом Шульце. Еще будучи депутатом Прусского национального собрания, созванного после революции 1848 года, он создал в 1850 году в родном саксонском городе Деличе первую кассу взаимного кредита. Ее целью было предоставить городским ремесленникам доступ к кредитам и позволить таким образом приспособить производство к новым условиям рынка, чтобы выдержать растущую конкуренцию с механизированным производством. Либеральный принцип индивидуальной ответственности и «самопомощи» (self-help) проявился в данной форме ассоциации в том, что начальный капитал банка формировался из вкладов пайщиков. Предполагалось, что ремесленники смогут устроить свой народный банк без внешней финансовой помощи, будь то государственные субсидии или взнос местной знати.

В имперской России эту модель народного банка впервые стал воплощать крупный землевладелец Н. П. Колюпанов. В ходе подготовки будущей земской реформы Колюпанов поехал в Западную Европу в 1863 году с соседом по имению С. Ф. Лугининым, чтобы ознакомиться с разными формами муниципальных собраний и местного самоуправления. Он лично встретился с Германом Шульце и посетил одно из ссудо-сберегательных товариществ. Уже в 1870 году, основываясь на опыте наблюдения за работой первых ссудо-сберегательных товариществ в России, Колюпанов опубликовал «Практическое руководство к учреждению сельских и ремесленных банков по образцу немецких ссудных товариществ», в котором объяснял необходимость развивать подобные народные банки.

По мнению Колюпанова, «образованное меньшинство» несет ответственность перед «трудящимся большинством» в том, что касается улучшения уровня жизни трудящихся⁷⁸. Развитие кредитных ассоциаций есть «самая насущная задача» реформаторов⁷⁹. Именно народные банки, какими были ссудо-сберегательные товарищества, а не революция, способны действительно решить проблему социального неравенства, так как они позволяют трудящимся проявить «личную свободу предпринимательства»⁸⁰. Верный либеральному принципу самопомощи, Колюпанов настаивал, что подобные народные банки могут дисциплинировать крестьянское население, которое пользовалось бы кредитом, «полученным от капиталистов на тех же условиях, на которых капиталисты отдают свой капитал в другие руки»⁸¹.

Как и социалисты, более умеренно настроенные реформаторы и землевладельцы возлагали свои надежды на ассоциации, которые позволили бы России однажды стать такой же процветающей, как западные страны, минуя революцию и пролетаризацию крестьян. Ассоциации, в форме кассы взаимного кредита, так же как и производительные ассоциации социалистов, представлялись инструментом воздействия образованных элит на представителей бедных классов, которые должны были принимать подобные благодеяния с благодарностью или по крайней мере не противодействовать им. В действительности дворяне, устроившие кредитные ассоциации в своих имениях, столкнулись с тем, что их бывшие крепостные вели себя вовсе не так, как ожидалось.

Первая попытка развить ссудо-сберегательные товарищества была продиктована желанием улучшить уровень жизни сельского населения в России сверху и избежать тем самым «разгула народных страстей»⁸², подобных тем, что вспыхнули в Европе в 1848 году. В 1863 году Н. П. Колюпанов вместе со своим соседом по имению С. Ф. Лугининым лично посетили кассы взаимного кредита Германа Шульце в Саксонии. Вооружившись приобретенными во время этого визита знаниями и текстом устава, Лугинин открыл ссудо-сберегательное товарищество в имении своего отца в деревне Дороватово Ветлужского уезда Костромской губернии.

Как представлялось Лугинину, кредитное товарищество должно было позволить бывшим крепостным приспособиться к новым условиям рынка и быстро перестроить свои хозяйства на рыночно-ориентированное производство. Благодаря кредитам под малый процент крестьяне могли купить сельскохозяйственные машины, чтобы повысить производительность и увеличить объем сбываемой на рынок продукции. Кроме того, кредит давал возможность сделать более выгодными сезонные зимние работы, чтобы его получатель мог больше не наниматься на работу к другим, а вести собственное дело⁸³. Наконец, кредитная ассоциация должна была не только дисциплинировать крестьян, поощряя в них бережливость и экономическую рациональность, но и улучшать их моральные качества:

Характер лесного промысла, при котором они проводят целые месяцы в лесах, положение местности, удаленной от больших путей сообщения и больших центров, вероятно влияние самой северной лесной угрюмой природы,– все это образовало тип характера грубого и дикого. Пьянство кажется мне более распространенным здесь, нежели где-либо. <…> Отсутствие предприимчивости, апатия, черствость в семейных отношениях,– вот непривлекательная картина нравственного состояния здешнего крестьянства⁸⁴.

Процитированный выше отрывок выражает один из постулатов либеральной философии, согласно которому свободный предприниматель морально превосходит в своем поведении простого крестьянина, ведущего хозяйство в рамках натуральной экономики. Кредитная ассоциация должна была помочь интегрировать эти хозяйства в рыночную экономику, которая, в свою очередь, превратила бы крестьян в рациональных предпринимателей.

Для воплощения данной задачи Лугинин подобрал для ссудо-сберегательного товарищества пайщиков разного социального происхождения, чтобы местные дворяне и разночинцы могли помочь крестьянам в первых шагах. По возвращении из Германии в 1863 году он «обратился для этого к крестьянам, ему лично известным своей честностью, предприимчивостью и умом, долго толковал с каждым из них отдельно»; затем объяснил им «выгоды, какие им может доставить этот банк» и смог, наконец, убедить двадцать одного человека⁸⁵

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Сельскохозяйственные инструменты, такие как сеялка или плуг, стоили от 20 до 30 рублей. См.: Доклады инспекторов мелкого кредита при отделении Государственного банка… Съезду инспекторов мелкого кредита. СПб.: тип. М. Д. Ломковского, 1908. С. 14; П-в П. П. Об общественно-экономической роли сельского кредитного кооператива // Вестник мелкого кредита. 1913. № 8. С. 259.

Вернуться

2

Материальное содействие правительства учреждениям мелкого кредита // Вестник мелкого кредита. 1913. № 13. С. 507.

Вернуться

3

Ленин В. И. О кооперации // Полное собрание сочинений / Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. 5-е изд. М.: Госполитиздат, 1964. Т. 45: Март 1922 – март 1923. С. 369–377.

Вернуться

4

РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 3. Д. 481. Л. 59.

Вернуться

5

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: О-во любителей рос. словесности, учр. при Имп. Моск. ун-те, 1863. Том 1. А – З. С. 67.

Вернуться

6

Безгин В. Б. Мужицкая правда. Обычное право и суд русских крестьян. М.: Common place, 2017.

Вернуться

7

François P., Lemercier C. Sociologie historique du capitalisme. Paris: La Découverte, 2021. P. 15–19.

Вернуться

8

Келлер А. В. Artifex Petersburgensis. Ремесло Санкт-Петербурга XVIII – начала XX века: административно-законодательный и социально-экономический аспекты. СПб.: Алетейя, Независимый альянс, 2020. С. 104.

Вернуться

9

François P., Lemercier C. Sociologie historique. P. 16–17.

Вернуться

10

О создании коммун в других странах как одном из возможных ответов на проблемы, поставленные индустриализацией и развитием капитализма, см.: Creagh R. Utopies américaines: expériences libertaires du XIXe siècle à nos jours. Marseille: Agone, 2009; Lallement M. Un désir d’égalité: vivre et travailler dans des communautés utopiques. Paris: Seuil, 2019.

Вернуться

11

Alston C. Tolstoy and His Disciples: The History of a Radical International Movement. London: Bloomsbury Academic, 2014; Aunoble É. Le communisme, tout de suite!: le mouvement des communes en Ukraine soviétique, 1919–1920. Paris: Les Nuits rouges, 2008; Дюран Д. Коммунизм своими руками: образ аграрных коммун в Советской России. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2010; Гордеева И. А. Забытые люди: история российского коммунитарного движения. М.: Common Place, 2017; Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental life in the Russian Revolution. New York: Oxford University Press, 1989; Willimott A. Living the Revolution. Urban Communes & Soviet Socialism, 1917–1932. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Вернуться

12

Козлова Е. Н., Телицын В. Л. Российская кооперация: Что это было: очерки. М.: Собрание, 2009. С. 12.

Вернуться

13

Gueslin A. L’invention de l’économie sociale: idées, pratiques et imaginaires coopératifs et mutualistes dans la France du XIXe siècle. Paris: Économica, 1998; Hatzfeld H. Du paupérisme à la Sécurité sociale, 1850–1940. Essai sur les origines de la Sécurité sociale en France. Nancy: Presses Universitaires de Nancy, 1989; Linden M. van der. Social Security Mutualism: The Comparative History of Mutual Benefit Societies. Bern: Peter Lang, 1996.

Вернуться

14

Карусева И. М. Легальные организации рабочих Петербурга: конец XIX – начало XX века. СПб.: Алетейя, 2016. С. 34.

Вернуться

15

Neveu E. Sociologie des mouvements sociaux. Paris: La Découverte, 2019. P. 9.

Вернуться

16

Ibid. P. 9–26.

Вернуться

17

Kriesi H. Political Mobilization and Social Change: The Dutch Case in Comparative Perspective. Aldershot: Avebury, 1993.

Вернуться

18

Четвертым типом являются группы поддержки, ориентированные на рядовых членов. Соответствующего типа организации в рамках исследуемого кооперативного движения идентифицировать не удалось.

Вернуться

19

ГАРФ. Ф. 1838. Оп. 1. Д. 1949. Л. 2.

Вернуться

20

Mazanik A. Shiny Shoes for the City: The Public Abattoir and the Reform of Meat Supply in Imperial Moscow // Urban History. 2018. Vol. 45. № 2. P. 214–232.

Вернуться

21

Меерович М. Г. Наказание жилищем: жилищная политика в СССР как средство управление людьми, 1917–1937. М.: РОССПЭН, 2008.

Вернуться

22

Файн Л. Е. Российская кооперация: историко-теоретический очерк, 1861–1930. Иваново: Иван. гос. ун-т, 2002; Ким Ч. Ч. Государственная власть и кооперативное движение в России – СССР (1905–1930). М.: ИРИ, 1996.

Вернуться

23

Бунин А. О. Советская власть и кредитная кооперация (октябрь 1917–1924). Иваново: Иван. гос. ун-т, 1998; Корелин А. П. Сельскохозяйственный кредит в России в конце XIX – начале XX в. М.: Наука, 1988.

Вернуться

24

Егоров В. Г. Отечественная кооперация в мелком промышленном производстве. Становление, этапы развития, огосударствление (первая треть XX века). Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2005; Назаров П. Г. История создания российской промысловой кооперации, 1913–1920. Челябинск: Б. и., 1993.

Вернуться

25

Балдин К. Е. Рабочее кооперативное движение в России во второй половине XIX – начале XX века. Иваново: Ивановский гос. ун-т, 2006; Болотова Е. Ю. «В единении – сила». Потребительская кооперация в России в конце XIX – начале XXв. Волгоград: Перемена, 2003; Давыдов А. Ю. Кооператоры советского города в годы НЭПа: между «военным коммунизмом» и социалистической реконструкцией. СПб.: Алетейя, 2011.

Вернуться

26

Чедурова Е. М. Кооперативное движение в Западной Сибири в конце XIX – начале XXв. Барнаул: Изд-во АГУ, 2007; Фурман Е. Л. Кооперативное движение в немецких колониях Поволжья (1906 – начало 1930-х годов). Волгоград: Изд-во ВолГУ, 2011; Моисеева О. В. Сельская кооперация на Юге Российской империи. Развитие кооперативных отношений на селе во второй половине XIX – начале XXв. на материалах Дона, Кубани и Ставрополья. Ростов-на-Дону: ИПО ПИ ЮФУ, 2011; Запорожченко Г. М. Городская и рабочая потребительская кооперация Сибири в 1864–1917 гг. Новосибирск: Сибпринт, 2004.

Вернуться

27

Бунин А. О. Советская власть; Давыдов А. Ю. Кооператоры советского города; Николаев А. А. Промысловая кооперация в Сибири 1920–1937 гг. Новосибирск: Наука, 1988.

Вернуться

28

Gerasimov I. Modernism and Public Reform in Late Imperial Russia: Rural Professionals and Self-Organization, 1905–30. New York: Palgrave Macmillan, 2009; Stanziani A. L’économie en révolution: le cas russe, 1870–1930. Paris: Albin Michel, 1998; Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми. Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914. М.: Новое литературное обозрение, 2006.

Вернуться

29

Hessler J. A Social History of Soviet Trade: Trade Policy, Retail Practices, and Consumption, 1917–1953. Princeton: Princeton University Press, 2004. P. 88–89; Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. М.: РОССПЭН, 1998. С. 40; Sumpf A. La Grande Guerre oubliée, Russie 1914–1918. Paris: Perrin, 2014, P. 311.

Вернуться

30

Ким Ч. Ч. Государственная власть; Gerasimov I. Modernism and Public Reform.

Вернуться

31

Antsiferov A. N., Kayden E. М. The Coöperative Movement in Russia during the War. New Haven: Yale University Press, 1929; Билимович А. П. Кооперация в России до, во время и после большевиков. М.: Наука, 2005; Хейсин М. Л. История кооперации в России: все виды кооперации с начала ее существования до настоящего времени. Л.: Время, 1926; Прокопович С. Н. Кооперативное движение в России. СПб.: Е. Д. Кускова, 1903.

Вернуться

32

Gide C. Les sociétés coopératives de consommation. Paris: A. Colin, 1917; Desroche H. Le projet coopératif. Son utopie et sa pratique, ses appareils et ses réseaux, se espérances et ses déconvenues. Paris: Économie et humanisme, 1976; Gaumont J. Histoire générale de la coopération en France: les idées et les faits, les hommes et les oeuvres. Précurseurs et prémices. Paris: Fédération nationale des coopératives de consommation, 1923.

Вернуться

33

Draperi J.-F. La république coopérative: théories et pratiques coopératives aux XIX et XX siècles. Brussels: Larcier Intersentia, 2012. P. 13.

Вернуться

34

Hély M., Moulévrier P. L’économie sociale et solidaire: de l’utopie aux pratiques. Paris: La Dispute, 2013. P. 23–57.

Вернуться

35

Кооперация. Страницы истории. Избранные труды российских экономистов, экономистов-общественников, кооператоров-практиков. В 3т. / Сост. Н. К. Фигуровская. М.: Наука, 2008–2011; Давыдов А. Ю. Кооператоры советского города; Кабанов В. В. Кооперация, революция, социализм. М.: Наука, 1996, Корелин А. П. Кооперация и кооперативное движение в России, 1860–1917. М.: РОССПЭН, 2009.

Вернуться

36

Blin A. Aider les coopératives à aider l’État. Politiques publiques et coopératives rurales aux États-Unis (Wisconsin, années 1910–1930) // RECMA. Vol. 356. №2. 2020. P. 101–117; Lefebvre Philippe. Penser l’entreprise comme acteur politique // Entreprises et histoire. 2021. Vol. 104. № 3. P. 5–18.

Вернуться

37

Bruisch K. Als das Dorf noch Zukunft war: Agrarismus und Expertise zwischen Zarenreich und Sowjetunion. Köln: Böhlau Verlag, 2014; Gerasimov I. Modernism and Public Reform; Stanziani А. L’économie en revolution; Yaney G. The Urge to Mobilize: Agrarian Reform in Russia, 1861–1930. Urbana: University of Illinois Press, 1982.

Вернуться

38

Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми.

Вернуться

39

Bruisch K. Als das Dorf noch Zukunft war; Gerasimov I. Modernism and Public Reform; Stanziani А. L’économie en revolution.

Вернуться

40

Laboratoires du nouveau siècle: la nébuleuse réformatrice et ses réseaux en France, 1880–1914 / Ed. par C. Topalov. Paris: Editions de l’EHESS, 1999. P. 12–13, 44.

Вернуться

41

В то время как в работах по российской и советской истории еще живы споры о том, насколько Россия современна (что подразумевает ее сопоставление с западными странами и одновременную констатацию ее особенности), вслед за исследователями других стран и регионов здесь категория «модерность» не применяется как оценочное суждение, определяющее соответствие рассматриваемого общества некой заранее заданной норме. См.: Байфорд Э. Создавая «модерность» // Новое литературное обозрение. 2016. № 4. С. 65–67; Paradoxes de la modernité / Ed. par P. Blitstein et C. Lemieux. Liège: De Boeck, 2018. P. 10–33.

Вернуться

42

Давыдов А. Ю. Кооператоры советского города; Лубков А. В. Солидарная экономика. Кооперативная модернизация России (1907–1914 гг.). М.: МПГУ, 2019.

Вернуться

43

Регионы Российской империи: идентичность, репрезентация, (на)значение / Ред. Е. М. Болтунова, В. Сандерленд. М.: Новое литературное обозрение, 2021; Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7. №3. P. 397–431; Kivelson V., Suny R. Russia’s Empires. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Вернуться

44

Клепиков А. «В низинах». Сцены из деревенской жизни в 4-х действиях. 3-е изд. М.: Издание МСПО, 1916. С. 28.

Вернуться

45

Флоринский А. Две силы. Сцены из сибирской кооперативной жизни в 4-х действиях. Красноярск: Издание Енисейского Губернского Союза Кооперативов, 1918. С. 34.

Вернуться

46

РГИА. Ф. 582. Оп. 4. Д. 13301. Л. 99.

Вернуться

47

ГАПК. Ф. 39. Оп. 1. Д. 260.

Вернуться

48

Там же. Д. 242. Л. 7.

Вернуться

49

ЦАГМ. Ф. 414. Оп. 2. Д. 603. Л. 44.

Вернуться

50

ЦАГМ. Ф. 888. Оп. 2. Д. 73. Л. 25.

Вернуться

51

Перелешин В. А. Отчет о двадцатилетней работе Московской трудовой артели щеточников (с 1909 по 1929 гг.). М.: Тип. Пром. кооп. т-во, 1929.

Вернуться

52

Десять лет трудовой жизни. Сергиевская Промышленная кустарная игрушечная артель: 1913–1923 г. М.: Моск. союз промысл. кооперации, 1923. С. 6, 29.

Вернуться

53

Лейкин Н. А. Биржевые артели // Современник. 1864. № 7. C. 5–6.

Вернуться

54

Introduction. L’histoire des associations ouvrières au XIXe siècle: débats et enjeux // S’unir, travailler, résister. Les associations ouvrières au XIXe siècle / Ed. par C. Christen, S. Hayat, C. Fayolle. Villeneuve d’Ascq: Presses universitaires du Septentrion, 2021. P. 9–10.

Вернуться

55

Энциклопедический словарь / Издатели: Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. СПб.: Типография Акционерного Общества Брокгауз – Ефрон, 1890. Т. 2. Араго – Аутка. C. 185.

Вернуться

56

Gossez R. Les ouvriers de Paris. L’organisation 1848–1851. Paris: Société d’histoire de la Révolution de 1848, 1968; Gribaudi M. Paris, ville ouvrière: une histoire occultée (1789–1848). Paris: La Découverte, 2014.

Вернуться

57

Ленин В. И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов? Ответ на статьи в газете «Русское богатство» и, в частности, одного из ее редакторов, г-на Н. Михайловского против марксистов // Полное собрание сочинений / Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. 5-е изд. М.: Госполитиздат, 1967. Т. 1: 1893–1894. С. 223.

Вернуться

58

Chanial P. La délicate essence du socialisme: l’association, l’individu & la République. Latresne: Le Bord de l’eau, 2009. P. 107.

Вернуться

59

Draperi J.-F. La république coopérative. P. 18–25.

Вернуться

60

Среди наиболее часто цитируемых авторов встречаем также Роберта Оуэна и Шарля Фурье. См.: Котляревский Н. А. Канун свободы. 1855–1861: Из жизни идей и настроений в радикальных кругах до наших дней. Пг.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1916. С. 463.

Вернуться

61

Kingston-Mann E. In Search of the True West: Culture, Economics, and Problems of Russian Development. Princeton: Princeton University Press, 1999. P. 73–74.

Вернуться

62

Ibid. P. 77–79.

Вернуться

63

Dennison T. The Institutional Framework of Russian Serfdom. New York: Cambridge University Press, 2011. P. 9–10.

Вернуться

64

Христофоров И. А. Судьба реформы: Русское крестьянство в правительственной политике до и после отмены крестьянского права (1830–1890-е гг.). М.: Собрание, 2011. С. 169–173.

Вернуться

65

Gonneau P., LavrovA., Rai E. La Russie impériale. L’Empire des Tsars, des Russes et des Non-Russes (1689–1917). Paris: PUF, 2018. P. 344–348; Gorshkov B. Peasants in Russia from Serfdom to Stalin: Accommodation, Survival, Resistance. New York: Bloomsbury Academic, 2018. P. 27–31.

Вернуться

66

Ely C. Russian Populism: A History. New York: Bloomsbury Academic, 2022. P. 6–11.

Вернуться

67

Чернышевский Н. Г. Что делать? М.: Олимп, 1998. С. 398.

Вернуться

68

Там же. С. 387.

Вернуться

69

Пыпин А. Н. Почему плохо иногда удаются женские артели // Современник. 1865. № 4. С. 259–272.

Вернуться

70

Ingerflom C. Le citoyen impossible. Les racines russes du léninisme. Paris: Éditions Payot, 1988. P. 83; Lindenmeyr A. Poverty is not a Vice: Charity, Society, and the State in Imperial Russia. Princeton: Princeton University Press, 1996. P. 123–127.

Вернуться

71

Покушение Каракозова, стенографический отчет по делу Д. Каракозова, И. Худякова, Н. Ишутина и др. / Ред. М. М. Клевенский, К. Г. Котельников. М.: изд-во Центрархива РСФСР, 1928. Т. 1. С. 211.

Вернуться

72

Draperi J.-F. Utopies et pratiques coopératives au fil de l’histoire // Économie & Humanisme. 2000. № 354. P. 28.

Вернуться

73

Чернышевский Н. Г. Что делать? С. 399.

Вернуться

74

Виленская Э. С. Революционное подполье в России (60-е годы XIX века). М.: Наука, 1965. С. 271.

Вернуться

75

Gonneau P., Lavrov A., Rai E. La Russie impériale. P. 442–444.

Вернуться

76

Chaigneau A. Le droit de propriété en mutation. Essai à la lumière du droit russe. Paris: Dalloz, 2008. P. 245.

Вернуться

77

Gueslin A. L’invention de l’économie sociale: idées, pratiques et imaginaires coopératifs et mutualistes dans la France du XIXe siècle. Paris: Économica, 1998; Carretta A. Il credito cooperativo: storia, diritto, economia, organizzazione. Bologna: Il Mulino, 2011.

Вернуться

78

Колюпанов Н. П. Практическое руководство к учреждению сельских и ремесленных банков по образцу немецких ссудных товариществ. М.: Тип. А. И. Мамонтова и К°, 1870. С. 81.

Вернуться

79

Там же.

Вернуться

80

Там же. C. 73.

Вернуться

81

Там же. C. 48.

Вернуться

82

Колюпанов Н. П. Практическое руководство. C. 81.

Вернуться

83

Лугинин В. Ф. Очерк двухгодичной деятельности Рождественского ссудного товарищества. М.: Б. и., 1870. C. 172.

Вернуться

84

Там же. С. 173.

Вернуться

85

Помимо двенадцати крестьян, в состав вошли также местный священник, семь служащих в имении Лугининых (писари, конторщики, землемеры и т.д.) и отставной унтер-офицер, вероятно, сосед по имению.– Лугинин В. Ф. Очерк двухгодичной деятельности. С. 174.

Вернуться