Дон Уинслоу
Власть пса

© И. Я. Митрофанова (наследник), перевод, 2007

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Памяти Сью Рубински, которая всегда хотела узнать правду

Избавь от меча душу мою и от псов одинокую мою.

Псалом 22: 20

Пролог

Эль-Саузал, Штат Баха (Нижняя) Калифорния, Мексика, 1997 г.

Младенец лежал мертвый в объятиях матери.

Артур Келлер сразу понял по тому, как лежали тела: мать сверху, младенец под ней, – что она пыталась прикрыть свое дитя. Наверняка она понимала: ее мягкое тело не преграда для пуль из автоматов, да еще с такого расстояния, но действовала, видимо, инстинктивно. Мать всегда загораживает ребенка от боли своим телом. И она бросилась, перевернулась, когда пули настигли ее. И упала на сына.

Но неужели она и вправду думала, что сумеет спасти ребенка? Может, и нет, подумал Арт. Может, просто не хотела, чтобы ребенок видел смерть, пламенем вырывающуюся из дула винтовки. Может, хотела, чтобы последним ощущением ребенка в этом мире было тепло ее груди, тепло любви.

Арт – католик. В свои сорок семь он видел немало мадонн. Но ни одной похожей на эту.

– Cuernos de chivo, – слышит он слова.

Сказанные тихо, почти шепотом.

– Cuernos de chivo.

Рога Козла – прозвище автомата АК-47.

Арт уже и сам увидел: сотни гильз 7.62 калибра валяются на цементном полу патио, а также гильзы от ружей 12-го калибра и, кажется, 5.56-калибровых тоже. А эти от АР-15. Но в основном тут гильзы от cuernos de chivo, любимого оружия мексиканских narcotraficantes[1].

Девятнадцать трупов. Еще девятнадцать жертв в Войне против Наркотиков, думает Арт.

За время своей четырнадцатилетней войны с Аданом Баррерой он привык смотреть на трупы – сколько он их уже навидался. Но не девятнадцать. Не трупы женщин, детей, младенцев. Только не это.

Десять мужчин, три женщины, шестеро детей.

Их выстроили у стенки патио и расстреляли.

Разнесли на куски, думает Арт, скорее так. Разнесли на куски ливнем пуль. Какое-то неправдоподобное количество крови. Лужа размером с большую машину, подернутая подсохшей черной пленкой в дюйм толщиной. Кровь забрызгала стены, блестит черно-красными каплями на траве аккуратно подстриженной лужайки. И оттого стебли травы кажутся ему крохотными окровавленными кинжалами.

Наверное, они отбивались, поняв, что произойдет. Сорванные с постелей посреди ночи, вытащенные в патио, выстроенные у стенки, все же кто-то из них затеял драку, вон мебель перевернута. Тяжелая, кованого железа мебель. Осколки стекла блестят на цементном полу.

Арт опускает глаза и видит… Боже, да это кукла – на него уставились карие стеклянные глаза. Кукла и маленькая симпатичная зверюшка – пегий пони из пластика – лежат в крови у стены казни.

Дети, думает Арт. Вырванные из сна, они схватили свои игрушки и прижимали к себе особенно крепко, когда в них начали палить из автоматов.

Вдруг не к месту выплыла картинка: мягкий слоненок, игрушка из его детства, с ней Арт всегда спал. Вместо одного глаза у слоненка была пуговица. Заляпанный рвотой, мочой, всякими-разными детскими миазмами, пахнущий этим всем. Мать отобрала слоника, пока он спал, и заменила его новым – с двумя глазами и приятным запахом; проснувшись, Арт поблагодарил, а потом раскопал старого в мусорной корзине и опять взял себе.

Арт Келлер слышит, как раскалывается на куски его сердце.

Он быстро переводит взгляд на тела взрослых.

Кто-то в дорогих шелковых пижамах и пеньюарах, кто-то в майках. Двое, мужчина и женщина, обнажены – словно пули разорвали их сонное объятие после жаркой любви. То, что прежде было любовью, думает Арт, теперь превратилось в непристойность.

Один труп лежит у противоположной стены. Старик, глава семьи. Возможно, его застрелили последним. Заставили смотреть, как убивают всю его семью, а потом расстреляли и его. Это милосердие? – размышляет Арт. Может, так проявилось какое-то извращенное милосердие? Но тут он видит руки старика. Ему выдрали ногти, потом отрубили пальцы. Рот у него еще распахнут в замершем крике, и Арт видит: пальцы прилипли к языку.

Что означает: убийцы считали, кто-то в его семье был dedo. Палец означает – доносчик.

И на эту мысль навел их я.

Боже, прости меня!

Арт оглядывает расстрелянных, пока не находит того, кого искал.

А когда находит, ему сводит желудок, и приходится бороться с подступающей тошнотой: с лица молодого парня кожа ободрана, как шкурка с банана, лоскуты плоти непристойно свисают с шеи. Арт надеется, что они сделали это после того, как убили его. Но про себя знает правду.

Нижняя часть черепа парня разворочена. Ему выстрелили в рот. Предателям стреляют в затылок, доносчикам – в рот. Они думали, что доносчик – это он.

Да ведь ты и хотел, чтобы они так думали, говорит себе Арт. Посмотри правде в глаза: все получилось так, как ты замышлял.

Однако такого я не предвидел. Даже представить не мог, что они вытворят такое.

– Но тут должны же быть слуги, – говорит Арт, – работники.

Полиция уже обыскала дома прислуги.

– Ушли, – говорит кто-то из копов.

Исчезли. Растворились в воздухе.

Арт заставляет себя вновь посмотреть на трупы.

Моя вина, думает он. Я навлек смерть на этих людей. Я сожалею. Очень, очень сожалею. Наклонясь над матерью и ребенком, Арт творит над ними крест и шепчет: «In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti»[2].

– El poder del perro, – слышит он шепот копа-мексиканца.

Часть первая. Грехи первородные

1. Люди из Синалоа

Вот голый, гиблый край,

Обитель скорби, где чуть-чуть сквозит,

Мигая мертвым светом в темноте,

Трепещущее пламя.

Джон Мильтон. Потерянный рай[3]

Район Бадирагуато, Штат Синалоа, Мексика, 1975 г.

Горят маки.

Пылающие красные цветы, пылающее красное пламя.

Только в аду, думает Арт Келлер, цветы расцветают пламенем.

Арт сидит на гребне горы над горящей долиной. Смотреть вниз – все равно что заглядывать в кипящую кастрюлю с супом: толком сквозь дым ничего не разглядеть, но то, что видно, напоминает картину ада.

Если бы Иероним Босх написал такое полотно – «Война против наркотиков».

Campesinos – мексиканские крестьяне-фермеры – бегут, опережая языки пламени, прижимая к груди те немногие пожитки, какие успели схватить, прежде чем солдаты подожгли деревню. Подталкивая перед собой детей, campesinos тащат пакеты с едой, семейные фотографии, одеяла, купленные по неимоверной для них цене, какую-то одежонку. В белых рубахах и соломенных шляпах с проступившими желтыми пятнами пота, они похожи в мареве дыма на призраков.

Если б не одежда, думает Арт, то все как тогда, во Вьетнаме.

И он даже удивляется, мельком взглянув на рукава своей рубашки и обнаружив, что это синий хлопок, а не армейское хаки. И напоминает себе: это не операция «Феникс». Это операция «Кондор», и перед ним не заросшие бамбуком горы «Корпуса I», а маковые поля в долине Синалоа.

И выращивают тут не рис, а опийный мак.

Арт слышит глухой рокот – хуп-хуп-хуп – винтов вертолетов и переводит взгляд на небо. Как и у других парней, воевавших во Вьетнаме, рокот этот вызывает множество воспоминаний. О чем? – спрашивает он себя и решает, что, пожалуй, иные воспоминания лучше не вытаскивать на свет со дна памяти.

Стервятниками кружат над головой «вертушки» и самолеты. Самолеты производят опыление; вертолеты защищают самолеты от одиночных автоматных выстрелов тех уцелевших gomeros – «маководов», которым все еще неймется воевать за свои поля. Арту слишком хорошо известно, что точный выстрел из АК-47 запросто сбивает вертолет. Если угодит в хвостовой винт, то вертолет рухнет на землю, будто капризный ребенок отбросил сломанную игрушку. А если в пилота… Пока что им везет: ни одну «вертушку» еще не сбили. То ли gomeros – стрелки никудышные, то ли просто не пристрелялись.

Формально все самолеты – мексиканские. И «Кондор» – шоу мексиканское, совместная операция Девятого армейского корпуса и полиции штата Синалоа, но куплены самолеты на деньги Управления по борьбе с наркотиками, и летчики на них – контрактники оттуда же. Почти все они – бывшие служащие ЦРУ, из старой команды Юго-Восточной Азии. Такая вот злая ирония, думает Келлер, парни из «Эйр Америки», которые когда-то перевозили на самолетах героин для тайских военачальников, теперь распыляют дефолианты на мексиканские маковые поля.

Наркоуправление хотело использовать «Эйджент орандж»[4], но мексиканцы не согласились. Тогда стали распылять новую смесь «24Д», против которой они не возражали оттого, внутренне посмеивается Келлер, что gomeros уже пользовались ею для уничтожения сорняков вокруг своих полей.

Так что и запас был наготове.

Да, думает Арт, операция эта мексиканская. Мы, американцы, здесь просто в качестве консультантов.

Как во Вьетнаме.

Только в других кепи.

Война Америки против Наркотиков открыла фронт. Теперь десятитысячная мексиканская армия ворвалась в эту долину близ города Бадирагуато, помогая копам муниципальной федеральной полиции, известным как federales, и десятку консультантов из Управления по борьбе с наркотиками, вроде Арта.

Основная масса солдат пешие, другие верхом, будто vaqueros[5], гонящие перед собой скот. Приказы им даны простые: отравите маковые поля и спалите все, что уцелеет. Разгоните gomeros, чтоб разлетелись, будто сухие листья в ураган… Уничтожьте раз и навсегда источник героина в синалоанских горах Западной Мексики.

В Западной Сьерре самое благоприятное в этом полушарии сочетание высоты, дождей и кислотности почвы для выращивания papaver somniferum, то есть мака опийного, а опиум в конечном счете превращают в «мексиканскую грязь» – дешевый коричневый забористый героин, который наводняет улицы американских городов.

Н-да, операция «Кондор», думает Арт.

Настоящих кондоров в небе над Мексикой не видели уже лет шестьдесят. Еще раньше они исчезли в Америке. Но у каждой операции должно быть название, иначе мы не поверим в ее реальность. И вот эта – «Кондор».

Арт немного почитал про эту птицу. Самая крупная из хищных, хотя термин несколько неточный, потому что питаться она предпочитает падалью. Большой кондор, узнал Арт, может поднять мелкого оленя, но больше всего кондору нравится, когда настоящий хищник настигнет выбранную жертву, отобедает, а тут он – не утруждаясь, планирует на остатки туши.

Мы тоже охотимся на мертвых.

Операция «Кондор».

И снова вспышкой – воспоминание о Вьетнаме.

Смерть с небес.

И я опять сижу, как там, скорчившись в кустах, дрожа на влажной прохладе горного утра, устраиваю засады.

Все повторяется…

Только теперь моя цель – не солдат-вьетконговец, возвращающийся в деревню, а старый дон Педро Авилес, наркобарон Синалоа, Эль Патрон[6]. Дон Педро уже полвека переправляет отсюда опиум, еще до того орудовал, как в горы явился Багси Сигел в обнимку с красоткой Вирджинией Хилл, чтобы прибрать к рукам для мафии с Западного побережья неиссякаемый источник героина.

Сигел заключил сделку с доном Педро Авилесом, а тот использовал его как рычаг, чтобы стать patron самому, стать боссом, и статус этот он удерживает и по нынешний день. Но власть мало-помалу утекает от старика: в последнее время молодые нахрапистые парни начали оспаривать его авторитет. Таков уж закон природы, раздумывает Арт, подросшие львята потихоньку одерживают верх над старым вожаком. Не одну ночь Арт пролежал без сна в своем номере в кульяканском отеле под треск пулеметных очередей на улице; перестрелки стали таким обычным делом, что город даже получил прозвище Маленький Чикаго.

Но после сегодняшнего дня, возможно, им больше станет нечего делить.

Арестуй старого дона Педро, и ты положишь конец этому.

А заодно станешь героем, думает он, испытывая легкое чувство вины.

Арт – истый фанатик Войны против Наркотиков.

Вырос он в Сан-Диего, в баррио[7] Логан, и собственными глазами видел, что творит героин с людьми, особенно с бедняками. Так что все-таки операция проводится для того, чтобы очистить улицы от наркотиков, напоминает он себе, а не способствовать продвижению твоей карьеры.

Но по правде, его карьере совсем не помешает, если именно он захватит дона Педро Авилеса.

Управление по борьбе с наркотиками – организация новая, ей и двух лет еще нет. Когда Ричард Никсон объявил войну наркотикам, ему потребовались солдаты. Большинство новых бойцов пришли из старого Бюро по борьбе с наркотиками и опасными лекарствами; немало влилось из различных полицейских департаментов, но некоторые – из раннего призыва – были и из Компании[8].

Арт тоже был одним из «ковбоев» Компании.

Так полицейские называют парней, пришедших из ЦРУ. В этом прозвище сквозит оскорбительный оттенок недоверия и обиды.

И зря, считает Арт. В основе своей задача у них одна – сбор информации. Ты находишь источники, внедряешься в них, управляешь ими и действуешь исходя из сведений, которые они тебе поставляют. Кардинальная разница между его старой работой и новой состоит в том, что на прежней он арестовывал свои «мишени», а на новой их убивают.

Операция «Феникс» – спланированное уничтожение вьетконговской инфраструктуры. «Мокрой работой» Арт не слишком часто занимался. Его задачей во Вьетнаме был сбор разрозненной информации и анализ ее. А уж потом другие ребята, в основном спецназовцы, одолженные у Компании, шли в атаку, действуя согласно информации Арта.

Уходили они по ночам, вспоминается Арту. Иногда их не было три-четыре дня, потом они появлялись в лагере поздней ночью, ошалевшие от декседрина. Исчезали в своих палатках, где отсыпались по нескольку суток кряду. После чего снова отправлялись на боевую операцию.

Арт всего пару раз участвовал в таких операциях, если его источники приносили информацию о том, что крупная группировка солдат сосредоточена в каком-то районе. Тогда он сопровождал спецподразделение и устраивал ночную засаду.

Не особо ему такое нравилось. Он почти всегда отчаянно трусил, но работу свою выполнял: спускал курок, приводил своих товарищей обратно и сам выбирался из боя; слава богу, руки-ноги целы, голова – на плечах. Столько дерьма навидался, что только и мечтал забыть обо всем этом навечно.

Но приходится мириться с фактом, думает Арт, что когда я пишу на бумаге имена людей, то этим подписываю им смертный приговор. И тогда возникает вопрос – как остаться порядочным в бесчестном мире.

Но та долбаная война…

Та проклятая долбаная война…

Как и большинство американцев, он смотрел по телевизору, как снимаются с сайгонских крыш последние вертолеты. И как большинство ветеранов, пошел и напился в хлам в тот вечер. А когда пришло предложение перейти в новое Управление по борьбе с наркотиками, то схватился за него.

Но сначала, конечно, обсудил это с Элси.

– Может, эта война стоит того, чтоб на ней воевать, – сказал он жене. – Может, хоть эту войну мы сумеем выиграть.

И теперь, пожалуй, думает Арт, сидя в засаде и карауля дона Педро, мы близки к победе.

Ноги у Арта онемели от долгой неподвижности и неудобной позы, но он сидит все так же, не шелохнувшись. Служба во Вьетнаме научила его этому. Мексиканцы, затаившиеся в окрестных зарослях, также ведут себя дисциплинированно – двадцать специальных агентов из ДФС[9], вооруженные «узи», одетые в камуфляж.

Кроме Тио Барреры.

Даже тут, в высоком кустарнике, специальный помощник губернатора одет в свой фирменный черный костюм, на нем белая рубашка на пуговицах и узкий черный галстук. Вид у него спокойный и безмятежный – настоящий латиноамериканец, полный чувства собственного достоинства.

Тио напоминает киношного идола из фильмов сороковых, думает Арт. Лакированно зализаны назад черные волосы, ниточка усов, красивое тонкое лицо со скулами, будто высеченными из гранита.

Глаза черные, как безлунная ночь.

Официально Мигель Анхель Баррера – коп, полисмен штата Синалоа, охранник губернатора штата Мануэля Санчеса Сэрро. А неофициально – посредник между властями и гангстерами, спецагент губернатора. И так как «Кондор» – формально операция штата Синалоа, то именно Баррера – настоящий режиссер всего шоу.

Если уж быть честным до конца, думает Арт, то Тио Баррера командует и мной.

Три месяца тренировок в лагере наркоуправления казались не такими уж тяжкими. Физическая подготовка – так, пустячок: Арт легко пробегал трехмильный маршрут, умел играть в баскетбол, и занятия по самообороне были ерундовиной в сравнении с Лэнгли. Инструкторы заставляли их только боксировать и заниматься рестлингом, а Арт еще подростком занял третье место в соревновании «Золотые перчатки» в Сан-Диего.

Он был середнячком в своей весовой категории: техника хорошая, но реакция замедленная. Он узнал суровую для себя правду: научиться быстрой реакции невозможно. Правда, боксировал он так хорошо, что попал даже в высший разряд, и ему крепко доставалось. Однако он доказал, что умеет держать удары, а для паренька-метиса из баррио – это уже победа. Мексиканские поклонники бокса больше уважают боксера, способного держать удары, чем того, кто умеет наносить их.

Арт умел держать удар.

После того как он начал боксировать, мексиканские парни больше не задирали его. Даже отъявленные хулиганы держались от него подальше.

На тренировках Арт не особо старался избивать противников на ринге. Не было смысла одерживать победы, наживая врагов только ради того, чтобы покрасоваться.

На занятиях по правоохранительным процедурам дела шли похуже, но он одолел и это вполне нормально, а курс по наркотикам был совсем легким. На вопросы типа: «Вы можете опознать марихуану?», «Вы сумеете опознать героин?» – Арт подавлял порыв ответить: ему ли этого не знать!

Еще одно искушение, против которого устоял Арт, – закончить курс первым в группе. Он мог бы, прекрасно понимал, что вполне мог бы, но решил спустить на тормозах. Полицейские и так выказывали неудовольствие, считали, что типы из Компании вторглись на их территорию, а потому разумнее было особой прыти не проявлять.

Так что на занятиях спортом он не напрягался; не высовывался и на других, а в тестах специально несколько раз ткнул в неправильные ответы. Он и занимался успешно, и экзамены сдал легко, но не блистал. Труднее было сдерживать себя на практических занятиях. Слежка? Привычна, как старая шляпа. Скрытые камеры, микрофоны, жучки? Поставить их он сумел бы хоть во сне. Тайные встречи, засвеченные тайники, действующие тайники, установление дружеских связей со стукачами, допрос подозреваемого, сбор информации, анализ данных? Этот курс он мог бы преподавать сам.

Но Арт держал рот на замке, закончил обучение, и ему вручили удостоверение специального агента Управления по борьбе с наркотиками. Предоставили двухнедельный отпуск, а затем отправили прямиком в Мексику.

Сразу в Кульякан.

Столицу наркоторговли Западного полушария.

В город – рынок опиума.

Чрево зверя.

Новый босс принял его дружелюбно. Тим Тейлор, кульяканский шеф-резидент управления, предварительно изучил его данные и легко все прочитал между строк. Арт сел напротив него за стол, и Тим, не поднимая глаз от папки, бросил:

– Вьетнам?

– Да.

– Ускоренная программа установления мира…

– Да. Иначе операция «Феникс». Старая расхожая шутка: многие ребята на всей скорости упокоились там в мире.

– ЦРУ, – проговорил Тейлор, и это был не вопрос, а утверждение.

Вопрос или утверждение, но Арт промолчал. Досье на Тейлора он знал: тот работал еще в старом Бюро, когда эта организация переживала скудные времена; теперь, когда борьба с наркотиками стала первоочередной задачей и бюджет отпускался жирный, Тим совсем не собирался уступать свои трудно завоеванные позиции компашке новичков, вторгшихся на его территорию.

– Знаешь, что мне не по душе в вашей Компании ковбоев? – буркнул Тейлор.

– Нет.

– Вы не копы. Вы убийцы.

Да хрен тебя дери, а ты-то! – подумал Арт. Но рта не раскрыл, держал накрепко запечатанным, пока Тейлор читал длинную лекцию про то, что он не желает от Арта никакого дерьмового ковбойства. Про то, что они здесь – «команда» и Арту лучше «влиться в команду», «играть по правилам».

Арт охотно «влился» бы и «играл», если б его в эту команду приняли. Хотя ему, в общем-то, было на это наплевать. Когда растешь в баррио, а отец у тебя американец английского происхождения и мать – мексиканка, ты всегда не в команде.

Отец Арта был бизнесмен из Сан-Диего, соблазнивший во время отпуска в Масатлане девушку-мексиканку. (Арт часто думал: как забавно, что зачат он был в Синалоа.) Арт-старший решил поступить по совести и женился на девушке. Это решение далось ему не слишком тяжело, потому что она была потрясающей красавицей. (Арт унаследовал ее красоту.) Отец привез ее в Штаты и быстро охладел к ней: она – как сувенир, который вы приобрели в Мексике во время отпуска, – на лунном берегу в Масатлане смотрелась куда лучше, чем в холодном трезвом свете будней Америки.

Арт-старший бросил ее, когда Арту и года не исполнилось. Она не захотела поступиться единственным преимуществом, какое было у ее сына, – гражданством США, и потому переехала к какой-то дальней родне в баррио Логан. Арт знал, кто его отец. Иногда мальчик, сидя в маленьком парке на Кросби-стрит и глядя на высоченные стеклянные здания в центре, воображал, как входит в одно из них повидаться с отцом.

Но никогда не входил.

Арт-старший посылал чеки, сначала регулярно, потом изредка. Иногда у него случались приступы отцовской нежности – а может, вины, – и он являлся к ним и вел Арта на обед или на игру – «Падрес». Но отношения между ними так и не сложились, оставались натянутыми, им было неловко друг с другом. А когда Арт стал учиться в младшей и средней школе, отец и вовсе перестал его навещать.

И деньги присылать тоже.

Так что семнадцатилетнему Арту было нелегко приехать наконец в центр города, решительно войти в высокое здание и найти офис отца. Он ознакомил его со своими высокими результатами Эс-зи-ти[10], с письмом о зачислении в Калифорнийский университет и заявил:

– Не волнуйся. Единственное, что мне нужно от тебя, – чек.

И получил его.

За время обучения Арт получил еще четыре чека.

А заодно и урок «три С» – «Спасай себя сам».

Урок полезный, потому что его попросту вышвырнули в Кульякан. «Ты только застолби территорию», – заявил ему Тейлор среди набора клише типа «сдвинь дело с мертвой точки», «полегоньку там» и выдал даже что-то вроде: «Провал подготовки – это подготовка к провалу».

Он вполне мог бы еще добавить: «Катись на хрен», потому что такова и была суть. Тейлор и копы держали Арта в полнейшей изоляции: не подпускали к информации, не знакомили с теми, с кем контактировали, не звали на встречи с мексиканскими копами, не приглашали на утренние посиделки за кофе с пышками или выпить пивка на закате, где и передавалась настоящая информация.

Его оттеснили на обочину.

Местные жители не желали говорить с ним, потому что янки в Кульякане мог быть только или наркодилером, или антинарком[11]. В наркодилеры он не годился, потому что не покупал «товар» (денег Тейлор не дал, он не желал, чтобы Арт испоганил то, чего они уже достигли), а стало быть, он был антинарком.

Кульяканская полиция не желала с ним сотрудничать, потому что он был антинарком-янки, которому следовало сидеть дома и не соваться в чужие дела. Да к тому же большинство копов уже числились в платежной ведомости дона Педро Авилеса. По тем же причинам не стремились иметь с Артом дел и копы штата Синалоа: если уж его управление не желает с ним работать, так с какой стати им-то стараться?

Но не сказать чтоб и в команде дела шли так уж блестяще.

Управление по борьбе с наркотиками уже два года обивало пороги мексиканского правительства, пытаясь вынудить начать борьбу против gomeros. Агенты добывали улики: фотографии, пленки, свидетелей, и federales, заверив, что немедленно начнут действовать, не предпринимали даже попыток. В управлении только и слышали: «Это же Мексика, сеньоры. Тут такое враз не делается».

Улики устаревали, свидетелей запугивали, federales продвигались по службе, и американцам приходилось начинать все сначала с другим копом, который просил их добыть крепкие улики и привести свидетелей. А когда все это преподносилось ему на блюдечке, он, покровительственно посматривая на них, заявлял: «Сеньоры, это ведь Мексика. Не все сразу».

А героин меж тем тек с холмов в Кульякан, точно грязь весеннего паводка. Каждую ночь молодые gomeros переправляли его с людьми дона Педро, и город стал казаться Арту Данангом или Сайгоном, только стреляли тут чаще.

Ночь за ночью лежал Арт без сна на кровати в отеле, глотал дешевенький скотч, иногда смотрел футбол или бокс по телевизору, хандрил и жалел себя. И скучал по Элси.

Господи, как же ему не хватало Элси!

Элсию Паттерсон он встретил на Брун-Уок, когда учился на последнем курсе, подошел к ней под хилым предлогом: «Мы с вами не в одной группе по точным наукам?»

Высокая, худенькая, светловолосая Элсия казалась еще по-детски угловатой, нос у нее был длинный, и рот великоват, и зеленые глаза посажены чуть глубже, чем положено. Но Элсия все равно была красива.

И умна. Они действительно были в одной группе по точным наукам, и Арт как-то слышал ее сообщение на занятии. Она пылко отстаивала свои взгляды (чуть более радикальные, чем у Эммы Голдман), и это тоже ему понравилось.

Они отправились вместе съесть пиццу, а потом заглянули к ней в Вествуд. Элси сварила эспрессо, и они долго болтали. Арт узнал, что она из Санта-Барбары, ее родители – из старых калифорнийских семей, богаты, отец – крупная фигура в Демократической партии штата.

Арт показался ей безумно красивым, он выглядел бы смазливым, если бы не нос, сломанный на ринге. Привлекали девушку также его рассудительность и ум, позволившие пареньку из баррио попасть в университет. А одиночество, обидчивость, прорывающийся иногда темперамент делали его вовсе неотразимым.

Знакомство закончилось постелью, и в темноте, после любви, Арт спросил:

– Ну что? Теперь поставишь галочку: «переспала со спиком», с мексикашкой то есть?

Подумав немного, Элси ответила:

– А я всегда считала, «спик» означает пуэрториканца. Галочку я поставлю в графе «переспать с бинером», вот «бинер» – это мексикашка.

– В общем-то, я всего лишь наполовину мексикашка.

– Да? Тогда ты и галочки недостоин.

Элсия была исключением из теории Арта «три С». Она незаметно проникла в его жизнь, подорвав самодостаточность, уже укоренившуюся в нем, когда он познакомился с ней. Скрытность давно стала привычкой, защитной стеной, которую он старательно возводил вокруг себя с самого детства. А к тому времени, когда он влюбился в Элси, Арт приобрел еще и профессиональные навыки в этом искусстве.

Разведчики «талантов» из Компании зацепили его на втором курсе университета и сорвали, словно удобно висящий спелый плод.

Профессор Осуна, кубинский эмигрант, его преподаватель по международным отношениям, пригласил Арта на кофе, стал давать советы, какие науки, языки лучше изучать. Позже, во время обедов у него дома, учил, какой вилкой пользоваться, какое вино с чем пить и даже с какими женщинами встречаться. (Элсия профессору Осуне очень понравилась. «Она идеальная для тебя женщина, – заметил он. – Она тебя отшлифует».)

Все это напоминало не вербовку, а обольщение.

И не сказать чтоб Арта было так уж трудно соблазнить. Потерянный, одинокий, дитя двух культур, он находился между двумя мирами, и места для него не было ни в одном.

У них есть нюх на парней вроде тебя, думал Арт позже. Ты был находкой для них – умный, закаленный улицей, амбициозный. Белый, но дерущийся по-черному. Все, что требовалось, – чуть отполировать тебя, придать лоск, и они это сделали. Потом посыпались мелкие поручения. «Артуро, приезжает боливийский профессор. Пожалуйста, покажи ему город». Еще несколько подобных поручений, и «Артуро, чем доктору Эчеверриа нравится заниматься в свободное время? Он пьет? Ему нравятся девочки? Нет? Может, мальчики?». А потом: «Артуро, если профессору Мендесу захочется марихуаны, ты сумеешь ему достать?», «Артуро, ты можешь сказать, с кем наш друг, известный поэт, беседует по телефону?», «Артуро, это подслушивающее устройство. Установи в его комнате. Сумеешь?».

Арт выполнял все глазом не моргнув, и выполнял хорошо. Диплом и билет в Лэнгли ему вручили практически в один день. Он попытался объяснить это Элси, но получилось не очень понятно.

– Я, вообще-то, могу тебе все объяснить, но на самом деле не могу, – вот и все, что он сумел изобрести.

Элси была девушкой неглупой и поняла все правильно.

– Бокс – вот метафора, идеально подходящая для тебя.

– То есть?

– Искусство не подпускать никого близко. Ты добился в нем больших успехов: тебя никто и ничто не трогает.

Это неправда, подумал Арт. Ты трогаешь меня.

Они поженились за несколько недель до его отъезда во Вьетнам. Оттуда он писал ей длинные страстные письма, где никогда ни слова не было о том, чем он на самом деле занимался. Он очень переменился, подумала Элси, когда Арт приехал домой. Наверно, это неизбежно. Он еще больше замкнулся. Вокруг стены, охраняющей его внутренний мир, он вырыл даже не ров, а океан эмоциональной отстраненности. Правда, временами он вновь превращался в того нежного, ласкового парня, в которого когда-то влюбилась Элси.

Элсия обрадовалась, услышав, что он подумывает о перемене работы. Арт загорелся энтузиазмом, услышав о новом наркоуправлении: он считал, что сумеет принести там большую пользу. Элси поощряла мужа взяться за эту работу, хотя это означало, что он опять исчезнет еще на три месяца. Дома он побыл совсем недолго.

В письмах из Мексики тоже ничего не было о его работе. Да я бездельничаю! – писал он ей. Ни черта не делаю, только жалею себя.

Ну так оторви задницу от стула и займись хоть чем-нибудь, писала в ответ она. Или бросай все и возвращайся домой, ко мне. Я уверена, папа без труда найдет тебе работу в штате сенатора, скажи только слово.

Но Арт этого слова не сказал.

Однако задницу оторвал и отправился поклониться святому.

Все в Синалоа знали легенду о Санто-Хесусе Малверде. Это был бандит, отважный разбойник, который все раздавал бедным, такой синалоанский Робин Гуд. Удача отвернулась от него в 1909-м, и federales вздернули его на виселице неподалеку от улицы, где теперь стоит храм.

Храм возник стихийно. Сначала приносили цветы, потом поставили фотографию. Как-то ночью бедняки соорудили что-то вроде часовни из грубо отесанных досок. Полиция побоялась снести ее, потому что в народе уже гуляла легенда, будто в ней обитает душа Малверде и что если прийти сюда, помолиться, зажечь свечу и дать религиозный обет – manda, то Хесус Малверде обязательно поможет.

Даст хороший урожай, защитит от врагов, избавит от болезней.

На стенах храма были прикреплены записочки с благодарностями, где перечислялись блага, ниспосланные Малверде: выздоровел больной ребенок; появилась волшебным образом нужная сумма денег; кто-то спасся от ареста, кто-то от убийц; сняли обвинение; благополучно вернулся mojado[12] из Эль-Норте; отомстили за убийство.

Арт отправился к храму, рассудив, что если с чего-то начинать, то лучшего места не придумать. Дошел пешком от отеля, терпеливо переждал очередь паломников и наконец попал внутрь.

К святым он привык. Мать истово таскала его в церковь Девы Марии Гваделупской в баррио Логан, где он посещал уроки катехизиса, получил первое причастие, был конфирмован. Он молился святым, зажигал свечи у статуй. Ребенком он обожал рассматривать изображения святых.

Да и в колледже Арт оставался ревностным католиком. Даже во Вьетнаме поначалу прилежно посещал церковь, но постепенно его религиозность поугасла, и он перестал ходить на исповеди.

Как это произошло? «Прости меня, отец, я согрешил. Прости меня, отец, я согрешил, прости – согрешил, прости – согрешил…» Какой в этом смысл, черт побери? Каждый день я намечаю людей, которых нужно убить, а на другой день, бывает, убиваю их сам. Какой же смысл приходить сюда, просить прощения и обещать, что такое больше никогда не повторится, если это моя работа и убийства совершаются по графику, регулярно, как мессы?

Сол Скэки, один из сотрудников спецотряда, ходил к мессе каждое воскресенье, если не был занят в операциях по убийству людей. Арт только диву давался: неужели Сол не осознает лицемерия происходящего? Они даже порассуждали на эту тему как-то за выпивкой вечером. Арт и этот, такой итальянский итальянец из Нью-Йорка.

– Меня это не колышет, – заявил Скэки. – И тебя не должно. Вьетконговцы всё одно в Бога не верят, так что ну их на хрен!

Между ними завязался ожесточенный спор. Арта потрясло, что Скэки и в самом деле считает, будто они, убивая вьетконговцев, творят Божье дело. Коммунисты, они же все атеисты, твердил Скэки, и хотят уничтожить Церковь. Так что мы защищаем Церковь, а потому это не грех, а наш долг.

Сунув руку под рубашку, он показал Арту образок святого Антония, который носил на цепочке на шее.

– Меня хранит святой, – поделился он. – И тебе тоже нужно носить такой.

Но Арт не стал.

И теперь, в Кульякане, он стоял и смотрел в обсидиановые глаза Санто-Хесуса Малверде. Гипсовая кожа светилась белизной, усы были угольно-черными, а кроваво-красная полоска вокруг шеи напоминала паломникам, что этот святой, как и все настоящие святые, был предан мученической смерти.

Санто-Хесус умер за наши грехи.

– Послушай, – обратился Арт к статуе, – что ты там делаешь, не знаю, но это срабатывает, а что бы ни делал я – нет, так что…

Арт сотворил manda. Преклонив колени, зажег свечу и оставил двадцатидолларовую купюру. Какого черта!

– Помоги мне, Санто-Хесус, – прошептал он по-испански, – и будут еще деньги. Я отдам их бедным.

А на обратном пути от храма к отелю Арт впервые встретился с Аданом Баррерой.

Мимо этого спортклуба Арт проходил десятки раз. Ему всегда хотелось заглянуть туда, но он так ни разу и не зашел. Однако в этот вечер внутри клубилась особенно большая толпа, и Арт не устоял.

Адану тогда едва исполнилось двадцать. Низкорослый, почти карлик, но стройный, изящный. Длинные черные прямые волосы зачесаны назад. Стильные джинсы, кроссовки «Найк», фиолетовая рубашка поло – дорогая одежда для этого баррио. Смышленый парень – это Арт разглядел сразу. Вид у Адана Барреры такой, словно он постоянно прикидывает, что к чему.

Росту в нем всего около пяти футов пяти дюймов, подумал Арт, ну, может, шесть дюймов. Парень, стоявший рядом с Аданом, был никак не меньше шести футов трех дюймов. А сложен! Мощная грудь, покатые плечи, стройный. Их невозможно принять за братьев, если б не лица. Одно и то же лицо у совершенно разных людей: темно-карие глаза, светло-кофейная кожа – похожи скорее на испанцев, чем на индейцев.

Братья стояли у края ринга, глядя на лежавшего без сознания боксера. Его соперник пританцовывал у веревок. Совсем мальчишка, явно нет еще и двадцати, но фигура литая, мускулы словно высечены из камня. А взгляд – такое выражение Арт видел на ринге и прежде – прирожденного убийцы. Только сейчас в нем можно было уловить тень смущения и вины.

Арт просек все сразу. Боксер только что вырубил спарринг-партнера, и теперь драться ему не с кем. А двое братьев – Матт и Джефф[13] – его менеджеры. Вполне обычный расклад в мексиканском баррио. Для местных ребят-бедняков есть только два пути выбраться отсюда: наркотики или бокс. Паренек-то – боксер перспективный, сообразил Арт, потому и такая толпа.

Коротышка оглядывал толпу, выискивая, кто бы мог выйти на ринг и продержаться хотя бы несколько раундов. Большинство парней в толпе тут же обнаружили нечто очень интересное на носках своих ботинок.

Но не Арт.

Он встретился взглядом с коротышкой.

– Ты кто? – осведомился тот.

Его братец, бросив лишь взгляд на Арта, изрек: «Янки – антинарк». Потом окинул взглядом толпу, опять посмотрел прямо Арту в глаза и бросил:

– Vete al demonio, picaflor!

В приблизительном переводе: «Убирайся к дьяволу, пидор!»

Арт мигом среагировал:

– Pela las nalgas, perra![14]

Сюрприз – услышать такое от парня, на вид очень даже белого. Долговязый начал протискиваться сквозь толпу, пробиваясь к Арту, но коротышка, уцепив его за локоть, что-то прошептал. Высокий ухмыльнулся, а его брат, подойдя к Арту, сказал по-английски:

– Ты вроде подходящего роста. Выйдешь на пару раундов?

– Он совсем еще мальчишка, – откликнулся Арт.

– Ничего, он умеет за себя постоять, – возразил недомерок. – Если на то пошло, так и тебе сумеет накидать.

Арт расхохотался.

– Ты боксируешь? – нажимал коротышка.

– Когда-то занимался. Немного.

– Так давай ступай на ринг, янки. Перчатки для тебя мы найдем.

Вызов Арт принял. Но не для того, чтобы показать, какой он мачо. Он легко мог бы, посмеявшись, отказаться. Но в Мексике бокс – святое, и если люди, с которыми ты уже несколько месяцев стараешься сблизиться, приглашают тебя в свою церковь, ты идешь.

– И с кем же я буду драться? – обратился Арт к кому-то из толпы, пока ему бинтовали руки и надевали перчатки.

– Эль Леонсито из Кульякана, – гордо ответил спрошенный. – Маленький Лев из Кульякана. Когда-нибудь он станет чемпионом мира.

Арт прошел в центр ринга.

– Ты со мной полегче, – попросил он. – Я уже старый.

Они приветствовали друг друга коротким прикосновением перчаток.

Не старайся выиграть, остерег себя Арт. Полегче с малышом. Ты здесь ради того, чтобы завести друзей.

Через десять секунд Арт уже смеялся над своими претензиями. Между сыпавшимися на него ударами, конечно. Ты такой беспомощный, словно тебя обмотали телефонными проводами. По-моему, насчет победы можно не тревожиться.

Беспокоиться следует насчет того, чтоб выжить, вот это вернее, сказал он себе десятью секундами позже. Кулаки мальчишки летали с быстротой прямо-таки фантастической. Арт не успевал предугадать, куда обрушится удар, не говоря уж о том, чтобы отразить его. А нанести ответный он и не мечтал.

Но ты должен попытаться.

Это вопрос самоуважения.

Арт выбрал время и нанес прямой справа сразу после короткого удара по корпусу и получил в ответ свирепую комбинацию из трех ударов. Бум-бум-бум. Точно находишься внутри чертова барабана с литаврами, подумал Арт, отступая.

Маневр неудачный.

Паренек рванулся следом, нанес два стремительных удара, а потом прямой в лицо, и нос Арта если не был сломан, то уж точно изувечен. Арт вытер кровь, прикрылся и принял последовавший град ударов на перчатки, пока паренек не переменил тактику: теперь он справа и слева осыпал ударами ребра Арта.

Казалось, прошел целый час, пока наконец не прозвенел гонг и Арт смог отправиться в свой угол.

Большой брат был уже там.

– Ну как, хватит с тебя, picaflor?

Правда, на этот раз picaflor прозвучало не так враждебно.

– Я только-только вхожу во вкус, козел, – по-дружески откликнулся Арт.

Но весь вкус из него вышибли через пять секунд после начала второго раунда: после опасного левого хука в печень Арт рухнул на колено. Голова его свесилась, кровь и пот капали с носа. Хватая ртом воздух, он уголком слезящегося глаза видел, как люди в толпе передают друг другу деньги. Арт еле слышал, как коротышка считает до десяти тоном «ну, все понятно».

А пошли-ка вы все на хрен, подумал Арт.

Он поднялся.

До него долетели ругательства из толпы, но раздавались и подбадривающие крики.

Давай же, понукал себя Арт. Если позволишь измордовать себя, ты не достигнешь цели, с которой полез на ринг. Нейтрализуй скорость кулаков парня, не подставляйся, не позволяй ему так легко наносить удары.

И Арт ринулся вперед.

Получил за свои старания три крепких удара, но все равно наступал, тесня противника к веревкам. Удержал позицию лицом к лицу и начал наносить короткие резкие удары, не настолько сильные, чтобы причинить серьезный вред, но они вынуждали соперника прикрываться. Потом Арт нырнул вниз, ударил парня дважды по ребрам, подался вперед и взял его в клинч.

Выкроить несколько секунд, думал Арт, нанести удар, затянуть бой. Атаковать. Может, удастся его немножко измотать. Но не успел коротышка подойти и разбить клинч, как соперник поднырнул под руки Арта, крутанулся и нанес ему два удара в висок.

Но Арт все-таки наступал.

Да, он получал удары, но он был нападающим, и в этом было все дело. Паренек, пританцовывая, молотил по нему, но тем не менее все-таки отступал. На миг соперник опустил руки, и Арт тут же нанес жесткий левый хук в грудь, отбросив его. Парень был явно ошарашен, замер на секунду. И Арт повторил удар.

Между раундами оба брата были слишком заняты, ругая своего боксера, и не выкроили минутки, чтобы наговорить пакостей Арту. Тот радовался передышке. Еще один раунд, думал он. Дай мне Бог силы продержаться еще чуть-чуть.

Грянул гонг.

Множество dinero[15] перешло из рук в руки, пока Арт поднимался со своего стула.

Они с пареньком поприветствовали друг друга перед последним раундом. Арт заглянул ему в глаза и понял: гордость парня задета. Вот черт, подумал Арт, я вовсе этого не хотел. Обуздай свои амбиции, засранец, смотри не польстись случаем выиграть бой.

Однако волноваться оказалось не о чем.

Что уж там нашептали братья парню между раундами, неизвестно, но тот переменил тактику. Теперь он нырял влево, подготавливая себе удобную позицию, руки держал высоко, часто наносил удары Арту, а из-под его уходил, стремительно отскакивая в сторону.

Арт наступал, молотя впустую по воздуху.

Он остановился.

Встал посреди ринга, помотал головой, засмеялся и махнул парню, чтоб подошел ближе.

Толпе это понравилось.

И сопернику тоже.

Он продвинулся в центр и принялся осыпать ударами Арта, который только прикрывался, насколько ему удавалось. Арт старался дотянуться до парнишки ответным ударом, но того это только подстегивало, и он действовал руками как двумя молотами. А Арт был наковальней.

Однако паренек больше не стремился отправить его в нокаут. В нем не осталось злости. Теперь он по-настоящему вел спарринг, удары наносил легкие, показывая, что может вырубить Арта в любой момент; красовался перед публикой, продлевая шоу, ради которого и пришли зрители. Под конец Арт упал на одно колено, крепко прижав руки к голове, так что большинство ударов приходилось на перчатки и локти.

Прозвучал финальный гонг.

Соперник поднял Арта, и они обнялись.

– Ты обязательно станешь чемпионом, – сказал парню Арт.

– А ты хорошо дрался, – ответил парень. – Спасибо тебе за матч.

– Вы заполучили себе отличного боксера, – констатировал Арт, когда коротышка снимал с него перчатки.

– Я тоже так думаю, – откликнулся тот. И протянул руку. – Меня зовут Адан. А это мой брат – Рауль.

Рауль взглянул на Арта и кивнул:

– А ты не сдаешься, янки. Думал, ты сдрейфишь.

«На этот раз обошлось без пидора», – отметил про себя Арт.

– Будь у меня мозги, обязательно бы сдался.

– Дерешься как мексиканец, – бросил Рауль.

Наивысшая похвала.

Вообще-то, я дерусь как наполовину мексиканец, подумал Арт, но оставил комментарий при себе. Он понял, что хотел сказать Рауль, ведь он вырос в баррио Логан. Главное – не сколько ты можешь нанести ударов, а сколько ударов ты сумеешь выдержать.

Сегодня я выдержал больше чем достаточно, решил Арт. Сейчас единственное, чего мне хочется, – вернуться в отель, принять горячий душ и остаток вечера провести с пакетом льда на голове.

С несколькими пакетами, подумал он, представив свою физиономию.

– Мы идем пропустить по паре кружек пива, – сказал Адан. – Хочешь с нами?

Да, да, мелькнуло у Арта. Еще как!

И он провел вечер, наливаясь пивом в cafetin[16] в компании с Аданом.

Несколько лет спустя Арт всеми силами души жалел, что не убил тогда Адана Барреру на месте.

На следующее утро его вызвал Тим Тейлор.

Арт выглядел препогано, и внешний вид точно отражал внутреннее состояние. Голова раскалывалась от пива и yerba[17], которой он под конец накурился в ночном клубе, куда завел его Адан. Под глазами черно, под носом еще темнели остатки запекшейся крови. Он принял душ, но бриться не стал: во-первых, у него не было времени, а во-вторых, была невыносима сама мысль о том, что придется водить лезвием по распухшей щеке. И хотя в кресло он опустился очень медленно, избитые ребра обиженно завопили от боли.

Тейлор взглянул на него с нескрываемым отвращением:

– Здорово, видно, гульнул ночью.

Арт неловко улыбнулся. Даже улыбаться ему было больно.

– Сам знаешь, как бывает.

– Я знаю, как было. Сегодня утром у меня была встреча с Мигелем Баррерой. Знаешь, кто это, Келлер? Коп штата Синалоа, специальный помощник губернатора, очень влиятельный человек. Мы уже два года пытаемся склонить его к сотрудничеству. И мне пришлось выслушать от него, что один из моих агентов дерется с местными…

– Это был спарринг-матч…

– Это не важно, – перебил Тейлор. – Запомни, эти люди нам не приятели и не дружки, чтоб выпивать с ними. Они – мишени. И…

– Может, в этом-то и проблема, – услышал Арт будто со стороны свой голос, который ему не подчинялся. Сам-то он собирался молчать как рыба, но так все болело, что он ослабил контроль.

– Так в чем проблема?

Черт подери, подумал Арт. Но раз уж начал… И он объяснил:

– В том, что мы воспринимаем этих людей как мишени в тире.

Это давно его бесило. Люди-мишени. К тому же вчера вечером он узнал, как все тут заверчено, больше, чем за последние три месяца.

– Послушай, ты здесь не тайный агент, – возразил Тейлор. – Сотрудничай с местными полицейскими…

– Не получается, Тим. Вы здорово потрудились, чтобы у меня не получилось.

– Я хочу убрать тебя отсюда, – заявил Тим. – Выбросить из своей команды.

– Начинай писать бумаги, – посоветовал Арт; его уже тошнило от всего этого дерьма.

– Не беспокойся, начну. А пока что, Келлер, постарайся вести себя как профессионал. Договорились?

Кивнув, Арт поднялся со стула.

Очень медленно.

Ну что ж, контора пишет, подумал Арт, можно продолжать работать.

Как уж там говорится в пословице? Они могут тебя убить, но не могут съесть? Вот уж неправда: эти и убить могут, и съесть. Но пусть не надеются, что я покорно приму свою судьбу. Мысль наниматься на работу в штат сенатора приводила его в уныние. Отвращала не столько сама работа, сколько то, что ее устроит отец Элси. У Арта было неоднозначное отношение к нему.

На его взгляд, это был бы провал.

Нельзя позволить им вышибить тебя, ты должен вынудить их сделать это. Да еще постараться, чтоб, вышибая, они переломали себе руки, дать им понять, что они сломили тебя в бою. Досадить им так, чтоб они вспоминали тебя всякий раз, когда смотрятся в зеркало.

Арт отправился прямиком в спортклуб.

– Que noche bruta! – сказал он Адану. – Me mata la cabeza[18].

– Pero gozamos[19].

Да уж, оторвались на всю катушку, подумал Арт. Голова раскалывается.

– А как там Маленький Лев?

– Цезарь? Лучше, чем ты, – откликнулся Адан. – И чем я.

– А где Рауль?

– Может, гульнуть пошел. Es el sono ese[20]. Пивка хочешь?

– Черт! Конечно!..

Как приятно оно льется в желудок! Арт чуть не захлебнулся долгим чудесным глотком. Потом приложил ледяную бутылку к распухшей щеке.

– Видок у тебя дерьмовый, – заметил Адан.

– Что, краше в гроб кладут?

– Ну, что-то вроде.

Подозвав официанта, Адан заказал порцию холодного мяса. Двое мужчин сидели за столиком на улице и наблюдали, как течет мимо мир.

– Значит, ты – антинарк, – заметил Адан и добавил: – У меня дядя – коп.

– Ага. А ты в семейный бизнес не пошел?

– Я контрабандист.

Арт поднял бровь. Тут же стало больно.

– Джинсы, – засмеялся Адан. – Мы с братом катаемся в Сан-Диего, закупаем там джинсы и тайком провозим через границу. Продаем их с грузовика беспошлинно. Ты удивишься, сколько это приносит дохода.

– А мне показалось, ты учишься в колледже. Бухгалтерскому делу вроде?

– Без товара и считать будет нечего.

– А твой дядя знает, как ты зарабатываешь на пиво?

– Тио знает все. Он считает это занятие нестоящим, хочет, чтобы я стал «серьезным». Но джинсовый бизнес приносит доход, и немалый. Пока мы раскручиваем Цезаря. Вот станет он чемпионом, мы заработаем миллионы.

– А сам не пробовал боксировать? – поинтересовался Арт.

Адан покачал головой:

– Я мелкий, но у меня реакция замедленная. Рауль – вот кто у нас в семье боксер.

– Ну а я свой последний матч отыграл.

– Что ж, правильно, наверное.

Они расхохотались.

Забавно, как завязывается дружба.

Задумается об этом Арт несколько лет спустя. Спарринг-матч, ночная выпивка, день в уличном кафе. Разговор, честолюбивые стремления, которыми поделились за бутылкой пива. Время, проведенное вместе. Пустая болтовня. Шуточки.

И тогда Арт поймет, что до Адана Барреры у него никогда по-настоящему и не было друга.

Была Элси, но это другое.

Ты можешь называть жену, и вполне искренне, своим лучшим другом, но это все-таки не то. Это не мужская дружба, будто рядом с тобой брат, которого у тебя никогда не было.

Трудно понять, как завязывается такая дружба.

Cuates, amigos. Да почти hermonos[21].

Может, Адан разглядел в Арте то, чего не находил в родном брате, – ум, серьезность, зрелость. Может, Арт увидел в Адане… Господи, позже он долгие годы будет стараться объяснить это хотя бы самому себе. Так случилось, и все. Тогда Адан Баррера был хорошим парнем. На самом деле хорошим, или, во всяком случае, так казалось. А если и затаился в глубине его души безжалостный зверь, Арт не почувствовал…

Да у каждого есть что скрывать, позже размышлял Арт.

Мне уж точно.

Власть пса.

И само собой, Адан познакомил его с Тио.

Месяца через полтора Арт лежал на кровати у себя в отеле и смотрел по телику футбольный матч, чувствуя себя препаршиво, потому что Тим Тейлор только что получил согласие на его перевод. Может, пошлют в Айову проверять, выполняют ли аптеки предписания отпускать только по рецептам лекарства от кашля, или еще куда подальше.

Конец карьере.

Раздался стук в дверь.

Открыв, Арт увидел человека в черном костюме, белой рубашке с узкой лентой черного галстука. Гладко зачесанные назад волосы, щеточка усов, глаза черные, будто глухая полночь.

Лет, может, сорока, со степенными манерами джентльмена Старого Света.

– Сеньор Келлер, простите за вторжение, – начал он. – Меня зовут Мигель Анхель Баррера. Полиция штата Синалоа. Вы не уделите мне несколько минут?

Попробуй откажись! – подумал Арт и пригласил гостя войти. К счастью, у Арта осталось немного скотча после одиноких ночных выпивок, и он смог хотя бы предложить выпить. Баррера согласился и в ответ угостил Арта тонкой черной кубинской сигарой.

– Я бросил, – отказался Арт.

– Не возражаете, если я закурю?

– Хоть подышу дымком.

Арт огляделся в поисках пепельницы, нашел, и двое мужчин устроились за небольшим столом у окна. Баррера несколько секунд смотрел на Арта, словно прикидывая что-то, потом начал:

– Мой племянник просил меня зайти познакомиться с вами.

– Ваш племянник?

– Адан Баррера.

– А-а, верно.

Мой дядя – коп, вспомнилось Арту. Значит, вот он – Tio[22].

– Адан подначил меня, – сказал Арт, – выйти на ринг против одного из лучших боксеров, с какими я дрался.

– Адан воображает, будто он менеджер, – отозвался Тио. – А Рауль мнит себя тренером.

– Но у них неплохо получается. С Цезарем они высоко взлетят.

– Цезарь принадлежит мне. Я дядюшка снисходительный и позволяю своим племянникам позабавиться. Но скоро мне придется нанять для Цезаря настоящих менеджера и тренера. Он заслуживает лучшего. Он станет чемпионом.

– Да? Адан расстроится.

– Учиться справляться с разочарованиями тоже входит в науку, как стать мужчиной, – возразил Баррера.

Да, это уж точно.

– Адан рассказывал мне, у вас затруднения на работе?

И что мне отвечать? – растерялся Арт. Тейлор, несомненно, отпустил бы какую-нибудь банальность типа «Нечего стирать грязное белье на людях» и был бы прав. Между прочим, он взбесится только оттого, что Баррера заходил ко мне поговорить. Через голову офицера, старшего по званию.

– Мы с боссом не всегда сходимся во мнении.

Баррера кивнул:

– Сеньор Тейлор не всегда бывает прав. Он зациклился на Педро Авилесе. Проблема с вашим наркоуправлением одна: вы, извините меня, такие насквозь американцы. Ваши коллеги не понимают нашей культуры. Не хотят понимать, как тут делаются дела, как они должны делаться.

А ведь он отчасти прав, подумал Арт. Мы действуем топором там, где нужен скальпель. Чертова позиция американцев: «Мы лучше всех знаем, как поступить», «Отдайте нам руль или вообще убирайтесь с дороги». Хотя… Ведь сработало во Вьетнаме.

Арт ответил по-испански:

– Ту тонкость, которой нам недостает, мы восполняем недостатком тонкости.

– Вы мексиканец, сеньор Келлер?

– Наполовину, – ответил Арт, – по матери. Она, вообще-то, родом из Синалоа. Из Масатлана.

Да, мелькнуло у Арта, вот он я: достоинством своим поступлюсь, но не упущу возможности козырнуть.

– Но выросли вы в баррио. В Сан-Диего?

Прямо не разговор, подумал Арт, а собеседование перед приемом на работу.

– Вы бывали в Сан-Диего? – поинтересовался он. – Я жил на Тридцатой улице.

– И не примыкали ни к одной шайке?

– Нет, я занимался боксом.

Баррера кивнул и перешел на испанский:

– Вы желаете расправиться с gomeros. Мы тоже.

Sin falta, подумал Арт. Это уж точно.

– Вы занимались боксом, – продолжил Баррера, – и прекрасно знаете, что в нокаут с ходу не послать, это невозможно. Сначала нужно изучить соперника, вымотать его ударами, отрезать от канатов ринга. У вас ничего не получится, пока не подоспеет нужный момент.

Ну, не так уж много нокаутов у меня получалось, подумал Арт, но теория верна. Мы, янки, желаем ринуться напролом и послать в нокаут тут же, а этот человек объясняет мне, что момент еще не созрел.

Все по-честному.

– Да, в ваших словах глубокий смысл, – согласился Арт. – Я понимаю. Мудро. Но терпение не числится в списке добродетелей американцев. Думаю, если б мои начальники увидели хоть какой-то прогресс, какую-то подвижку…

– С вашими начальниками, – перебил Баррера, – очень сложно работать. Они…

Он поискал слово.

– Falta gracia, – подсказал Арт.

– Да, дурно воспитаны, – согласился Баррера. – Вот именно. Но если бы мы могли работать с кем-то simpatico, un compañero[23], с человеком вроде вас…

Итак, подытожил Арт, Адан попросил дядю спасти мою задницу, и теперь он решил, что оно того стоит. Он дядюшка снисходительный, развлекаться не мешает, но человек серьезный, с четкой целью в голове, и он сосчитал, что я могу стать ему полезным в достижении этой цели.

И опять-таки все по-честному. Но дорожка-то скользкая. Неофициальные отношения за пределами управления? Строго запрещено. Тайное сотрудничество с одним из самых влиятельных людей в Синалоа? Это же бомба замедленного действия. За такое могут и вовсе вышвырнуть со службы.

А что мне особо терять?

Арт налил еще по стаканчику. И сказал:

– Я с удовольствием сотрудничал бы с вами, но есть проблема.

– Какая? – пожал плечами Баррера.

– Меня здесь скоро не будет: переводят в другое место.

Баррера отпил глоток, вежливо притворяясь, будто смакует отличный виски, хотя оба прекрасно знали: это всего лишь дешевое пойло.

– Знаете, в чем подлинная разница между Америкой и Мексикой?

Арт покачал головой.

– В Америке все подчиняется системе, а в Мексике основа – личные отношения.

И ты мне их предлагаешь, подумал Арт. Личные отношения на взаимовыгодных условиях. Симбиоз.

– Сеньор Баррера…

– Мое имя – Мигель Анхель, – перебил Баррера, – но мои друзья зовут меня Тио.

Тио, подумал Арт.

То есть Дядя.

Это буквальный перевод, но «дядя» в мексиканском испанском имеет гораздо более широкий смысл. Тио – это брат одного из родителей, но может означать любого родственника, который принимает участие в жизни малыша. Более того, Тио – это любой, кто берет тебя под свое крыло, что-то вроде старшего брата, даже отца.

Крестного отца.

– Тио… – начал Арт.

Улыбнувшись, Баррера принял титул легким наклоном головы. И отозвался:

– Arturo, mi sobrino…[24]

Если тебя и переведут…

…то повыше.

На следующий же день перевод Арта на новое место был отменен. Его снова вызвали в кабинет Тейлора.

– Кто такой, хрен подери, твой знакомый? – спросил Тейлор.

Арт пожал плечами.

– Меня дернули за поводок из самого Вашингтона! – кипятился Тейлор. – Это что, дерьмовые делишки ЦРУ? Ты еще числишься у них в платежной ведомости? На кого ты работаешь, Келлер, на них или на нас?

На себя, подумал Артур. Я работаю на себя. Но вслух этого не сказал. Проглотил свою порцию ругательств и ответил:

– Я работаю, Тим, на вас. Скажи слово, и я вытатуирую «DEA»[25] у себя на заднице. А хочешь – сердечко выколю с твоим именем.

Тейлор, явно неуверенный, хамит ему Арт или нет, сверлил его глазами, раздумывая, как ответить. И выбрал тон бюрократически нейтральный:

– У меня инструкция: разрешить тебе проводить свои операции в одиночку. Знаешь, Келлер, как я себе это представляю?

– Отпустить веревку на достаточную длину, чтоб я на ней повесился?

– Вот, в самую точку.

И как это я догадался?

– Я буду помогать тебе, Тим. – Арт поднялся уходить. – И буду помогать команде.

Но по пути к выходу он, не удержавшись, стал напевать, совсем тихонько: «Я старый пастух из Рио-Гранде. Но не могу пригнать корову, потому что не знаю как…»

Партнерство, заключенное в аду.

Вот как потом называл его Арт.

Арт Келлер и Тио Баррера.

Встречи их проходили редко и в глубокой тайне. Мишени Тио выбирал очень тщательно. Арт наблюдал, как разрушается, кирпичик за кирпичиком, здание, построенное доном Педро, как Баррера, используя Арта и наркоуправление, уничтожает организацию. Сначала бесценное маковое поле, потом маковарня, следом лаборатория, за ней два мелких gomeros, три взяточника – полисмена штата, federale, который тоже брал mordida – подачки от дона Педро.

Сам Баррера держался в стороне, никогда не участвовал в операциях напрямую, не стремился завоевать почести. Он использовал Арта как нож, чтобы кромсать изнутри организацию Авилеса. Хотя Арт вовсе не был марионеткой. Он использовал информаторов, которых подкидывал ему Баррера, для привлечения других осведомителей, для создания рычагов воздействия. Он был администратором сложной, расползающейся метастазами сети сбора информации.

Один стукач приводит к вам двоих новых, потом их становится пять, а пять дают вам уже…

Все бы хорошо, но дерьма хватало – не оставляли своими заботами начальнички. Тим Тейлор вызывал Арта на ковер раз десять. «Где ты добываешь информацию, Арт?», «Назови своих осведомителей», «Мы ведь команда, Арт. А в команде нет „я“».

Да, зато в победе есть, думал Арт, именно ее мы и добиваемся. Интригуем, сталкиваем лбами соперничающих gomeros, показываем синалоанским campesinos, что дни gomero-супербаронов подходят к концу. И Арт ничего не рассказал Тейлору.

А Тио Баррера тем временем маневрировал, словно боксер-виртуоз. Неизменно продвигаясь вперед, всегда держась настороже. Подготавливал удары, но бил, только когда для него самого риск был минимальный. Не давал перевести дыхание дону Педро, выматывал его, отрезал от канатов ринга, а затем…

Нокаут.

Операция «Кондор».

Массированный рейд полиции, поддержка самолетами, бомбежка и опыление дефолиантами. И все-таки именно Арт Келлер направлял их, указывал, куда наносить удары, будто бы у него имелась личная карта с каждым маковым полем, маковарней и лабораторией в этой провинции. Собственно, фактически так и было.

И вот теперь Арт затаился в кустах, подстерегая главную добычу – самый крупный трофей в операции «Кондор».

При всех успехах операции у наркоуправления оставалась прежняя цель – арестовать дона Педро. Только об этом Арт и слышал: «Где же дон Педро? Раздобудь нам дона Педро. Мы должны арестовать Эль Патрона».

Как будто если не водрузить голову главаря на кол, то, считай, вся операция провалена. Уничтожены сотни тысяч акров мака, разрушена вся инфраструктура синалоанских gomeros, но все равно требуется этот один-единственный старик как символ нашего успеха.

И все вышли на охоту. Бегают как оголтелые, хватаясь за малейший слух или намек разведки, но всегда отстают на шажок, или, как выразился бы Тейлор, «вечно у них не хватает одного дня и недостает одного доллара». Арт не мог разобрать, чего Тейлору хочется больше: арестовать дона Педро или того, чтобы Эль Патрона поймал кто угодно, только не Арт.

Арт ехал в джипе, осматривая дымящиеся руины главной героиновой лаборатории, когда из гари возник Тио Баррера в сопровождении небольшого конвоя солдат ДФС.

Ничего себе! – изумился Арт. ДФС – мексиканская разведывательная служба – организация вроде ФБР и ЦРУ в одном флаконе, только еще более могущественная. У парней из ДФС фактически карт-бланш на любую операцию в Мексике. Но Тио – коп штата Халиско, так почему он вдруг оказался во главе отряда элитной ДФС? Высунувшись из джипа «чероки», Тио вздохнул и обыденно, как «здравствуйте» по утрам, сказал:

– Пожалуй, нам пора ехать забирать старика дона Педро.

Вручая Арту, словно пакет с продуктами, первый приз в Войне против Наркотиков.

– Вы знаете, где он? – удивился Арт.

– Бери выше. Я знаю, где он будет.

И Арт сидит в засаде, карауля, когда старик попадет в ловушку. Он чувствует на себе взгляд Тио. Подняв глаза, видит, как Тио многозначительно смотрит на часы.

Арт прекрасно понимает значение этого взгляда.

Дон Педро вот-вот явится.

Дон Педро Авилес сидит на переднем сиденье кабриолета «мерседес», машина медленно катит, подпрыгивая на ухабах, по грунтовой дороге. Они въезжают на гору, двигаясь прочь от горящей долины. Если ему удастся перебраться по другую сторону, то он окажется в безопасности.

– Осторожнее, – говорит дон Педро молодому Гуэро, сидящему за рулем. – Смотри, где ухабы. Машина дорогая.

– Нам нужно скорее уматывать отсюда, патрон, – откликается Гуэро.

– Сам знаю! – огрызается дон Педро. – Но зачем понадобилось непременно ехать по этой дороге? Машину ты тут точно угробишь.

– Зато на этой дороге не встретишь солдат. Ни federales, ни полиции штата.

– Точно знаешь? – спросил Авилес.

Ну опять.

– Мне сам Баррера сказал. Он расчистил этот маршрут.

– Еще бы! – буркнул Авилес. – Сколько я ему отваливаю.

Деньги губернатору Сэрро, деньги генералу Эрнандесу. И Баррера тоже является регулярно – точно месячные у женщин – за деньгами. Деньги политикам, военным. Так было всегда, даже когда дон Педро был мальчишкой и учился бизнесу у отца.

И всегда будут ритуальные чистки, периодические рейды – реверанс Мехико янки. Этот – в обмен на повышение цен на нефть. Губернатор Сэрро послал Барреру шепнуть дону Педро: «Вкладывай в нефть, дон Педро. Распродавай опиум и вкладывай деньги в нефть. Цены скоро подскочат. А опиум…»

И я позволил молодым олухам перекупить свои маковые поля, а полученные деньги вложил в нефть. А Сэрро позволил янки сжечь урожай. Они сделали работу, которую вполне можно было бы поручить солнцу.

В этом-то вся соль: операция «Кондор» приурочена как раз к наступлению засушливых лет. Дон Педро видел признаки наступления засухи уже два года. Угадывал по деревьям, траве, птицам. Пять лет плохих сборов, прежде чем снова пойдут дожди.

– Если б янки не сожгли поля, – говорит он Гуэро, – я бы приказал это сделать. Чтоб дать отдохнуть почве.

Так что операция «Кондор» – пустой фарс, игра, шутка.

Но из Синалоа ему все-таки приходится убираться.

Авилесу не протянуть бы до своих семидесяти трех лет, не проявляй он осторожности, и вот сейчас Гуэро ведет «мерседес», а пятеро самых надежных sicarios – охранников – едут в машине позади.

Семьи их живут в поселке дона Педро в Кульякане, и их всех убьют, если с ним что-то случится.

А Гуэро – его подручный, первый помощник. Сирота, которого он когда-то подобрал на улице в исполнение manda, данного Санто-Хесусу Малверде, покровителю-святому всех синалоанских gomeros. Дон Педро помогал Гуэро в бизнесе, научил его всему. Теперь Гуэро – его правая рука, умнющий, собака, в момент тебе сложит в уме огромные цифры. Но вот надо же, гонит «мерседес» по дрянной дороге без всякой оглядки.

– Сбавь скорость, – приказывает Авилес.

Гуэро – это прозвище, Блондин, потому что у него светлые волосы. Он хихикает: у старика миллионов не счесть, а он квохчет, как старая курица, из-за счета за ремонт. Старик вообще может выбросить «мерседес» и забыть, но нет, ноет и ноет из-за десятка pesos, которые придется потратить на мойку и чистку машины.

Ворчание Авилеса ничуть не колышет Гуэро: он давно привык.

Однако скорость все-таки чуть сбрасывает.

– Надо будет дать manda Малверде, когда приедем в Кульякан, – замечает дон Педро.

– Патрон, мы не можем задерживаться в Кульякане, – откликается Гуэро. – Туда вот-вот нагрянут американцы.

– К черту американцев.

– Баррера советовал поехать в Гвадалахару.

– Мне не нравится Гвадалахара.

– Да ведь совсем ненадолго.

Они подъехали к развилке, и Гуэро стал поворачивать налево.

– Направо, – останавливает дон Педро.

– Нет, налево, патрон.

Дон Педро хохочет:

– Я занимался здесь контрабандой опиума, еще когда отец твоего отца цеплялся за подол твоей прабабки. Поворачивай направо.

Пожав плечами, Гуэро берет направо.

Дорога сужается, и пыль становится густой и мягкой.

– Езжай медленно, – велит дон Педро. – Медленно, но не останавливайся.

Они подъезжают к наезженной колее, уходящей вправо, в густой кустарник, и Гуэро снимает ногу с педали газа.

– Que cono te pasa?[26] – недоуменно спрашивает дон Педро.

Из кустов высовываются дула винтовок.

Восемь, девять, десять…

И еще десять позади.

Тут дон Педро видит Барреру в привычном черном костюме и понимает: все в порядке. Арест – это так, шоу для америкашек. Если его даже посадят в тюрьму, то через день выпустят.

Дон Педро медленно встает и поднимает руки.

И приказывает своим людям сделать то же самое.

Гуэро Мендес медленно ложится на пол машины.

Арт в кустах встает.

Он смотрит на дона Педро, стоящего в машине с поднятыми руками, дрожащего на холоде.

Старик на вид такой хилый, думает Арт, кажется, дунь ветер посильнее, и он переломится. Седая щетина на небритом лице, глаза запали от переутомления. Слабый старикан, доковылявший до конца своей дороги.

Как-то даже жестоко арестовывать такого, но…

Тио кивает.

Его люди открывают огонь.

– Что вы делаете? – вопит Арт. – Он же хочет…

Голос его теряется в грохоте выстрелов.

Гуэро скрючивается на полу машины, зажимая ладонями уши. Кровь старика теплым дождиком орошает ему руки, щеку, спину. Даже сквозь оглушительный грохот пальбы он слышит вопли дона Педро.

Словно визжит старуха, прогоняя пса от курятника.

Крики из раннего детства.

Наконец все стихает.

Гуэро выжидает еще долгих десять минут, прежде чем решает приподняться.

Встает, видит, как из-за густого кустарника появляются вооруженные люди. Позади него в машине сопровождения – пятеро мертвых sicarios дона Педро, кровь выливается через пулевые отверстия, словно вода из сточной трубы.

Рядом с ним – дон Педро.

Рот патрона открыт, один глаз таращится в небо.

Другой глаз исчез.

Его тело похоже на игру, где вы пытаетесь загнать маленькие шарики в дырки, но только дырок в трупе гораздо больше. Старик усыпан осколками ветрового стекла, точно жених на дорогом свадебном торте сахарной пудрой.

На ум Гуэро приходит нелепая мысль: вот бы рассердился дон Педро, что «мерседес» так попортили.

Машина загублена вконец.

Арт рвет дверцу машины, и на землю вываливается тело дона Педро.

Тут Арт с изумлением замечает, что грудь старика чуть вздымается – он еще дышит. Если мы сумеем переправить его сейчас по воздуху, то есть шанс, что…

Подходит Тио, смотрит на тело, на Арта и говорит:

– Прекрати…

Он выдергивает из кобуры пистолет сорок пятого калибра, приставляет к затылку старого патрона и спускает курок.

Голова дона Педро подскакивает и с глухим стуком ударяется о землю.

Тио смотрит на Арта:

– Он потянулся за своим пистолетом.

Арт молчит.

– Он потянулся за своим пистолетом, – повторяет Тио. – Все они пытались достать оружие.

Арт оглядывается на трупы, разложенные на обочине. Агенты ДФС подбирают оружие мертвецов и расстреливают патроны в воздух. Красные вспышки вырываются из дул пистолетов.

Это был не арест, думает Арт, это была казнь.

Из машины выползает тощий светловолосый водитель, падает на колени в лужу крови и поднимает руки. Его трясет, Арт не может разобрать: то ли от страха, то ли от холода. А может, и от того, и от другого. Ты бы тоже трясся, говорит он себе, если б боялся, что тебя вот-вот убьют.

Но хватит уже, черт дери, хватит!

Арт становится между Тио и пареньком на коленях:

– Тио…

– Levántate, Güero![27] – велит Тио.

Парень несмело поднимается на ноги.

– Dios le bendiga, patron[28].

Patron.

Хозяин.

И тут до Арта доходит: это не арест и не казнь.

Это было подготовленное убийство.

Он переводит взгляд на Тио: тот спрятал оружие в кобуру и теперь раскуривает тонкую черную сигару. Тио, подняв глаза, натыкается на пристальный взгляд Арта. Показывает подбородком на труп дона Педро и говорит:

– Ты получил что хотел.

– И ты тоже.

– Pues[29], – пожимает плечами Тио. – Забирай свой трофей.

Арт, подойдя к своему джипу, вытаскивает плащ и, возвратившись, тщательно заворачивает в него тело дона Педро. Поднимает мертвеца на руки. Старик почти ничего не весит.

Арт несет его к машине, укладывает на заднем сиденье.

И уезжает, увозя трофей в базовый лагерь.

«Кондор», «Феникс» – какая разница?

Ад есть ад, как его ни назови.

Адан Баррера просыпается от ночного кошмара.

Бухающие, ритмичные удары.

Адан выскакивает из лачуги и видит огромных стрекоз, парящих в небе. Он смаргивает, и стрекозы превращаются в вертолеты.

Пикирующие вниз, будто стервятники.

Потом он слышит крики, рев грузовиков и ржание лошадей. Бегут солдаты, стреляют ружья. Он хватает campesino и приказывает: «Спрячь меня!» Человек отводит его к себе, Адан прячется под кроватью, пока крытая соломой крыша не занимается пламенем, тогда он выбегает и оказывается перед штыками солдат.

Катастрофа… какого хрена тут творится?

Дядя разъярится. Он же приказал им держаться эту неделю подальше – пожить в Тихуане или даже в Сан-Диего, только не здесь. Но Раулю приспичило повидаться с девчонкой из Бадирагуато. Намечалась вечеринка, и Адан должен был пойти с ним. А теперь Рауль бог знает где, думает Адан, а солдаты наставили мне штыки в грудь.

Именно Тио растил двух мальчишек после смерти их отца. Адану тогда едва исполнилось четыре года. Тио Анхель по возрасту вряд ли годился им в отцы, но взвалил на себя ответственность мужчины: приносил деньги в дом, заботился о мальчиках, воспитывал, чтобы они вели себя правильно.

Тио набирал силу, и благосостояние семьи росло. Когда Адан стал подростком, они уже влились в зажиточный солидный средний класс.

В отличие от провинциальных gomeros, братья Баррера были городскими детьми: они жили в Кульякане, учились там в школе, бегали на вечеринки у бассейна в городе, на пляжные вечеринки в Масатлан. Почти все жаркое лето они проводили в гасиенде Тио на прохладном горном воздухе Бадирагуато, играя с детьми campesinos.

Дни мальчишек в Бадирагуато проходили безмятежно: они гоняли на велосипедах к горным озерам, ныряли с отвесных скал в темно-изумрудную воду, лениво валялись на широкой террасе дома, пока десятки tias[30] суетились вокруг них, готовили им тортильяс[31], albodigas[32] и любимую еду Адана – свежий домашний флан[33], покрытый толстым слоем карамели.

Адан полюбил los campesinos.

Они стали для него большой любящей семьей. Мать отдалилась от детей после смерти мужа, дядя был целиком поглощен бизнесом и слишком серьезен. A campesinos излучали тепло и ласку, как летнее солнышко.

Маленький Адан видел, как тяжела их работа – в поле, на кухне, в прачечной, и у них было много детей. И все-таки, когда взрослые возвращались с работы, они всегда находили минутку обнять малышей, покачать их на коленях, поиграть с ними, посмеяться вместе.

Больше всего Адану нравились летние вечера, когда семьи собирались вместе, женщины готовили, ребятишки носились веселыми стайками, а мужчины пили холодное пиво, шутили и рассуждали об урожае, погоде, домашней живности. Потом все усаживались за длинные столы под древними дубами и ели вместе. Наступала тишина: люди принимались за серьезное дело – еду. А когда голод был утолен, снова вспыхивал шумок: все шутили, болтали, поддразнивали друг друга, смеялись.

Когда длинный летний день потихоньку перетекал в вечер и становилось прохладно, Адан устраивался поближе к пустым стульям, которые скоро займут мужчины, вернувшись с гитарами. Он сидел у самых ног мужчин, восторженно слушая, когда те пели tambora[34] о gomeros, bandidos и revolutionaries[35] – героях Синалоа, о которых слагались легенды и песни в его детстве.

Через некоторое время мужчины откладывали гитары: им завтра вставать с солнцем, и tias загоняли Адана и Рауля в гасиенду, где они спали на раскладушках на балконе, забранном сеткой, простыни tias обрызгивали холодной водой.

И почти каждый вечер на ночь abuelas – старые женщины, бабушки, – рассказывали им истории про brujas – ведьм, духов и привидений, которые принимают обличье сов, ястребов и орлов, змей, ящериц, лисиц и волков. И про наивных мужчин, очарованных amor brujo – любовным колдовством, – обезумевших, одержимых любовью; про то, как они сражались с пумами и волками, с великанами и привидениями, и все ради любви к красивым молодым женщинам. А потом, слишком поздно, узнавали, что возлюбленная их на самом деле отвратительная старая карга или сова, а не то – лисица.

Под эти истории Адан засыпал. И спал как убитый до той самой минуты, когда солнце ударяло ему в глаза и начинался длинный чудесный летний день, наполненный запахами тортильяс, чоризо[36] и сочных сладких апельсинов.

Но сегодня утро пахло пеплом и отравой.

Солдаты бурей пронеслись через деревню, запаливая крытые соломой крыши и разбивая саманные стены прикладами винтовок.

Лейтенант federale Наваррес находился в самом скверном настроении. Американские агенты Управления по борьбе с наркотиками крайне недовольны: им надоело расправляться с «мелкой сошкой», они желают выбрать со дна всю сеть и просто достали его, намекая, что ему известно, где скрываются «большие парни», а он намеренно водит их за нос.

Мелкой рыбешки они наловили вдосталь, но крупной рыбины – ни одной. Теперь им требовались Гарсиа Абрего, Чалино Гусман, иначе Эль Верде, Хайме Гэррера и Рафаэль Каро – все они пока что ловко выскальзывали из расставленных сетей.

А больше всего они желают арестовать дона Педро.

Эль Патрона.

– Мы что здесь, в прятки играем, что ли? – зло бросил ему один из сотрудников наркоуправления в синей бейсболке.

Отчего Наваррес аж полыхнул ненавистью: эта вечная клевета янки, будто каждый мексиканский коп берет la mordida – взятку, или, как американцы выражаются, «на лапу».

Итак, Наваррес злился, его унизили, а унижение превращает гордого человека в опасного.

Тут он видит Адана.

Оценив стильные джинсы и кроссовки «Найк», говорит напарнику, что этот коротышка с городской стрижкой и модным прикидом не campesino. Это наверняка какой-нибудь геймер-панк среднего уровня из Кульякана. Подойдя поближе, лейтенант воззрился на Адана сверху вниз.

– Я лейтенант Наваррес, – представляется он. – Из муниципальной федеральной полиции. Где дон Педро Авилес?

– Я про это ничего не знаю, – отвечает Адан, стараясь, чтобы голос у него не дрожал. – Я студент колледжа.

– Да? И что же ты изучаешь? – усмехается Наваррес.

– Бизнес. Бухгалтерию.

– Бухгалтер ты у нас, значит. А что подсчитываешь? Килограммы наркоты?

– Нет.

– А здесь оказался случайно.

– Мы с братом приехали на вечеринку, – говорит Адан. – Послушайте, это ошибка. Если вы поговорите с моим дядей, он…

Выхватив пистолет, Наваррес ударяет Адана рукояткой по лицу. Потерявшего сознание Адана federales забрасывают вместе с campesino, прятавшим его, в кузов грузовика и увозят.

Адан очнулся в темноте.

Он понимает, что сейчас не ночь, это на голову ему накинули черный капюшон. Ему трудно дышать, накатывает паника. Руки у него крепко связаны за спиной, он слышит треск моторов, гудение вертолета.

Видимо, мы на какой-то базе, думает Адан. Тут ухо улавливает звуки пострашнее: стоны человека, глухие удары резиной и скрежет металла о кость. В нос ему ударяет острый запах мочи, дерьма, крови, тошнотворная вонь собственного страха.

Он слышит, как ровный, хорошо поставленный голос Наварреса произносит: «Говори, где дон Педро».

Наваррес сверху смотрит на крестьянина – потеющее, сочащееся кровью, дрожащее, потерявшее человеческий облик существо, скрючившееся на полу палатки, под ногами здоровяков-солдат, один из которых держит кусок резинового шланга, а другой сжимает короткий металлический прут. Люди из наркоуправления сидят снаружи в ожидании сведений. Им требуется только информация, процесс их не интересует.

Американцы, думает Наваррес, не желают видеть, как приготовляются сосиски.

Он кивает одному из federales.

Адан слышит свист резинового шланга и взвизг.

– Прекратите избивать его! – вопит Адан.

– А, ты уже с нами, – говорит Наваррес. Он наклоняется, и Адан слышит запах его дыхания. Пахнет мятой.

– Так, значит, ты скажешь мне, где дон Педро?

Campesino вопит:

– Не говори!

– Сломай ему ногу! – приказывает Наваррес.

Раздается жуткий хруст – federale опускает со всего размаху железный прут на голень campesino.

Словно топор на полено.

И снова визг.

Адан слышит, как человек стонет, задыхается, его рвет, он молится, но не отвечает на вопрос.

– Вот теперь я верю, – заявляет Наваррес. – Он не знает.

Адан чувствует, что comandante[37] подходит совсем близко. На него веет запахом кофе и табака, когда federale говорит:

– А вот ты, я уверен, знаешь.

С головы Адана сдергивают капюшон, но не успевает он хоть что-нибудь разглядеть, как его заменяют тугой повязкой. Его стул запрокидывают назад, да так, что он оказывается чуть ли не вниз головой, а ноги отрываются от пола.

– Где дон Педро?

– Я не знаю.

Он и правда не знает. В том-то и беда. Адан понятия не имеет, где сейчас дон Педро, хотя от всей души желает знать. Ему открывается неприглядная правда: если б он знал, то выдал бы. Я не такой несгибаемый, как campesino, думает он, не такой храбрый, не такой преданный. Я сказал бы им что угодно, только б не позволить им сломать мне ногу, не услышать жуткий хруст, не почувствовать невообразимую боль.

Но он не знает и говорит:

– Честно, я понятия не имею…

Наваррес недоверчиво хмыкает.

И тут Адан улавливает новый запах.

Бензин.

В рот Адана запихивают тряпку.

Адан отбивается, но здоровенные лапищи удерживают его, пока ему в ноздри вливают бензин. Ему кажется, будто он тонет. Что, в общем-то, недалеко от истины. Он давится кашлем, тряпка во рту не дает ему вздохнуть. Он чувствует, как к горлу подкатывает тошнота – сейчас он задохнется от смеси блевотины и бензина, – но тут лапищи отпускают его, голова резко дергается, мотается из стороны в сторону, тряпку выдергивают, а стул бросают на место.

Когда Адана кончает рвать, Наваррес повторяет вопрос:

– Где дон Педро?

– Я не знаю! – Адан задыхается. Он чувствует, как на него накатывают волны ужаса. И он совершает глупость – говорит: – У меня в карманах есть наличные.

Стул снова запрокидывают, заталкивают в рот тряпку. Ручей бензина льется в ноздри, заполняет пазухи, заливает мозг. Адан надеется, что ему не кажется и бензин убьет его, потому что пытка невыносимо мучительна. И когда он почти отключился, стул брякают на место и выдергивают тряпку. Его рвет.

– За кого ты меня принимаешь?! Ты думаешь, кто я? – визжит Наваррес. – Я тебе что, дорожный коп, остановивший тебя за превышение скорости? Ты мне подачку хочешь сунуть?

– Простите, – давится словами Адан. – Отпустите меня. Я заплачу, сколько пожелаете. Назовите сумму.

И снова. Тряпка, бензин. Жуткое, кошмарное чувство, будто пламя жжет ему мозг, легкие. Разрывая голову, стучит кровь. Тело извивается, ноги молотят по воздуху. Когда наконец пытка прекращается, Наваррес берет Адана за подбородок двумя пальцами.

– Ты мелкий traficante[38], мусор, – произносит Наваррес. – Ты думаешь, что все продаются? Ну так позволь мне сказать тебе кое-что, ты, засранец! Меня тебе не купить. Я не продаюсь. И нечего торговаться: сделки не будет. Ты просто отдашь мне то, что я хочу.

И тут Адан слышит себя, будто со стороны, – он ляпает очередную глупость:

– Comemierda.

Наваррес выходит из себя. Брызжет слюной:

– Это я буду жрать дерьмо?! Я?! Тащите его!

Адана рывком ставят на ноги и выволакивают из палатки к отхожему месту, грязной дыре, заполненной почти доверху дерьмом, клочками туалетной бумаги, мочой, мухами.

Federales поднимают за ноги отбивающегося Адана и держат головой вниз над смрадной дырой.

– Так это я буду жрать дерьмо? – визжит Наваррес. – Нет, это ты будешь жрать дерьмо!

Адана опускают ниже, ниже, пока голова не окунается целиком в тошнотворную жижу.

Он старается задержать дыхание. Извивается, крутится, отбивается, но в конце концов вдыхает, забивая нос и рот дерьмом. Его выдергивают из дыры.

Адан пытается прокашляться, хватает ртом воздух.

Его еще раз погружают по плечи.

Закрывает плотно глаза и, крепко сжав губы, клянется лучше умереть, чем еще раз глотнуть дерьмо, но скоро в голове у него начинает бухать, легкие требуют воздуха, мозг вот-вот взорвется, он приоткрывает рот и глотает жижу, и его снова выдергивают и швыряют на землю.

– Ну так кто жрет дерьмо?

– Я.

– Окатите его из шланга.

Струя под напором причиняет боль. Он стоит на четвереньках, давится, его выворачивает, но вода приносит облегчение.

Гордость Наварреса удовлетворена, теперь он чуть ли не по-отечески наклоняется над Аданом и спрашивает:

– Ну а сейчас скажешь, где дон Педро?

– Но я… не знаю! – кричит Адан.

Наваррес покивал:

– Вытаскивайте второго!

Через несколько минут federales выволакивают из палатки campesino. Когда-то белые штаны у него заляпаны кровью, разодраны. Левая нога сломана, сквозь рану торчит кость.

Адан видит это, и его тут же снова рвет.

И совсем уж выворачивает наизнанку, когда его тащат к вертолету.

Арт крепко зажимает платком нос.

Но дым и пепел все равно проникают в легкие, оседают во рту, щиплют глаза. И только Богу известно, думает Арт, какой ядовитой дрянью я дышу.

Он подъезжает к небольшой деревушке, притулившейся на повороте дороги. Campesinos стоят по обе стороны дороги, глядя, как солдаты готовятся поджечь крытые соломой крыши их casitas[39]. Молодые солдаты нерешительно оттесняют их, когда те пытаются спасти хоть какие-то пожитки.

Тут Арт замечает сумасшедшего.

Высокий плотный мужчина с шапкой белых волос, лицо, заросшее седой щетиной, рубаха выпущена на синие джинсы, в кроссовках. Он держит перед собой деревянный крест – ну просто бездарный актер из второразрядной киношки про вампиров. Человек проталкивается через толпу campesinos, подходит к оцеплению.

Солдаты, видно, тоже сочли его за сумасшедшего, они расступаются, позволяя пройти. Арт наблюдает, как, широко шагая, человек переходит дорогу и встает перед домом, загораживая его от двух солдат с факелами.

– Во имя Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа, – вопит седовласый, – я запрещаю вам делать это!

Похож на спятившего дядюшку, думает Арт, которого обычно держат в доме под замком, но который, воспользовавшись неразберихой, вырвался на улицу, дав волю своему комплексу мессии. Двое солдат мнутся, в недоумении глядя на человека и не зная, как поступить.

Сержант объясняет как: он подскакивает к ним и вопит, приказывая прекратить пялиться, точно пара fregados[40], и поджечь наконец chingada[41] дом. Солдаты пытаются обойти сумасшедшего, но тот, шагнув, снова заступает им дорогу.

Ишь какой проворный для толстяка, думает Арт.

Сержант хватает винтовку и замахивается прикладом на сумасшедшего, будто хочет раскроить ему череп, если тот не уберется.

Но псих не двигается. Стоит, взывая к имени Господа.

Арт вздыхает и, остановив джип, вылезает…

Он знает: это не его дело, нечего вмешиваться, но просто не может допустить, чтобы этому психу разворотили его дурацкую башку, надо хотя бы попытаться помешать. Он подходит к сержанту, говорит ему, что уладит все сам, потом, взяв безумца за локоть, пытается увести.

– Пойдем, viejo[42], – зовет Арт. – Иисус сказал мне, Он хочет, чтобы ты перешел на другую сторону дороги.

– Неужели? – откликается человек. – А вот меня Иисус просил передать тебе, чтоб ты убирался на хрен.

И смотрит на него пронзительными серыми глазами. Арт заглянул в них и сразу сообразил: никакой он не сумасшедший. Вот так иногда взглянешь в глаза человека и понимаешь, и все – всякой ерундовине конец.

Эти глаза много чего навидались. Но не сморгнули и не вильнули в сторону.

Человек уставился на надпись «DEA» на кепи Арта.

– Гордишься собой? – обронил он.

– Я всего лишь выполняю свою работу.

– А я – свою. – Он опять повернулся к солдатам и приказал им остановиться, не поджигать дом.

– Послушай, – окликает его Арт, – я не хочу, чтобы тебя изувечили.

– Тогда закрой глаза. – Тут до седовласого дошло, что Арт подошел не из праздного любопытства, и он добавил: – Да не волнуйся ты. Они меня не тронут. Я священник. Епископ даже.

Священник?! – думает Арт. А как же «Убирайся на хрен»? Что ж это за священник – извините, даже епископ, – который употребляет такие…

Мысли его перебивают выстрелы.

Арт слышит глухой стрекот АК-47 и кидается на землю, вжимаясь в пыль. Вскинув глаза, он видит: священник по-прежнему стоит, точно одинокое дерево в прерии – все остальные рухнули на землю, – он все еще сжимает крест и кричит в сторону холмов, приказывая прекратить стрельбу.

Такой неправдоподобной храбрости Арт еще не наблюдал.

Или глупости? А может, все-таки безумия?

Черт возьми, думает Арт.

Привстав, он делает рывок к священнику, сшибает с ног и прижимает к земле.

– Пули не знают, что вы священник, – говорит ему Арт.

– Бог призовет меня, когда призовет, – отзывается епископ.

Что ж, пожалуй, Бог уже потянулся к телефонной трубке, думает Арт. Он лежит в пыли рядом со священником, пока не прекращаются выстрелы, потом рискует приподнять голову и видит: солдаты отходят от деревни к месту перестрелки.

– У тебя, случайно, не найдется сигареты? – спрашивает священник.

– Я не курю.

– Пуританин.

– Табак убивает человека.

– Все, что мне нравится, меня убивает. Я курю, пью, слишком много ем. Сублимация секса, наверное. Я епископ Парада. Можешь называть меня отец Хуан.

– Вы безумец, отец Хуан.

– Христу требуются безумцы. – Парада поднимается, отряхивается от пыли. Оглянувшись, улыбается. – А деревня-то – вот она, на прежнем месте.

Верно, думает Арт, но это потому, что gomeros затеяли пальбу.

– Как тебя зовут? – спрашивает священник.

– Арт Келлер.

И протягивает руку. Парада пожимает ее, спрашивая:

– Зачем ты явился сюда, Арт Келлер, и сжигаешь мою страну?

– Да я же сказал, это…

– Твоя работа, – подхватывает Парада. – Дерьмовая, прямо скажем, работенка, Артуро.

Он видит, что Арт реагирует на «Артуро».

– Ты наполовину мексиканец? – догадывается Парада.

– По материнской линии.

– А я наполовину американец, – говорит Парада. – В Техасе родился. Мои родители были mojados. Они привезли меня обратно в Мексику, когда я был еще совсем маленьким. Официально, однако, я гражданин США. Техасец. Ни больше ни меньше.

– Ничего себе! Йо-хо, как говорят в Техасе.

– Ну а то.

Подбегает женщина и что-то быстро говорит Параде. Она плачет и тараторит на такой скорости, что Арт почти ничего не понимает. Улавливает только несколько слов: «Padre Juan», «federales» и «tortura» – пытка.

Парада поворачивается к Арту:

– Они пытают людей в лагере неподалеку. Можешь остановить их?

Может, и нет, думает Арт. Это «Кондор». Federales доводят противников до нужного состояния, задают тон, а те потом поют для нас.

– Отец, мне не разрешено вмешиваться во внутренние дела…

– Не говори со мной как с идиотом, – перебивает священник. Голос у него такой властный, что даже Арт Келлер повинуется. – Едем.

Парада подходит и забирается в джип Арта.

– Давай, шевели задницей!

Арт залезает, пускает мотор и срывается с места.

Когда они подъезжают к лагерю, Арт видит Адана, сидящего в открытой «вертушке» со связанными за спиной руками. Campesino с жутким переломом ноги лежит рядом с ним.

«Вертушка» готова взлететь. Вращаются винты, швыряя пыль и гальку в лицо Арту. Он выпрыгивает из джипа и, пригнувшись, подбегает к пилоту – Филу Хэнсену.

– Фил, какого черта? – кричит Арт.

Фил ухмыляется:

– Двух птичек поймали!

Арту вспоминается: «Ты запускаешь двух птичек в небо. Одна поет-разливается, другая с неба на землю срывается».

– Этот парень мой! – кричит Арт. Он тычет большим пальцем в Адана.

– Пошел ты на хрен, Келлер!

Да, на хрен меня, думает Арт. Он смотрит внутрь вертолета, там Парада пытается облегчить муки campesino со сломанной ногой. Священник оборачивается к Арту с выражением вопросительным и требовательным одновременно.

Арт встряхивает головой, выдергивает пистолет сорок пятого калибра и направляет в лицо Хэнсену.

– Ты не взлетишь, Фил!

Арт слышит, как щелкают затворами винтовки federales. Выскакивают из палатки парни из наркоуправления.

– Келлер! – вопит подоспевший Тейлор. – Какого черта ты вытворяешь?

– Так вот как мы теперь действуем, Тим? – орет в ответ Арт. – Вышвыриваем людей из «вертушек»?

Ты сам, Келлер, не целка. Сам не раз откалывал грязные номера. И не поспоришь, мелькает у Арта. Потому что это правда.

– Ты, Келлер, спекся! – кричит Тейлор. – На этот раз тебе крышка. Я выброшу тебя с работы. Засажу за решетку!

И голос у него довольный, дальше некуда.

Арт по-прежнему целит пистолетом в Хэнсена.

– Это дело мексиканцев, – встревает Наваррес. – И не суйся, тут не твоя страна.

– Зато моя! – вопит Парада. – И я отлучу тебя, задница, быстро, как…

– Что за выражения, отец, – перебивает Наваррес.

– Еще похлеще сейчас услышишь.

– Мы стараемся разыскать Педро Авилеса, – объясняет Наваррес Арту. – И этот маленький засранец, – он тычет в Адана, – знает, где он. И скажет нам, обязательно.

– Вам нужен дон Педро? – спрашивает Арт. Он подскакивает к своему джипу и разворачивает плащ. Труп дона Педро скатывается на землю, вздымая облачко пыли. – Вот, получите.

Тейлор смотрит на изрешеченный пулями труп:

– Что произошло?

– Мы пытались арестовать дона Педро и пятерых его людей, – объясняет Арт. – Они сопротивлялись. Все мертвы.

– Все? – Тейлор уставился на Арта.

– Да.

– Раненых нет?

– Нет.

Тейлор усмехается. Но он потерпел поражение – Арт понимает это. Главный трофей достался Арту, и теперь Тейлор ничего не может с ним сделать. Ничего, хрен его раздери. Но самое время предложить ему мир. Арт указывает подбородком на Адана и изувеченного campesino и произносит тихо:

– По-моему, Тим, нам обоим есть о чем промолчать.

– Угу.

Забравшись в вертолет, Арт развязывает Адана:

– Мне жаль, что все так случилось.

– А мне-то как. – Адан поворачивается к Параде. – Как его нога, отец Хуан?

– Вы знаете друг друга? – удивляется Арт.

– Я крестил Адана, – отвечает Парада. – А с этим человеком все будет в порядке.

Но глаза его говорят совсем другое: campesino не жилец.

– Теперь можешь взлетать, Фил! – кричит Арт. – Госпиталь Кульякана, и приземлись прямо на него!

Вертолет взлетает.

– Артуро! – окликает Парада.

– А?

Священник улыбается ему:

– Мои поздравления. Ты тоже безумец.

Арт смотрит вниз на погубленные поля, сожженные деревни, беженцев, уже тянущихся вереницей по грунтовой дороге.

Пейзаж после битвы: всюду, насколько видит глаз, дымятся обугленные развалины.

Поля черных цветов.

И то верно, думает Арт, безумец.

Через полтора часа Адан лежит на чистых белых простынях лучшего кульяканского госпиталя. Рана на лице от рукоятки пистолета Наварреса промыта и обработана, ему вкололи антибиотики, но от предложенных болеутоляющих он отказался.

Адан желает чувствовать боль.

Выбравшись из постели, он бродит по коридорам, пока не находит палату, куда по его настоянию поместили Мануэля Санчеса.

Campesino открывает глаза и видит Адана.

– Моя нога…

– Ты еще побегаешь…

– Не позволяй им…

– Не позволю, – заверяет Адан. – Поспи.

Адан разыскивает доктора:

– Вы можете спасти ему ногу?

– Думаю, да, – отвечает тот. – Но это будет дорого стоить.

– Вы знаете, кто я?

– Знаю.

Адан ясно читает в его взгляде: я знаю, кто твой дядя.

– Спаси ему ногу, – говорит Адан, – и ты станешь начальником нового отделения этого госпиталя. Если ампутируешь, то остаток своей жизни проведешь, делая аборты в тихуанском борделе. А потеряешь пациента – нырнешь в могилу раньше его. И это не мой дядя уложит тебя туда, а я сам. Понятно?

Доктору все понятно.

И Адану понятно, что жизнь его переменилась.

Детство закончилось.

Началась серьезная жизнь.

Тио лениво затягивается кубинской сигарой, наблюдая, как плывут по комнате кольца дыма.

Успешнее операция «Кондор» пройти не могла. Сожжены поля Синалоа, земля отравлена, gomeros разбрелись по свету. Авилес убит, и американцы считают, что уничтожили источник зла, и теперь, оставив Мексику в покое, отправятся спокойно почивать.

Их самодовольство даст мне время сколотить организацию, до которой – пока американцы прочухаются – дотянуться они будут не в силах.

Federacion.

Раздался тихий стук в дверь.

Вошел агент ДФС, весь в черном, с «узи» на плече.

– Пришел человек, желает вас видеть, дон Мигель. Говорит, он ваш племянник.

– Впусти.

В дверях появляется Адан.

Мигелю Анхелю Баррере уже известно обо всем, что случилось с его племянником: об избиении, пытках, его угрозе доктору, о встрече с Парадой. За один день мальчишка превратился в настоящего мужчину.

И этот мужчина приступает прямо к делу.

– Ты знаешь про рейд, – заявляет Адан.

– Я даже помогал составить его план.

И верно, мишени для уничтожения он выбирал с особым тщанием: враги, соперники и старые динозавры, которые уже не в состоянии вписаться в изменившийся мир. Они так и так не выжили бы, только мешались бы под ногами.

Теперь больше не будут.

– Зверство, – замечает Адан.

– Необходимость, – возражает Тио. – Это все равно бы произошло, так почему бы заодно не извлечь выгоду? Это бизнес, Адан.

– Ну-у…

А теперь, думает Тио, посмотрим, каким мужчиной стал мальчик. Он ждет, что скажет Адан.

– …что ж, – заключает Адан, – я тоже хочу войти в бизнес.

Тио Баррера сидит во главе стола.

Ресторан для посетителей не работает: частная, закрытая вечеринка.

Да уж, думает Адан, закрытее некуда, здание окружено людьми ДФС, вооруженными «узи». Всех гостей обхлопали и освободили от оружия. Список присутствующих – лакомый кусочек для янки: все до единого более-менее значительные gomeros, которых Тио решил оставить в живых в операции «Кондор», – здесь. Адан сидит рядом с Раулем, переводя взгляд с лица на лицо.

Гарсиа Абрего в свои пятьдесят лет, считай, древний старец в таком бизнесе. Серебристые волосы, белые усы – похож на старого мудрого котяру. Котяра и есть. Он сидит, бесстрастно глядя на Барреру, и Адан не может разгадать, что за чувства скрываются за каменным лицом. «Именно так, – говорил Тио Адану, – он и сумел дотянуть в нашем бизнесе до пятидесяти лет. Учись».

Рядом с Абрего сидит человек, известный Адану как Эль Верде – Зеленый. Так его прозвали из-за зеленых, страусиной кожи сапог, в которых он неизменно красуется. Но только обувь на нем вызывающе причудливая, а в остальном Чалино Гусман – самый обыкновенный фермер: простая рубашка, джинсы, соломенная шляпа.

Рядом с Гусманом – Гуэро Мендес.

Даже в ресторан Гуэро явился в одежке синалоанского ковбоя: черная рубашка с перламутровыми пуговицами, черные джинсы в обтяжку с огромной серебряно-бирюзовой пряжкой на ремне, остроносые сапоги и большая белая ковбойская шляпа, ее он не снял даже в зале.

Гуэро никак не может заткнуться: все трещит о своем чудесном спасении из засады federales, в которой погиб его босс дон Педро. «Меня загородил от пуль Санто-Хесус Малверде, – тарахтит Гуэро. – Говорю вам, братья, я прошел сухим сквозь ливень. Я до сих пор не могу поверить, что остался в живых». И все болтал и болтал, хрен его раздери, про то, как он разрядил свой pistola[43] в federale, как выпрыгнул из машины и помчался между пулями, нырнул в кустарник, оттуда уже и спасся бегством. И с каким трудом он потом пробирался в город, думая, что каждая минута – моя последняя, братья.

Адан перевел взгляд дальше: Хайме Гэррера, Рафаэль Каро, Чапо Монтана – все gomeros из Синалоа, все объявлены в розыск, все в бегах. Разбитые корабли, гонимые бурей, которые Тио привел в безопасную гавань.

На встречу всех созвал Тио, уже этим установив свое главенство. Заставил всех сесть вместе над большущими ведерками охлажденных креветок, тарелками тонко нарезанного carne[44] и бутылками ледяного пива – ему настоящие синалоанцы всегда отдают предпочтение перед вином.

В соседней комнате молодые музыканты разогревались для пения bandas – песен, восхваляющих подвиги знаменитых traficantes, многие из которых сидели тут, за столом. В отдельной задней комнатушке уже собрались с десяток дорогих девочек, их вызвонили из эксклюзивного борделя Хэйли Сэксон в Сан-Диего.

– Кровь, которую пролили, уже высохла, – начинает Тио. – И настало время отложить все обиды, сполоснуть рты от venganza[45]. Это все ушло в прошлое, как вчерашняя вода в реке.

Тио сделал глоток, покатал пиво во рту и сплюнул на пол.

Выдержал паузу – не возразит ли кто.

Нет, никто. И он продолжил:

– Ушла в прошлое и жизнь, которую мы вели. Сгорела в пламени. Она осталась лишь в памяти, может напомнить о себе в снах, что приходят к нам в предрассветные часы, исчезающие, словно клубы дыма на ветру. Может, нам и хотелось бы продолжать сладко спать. Но сон – не жизнь, это всего лишь греза.

Американцы желали разбросать нас, синалоанцев, по свету. Выжечь с нашей земли и развеять по ветру. Но пламя, которое пожирает, прокладывает путь новым росткам. Ветер, который вырывает с корнями, несет семена на новую почву. Я говорю: если они желают выжить нас, пусть так и будет. Мы развеемся с ветром, как семена manzanita, которые приживаются на любой почве. Приживаются и разрастаются. Я говорю: если американцы не позволяют нам владеть Синалоа, мы захватим всю страну.

Есть три стратегические территории, с которых нужно проложить la pista secreta[46]: Сонора, граничащая с Техасом и Аризоной, Мексиканский залив, расположенный напротив Техаса, Луизианы и Флориды, и Баха – рядышком с Сан-Диего, Лос-Анджелесом и Западным побережьем. Взять на себя Залив как свою plaza[47] я прошу Абрего. Его рынками будут Хьюстон, Нью-Орлеан, Тампа и Майами. Эль Верде, Дона Чалино, я прошу взять plaza в Соноре, пусть обоснуется в Хуаресе, его рынок – Мексика, Аризона и остальной Техас.

Адан безуспешно старается разгадать реакцию собравшихся, их чувства: plaza Залив – потенциально богата, но достаточно проблематична: покончив с Мексикой, американские силы переключатся на восточное побережье Карибского моря. Но Абрего сделает миллионы – нет, миллиарды, – если найдет рынок для сбыта товара.

Адан всматривается в Эль Верде – лицо настоящего campesino непроницаемо. Plaza Сонора – прибыльное местечко. Эль Верде сумеет переправлять тонны наркотиков в Феникс, Эль-Пасо и Даллас, не говоря уж о маршруте на север от этих городов – в Чикаго, Миннеаполис и Детройт.

Но все ждут, пока упадет второй «башмак», и Адан наблюдает за выражением их глаз. Все ожидают, что самый жирный кусок Тио приберег для себя.

Баха.

Тихуана открывает доступ к обширнейшим рынкам Сан-Диего, Лос-Анджелеса, Сан-Франциско и Сан-Хосе. И к транспортным системам, могущим доставлять товар на еще более богатые рынки северо-восточных Соединенных Штатов: в Филадельфию, Бостон и – бриллиант из бриллиантов – Нью-Йорк.

Да, есть, конечно, территория Залив и территория Сонора, но Баха – это всем территориям территория.

Уникальная.

Так что никто особо не напрягся и не удивился, когда Баррера начал:

– Ну а сам я…

И закончил:

– …хочу перебраться в Гвадалахару.

Вот теперь удивились все.

Адан – больше всех, он поверить не может, что Тио отказывается от самого лакомого кусочка в Западном мире. Если эта plaza не отходит семье, тогда кому же…

– Я прошу, – продолжает Баррера, – Гуэро Мендеса взять plaza Баха.

Адан смотрит, как лицо Гуэро расплывается в улыбке. И тут ему становится ясным чудо спасения Гуэро из засады, в которой убили дона Педро. Теперь ему понятно: plaza – не подарок-сюрприз, а выполненное обещание.

Но почему? – недоумевает Адан. Что задумал Тио?

И где мое место?

Но у него достает ума промолчать: Тио все скажет ему наедине, когда время подоспеет.

Гарсиа Абрего наклоняется вперед и улыбается. Рот под седыми усами совсем маленький. Как у кота, замечает Адан.

– Баррера разделил мир на три куска, – говорит Абрего, – а четвертый берет себе. Не захочешь, а удивишься, почему это?

– Абрего, какую культуру выращивают в Гвадалахаре? – задает встречный вопрос Баррера. – Может, Халиско находится на границе? Нет. Это просто место, и все. Безопасное, откуда можно служить нашей Федерасьон.

Первый раз он произносит это слово, думает Адан. Федерация. А сам он – ее глава. Не по титулу, а по положению.

– Если вы принимаете такой расклад, – продолжает Баррера, – я поделюсь тем, что есть у меня. Мои друзья станут вашими друзьями, моя крыша станет вашей крышей.

– И сколько придется платить за эту крышу? – интересуется Абрего.

– Оплата скромная. Если учесть, что крыша – это всегда дорого.

– Насколько дорого?

– Пятнадцать процентов.

– Баррера, – говорит Абрего, – ты поделил страну на plazas, и это все хорошо и замечательно. Я принимаю Залив. Но ты забыл кое-что: деля плод, ты делишь пустоту. Ничего ведь не осталось. Наши поля сожжены и отравлены. Наши горы наводнены policia и янки. Ты даешь нам рынки – но что нам продавать? У нас не осталось опиума.

– Забудь про опиум, – говорит Баррера.

– И нет yerba… – встревает Гуэро.

– И про марихуану тоже забудь, – не дает ему договорить Баррера. – Это все мелочовка.

– Значит, Мигель Анхель, Эль Анхель Негро, ты велишь нам забыть la mapola и la yerbal? – спрашивает Абрего. – А что же ты хочешь, чтоб мы выращивали?

– Кончай думать как фермер.

– Но я и есть фермер.

– У нас граница с Соединенными Штатами в две тысячи миль по суше. И еще тысяча миль по морю. Вот и все, что нам нужно.

– Про что это ты? – рявкает Абрего.

– Ты присоединяешься к Федерасьон?

– Конечно да. Я согласен на эту Федерацию Пустое Место. Разве у меня есть выбор?

Нет, думает Адан. Полиция Халиско принадлежит Тио, и он дружит с ДФС. Это он организовал и устроил революцию под названием «операция „Кондор“» и взметнулся в боссы. Но – и тут Абрего прав – чего он, собственно, босс?

– Эль Верде? – спрашивает Баррера.

– Si.

– Мендес?

– Si, дон Мигель.

– Тогда, hermanos, – заявляет Баррера, – позвольте продемонстрировать вам ваше будущее.

Все перебираются в комнату соседнего отеля, который принадлежит Баррере и находится под усиленной охраной.

Там их уже ждет Рамон Мэтти Балластерос.

Адан знает, Мэтти – гондурасец, обычно контачит с колумбийцами в Медельине, а колумбийцы предпочитают дел через Мексику не вести. Адан наблюдает, как Рамон распускает кокаиновый порошок и соду в мензурке с водой.

Смотрит, как Мэтти укрепляет мензурку над огнем и прибавляет пламя.

– Ну кокаин, – замечает Абрего. – И что?

– Смотри, – велит Баррера.

Адан смотрит, как закипает раствор, слышит, как потрескивает кокаин. Потом порошок начинает густеть и твердеет. Мэтти осторожно вытаскивает его и кладет просушить. Тот засыхает, и получается шарик, с виду похожий на маленький камешек.

И Баррера возвещает:

– Джентльмены, встречайте будущее!

Арт встает перед Санто Хесусом Малверде.

– Я давал тебе manda, – говорит Арт. – Ты сдержал свое обещание, а я сдержу свое.

Он отходит от храма и берет такси.

На окраине города как грибы растут лачуги.

Беженцы из Бадирагуато сооружают из картонных ящиков, упаковочных клетей и одеял подобия домов. Ранним да удачливым достались листы гофрированной жести. Арт замечает даже афишный щит старого фильма «Настоящий храбрец», приспособленный под крышу: выгоревший на солнце Джон Уэйн смотрит сверху на семьи, сооружающие стены из старых простыней, каких-то обломков, листов фанеры.

Парада, разыскав несколько старых палаток – может, он совершил набег на армию? – думает Арт, – устроил кухню, где раздает бесплатную еду, и передвижной госпиталь. Стол сооружен из нескольких щитов, положенных на козлы. Канистра с пропаном служит горелкой, на которой нагревается тонкий лист жести: на нем священник и несколько монашенок греют суп. Женщины готовят тортильяс на гриле, установленном над открытым огнем в нескольких шагах далее.

Арт заходит в палатку, там медсестры купают ребятишек, протирают им руки, готовя для уколов от столбняка, их делает врач при ранках и порезах. Из другого конца большой палатки до Арта доносится детский визг. Он подходит ближе и видит: Парада ласково воркует над маленькой девочкой, у нее на руках ожоги. Глаза девочки округлились от страха и боли.

– Самая богатая опиумом земля в Западном полушарии, – негодует Парада, – а нам нечем облегчить боль ребенка.

– Если б мог, я бы поменялся с ней местами, – говорит Арт.

Парада долго смотрит на него.

– Я верю тебе. Жаль, что ты не можешь. – И целует девочку в щечку. – Иисус любит тебя.

Маленькой девочке больно, думает Парада, а мне больше нечего сказать ей. Тут есть ранения и пострашнее. Некоторых людей так избили, что врачам придется ампутировать им руки, ноги. А все из-за того, что американцы не в состоянии разобраться со своими наркоманами. Они явились сжечь маковые поля, а жгут детей. Позволь мне сказать Тебе, Иисус: сейчас Тебе самое время вернуться.

Арт ходит следом за Парадой по палатке.

– Иисус любит тебя, – бормочет Парада. – В такие вот ночки я задумываюсь: может, все это чушь? А что тебя привело сюда? Чувство вины?

– Что-то вроде.

Арт вынимает из кармана деньги и протягивает Параде. Это все его жалованье за последний месяц.

– На них можно купить лекарства, – говорит Арт.

– Благослови тебя Бог.

– Я не верю в Бога.

– Не важно, – отвечает Парада. – Зато Он верит в тебя.

Тогда Он, думает Арт, тот еще простофиля.

2. Бешеный ирландец

Куда б мы ни ехали, мы поминаем там

Страну, превратившую в беженцев нас,

Из страха перед священниками с пустыми блюдами,

Из чувства вины перед плачущими статуями святых.

Шейн Макгоуэн. Пустились в плавание тысячи

Адская Кухня, Нью-Йорк, 1977 г.

Кэллан вырос на кровавых историях.

Про Кухулина, Эдварда Фицджеральда, Вольфа Тона, Родди Маккорли, Патрика Пирса, Джеймса Коннелли, Шона Саута, Шона Барри, Джона Кеннеди, Бобби Кеннеди, про Кровавое воскресенье[48] и Иисуса Христа.

Наваристая кровавая похлебка ирландского национализма и католицизма, или ирландского католического национализма, или ирландского национального католицизма. Хоть так, хоть этак.

Стены маленького дома без лифта в Вестсайде и стены начальной школы Сент-Бриджет украшены, если тут подходит это слово, дрянными картинами с изображениями жертв: Маккорли, повешенный на мосту Тум; Коннелли, привязанный к стулу, лицом к отряду британцев, расстреливающих его; Сент-Тимоти со стрелами, торчащими из него; беспомощный Вольф Тон, перерезающий себе горло бритвой, но все перепутавший и полоснувший вместо яремной вены по трахее – дыхательному горлу; однако ему все-таки удалось умереть до того, как его успели повесить; бедный Джон и бедный Бобби, глядящие с небес; Христос на кресте.

А в школе Сент-Бриджет, конечно, еще и Двенадцать остановок на Крестном пути: избиение Христа плетьми, терновый венец, Христос, сгибающийся под тяжестью креста, с трудом бредущий по улицам Иерусалима. Гвозди, вонзающиеся в Его святые руки и ноги. Совсем маленьким Кэллан приставал к сестре: «А Христос – ирландец?» – и та, вздохнув, отвечала: «Нет, но мог бы быть».

Теперь Кэллану семнадцать, и он наливается пивом в пабе Лиффи на углу Сорок седьмой улицы и Двенадцатой авеню со своим дружком О’Бопом.

В баре сидит еще, кроме бармена Билли Шилдса, только Малыш Микки Хэггерти. Устроился Малыш за дальним концом барной стойки, напиваясь всерьез перед предстоящей ему встречей с судьей, который наверняка перекроет ему доступ к следующему стакану «Бушмиллса» на восемь, а то и двенадцать лет. Явился Малыш Микки с целой кучей четвертаков и все скормил музыкальному автомату, нажимая все время одну и ту же кнопку «Е-5». И весь последний час Энди Уильямс мурлыкает «Лунную реку», но дружки не возражают, потому что им хорошо известно про украденную Малышом Микки говядину.

Стоял один из тех убийственно жарких августовских нью-йоркских дней, про которые говорят: «Дело не в жаре, дело во влажности», когда рубашки липнут к спине, а обиды – к душе.

Про обиду и толкуют О’Боп с Кэлланом.

Они сидят за стойкой, потягивая пиво, и О’Боп просто не в силах расстаться с этой темой.

Говорят о том, что сотворили с Майклом Мэрфи.

– Нет, с Майклом Мэрфи они поступили не по справедливости, – твердит О’Боп. – Не по-честному так.

– Верно, верно, – согласно кивает Кэллан.

А случилось с Майклом Мэрфи вот что: он застрелил своего лучшего друга Кении Мэхера. Ну как оно бывает: оба были в тот момент в мертвой отключке от «грязи» – коричневого мексиканского героина, он в ту пору ходил по кварталу; вот так оно все и приключилось. Вспыхнула ссора между двумя наркоманами, слишком бурная, Кении малость помял Майклу кости, а Майкл взбеленился, побежал, купил маленький пистолет и, ворвавшись к Кении домой, засадил ему заряд в голову.

А потом уселся посреди дерьмовой Сорок девятой улицы, рыдая из-за того, что убил своего лучшего друга. О’Боп, проходивший мимо, поскорее увел его оттуда, пока не подоспели копы, а уж в Адской Кухне – это такой квартал – копам никогда не разнюхать, кто оборвал путь Кении до времени.

В квартале единственно копам и было неизвестно, кто прикончил Кении Мэхера. До всех остальных слушок уже дошел, в том числе и до Эдди Фрила, а это дурная новость для Мэрфи. Эдди Фрил, Мясник, собирает дань для Большого Мэтта Шихэна.

А Большой Мэтт Шихэн – хозяин квартала, он заправляет Вестсайдским союзом докеров, местными профсоюзами водителей грузовиков, в его руках игорные заведения, ростовщики, проститутки; в общем, куда ни ткни – везде он. А Мэтт Шихэн не одобряет наркотиков в квартале.

И очень гордится этим и потому так популярен у пожилых жителей Кухни.

«Говорите про Мэтта что хотите, – заявляют они, – зато он не подпускает наших детей к наркотикам».

Кроме Майкла Мэрфи, Кении Мэхера и еще пары десятков других, но это никак не сказалось на авторитете Мэтта Шихэна. А поддерживает репутацию Мэтта в основном Эдди Мясник: весь квартал до смерти его боится. Когда Эдди Мясник является за данью, человек платит. Предпочтительно деньгами, но если деньгами не получается, то расплачивается кровью и переломанными костями. После чего все равно остается должен.

В любой день приблизительно половина жителей Адской Кухни ходит в должниках у Большого Мэтта Шихэна.

И это еще одна причина, почему все притворяются, будто жить без него не могут.

О’Боп случайно услышал, как Эдди обронил в разговоре, что пора наконец кому-то приструнить засранца Мэрфи, и он сбегал к Мэрфи и предупредил приятеля: нужно слинять на время. И Кэллан тоже забежал к нему предостеречь: потому что не только Эдди имеет славу, что он подкрепляет угрозы делом, но и Мэтти без конца ноет, что наркоши убивают друг друга, а это подрывает его репутацию.

Так что О’Боп и Кэллан оба советуют Мэрфи смыться, но Мэрфи огрызается: «На хрен еще?» И остается. Приятели даже обсудили между собой, что у него появилась тяга к самоубийству, наверное, из-за того, что он убил Кении. Проходит пара недель – и они вдруг перестают встречать его в квартале и решают, что наконец-то у него хватило ума смотаться. Но однажды утром в кафе «Шэмрок» появляется Эдди Мясник с широкой ухмылкой и картонкой из-под молока.

Похоже, он расхаживает всюду и хвастается ею и теперь явился сюда. Кэллан с О’Бопом решили спокойно выпить по чашке кофе – стряхнуть похмелье, а тут Эдди. Наклоняет картонку и говорит:

– Ну-ка, глянь сюда.

О’Боп заглядывает, и его рвет прямо на стол. Эдди обзывает О’Бопа сосунком и, хохоча, уходит. А в квартале следующие несколько недель только и разговоров что Эдди и его дружок, ублюдок Ларри Моретти, явились домой к Майклу, отволокли парня в душ и нанесли ножом сто сорок семь ударов, а потом расчленили.

Рассказывают, что это Эдди Мясник поработал над телом Майкла Мэрфи: разделал его, будто свинью, а куски распихал по мусорным мешкам и разбросал по всему городу.

Кроме мужского органа. Его он засунул в картонку из-под молока, чтобы показывать всем в квартале – пусть никто не сомневается, что произойдет с тем, кому вздумается выкинуть какой-нибудь фокус.

И никто ничего не может поделать, ведь Эдди связан с Мэттом Шихэном, а Шихэн под защитой Семьи Чимино, так что вроде как неприкасаемый.

Прошло уже полгода, а О’Боп до сих пор горюет по другу.

И все твердит: не по справедливости поступили с Мэрфи.

– Ну хорошо, может, им пришлось убить его, – рассуждает О’Боп, – может быть. Но потом? Зачем ходить и всюду показывать его член? Нет, это неправильно. Так не по-честному.

Бармен Билли Шилдс вытирает стойку – возможно, первый раз в жизни, – очень уж он разнервничался, слушая, как парнишка поносит Эдди Мясника. И все трет и трет стойку, будто готовится проделать на ней хирургическую операцию.

О’Боп ловит на себе взгляд бармена, но это не остужает его пыла. Ведь О’Боп с Кэлланом целый день обсуждали этот вопрос, шатаясь вдоль реки Гудзон, то затягиваясь травкой, то угощаясь пивом, так что если они и не в отключке, то сказать, чтоб в полном разуме, тоже нельзя.

А О’Боп все говорит и говорит.

Прозвищем О’Боп наградил его Кении Мэхер. Как-то ребята в парке играли в уличный хоккей, а когда прервались на отдых, к ним вприпрыжку подбежал Стиви О’Лири – так тогда его еще звали, и Кении Мэхер, оглянувшись на него, заявил: «Тебя нужно звать Боп».

Стиви никакого неудовольствия не выразил, совсем не обиделся. Ему ведь сколько тогда было? Пятнадцать? И то, что его заметили, да еще придумали прозвище парни постарше, польстило ему. И поэтому он только улыбнулся и спросил: «Боп? А почему Боп?»

– Потому что ты так ходишь, – объяснил Кении. – Подпрыгиваешь на каждом шагу, типа как мячик – боп, боп.

– Боп, – повторил Кэллан. – Мне нравится.

– Кому какое дело, что тебе нравится? – роняет Кении.

Тут вмешивается Мэрфи:

– Что за имечко такое дерьмовое для ирландца? Гляньте на его волосы. Огненно-рыжие. Встанет на углу, так все машины затормозят. А гляньте на его бледную рожу и веснушки. Ради всех святых, какой он вам Боп? Боп[49] только негры играют. А он что, черномазый? Да я в жизни белее парня не видал.

Кении призадумывается.

– Значит, нужно на ирландский лад? Хорошо. Как насчет О’Бопа? – произносит он с ударением на первое «О».

И прозвище прилипает.

Так вот О’Боп никак не может уняться насчет Эдди Мясника.

– Я про что, хрен раздери этого парня, – гнет он свое. – Что ж, если он в связке с Мэтти Шихэном, так может творить, что его душе угодно? Да кто такой, на хрен, этот Мэтти Шихэн? Какой-то богатенький старик-пьянчуга! Ирлашка, все еще хнычущий за пивом о Джеке Кеннеди! И я должен уважать такого козла? Пошел-ка он подальше! Пускай оба подальше катятся!

– Охолони, – советует Кэллан.

– На хрен их! То, что вытворили с Майклом Мэрфи, не по-честному.

Он еще ниже горбится над стойкой и, насупясь, отхлебывает пиво.

А минут через десять входит Эдди Фрил.

Эдди Фрил – настоящий громила.

Заметив О’Бопа, он орет:

– Эй, борода с хрена!

О’Боп не поднимает головы и не оборачивается.

– Эй! – опять вопит Эдди. – Я к тебе обращаюсь. Ведь на твоей башке будто борода с хрена. Такая вся кудрявая и рыжая.

О’Боп медленно повернулся:

– Чего тебе?

Говорить он старается вызывающе, но Кэллан чувствует – его приятель боится.

А почему нет? Кэллан и сам боится.

– Слыхал я, – говорит Фрил, – у тебя ко мне какие-то претензии?

– Нет. Никаких претензий, – бормочет О’Боп.

Это, думает Кэллан, правильный ответ. Да только Фрилу этого мало.

– Потому как ежели есть, так вот он я.

– Нет. Нет у меня претензий.

– А я слыхал, – настаивает Фрил, – есть. Слыхал, ты шатаешься по кварталу и треплешь своим помелом, будто у тебя претензии по поводу того, что я сделал.

– Нет.

Не будь такой убийственной жары, на том оно, может, все и закончилось. Или будь у Лиффи кондиционер, может, все обошлось бы. Но кондиционера не было, а работала всего пара вентиляторов под потолком, круживших клубы пыли и дохлых мух на своей карусели.

О’Боп фактически уже был изничтожен, его яйца, считай, на полу валялись, и ни к чему было его дожимать, но Эдди – тот еще садист, а потому он выкрикнул:

– Брехун ты, сукин ты сын!

У конца барной стойки Микки Хэггерти наконец оторвал глаза от своего «Бушмиллса».

– Эдди, – вмешался он, – парень ведь сказал тебе: претензий у него никаких нет.

– А тебя, Микки, спрашивает кто-нибудь? – рявкает Фрил.

– Ну господи, он ведь еще совсем мальчишка!

– Тогда нечего базарить как взрослый мужик! – орет Фрил. – Нечего тут шляться да болтать, что кое у кого никаких прав управлять кварталом.

– Извини, – хнычет О’Боп.

Голос у него дрожит.

– Ага, теперь ты извиняешься. Недоносок виноватый, сукин сын! Извиняльщик нашелся! Гляньте на него, хнычет, будто сопливая девчонка! И это тот самый мужик, который считает, будто у некоторых людей нет права заправлять делами в квартале.

– Слушай, ну я же извинился.

– Ага, слышу. Но это ты говоришь мне в лицо. А что станешь болтать у меня за спиной? А?

– Ничего.

– Ничего? – Фрил выдергивает из-под рубашки револьвер тридцать восьмого калибра. – На колени!

– Что?

– «Что»? – передразнивает Фрил. – На коленки свои дерьмовые падай, ты, ублюдок!

О’Боп, от природы белокожий, побледнел до синевы. Кэллан видит, он стал похож на мертвеца, а может, мертвец и есть, потому что все идет к тому, что Фрил вот-вот прикончит его на месте.

Дрожа, О’Боп сползает с табурета. Ему приходится опереться об пол руками, чтобы не растянуться, опускаясь на колени. И он плачет – громадные слезищи катятся у него из глаз, оставляя блестящие дорожки на щеках.

У Эдди на физиономии пакостный оскал.

– Хватит тебе, – вмешивается Кэллан.

Фрил набрасывается на него:

– Тебе что, тоже охота попробовать, малыш? Ты давай решай, с кем ты: с нами или с ним.

Кэллан опускает глаза:

– С ним!

Он выхватывает небольшой пистолет из-под рубашки. И стреляет Эдди Мяснику дважды в лоб.

Вид у Эдди удивленный, будто он не может поверить в произошедшее. Он таращит глаза на Кэллана, словно беззвучно вопрошая: «Какого хрена?», а потом, согнувшись, падает. Он лежит на грязном полу, О’Боп выдергивает у него из руки револьвер и, засунув в рот Эдди, жмет и жмет на спуск.

Плача, О’Боп выкрикивает непристойности.

– Ребята, я ничего не видел, – вскидывает руки Билли Шилдс.

Малыш Микки поднимает глаза от «Бушмиллса» и говорит Кэллану:

– Может, вам пора подумать насчет того, чтоб смыться?

– А пушку? – спрашивает Кэллан. – Бросить тут?

– Не надо. Скорми Гудзону.

Микки известно, что на дне реки между Тридцать восьмой и Пятьдесят седьмой улицами потонуло больше оружия, чем, скажем, в Пёрл-Харборе. И копы не станут особо усердствовать и прочесывать реку, чтобы выудить пушку, из которой изрешетили Эдди Мясника. Реакция в участке Манхэттен-Саут будет приблизительно такой: «Что? Кто-то пришил Эдди Фрила? А-а. Кто-нибудь хочет эту последнюю шоколадку?»

Если уж бояться, то не полиции, а Мэтта Шихэна. Микки-то вряд ли помчится к Большому Мэтту докладывать, кто замочил Эдди. Ведь Мэтт мог бы протянуть свою мясистую руку к судье и снять груз обвинений с Микки насчет уведенной говядины, но не стал суетиться, а потому, рассуждает Микки, он ничем не обязан Шихэну, он ему на верность не присягал.

Но вот бармен, Билли Шилдс, из кожи вылезет, чтобы подольститься к Большому Мэтту. Так что эти двое парнишек могут пойти и самостоятельно вздернуть себя на крюках для туш, чтобы избавить Мэтта от лишних хлопот. Разве только они первыми с ним расправятся, но этого им не осилить. Так что парни, считай, покойники. Но торчать тут и дожидаться расправы все-таки не стоит.

– Топайте, топайте, – подталкивает их Микки. – Сваливайте из города!

Кэллан прячет пистолет под рубашку и дергает О’Бопа, который нагнулся над трупом Эдди Мясника, за руку:

– Пойдем!

– Погоди минутку.

О’Боп, пошарив в карманах Фрила, извлекает комок смятых купюр. Переваливает труп на бок и вытаскивает еще что-то из заднего кармана.

Черный блокнот.

– Вот так, – говорит О’Боп.

И они уходят.

Копы заявляются через десять минут.

Коп из отдела убийств перешагивает через лужу крови, растекшуюся большим красным ореолом вокруг головы Фрила, устремляет взгляд на Микки Хэггерти. Коп только что получил повышение, его перевели из патрульной службы, и потому он прекрасно знает Микки. Он смотрит на Микки и пожимает плечами, будто говоря: «Ну, что тут такое случилось?»

– Поскользнулся в душе, – отзывается Микки.

Из города они так и не уезжают.

Выйдя из паба Лиффи, они, следуя совету Микки, направились к Гудзону и зашвырнули оружие в воду.

Потом, чуть отойдя от реки, пересчитали наличные Эдди.

– Триста восемьдесят семь баксов, – говорит О’Боп.

Они разочарованы.

На эти деньги далеко не укатишь.

Да и не знают они, куда им, собственно, ехать.

Они заходят в угловую лавку и покупают пару квартовых бутылок пива, а потом забираются под береговую опору скоростного шоссе Вестсайд, чтобы все обдумать.

– В Джерси? – роняет О’Боп.

Дальше его географическое воображение не простирается.

– Ты кого-нибудь знаешь в Джерси? – спрашивает Кэллан.

– Нет. А ты?

– Тоже нет.

Вот уж где у них полно приятелей, так это в Адской Кухне, и кончается тем, что, опрокинув еще пару бутылок пива, они, дождавшись темноты, проскальзывают обратно в свой квартал. Забираются на заброшенный склад, где и засыпают. Рано утром они отправляются к сестре Бобби Ремингтона на Пятидесятую улицу. Бобби тоже дома, опять ссорится со своим стариком.

Он подходит к двери, видит Кэллана и О’Бопа и побыстрее затаскивает их в дом.

– Господи, – говорит Бобби, – что вы, ребята, натворили?

– Он хотел застрелить Стиви, – объясняет Кэллан.

– Ничего подобного, – мотает головой Бобби. – Пописал бы только ему в рот. И всех делов-то.

– А, теперь все равно, – пожимает плечами Кэллан.

– Нас ищут? – спрашивает О’Боп.

Бобби не отвечает, он занят: задергивает поплотнее занавески.

– Бобби, а кофе у тебя есть? – спрашивает Кэллан.

– Да, сейчас приготовлю.

Из спальни появляется Бэт Ремингтон. В спортивной рубашке «Рейнджер», едва прикрывающей трусики. Рыжие взлохмаченные волосы падают ей на плечи. Девушка смотрит на Кэллана и произносит:

– Говнюк.

– Привет, Бэт.

– Убирайтесь отсюда!

– Бэт, я только хочу сварить им кофе.

– Эй, Бобби… – Бэт выбивает сигарету из пачки на кухонной стойке, сует в рот и закуривает. – Хватает того, что я позволяю тебе давить свою кушетку. И это-то паршиво. Но этих парней мне тут не требуется. Без обид.

– Бобби, – говорит О’Боп, – нам нужно оружие.

– Нет, ну просто шик, – замечает Бэт. И хлопается на кушетку рядом с Кэлланом. – Какого черта вы сюда завалились?

– Больше-то нам идти некуда.

– Какая честь! – Бэт пила с ним пиво и пару разиков перепихнулась, и что, теперь он решил, что может заявляться сюда, когда влип в передрягу? – Бобби, сделай им тосты или чего там еще.

– Спасибо, – говорит Кэллан.

– Но тут вы не останетесь.

– Бобби, – вступает О’Боп, – но ты можешь раздобыть нам пушки?

– Если они пронюхают, я спекся.

– Ты можешь пойти к Берку, сказать, оружие для тебя, – нажимает О’Боп.

– Чего вы, парни, вообще застряли в квартале? – удивляется Бэт. – Вам давно нужно было слинять в Буффало куда-нибудь.

– В Буффало? – улыбается О’Боп. – А что там, в Буффало?

– Ну, водопад Ниагара, – пожимает плечами Бэт. – Не знаю.

Они пьют кофе и жуют тосты.

– Я сбегаю сейчас к Берку, – говорит Бобби.

– Ага, только этого тебе и не хватало! – негодует Бэт. – Чтоб на тебя обозлился Мэтти Шихэн.

– На хрен Шихэна! – выпаливает Бобби.

– Правильно, ступай скажи ему это. – Бэт поворачивается к Кэллану. – Не нужны вам никакие пушки. А нужны билеты на автобус. У меня есть немного налички…

Бэт – кассирша у Лоуэса на Сорок второй улице. Случается, она заодно продает там и театральные билеты вместе с киношными. У нее припрятана небольшая заначка.

– Деньги у нас есть, – говорит Кэллан.

– Вот и катитесь тогда.

Они добрели до Верхнего Вестсайда, пошатались по парку Риверсайд, постояли у могилы Гранта. Потом снова возвратились в центр города; Бэт пропустила их в кинотеатр, и они на последнем ряду балкона смотрели «Звездные войны».

Чертова «Звезда Смерти» должна была взорваться уже в шестой раз, когда появляется Бобби с бумажным пакетом. Он оставляет его у ног Кэллана.

– Классная киношка, верно? – замечает он и убегает так же стремительно, как вошел.

Кэллан прислоняется лодыжкой к пакету, ощущает твердость металла.

В мужском туалете они открывают пакет.

Старый пистолет двадцать пятого калибра и такой же древний специальный полицейский тридцать восьмого.

– Он бы еще кремнёвые ружья приволок! – возмущается О’Боп.

– Нищие не привередничают.

Кэллан чувствует себя куда лучше с оружием у пояса. Забавно, как быстро тебе начинает его недоставать. Без него чувствуешь какую-то легкость, думает он. Точно вот-вот взлетишь. А с оружием крепко стоишь на земле.

В кино они просидели чуть ли не до самого закрытия, потом, соблюдая всяческую осторожность, пробрались обратно к складу.

Жизнь им спасли польские сосиски.

Тим Хили, проторчавший тут уже полночи и проголодавшийся до чертиков, карауля этих двух парней, посылает Джимми Бойлана сбегать за польскими сосисками.

– А с чем хочешь? – уточняет Бойлан.

– С кислой капустой, горчицей, со всем, чем полагается.

Бойлан выходит, потом возвращается, и Тим заглатывает сосиски, будто просидел всю войну в японском концлагере. Солидная порция сосисок успевает превратиться в его желудке в газ, как раз когда появляются Кэллан с О’Бопом. Они поднялись по лестнице, и уже стоят у закрытой металлической двери, и тут слышат, как Хили шумно испортил воздух.

Оба застывают на месте.

– Господи! – доносится до них голос Бойлана. – Никого не зашибло?

Кэллан смотрит на О’Бопа.

– Бобби сдал нас? – шепчет О’Боп.

Кэллан пожимает плечами.

– Я открою дверь, впущу воздуха, – говорит Бойлан. – Ну ты, Тим, даешь!

– Извини.

Бойлан распахивает дверь и вопит:

– Черт!!!

Он вскидывает обрез, но Кэллан слышит выстрелы, эхом раскатывающиеся по лестничному пролету, только когда они с О’Бопом начинают стрелять.

Фольга соскальзывает с колен Хили, он вскакивает с деревянного складного стула и выхватывает оружие. Но видит, как Джимми Бойлан задом вваливается в комнату, пули вырывают из его тела куски, и нервы у Хили сдают. Он роняет на пол пистолет сорок пятого калибра и вскидывает руки.

– Прикончи его! – орет О’Боп.

– Нет, нет! – верещит в ответ Хили. – Не надо!

Толстяка Тима Хили они знают всю свою жизнь. Он, бывало, дарил им четвертаки, чтоб мальчишки купили себе комиксы. Как-то раз они играли в хоккей на улице, и Кэллан метким ударом разбил фару на машине Тима Хили, а тот, выйдя из паба Лиффи, только расхохотался. «Ничего, все нормально. Подарите мне билетик, когда будете играть за „Рейнджеров“, лады?» – вот и все, что сказал им тогда Тим Хили.

Теперь Кэллан пытается остановить О’Бопа.

– Не стреляй в Хили! Забери только у него пистолет! – кричит он.

Кричит, потому что в ушах у него звенит. Голос слышится точно с другого конца тоннеля, а голова раскалывается от боли.

На подбородке у Хили желтеет пятно горчицы…

Он что-то бормочет насчет того, что уже стар для таких дерьмовых игр.

Будто для таких игр существует подходящий возраст, думает Кэллан.

Они забирают сорок пятый калибр Хили и обрез Бойлана и скатываются с лестницы.

И бегут.

Большой Мэтти приходит в бешенство, услышав про Эдди Мясника.

Особенно когда до него доходит слух, что замочили его ребята, у которых еще и пеленки-то толком не просохли. Он кипит негодованием: куда катится мир?! И какой это будет мир, если подрастает поколение, не имеющее никакого уважения к авторитетам. А еще заботит Большого Мэтти, что слишком много народу приходит к нему просить за этих парней.

– Они должны быть наказаны, – твердит всем Большой Мэтт, но он встревожен, что люди не согласны с его решением.

– Конечно, наказать нужно, само собой, – отвечают ему. – Переломать им ноги там или руки, выгнать из квартала. Но не убивать же до смерти.

К таким нахальным возражениям Большой Мэтт не привык, и ему это совсем не нравится. А еще не нравится, что дело стоит. Уже через несколько часов эти звереныши должны были оказаться в его руках, но вот уже несколько дней, как их не могут найти. Хотя разнесся слух, что они еще в квартале – а это уже открытый вызов ему, – но где именно, никому не известно.

Даже люди, которым положено бы знать, понятия не имеют.

Большой Мэтт даже призадумался, не изменить ли и вправду наказание. И решает, что, может, справедливее будет отрубить им пальцы, которые нажимали на курок. Чем больше он это обмозговывает, тем больше его привлекает эта идея. Пусть эта парочка мыкается по Адской Кухне с культяшками вместо пальцев как напоминание о справедливом возмездии тем, кто не выказывает должного уважения авторитетам.

Значит, отрубить им пальцы – на том и остановимся.

Большой Мэтт Шихэн может быть великодушным.

Но тут он вспоминает, что у него больше нет Эдди Мясника и выполнить эту работу некому.

А еще через день у него не остается ни Джимми Бойлана, ни Толстяка Тима Хили: Бойлан мертв, а Хили запропастился невесть куда. Кэвину Келли приспичило заняться каким-то бизнесом в Олбани. У Марти Стоуна заболела тетка в Дальнем Рокавее. А Томми Дуган в запое.

И все это заставляет Большого Мэтта заподозрить, что, может быть, тут зреет заговор, бунт.

И он заказывает билет, чтобы лететь в другой свой дом, во Флориде.

Что могло бы стать радостной новостью для Кэллана и О’Бопа, да только перед тем, как сесть в самолет, Мэтт связывается с Большим Поли Калабрезе, новым representante – боссом Семьи Чимино, и просит прислать киллера.

– Как думаешь, что он ему пообещал? – спрашивает Кэллан у О’Бопа.

– Долю в Джевитс-центре?

Большой Мэтт контролирует строительные профсоюзы и профсоюзы водителей, работающие в этом центре, расположенном в Вестсайде. Итальянцы облизывались на долю в этом бизнесе уже где-то с год, а то и больше. Навар только с контрактов на цемент приносит миллионы. Сейчас Мэтт не в том положении, чтобы в очередной раз отказать им, но он вполне справедливо может рассчитывать на маленькую услугу в обмен на свое согласие.

Профессиональную услугу.

Кэллан с О’Бопом сидят взаперти в квартире на Сорок девятой улице. Они устали и плохо выспались. Лежат впотьмах и смотрят на небо. Или что там заменяет небо в Нью-Йорке?

– Мы убили двоих, – говорит О’Боп.

– Ну.

– Хотя, по правде, это была самозащита, – продолжает О’Боп. – Я про то, что типа пришлось, ведь так?

– А то.

Через некоторое время О’Боп замечает:

– А вот интересно, может Микки Хэггерти нас продать?

– Думаешь?..

– Ему за ограбление светит от восьми до двенадцати. Может, предложит нас в обмен: мы в тюряге, он на свободе.

– Да ну, – сомневается Кэллан. – Микки – парень старой закалки.

– Может, конечно, и старой, но все равно отсидел, поди уж, задницу. Это у него вторая ходка.

Но Кэллан уверен: когда Микки отсидит срок и вернется в квартал, то вряд ли захочет всю оставшуюся жизнь прятать от людей глаза. А уж кому, как не Микки, знать: ему ни в одном баре в Кухне не подадут и блюдца арахиса, если он переметнется к копам.

Нет, Микки Хэггерти беспокоил его меньше всего.

Об этом думает Кэллан, глядя из окна на «линкольн-континенталь», припаркованный на другой стороне улицы.

– Так что, пожалуй, нам пора рвать когти отсюда, – говорит он О’Бопу.

О’Боп сует рыжие вихры под кран, пытаясь охладиться. На улице сто четыре градуса[50] жары, а они парятся в двухкомнатной квартирке на пятом этаже, где вентилятор размером с пропеллер на игрушечном самолетике и напор воды – ноль, потому что соседские гаденыши пооткрывали на улице все пожарные гидранты. В довершение ко всем несчастьям еще прикатила шайка от Семьи Чимино и теперь стережет внизу, чтоб пришить их с Кэлланом.

И обязательно это сделают, выждав для приличия до темноты.

– Что ты предлагаешь? – спрашивает О’Боп. – Выскочить и устроить войну? Перестрелка в O. K. Коррале?[51]

– И то лучше, чем тут до смерти изжариться.

– Ничего себе лучше! – возражает О’Боп. – Здесь духотища, конечно, но там нас пристрелят, Кэллан. Как бродячих псов.

– Когда-никогда все равно придется спуститься, – говорит Кэллан.

– Ни хрена! – О’Боп вынимает голову из-под крана. – Пока нам таскают сюда пиццу, незачем и высовываться.

Он тоже подходит к окну и смотрит на длинный черный «линкольн».

– Эти засранцы-итальяшки не меняют своих привычек, – замечает он. – Могли б прикатить на «мерсе» или «БМВ», ну, не знаю… на долбаном «вольво» или еще на чем. Нет, вечно хреновы «линкольны» и «кадиллаки». Точно тебе говорю: это у них, видно, правила такие в мафии или чего там.

– А кто в машине-то, Стив?

В машине сидело четверо. Еще трое парней стояли у дверцы рядом. Покуривают беззаботно, пьют кофе, треплются. Точно объявление мафии кварталу: мы приехали пришить кое-кого, так что лучше вам держаться подальше.

О’Боп вгляделся, прищурив глаза.

– Шайка Пиккони, подчиняющаяся банде Джонни Боя Коццо, – говорит он. – Ветвь Демонти из Семьи Чимино.

– Откуда ты-то знаешь?

– Парень на пассажирском сиденье лопает персики из банки, – объясняет О’Боп. – А значит, это Джимми Пиккони, то есть Джимми Персик. Он помешан на консервированных персиках.

О’Боп – настоящая Книга пэров мафиозных семей. Он следит за их жизнью, изучает привычки, как фаны бейсбольных команд, которые знают назубок фамилии всех игроков и помнят счет любого матча. В голове у него хранится подробная схема организации Пяти Семей.

Так что О’Боп в курсе, что после смерти Карло Чимино в Семье происходят постоянные подвижки. Большинство крутых парней не сомневались, что Чимино выберет себе в преемники Нила Демонти, но вместо этого он назначил своего зятя Поли Калабрезе.

Выбор не пришелся по вкусу старой гвардии: они считали, что Калабрезе чересчур мягок, чистоплюй одним словом. Он упорно заколачивает деньги в легальном бизнесе. Крутым ребятишкам: акулам-ростовщикам, вымогателям и простым взломщикам квартир это совсем не нравилось.

Джимми Пиккони, Большой Персик, – один из недовольных. И сейчас в «линкольне» он именно об этом и говорит.

– Мы – криминальная Семья Чимино, – доверительно делится он со своим братом, Персиком Маленьким. Джои Пиккони на самом деле выше старшего брата, Большого Персика, но никто не решился высказать это замечание вслух, и прозвища прилипли – с кожей не отдерешь. – Даже долбаная «Нью-Йорк таймс» называет нас криминальной Семьей Чимино. Мы должны совершать преступления. Захоти я быть бизнесменом, так поступил бы на работу в эту, как ее… корпорацию «Ай-би-эм».

Персику не нравится и то, что Демонти обошли назначением.

– Он уже старик. Ну какой вред, если бы мистер Нийл погрелся последние годы на солнышке? Он заслужил это. Хозяину нужно было назначить его боссом, а Джонни Боя – заместителем. Тогда у нас сохранилось бы «наше дело», коза ностра.

Для молодого парня – Персику всего двадцать шесть – он настоящий консерватор, разве только без галстука. Ему по душе традиции, старые способы ведения дел.

– В прежние дни, – рассуждает Большой Персик, точно он тогда жил, – мы бы попросту оттяпали без всяких разговоров долю в Джевитс-центре. И не пришлось бы лизать задницу какому-то старому ирлашке вроде Мэтти Шихэна. Хотя Поли все одно и кусочка нам не даст. Ему плевать, пусть мы хоть с голоду передохнем.

– Но… – перебивает Персик Маленький.

– Что «но»?

– Но Поли дает работу мистеру Нийлу, мистер Нийл дает ее Джонни Бою, а Джонни Бой дает нам, – договаривает Персик Маленький. – Все, что мне нужно знать, – Джонни Бой дает нам работу, и мы ее делаем.

– Мы еще только сделаем эту хреновую работу, – поправляет Большой Персик. Он не нуждается в объяснениях. Еще Маленький будет рассказывать ему, как все крутится! Персик и сам знает, и ему нравится, как оно крутится в ветви Семьи Демонти – на старый лад.

А к тому же Персик просто боготворит Джонни Боя.

Потому что Джонни Бой – это все, чем мафия была прежде.

И какой опять должна стать, думает Персик.

– Как только стемнеет, – говорит Персик, – завалимся наверх и выправим им билеты в один конец.

Кэллан в квартире перелистывает блокнот.

– Твой папаша тут есть, – роняет он.

– Большой сюрприз, – саркастически отзывается О’Боп. – И сколько?

– Две штуки.

– Интересно, на что это он ставил? – задумчиво спрашивает О’Боп. – О! Пиццу тащат! Эй! Какого хрена? Они воруют нашу пиццу!

О’Боп разозлился всерьез. Он особо не бушевал из-за того, что эти парни прикатили убить его – этого следовало ожидать, это так, просто бизнес, – но похищение пиццы воспринял как личное оскорбление.

– Так нельзя! – вопит он. – Это не по-честному!

Именно с этих слов, вспоминается Кэллану, все и началось.

Кэллан поднимает глаза от черного блокнота и видит, что жирный макаронник с широкой ухмылкой вытягивает в сторону их окна руку с куском пиццы.

– Эй! – вопит О’Боп.

– Эх и вкуснющая! – вопит в ответ Персик.

– Ну вот, стащили нашу пиццу, – жалуется О’Боп Кэллану.

– Да ладно, делов-то!

– Но я жрать хочу! – хнычет О’Боп.

– Так спустись и отними, – советует Кэллан.

– Может, и спущусь.

– Обрез не забудь.

– Вот хреновина!

Кэллану слышно, как парни на улице хохочут над ними. Ему-то все равно, это О’Боп не выносит, когда над ним потешаются. Сразу бросается в драку. А Кэллан, он что, он может просто взять да уйти.

– Стиви?

– А?

– Как, ты сказал, зовут того парня внизу?

– Которого?

– Ну, его прислали пришить нас, а он компот трескает.

– Джимми Персик.

– Он тоже в блокноте.

– Что?!

О’Боп отходит от окна.

– Сколько за ним?

– Сто тысяч.

Переглянувшись, они начинают хохотать.

– Кэллан, – обрывает смех О’Боп, – да у нас затевается совсем новая игра!

Потому что Персик Пиккони должен Мэтту Шихэну сто тысяч долларов. И это только основной долг – а проценты растут быстрее, чем разносится вонь при забастовке мусорщиков, – так что у Пиккони серьезные неприятности. Он по уши в долгах у Мэтта Шихэна. Это могло бы стать плохой новостью – тем больше у него причин оказать Шихэну серьезную услугу, – да вот только блокнот теперь у Кэллана и О’Бопа.

А это уже дает им некоторые преимущества.

Если они проживут достаточно долго, чтобы ими воспользоваться.

Потому что уже темнеет. И очень быстро.

– Есть идеи? – спрашивает О’Боп.

– Да, кое-какие.

Игра предстояла серьезная и – черт! – отчаянная и опасная.

О’Боп вылезает на пожарную лестницу с бутылкой в руке. Бутылка заткнута тряпкой, в ней бултыхается какая-то жидкость.

Орет:

– Эй, вы, макаронники свинячьи!

Парни у «линкольна» смотрят вверх.

О’Боп поджигает тряпку и вопит:

– Вот, запейте нашу пиццу! – и длинной ленивой дугой запускает бутылку в «линкольн».

– Какого хрена…

Это бормочет Персик, он нажимает кнопку, опуская стекло, и видит факел, летящий с небес прямо на него. Он рвет дверцу и вываливается из машины, успевая как раз вовремя, потому что О’Боп хорошо прицелился: бутылка разбивается о крышу «линкольна», и пламя мгновенно разливается по ней.

– Тачка-то совсем новенькая, ты, ублюдок! – ревет Персик в сторону пожарной лестницы.

Он бесится всерьез, ведь у него даже возможности нет пристрелить этого недоумка: сбивается толпа зевак, а следом раздается завывание сирен и всякое такое, и уже через пару минут весь квартал наводнен ирландцами-копами и ирландцами-пожарными. Пожарные поливают из шлангов водой то, что осталось от «линкольна».

Копы, пожарные и тысяч пятнадцать дерьмовых голубых в женских платьях с Девятой авеню, которые визжат, пританцовывают и улюлюкают, – все сгрудились вокруг Персика. Он посылает Персика Маленького к телефону на углу – пусть позвонит, чтоб прислали новые колеса, а потом чувствует металл, прижатый к его левой почке, и слышит шепот:

– Мистер Пиккони, повернитесь, пожалуйста, но очень медленно.

Но уважительно так, а это Персик всегда ценил.

Он оборачивается и видит ирландского парнишку – не того рыжего засранца с волосами будто проволочная мочалка, который швырнул бутылку, а высокого, темноволосого. В одной руке он держит пистолет, обернутый коричневым бумажным пакетом, а в другой…

Это еще что за дерьмо у него? – думает Персик.

А потом до него доходит.

Это же маленький черный блокнот Мэтти Шихэна.

– Нам надо поговорить, – заявляет парнишка.

– Ну что ж… – соглашается Персик.

Итак, они в сыром холодном подвале заброшенного дома на Двенадцатой, и можно было бы назвать происходящее мексиканской ничьей, только никаких мексиканцев тут нет.

А есть итало-ирландская встреча, и сцена такова: Кэллан и О’Боп стоят в одном конце, вжавшись спиной в стену. Кэллан похож на бандита с большой дороги: у него в каждой руке по пистолету. О’Боп держит обрез, прижимая к поясу. А у двери – братья Пиккони. Итальянцы оружия не вынули. Они стоят в своих шикарных костюмах, такие все из себя хладнокровные и крутые.

О’Боп очень даже хорошо просекает ситуацию. Макаронники уже оплошали раз сегодня вечером – даже если не считать гибель «линкольна» – и не хотят снова терять лицо, показывая, что их хоть чуточку заботят эти два придурка, наставившие на них целый арсенал. Держатся с настоящим мафиозным шиком, и О’Боп проникается уважением.

А Кэллану на всякий такой шик начхать, хвоста крысиного он не стоит.

Он намерен, если что не так, нажать на спуск, а там видно будет, что из этого выйдет.

– Сколько вам лет-то, ребятишки? – спрашивает Персик.

– Двадцать, – врет О’Боп.

– Двадцать один, – добавляет Кэллан.

– Крутенькие вы сосунки, мое вам слово, – говорит Персик. – В общем, нам нужно сначала разобраться с этим дельцем насчет Эдди Фрила.

Вот оно, начинается, мелькает у Кэллана. Он на волосок от того, чтобы начать стрелять.

– Терпеть не могу всякие тошнотворные извращения, – продолжает Персик. – Писать парню в рот? Ну что это такое? Сколько раз вы в него выстрелили? Восемь вроде? Хорошо поработали.

Он хохочет. Персик Маленький вторит ему.

И О’Боп тоже смеется.

А Кэллан – нет. Он напряжен и готов к стрельбе.

– Извини за машину, – выговаривает сквозь смех О’Боп.

– Угу, – отзывается Персик. – В следующий раз, как захочешь поговорить, пользуйся телефоном, ладно?

И опять все хохочут. Кроме Кэллана.

– Да я говорил Джонни Бою, – продолжает Персик. – Какого хрена, говорю, ты заслал меня в Вестсайд к зулусам, пуэрториканцам и бешеным ирландцам? И какого черта я тут должен делать? Тут бутылками с зажигательной смесью швыряются, и теперь мне придется покупать новую машину. Бешеные козлы-ирландцы. А вы в эту черную книженцию заглядывали?

– А ты как думаешь? – задает встречный вопрос О’Боп.

– Думаю, да. И что там углядели?

– Это зависит…

– От чего же?

– От того, как мы договоримся.

– Так подскажите, о чем будем договариваться.

Кэллан слышит, как О’Боп шумно сглатывает. Понимает, что тот до смерти боится, но все равно пойдет до конца. Давай же, Стиви, играй, блефуй, мысленно подталкивает Кэллан.

– Перво-наперво, – заявляет О’Боп, – блокнота при нас нет.

– Эй, Мочалка, – отзывается Персик. – Как начнем обрабатывать вас, вы живо выложите, где он. Эй, полегче там со стрелялкой. – Теперь он смотрит на Кэллана. – Мы ведь просто разговариваем.

– Мы знаем, – говорит О’Боп, – где Шихэн берет каждый пенни на улице.

– Без шуток – он ведь землю перевернет, только б заполучить эту книжицу обратно.

– Ну и хрен с ним, – откликается О’Боп. – Не получит он блокнот – тогда и ты не должен ему ни гроша.

– Точно, что ль?

– Наше слово – верняк, – подтверждает О’Боп. – И Эдди Фрил по-другому не скажет.

О’Боп видит облегчение на лице Персика и поддает жару.

– В этом блокноте и копы есть. И профсоюзники. На улице гуляет пара миллионов долларов.

– Мэтти Шихэн – богатый человек, – роняет Персик.

– А чего он-то? – говорит О’Боп. – Почему не мы? Почему не ты?

Они следят, как ворочаются мысли Персика. Караулят, как он обмозговывает выгоду, взвешивает риск. Через минуту он говорит нерешительно:

– Но Шихэн оказывает услуги моему боссу.

– Заполучи блокнот, – возражает О’Боп, – и сам сможешь оказывать ему такие же.

Кэллан спохватывается, что перестарался, держа пистолеты на изготовку. Руки у него устали и дрожат. Ему охота опустить пистолеты, но нельзя расслабляться. И еще он боится: если они не договорятся с Персиком, ему не суметь попасть в цель даже с такого расстояния – так трясутся у него руки.

– А вы кому-нибудь говорили, – наконец спрашивает Персик, – что видели мое имя в книжке?

О’Боп мгновенно выпаливает «нет!», и скорость его реакции подсказывает Кэллану: этот вопрос – очень важный. А еще ему интересно, зачем Персик занял деньги и на что потратил.

– Бешеный ирландец, – бормочет себе под нос Персик. Потом говорит: – Вы затаитесь пока что. Постарайтесь не убивать никого хоть денек-другой, ага? Я с вами еще встречусь по этому делу.

После чего разворачивается и поднимается по лестнице, ведущей из подвала; брат тянется за ним.

– Господи! – выдыхает Кэллан. И плюхается на пол.

Руки у него ходят ходуном.

Персик звонит в дверь дома Мэтта Шихэна.

Дверь открывает здоровущий ирлашка. Персик слышит, Шихэн кричит из комнаты: «Кто это там?»

Голос испуганный.

– Да это Джимми Персик, – отвечает бугай, впуская Персика. – Он у себя в кабинете.

– Спасибо.

Персик проходит по коридору и сворачивает налево, в комнату Мэтта.

Комната оклеена тошнотворно-зелеными обоями. Трилистники[52] и всякое такое дерьмо понатыканы по всей комнате. Большой портрет Джона Кеннеди. Рядом – портрет Бобби. Фотография папы римского. У парня тут есть все, разве что лепрекон[53] на табурете не сидит.

Из кресла Мэтт все-таки встает – Персику нравятся проявления уважения – и улыбается показной широкой улыбкой, какая в ходу у ирландских политиков.

– Джеймс, рад тебя видеть. Ну как, удалось уладить ту маленькую неприятность за время моего отсутствия?

– Угу.

– Нашел этих ублюдков?

– Эге.

– И?..

Нож входит в него как в масло, не успевает Мэтт выговорить «Что за черт!» ни по-английски, ни по-ирландски. Персик профессионально попадает между ребрами под левой грудной мышцей, резко дергает лезвие вверх и проворачивает его, чтобы в госпитале не возникло этических проблем.

Чертов нож застревает, и Джимми приходится упереться в широкую грудь Мэтта ногой, чтобы выдернуть его. Шихэн с такой силой грохается на пол, что подскакивают все портреты на стенах.

Впустивший Персика громила остолбенело застыл в дверях.

И непохоже, чтоб он рвался что-то предпринять.

– А ты сколько ему должен? – спрашивает Персик.

– Семьдесят пять.

– Нет Мэтта – нет долга.

Вдвоем они разрубают тело, отвозят на Уордс-Айленд и сбрасывают в канализационный люк.

На обратном пути Персик распевает:

Видал кто моего приятеля Мэтти…
Можете сказать мне, куда ж он исчез?..

Через месяц после наступления того, что стало называться в Адской Кухне «Наводнением Лунной реки», жизнь Кэллана переменилась. Он не только жив, что сюрприз для него, но к тому же еще и герой квартала.

Потому что, пока Персик спускал Шихэна в канализацию, они с О’Бопом поработали черным фломастером в блокноте Мэтти и списали некоторые долги. Они развлекались от души: какие-то цифры замазывали, сокращали, другие оставляли нетронутыми – те, которые, как они рассчитывали, сделают их состоятельными людьми.

Денежные времена настали в Адской Кухне.

Кэллан с О’Бопом обосновались в пабе Лиффи, будто владели им, что, в общем, если внимательно изучить черный блокнот, было близко к истине. Люди, заходившие туда, чуть ли не кланялись им: одни из благодарности, что их сняли с крючка у Мэтта, другие из страха, что попали в новую кабалу к парням, которые замочили Эдди Фрила, Джимми Бойлана, а вполне вероятно, и самого Мэтти Шихэна.

И еще кое-кого заодно.

Ларри Моретти.

Кэллан переживал только из-за этого убийства. Эдди Мясник, да и Джимми Бойлан, а уж тем более Мэтти Шихэн – это была необходимость. Но Ларри Моретти они убили из мести, за то, что он помог Эдди изувечить труп Майкла Мэрфи.

– От нас этого ждут, – убеждал О’Боп. – Иначе нас не будут уважать.

Моретти догадывался о своей судьбе. Он затаился в норе на Сто четвертой улице, рядом с Бродвеем, и пил по-черному. За две недели он ни разу не вышел из дому: просто ходить не мог, так что стал легкой добычей для Кэллана и О’Бопа, когда они ворвались в дверь.

Моретти валялся на полу с бутылкой в обнимку. Сунул голову между стереоколонками и слушал какой-то дерьмовый диск, басы ухали, точно канонада тяжелой артиллерии. На секунду Ларри приоткрыл глаза и взглянул на приятелей, которые застыли с нацеленными на него пистолетами, а потом снова закрыл. О’Боп завопил:

– Это тебе за Майки! – и давай палить.

Кэллану ничего не оставалось, только присоединиться, но как же погано стрелять в лежачего.

Теперь надо было разрубить тело. О’Боп, оказывается, подготовил все заранее. Они закатили Моретти на лист толстого пластика, и Кэллан только теперь понял, каким же сильным был Эдди Фрил, если рубил мясо. Работа до хренища тяжелая, к тому же Кэллан пару раз мотался в ванную: его рвало. Но наконец они все-таки справились, распихали куски по мусорным мешкам, а потом отвезли на Уордс-Айленд. О’Боп считал, что им нужно засунуть «штуковину» Моретти в картонку из-под молока и походить с ней по кварталу, но Кэллан твердо сказал – нет.

Им такое дерьмо ни к чему. Слухами земля полнится, и уже на следующий день многие заходили к Лиффи выразить восхищение. А вот Бобби Ремингтон не пришел. Кэллан понимает: Бобби боится, вдруг они думают, что он сдал их Мэтти, но Кэллан точно знает, что это не Бобби.

Это подсуетилась Бэт.

– Ты только старалась защитить брата, – говорит ей Кэллан, когда она появляется в его новой квартире. – Я понимаю.

Девушка уставилась в пол. Она постаралась: длинные волосы расчесаны, блестят, на ней красивое платье. Черное, с низким вырезом.

Кэллан все понимает. Она на все готова, чтобы спасти свою жизнь и жизнь брата.

– А Стиви это понимает? – спрашивает Бэт.

– Я ему растолкую.

– Бобби так плохо, – говорит она.

– Да все в порядке…

– Ему нужна работа, а он не может получить профсоюзную карточку…

Кэллан испытывает странные ощущения от этих слов, обращенных к нему. За подобной услугой люди обычно шли к Мэтти.

– Ладно, это мы сумеем устроить, – обещает Кэллан. У него теперь есть незаполненные бланки, карточки, подписанные начальниками профсоюзов водителей, строителей и всяких других. – Скажи ему, пускай зайдет. Мы же с ним друзья.

– А мы с тобой друзья? – спрашивает девушка.

Он хочет ее. Черт! Он бы с превеликим удовольствием ее отымел. Но получится не то. Вроде только потому, что у него сейчас есть власть над ней.

И он говорит:

– Ну да, конечно, мы друзья.

Дает ей понять, что все в порядке, все в норме, она не обязана спать с ним.

– И все? Только друзья?

– Да, Бэт. И все.

Ему не по себе, ведь она вырядилась, накрасилась и все такое, но ему больше не хочется спать с ней.

И оттого ему грустно.

В общем, Бобби заходит, они подцепляют его на крючок, устроив на работу, и его новый босс сразу зачисляет его в бездельники – и Бобби в этом отношении не подводит. Люди приходят: кто платить проценты, кто просить какого-то одолжения, и где-то с месяц они изображают из себя маленьких крестных отцов в кабинке паба Лиффи.

Пока их не одергивает настоящий Крестный Отец.

Большой Поли Калабрезе присылает гонца и требует, чтобы они приехали в Квинс и объяснили ему лично, отчего, первое, они не мертвы и, второе, отчего мертв его друг и партнер Мэтти Шихэн.

– Я сказал, – объясняет Персик, – что это вы, парни, замочили Шихэна.

Они сидят в кабинке таверны «Лэндмарк», и Персик пытается проглотить гадостную баранью котлетку с картошкой, политую жирным коричневым соусом. По крайней мере, на встрече с Большим Поли их угостят приличной едой.

Может, эта еда будет последней в их жизни, но хотя бы вкусной.

– Господи! Зачем? – удивляется Кэллан.

– У него были причины, – вмешивается О’Боп.

– Отлично, – говорит Кэллан, – какие?

– Скажи я ему правду, он с ходу убил бы меня, без вопросов, – старательно объясняет Персик.

– Шикарная причина, – кидает Кэллан О’Бопу и снова поворачивается к Персику. – Зато теперь он прикончит нас.

– Ну, не обязательно, – тянет Персик.

– Не обязательно, значит?

– Нет, – пускается вновь в объяснения Персик. – Вы, парни, не в Семье. Вы не мафиози. Не подчиняетесь нашей дисциплине. Понимаете, мне следовало бы спросить разрешения Калабрезе убить Мэтта, а он его ни за что бы не дал. Так что с этим убийством я влип бы по-крупному.

– Да, новость просто отличная, – говорит Кэллан.

– Но вам-то, парни, разрешения не требуется, – продолжает Персик. – Вам нужна только основательная причина. Ну и правильное отношение.

– Какое еще отношение?

– К будущему. Дружелюбное. Сотрудничество и братство.

О’Боп возбудился не на шутку. Будто у него на глазах сбывается мечта.

– Калабрезе хочет нанять нас? – О’Боп чуть не падает со стула.

– Не знаю, – говорит Кэллан, – хочу ли я, чтоб меня нанимали.

– Но это ж наш шанс! – вопит О’Боп. – Это ж Семья Чимино! И они хотят с нами работать!

– Есть еще кое-что, – замечает Персик.

– Ну-ну, – откликается Кэллан. – А то я было расстроился, что все радостные новости закончились…

– Блокнот, – рубит Персик.

– И что?

– Запись про меня. Сто тысяч. Калабрезе ни за что не должен узнать про долг. Если узнает, я покойник.

– С чего это? – удивляется Кэллан.

– Эти деньги – его, – объясняет Персик. – Шихэн утаил пару сотен от Поли. Я их у Мэтта занял.

– Значит, ты обдирал Поли Калабрезе, – делает вывод Кэллан.

– Мы, – поправляет Персик.

– О господи боже!

Даже О’Боп чуть подувял.

– Ну, не знаю, Джимми, – тянет он.

– Какого хрена? – вопрошает Персик. – Чего ты там еще не знаешь? Мне был приказ шлепнуть вас, ребята. А я его не выполнил. Меня только за одно это могут убить. Я спас ваши поганые шкуры. Два раза. Сначала не убил вас, а потом убрал Мэтти Шихэна за вас. А ты еще чего-то там не знаешь?

Кэллан уставился на него.

– Значит, эта встреча, – говорит он, – сделает нас или богатыми, или мертвыми.

– Ну, что-то в этом роде, – соглашается Персик.

– Вот так хрен! – заключает Кэллан.

Богатый или мертвый.

Что ж, бывает выбор и похуже.

Встреча назначена в задней комнате ресторана в Бэнсонхерсте.

– Гнездо мафии, – комментирует Кэллан.

Да, очень удобно. Если Калабрезе решил убить их, ему только и требуется выйти и захлопнуть за собой дверь. Он выйдет через парадную дверь, а наши тела вынесут через черный ход, думает Кэллан, пока перед зеркалом пытается соорудить узел галстука.

– Ты вообще когда-нибудь раньше надевал галстук? – спрашивает О’Боп; голос у него прерывается, ладони вспотели.

– А то. На первое причастие.

– Тьфу, дерьмо! – О’Боп пытается помочь и просит: – Ты повернись. Я так не могу завязывать, со спины.

– У тебя руки дрожат.

– Да еще как!

На встречу они идут «голенькими». Стволы полагаются только людям босса. А значит, прикончить их будет еще легче.

Не то чтобы они собираются отправиться на встречу совсем уж беззащитными. Прихватывают с собой Бобби Ремингтона и Толстяка Тима Хили. А еще одному парню из квартала, Биллу Боэну, приказано патрулировать на машине около ресторана.

О’Боп раздает четкие и ясные инструкции:

– Если из парадной двери первым выйдет кто-то другой, не мы – убейте их.

И еще одна предосторожность: Бэт и ее подружка Мойра закажут столик в общем зале ресторана. В сумочках у них будут пистолеты: у одной двадцать второго калибра, у другой сорок четвертого. Так, на всякий случай, если дельце стухнет, а у парней появится шанс выскочить из задней комнаты.

Как выражается О’Боп:

– Если мне суждено отправиться в ад, я хочу уехать туда в битком набитом автобусе.

До Квинса они добираются на метро, потому что О’Боп заявляет, что не желает после удачной встречи сесть в свою машину и вместе с ней отправиться на небеса.

– Итальянцы не пользуются бомбами, – старается убедить его Персик. – Это все ирландские фокусы.

О’Боп напоминает Персику о своем ирландском происхождении и отправляется на метро. Они с Кэлланом выходят в Бэнсонхерсте и шагают к ресторану, а когда заворачивают за угол, О’Боп бормочет:

– Да чтоб тебя… Вот дерьмо!

– Что такое?

Перед рестораном топчутся четверо или пятеро мафиози. Кэллан роняет что-то вроде: «Ну и что с того? Перед мафиозными ресторанами всегда толкутся ребятишки. У них работа такая».

– Да тут Сол Скэки! – говорит О’Боп.

Огромный, мощный детина чуть за тридцать, с глазами голубыми, как у Синатры, и серебристыми волосами, слишком коротко для мафиози постриженными. Он и похож на мафиози, думает Кэллан, и в то же время вроде и не похож. На ногах у него тупоносые ботинки, начищенные до того, что блестят, точно полированный черный мрамор. Серьезный крендель, думает Кэллан.

– И кто таков? – спрашивает он у О’Бопа.

– Служит в «Зеленых беретах» дерьмовым полковником.

– Дуришь меня.

– И вовсе нет. И он гангстер. У него тонна медалей за Вьетнам. Если они решат сбросить нас со счетов, то Скэки вычитанием и займется.

Обернувшись, Скэки видит их. Отделившись от группы, он подходит к О’Бопу и Кэллану, улыбается и говорит:

– Джентльмены, милости прошу. Без обид, но мне полагается проверить, что под мышками у вас пусто.

Кэллан, кивнув, поднимает руки. Заученным движением Скэки обхлопывает его до самых щиколоток, потом проделывает то же самое с О’Бопом.

– Хорошо, – заключает он. – Ну что, пошли на ланч?

И ведет их в задний зал ресторана. Зал этот Кэллан видел чуть ли не в пятидесяти обалденных киношках про мафию. Фрески на стенах изображают безмятежные пейзажи солнечной Сицилии. Посередине длинный стол, накрытый скатертью в красно-белую клетку. Бокалы, чашки для эспрессо, маленькие брусочки масла, уложенные на тарелки со льдом. Бутылки красного, бутылки белого.

Хотя пришли они точно – минута в минуту, – парни уже сидят за столом. Персик, нервничая, знакомит их с Джонни Боем Коццо, Демонти и парой других. Потом открываются двери, и входят двое гангстеров-боевиков, грудь у обоих точно коровьи туши в мясной лавке, а за ними появляется Калабрезе.

Кэллан украдкой косится на Джонни Боя, ему кажется, что тот как-то злорадно ухмыляется. Но все обнимаются, целуются по сицилийскому обычаю. Калабрезе усаживается во главе стола, и Персик всех представляет.

Кэллану не нравится, что Персик испуган.

Персик называет их имена, Калабрезе поднимает руку и объявляет:

– Сначала пообедаем, а уж потом и о бизнесе потолкуем.

Даже Кэллану приходится признать: такой вкусной еды он в жизни не ел. Для начала подали щедрые порции закусок: проволоне[54], прошутто[55] и сладкий красный перец. Таких тонюсеньких рулетиков из ветчины и крошечных помидорок Кэллану видеть не доводилось.

Официанты входили и выходили, точно монашки, прислуживающие папе римскому.

Когда с закусками покончили, наступила очередь пасты. Ничего необычного: так, маленькие пиалы со спагетти в красном соусе. Потом подали куриную пиккату – тонкие ломтики куриной грудки в белом вине с лимоном и каперсами и запеченную рыбу. Следом еще один салат и, наконец, десерт – огромный белый торт, пропитанный анисовой водкой.

Все это вносили и выносили вместе с винами, и, когда официанты подали эспрессо, Кэллана совсем разморило. Калабрезе сделал длинный глоток кофе, после чего сказал:

– А теперь скажите, почему я не должен убивать вас, парни.

Ни хрена себе вопросик на засыпку.

Какая-то часть Кэллана рвалась заорать: «Ты не должен убивать нас потому, что Джимми Пиккони украл у тебя сто штук баксов, и мы можем доказать это!», но он прикусил язык, изо всех сил стараясь найти другой довод.

Тут он услышал слова Персика:

– Они, Пол, хорошие парни.

– Зато ты, Джимми, – улыбнулся Калабрезе, – нехороший парень. Был бы ты хорошим, то сегодня я бы обедал здесь с Мэттом Шихэном. – И, развернувшись, прошил насквозь взглядом О’Бопа и Кэллана. – Я все еще жду вашего ответа.

И Кэллан тоже. Изо всех сил стараясь сообразить, то ли ломать голову над ответом, то ли попытаться прорваться между двумя мордоворотами, охраняющими дверь, выскочить в зал, выхватить пистолеты и вернуться, поливая всех огнем.

Но даже если мне это удастся, думает Кэллан, О’Боп к тому моменту будет мертв. Да, но зато я смогу отправить его на небо в переполненном автобусе.

Кэллан пытается незаметно передвинуться на краешек. Остался еще дюйм, теперь надо подобрать ноги, тогда он сможет враз сорваться со стула. Кинуться прямо на Калабрезе, схватить его и, пятясь задом, выскочить за дверь.

И куда потом? – думает он. На Луну? Куда можно смыться, чтобы Семья Чимино там не разыскала?

Вот хрен, думает он. Бегом за пистолетами, надо уйти из жизни, как подобает мужчинам.

Сидящий напротив Сол Скэки качает головой. Движение едва заметное, но Кэллану понятно: шевельнись – и ты покойник.

И он замирает.

Казалось, молчание длится чуть ли не час, но на самом деле пролетело всего несколько секунд в атмосфере ну, скажем, напряженной, и Кэллан всерьез удивляется, когда слышит пронзительный голос О’Бопа, тот верещит:

– Вы не должны убивать нас, потому что… Потому что… э-э-э-э-э…

– …мы можем выполнять для вас работу лучше, чем Шихэн, – подхватывает Кэллан. – Мы сумеем добыть для вас долю в Джевитс-центре, в местном профсоюзе водителей, в профсоюзе строителей. Ни один цементный блок не продадут и не поднимут без того, чтобы вы не получили своей доли. Вы получите десять процентов с каждого доллара ростовщика или добытого на улице, и все это сделаем для вас мы. Вам и пальцем не придется пошевелить или во что-то вмешаться.

Калабрезе обдумывает его слова, тянет, наслаждаясь, время.

Кэллан начинает заводиться. Он чуть ли не надеется, что Калабрезе рыкнет: «Да пошли вы на хрен, ребята», и тогда можно будет отбросить всякую дипломатическую дребедень и приступить к драке.

Но Большой Поли роняет:

– Существуют определенные условия и правила. Во-первых, брать мы станем тридцать, а не десять процентов с вашего дохода. Во-вторых, возьмем пятьдесят процентов денег, поступающих от профсоюзов и строительства, и тридцать – от любой другой деятельности. А в обмен я предлагаю вам свою дружбу и защиту. Членами Семьи вы стать не можете, потому что вы не сицилийцы, но партнерами станете. Работать будете под надзором Джимми Персика. Он будет лично отвечать за все ваши действия. Возникнет у вас какая необходимость, обращайтесь к Джимми. Возникнет проблема, тоже обращайтесь к Джимми. И кончайте со всякими разборками, тут не Дикий Запад. Наш бизнес лучше всего работает в атмосфере спокойствия и тишины. Все поняли?

– Да, мистер Калабрезе.

Калабрезе кивает:

– Возможно, изредка мне будет требоваться ваша помощь. Тогда передам через Джимми, а уж он передаст вам. Я, конечно, рассчитываю, что в обмен на мою дружбу и защиту вы не повернетесь ко мне спиной, когда я обращусь к вам. Раз ваши враги будут моими врагами, то и мои должны стать вашими.

– Да, мистер Калабрезе. – Кэллан гадает: может, сейчас положено поцеловать его кольцо?

– И последнее, – заключает Калабрезе. – Занимайтесь своим бизнесом. Делайте деньги. Наживайте богатство! Делайте все, что желаете, но – никаких наркотиков! Такое правило установил Карло, и оно по-прежнему действует. Наркотики – это слишком опасно. Я не намерен провести в тюрьме старость, так что это запрет категорический: займетесь наркотиками – вы покойники.

Калабрезе встает со стула. Остальные тоже поднимаются.

Кэллан стоит, когда Калабрезе коротко бросает: «До свидания» – и два мордоворота распахивают перед ним дверь.

Кэллан напряженно соображает, что не так в этой картинке.

– Стиви, – говорит он, – Калабрезе уходит.

О’Боп смотрит на него, как бы говоря: «Ну и хорошо».

– Стиви, этот человек уже выходит в дверь.

Они замирают. Персик в ужасе от такой промашки и говорит с фальшивой вежливостью:

– Дон всегда уходит первым.

– Что, какая-то проблема? – осведомляется Скэки.

– Да, – кивает Кэллан, – проблема.

О’Боп становится цвета мела. Персик вцепился себе в подбородок так крепко, что теперь пальцы гвоздодером не отодрать. Демонти уставился на них, точно на что-то совсем уже экзотическое, а Джонни Бою все представляется просто забавным.

А вот Скэки – нет.

– В чем дело? – спрашивает он.

– У нас на улице люди, – сглотнув, объясняет Кэллан, – и мы приказали убить первого, кто выйдет в дверь, если это будем не мы.

Оба охранника Калабрезе разом хватаются за оружие. Пистолет Скэки сорок пятого калибра оказывается нацелен точно в голову Кэллана.

Калабрезе смотрит на Кэллана и О’Бопа, покачивает головой.

Джимми Персик тщится припомнить точные слова Покаянной молитвы.

Но тут Калабрезе вдруг смеется.

Он хохочет, заливается так, что ему приходится достать из кармана пиджака платок и вытереть глаза. Мало того – он даже падает на стул. Отсмеявшись, Калабрезе смотрит на Скэки и произносит:

– Ну чего стоишь? Стреляй в них! – И тут же, очень быстро, добавляет: – Шучу я, шучу. Вы, парни, что, думаете, выйди я в эту дверь, началась бы третья мировая война? Смех, да и только! – Он машет им на дверь. – На этот раз вы – первые.

Они выходят, и дверь за ними захлопывается. Даже через закрытую дверь еще доносится хохот. Они проходят мимо Бэт и ее подружки Мойры на улицу.

Никаких признаков ни Бобби Ремингтона, ни Толстяка Тима Хили.

Только вереница – от угла до угла – черных «линкольнов».

И рядом с ними стоят гангстеры.

– Господи, – бормочет О’Боп, – наши не смогли найти место для парковки.

Позже Бобби, извиняясь, бормочет, что не успел он и пару раз проехать мимо ресторана, как один из мафиози тормознул машину и велел им проваливать отсюда на хрен. Они и убрались.

Но это будет потом.

А сейчас О’Боп стоит на улице и глазеет на голубое небо.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Нет, Стиви. И что?

– А значит это, – О’Боп обнимает Кэллана за плечи, – что мы теперь короли Вестсайда.

Короли Вестсайда.

Недурная новость.

А плохая та, что Джимми Персик на сто тысяч баксов, которые теперь не надо никому отдавать, купил наркотики.

И не обыкновенный героин, доставленный по обычному маршруту Турция – Сицилия. И не через канал в Марселе. И даже не по новому Лаосскому, организованному знаменитым мафиози Санто Траффиканте. Нет – купи он наркотики через какой-то из этих источников, Калабрезе прознал бы об этом через пятнадцать секунд, а еще через неделю раздувшийся труп Джимми Персика пугал бы туристов на Серкл-Лайн. Нет, Джимми Персику пришлось найти новый источник.

Из Мексики.

3. Калифорнийские девушки

Вот бы все девушки были калифорнийскими.

Брайан Уилсон. Калифорнийские девушки

Ла-Холла, Штат Калифорния, 1981 г.

Норе Хейден было четырнадцать, когда ее в первый раз трахнул мужчина. Один из друзей ее отца. Он подвозил девочку домой после того, как она отработала нянькой у его сынка-капризули, и вдруг он взял ее руку и положил себе на бугор. Нора хотела ее вырвать, но была загипнотизирована выражением его лица.

И чувством, которое возникло у нее самой.

Власти.

И Нора оставляет руку. Не обводит выпуклость, ничего такого, но, похоже, ему хватает и того, что ее ладонь просто лежит там. Девочка слышит, как он пыхтит, и видит, как лицо у него становится напряженным, а глаза такими чудны́ми, что ее тянет расхохотаться, но что-то словно удерживает ее.

В следующий раз он кладет свою руку поверх ее ладони и водит ею по кругу. Нора чувствует, как растет его бугор под ладонью. Чувствует, как он дергается. Лицо у него такое нелепое.

А в следующий раз он тормозит у обочины и просит ее вынуть «это».

Ей вроде как полагается ненавидеть этого мужика, верно?

Ее тошнит от него, но она делает все, как он показывает, потому что у нее такое чувство, что главная при этом все-таки она, а не он. Ну, типа она может его дергать и дергать, то прекращая, то начиная снова.

– Прям не член, – делится Нора со своей подружкой Элизабет, – а поводок какой-то.

– Нет, даже не поводок, а щенок, – возражает Элизабет. – Ты ласкаешь его, гладишь, целуешь, кладешь в тепленькое местечко, чтоб поспал, а он тебе притаскивает всякое разное.

Норе четырнадцать, но выглядит она гораздо взрослее. Ее мама все видит, но что она может поделать? Живет Нора то у мамы, то у папы: это «совместное опекунство» – термин, имеющий в данном случае оттенок очень пикантный. Потому что каждый раз, как она живет у отца, они совместно курят травку.

Папа похож на какого-то растафарианца[56], только белого, без дредов и религиозных убеждений. Эфиопию папа не сумеет отыскать даже на карте Эфиопии, но травку он обожает. Вот эту часть растафарианства он принимает целиком и полностью.

Мама выше этого, и это основная причина, почему они развелись. Этап хиппи она переросла, бросившись из одной крайности в другую: из хиппи превратилась в яппи, и все ровно за пять секунд. Папа так и таскает «биркенштоки»[57], будто они приросли к ногам, а она зашагала дальше.

Короче, мама получила очень хорошую работу в Атланте и хочет, чтобы Нора жила с ней, но Нора отнекивается: «Нет, ты сначала покажи мне хоть один пляж в Атланте, тогда поеду». В конце концов дошло до суда, и судья спросил Нору, с кем из родителей она желает жить, девочка чуть не выпалила: «Ни с кем», но вслух ответила: «С папой». Так что в пятнадцать лет она ездит в Атланту только на каникулы и на один месяц летом.

Что вполне терпимо, если прихватить с собой достаточный запасец хорошей травки.

Ребята в школе дразнят ее «шлюшка Нора», но ей плевать, да и им, по правде, тоже. Это не столько презрительная кличка, сколько констатация факта. Что еще можно сказать об однокласснице, которую после уроков увозят в разных «порше», «мерседесах» и лимузинах и ни одна из машин не принадлежит ее родителям?

Как-то днем Нора, совсем обалдевшая от травки, заполняет какой-то дурацкий опросник для наставника-руководителя и в графе «Занятия после школы» пишет «минет». Прежде чем замазать ответ, она показывает бланк своей подружке Элизабет, и обе хохочут.

И давай не сворачивай «лимо» к «Микки», где еду выносят прямо к машине. И никаких королевских бургеров, тако белл[58] и музыкальных автоматов. У Норы, слава богу, такое лицо и фигурка, что она достойна «Лас Бризаса», гостиницы «В Лагуне», «Эль Эдобе».

Желаешь Нору, так угости ее вкусной едой, хорошим вином и беспримесной дозой.

У Джерри Болвана кокаинчик водится всегда супер.

Он хочет, чтобы Нора поехала с ним в Кабо.

Еще б ему не хотеть. Сорокачетырехлетнему наркодилеру, у которого больше воспоминаний, чем возможностей, а у нее в шестнадцать тело как сама юная весна. Так почему бы ему и не захотеть провести с девушкой грязненький уик-энд в Мексике?

Нора все принимает невозмутимо.

Ей шестнадцать, но она не сентиментальная размазня.

Она прекрасно понимает, что этот козел вовсе не влюблен в нее. А уж она в него и подавно. Точнее точного. Вообще-то, она считает, что он болван болваном в этом своем черном шелковом пиджаке и в черной бейсболке, прикрывающей редеющие волосы. В выгоревших джинсах и «найках» на босу ногу. Нет, конечно, Нора очень даже понимает его: козел в ужасе перед подступающей старостью.

Не бойся, козел, думает она. Чего уж тут трепыхаться.

Ты уже старый.

У Джерри Болвана только два преимущества.

Но они классные.

Это деньги и кокаин.

Что, в сущности, одно и то же. Потому что Нора знает: если у вас водятся деньги, то будет и кокаин. А если у вас есть кокаин, то есть и деньги.

Она делает ему минет.

Что немножко затягивается из-за кокаина, но она не возражает, все равно развлечений никаких. А растаивать «мороженое на палочке» у Джерри все-таки лучше, чем болтать с ним. А не то еще хуже – его слушать. Не желает она слушать всякую нудятину о его бывших женах, детях – да она двоих его детей и так знает, получше его самого. Она с ними учится в одной школе. А еще про то, как он сделал победный удар в чемпионате лиги софтбола.

Перестав пыхтеть, он спрашивает:

– Так ты хочешь поехать?

– Куда?

– В Кабо.

– Конечно.

– А когда хочешь? – спрашивает Джерри Болван.

– Да без разницы, – пожимает плечами Нора.

Она уже выходит из машины, когда Джерри протягивает ей пакет, полный отличной травки.

– Эй! – окликает ее отец, когда Нора входит. Растянувшись на кушетке, он смотрит повтор «Восемь достаточно»[59]. – Как прошел день?

– Отлично. – Девочка швыряет бэгги на кофейный столик. – Джерри тебе прислал.

– Для меня? Ну класс!

Так классно, что отец даже встает с кушетки, вдруг превращаясь в настоящего мистера Инициативу, и сворачивает себе чудесненькую тугую самокрутку.

Нора проходит к себе в комнату и закрывает дверь.

Прям не поймешь, что думать про папочку, который за дозу продает собственную дочь.

В Кабо у Норы происходит встреча, перевернувшая всю ее жизнь.

Она знакомится с Хейли.

Нора лежит у бассейна рядом с Джерри Болваном, а эта дамочка на шезлонге, по другую сторону бассейна, явно рассматривает ее.

Такая уверенная, такая вся из себя леди.

Лет под тридцать, коротко стриженные темно-каштановые волосы под солнечным визором. А две черные тонюсенькие ленточки купальника открывают стройную худенькую фигурку, слепленную в спортзалах. Красивые украшения – золотые, неброские, дорогие. Каждый раз, когда Нора поднимает глаза, сталкивается взглядом с этой дамой.

А у той этакая улыбочка, почти усмешка.

Дама постоянно возникает рядом.

Смотрит Нора со своего шезлонга – она рядом. Гуляет по пляжу – вот она, невдалеке.

Обедает в зале отеля – дама тут. Нора избегает встречаться с ней взглядом и всегда первой отводит глаза. Наконец Нора не выдерживает. Дождавшись, пока Джерри погрузится в обычную сиесту после секса, она выходит к бассейну, садится на шезлонг рядом с женщиной и заявляет:

– Вы за мной следите.

– Все правильно.

– Меня такое не интересует.

– Ты даже не знаешь, – смеется женщина, – что такое то, что тебя не интересует.

– Я не лесби.

Ну, типа не любит она женщин, впрочем, как и мужиков. Тогда остаются только кошки и собаки, но кошек Нора терпеть не может.

– И я нет, – откликается женщина.

– Тогда?..

– Позволь спросить тебя. Ты получаешь деньги?

– Э?..

– Ты ведь «кокаиновая цыпочка», ты делаешь на этом какие-то деньги?

– Нет.

Женщина качает головой:

– Малышка, да с твоим личиком и фигуркой ты могла бы разбогатеть.

Разбогатеть… Слово ласкает ухо.

– Но как? – спрашивает Нора.

Женщина лезет в сумочку и протягивает визитку.

Хейли Сэксон, и номер телефона в Сан-Диего.

– А вы чем занимаетесь? У вас торговый бизнес?

– Ну, в некоторой степени.

– Ха!

– «Ха»! – передразнивает Хейли. – Про что я и говорю. Если желаешь стать богатой, то надо прекратить бросаться всякими словечками вроде «ха».

– Ну а может, я не желаю!

– В таком случае веселого тебе уик-энда!

Хейли снова берется за журнал и углубляется в чтение. Однако Нора никуда не уходит, а остается сидеть рядом, чувствуя себя полной идиоткой. Проходит чуть ли не пять минут, пока она наконец набирается духу заговорить:

– Ладно, ну, может, я и хочу стать богачкой.

– Отлично.

– Так чем вы торгуете?

– Тобой. Я продаю тебя.

Нора уже открывает рот для очередного «ха», но тут же спохватывается:

– Не совсем понимаю, о чем вы.

Хейли улыбается. Кладет изящную руку на Норину ладонь.

– Да все просто. Я продаю женщин мужчинам. За деньги.

Нора – девушка сообразительная.

– А, так это с сексом связано.

– Детка, – откликается Хейли, – да все в этом мире связано с сексом.

И Хейли произносит целую речь, но суть сводится к одному. Весь мир – и так было всегда – только и ищет сексуальных удовольствий.

И заключает монолог:

– Если желаешь – дари его задарма или продавай по дешевке, это уж твое дело. А хочешь продавать его за большие баксы, тогда это мой бизнес. Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– Господи… – Хейли качает головой.

– Что?

Хейли вздыхает:

– Какой потенциал!

Для начала голос.

– Если тебе хочется по-прежнему делать минет на задних сиденьях машин для всякой мелкоты, то давай продолжай говорить как пляжная девчонка, – заявляет Хейли через пару недель после их знакомства в Кабо. – Но если желаешь продвинуться в этом мире…

Хейли определяет Нору на выучку к какому-то алкоголику – бывшему актеру из Королевской Шекспировской труппы, и он опускает голос Норы ниже на октаву.

– Это важно, – наставляет Хейли. – Низкий голос заставляет «петушка» настораживаться и слушать.

Учитель-алкаш округляет Норе гласные, делает четче согласные. Заставляет ее читать монологи Порции, Розалинды, Виолы, Паулины…

Ты, тиран!
Какие пытки ты мне уготовишь,
Колесованье, дыбу иль костер?
Или велишь сварить в кипящем масле?[60]

Голос у Норы становится интеллигентным. Глубже, сочнее, мелодичнее. Это – составная часть товара. Точно так же, как одежда, которую водит ее покупать Хейли. Книги, которые Хейли заставляет читать. Ежедневная газета. «И не страничку моды читай, детка, или там про киношку, – наставляет Хейли. – Куртизанка перво-наперво знакомится со спортивным разделом, с финансовой страничкой, ну а уж потом может и новости просмотреть».

Нора стала приходить в школу с утренней газетой. Ее подружки на паркинге ловят последнюю минутку, чтобы успеть трахнуться до звонка, а Нора сидит и читает, каков индекс Доу Джонса, редакторскую страничку. Она читает «Нэшнл ревью», «Уолл-стрит джорнал» и дерьмовый «Крисчен сайенс монитор».

И теперь только так Нора проводит время на заднем сиденье машин.

В Кабо уезжала «шлюшка Нора», а возвратилась Нора – Ледяная Дева.

– Она снова девственница, – объясняет Элизабет недоумевающим друзьям.

Она не хочет сказать ничего обидного, просто, похоже, это правда: Нора съездила в Кабо, и там ей восстановили девственную плеву.

– А я и не знала, что теперь это возможно, – позавидовала их подружка Рейвен.

Элизабет только вздыхает.

Рейвен спрашивает фамилию доктора.

Нора становится завсегдатаем спортзала, по нескольку часов тренируясь на велосипедах-тренажерах, а еще больше на «бегущей дорожке». Хейли нанимает ей личного тренера, настоящую фашистку, свихнувшуюся на здоровом образе жизни, по имени Шерри. Нора прозвала ее «спортивной террористкой». У этой нацистки фигура борзой, и она начинает формировать тело Норы в упругий соблазнительный товар, какой хочет выставить на рынок Хейли. Заставляет ее делать отжимы, приседания, прыжки, поднимать гири.

Самое интересное, что Нора начинает западать на все это – суровые умственные и физические тренировки. Нора постепенно втянулась. Как-то раз утром она встает и отправляется умываться (специальной пенкой, купленной для нее Хейли), смотрится в зеркало и восклицает что-то вроде: «Ого! Кто эта женщина?» Идет на урок, слышит, будто со стороны, свои рассуждения о текущих событиях и опять думает: «Да кто же эта женщина?»

Но кто бы эта женщина ни была, Норе она нравится.

Отец перемен в ней не замечает. Да и как ему разглядеть? – думает Нора. Меня же в бэгги не приносят.

Хейли везет ее на Сансет-Стрип в Лос-Анджелес показать шлюх, подсевших на крэк. Крэк охватил страну, точно вирус, и шлюхи подцепили его. На Сансет самый разгар эпидемии. Шлюхи стоят на коленях в переулках, лежат на спине в машинах. Есть молодые, есть старые. Нора потрясена, что выглядят они все одинаково – старухами. И такими отвратительными.

– Никогда я такой не стану, – заявляет Нора.

– Но можешь, – возражает Хейли. – Если подсядешь на наркотики. Держись подальше от наркоты, не замутняй себе мозги. А самое главное – откладывай денежки. На пике успеха ты продержишься лет десять-двенадцать, если будешь о себе заботиться. Огромные деньги станешь делать. А потом – все под горку и под горку. А потому нужно приобретать акции, облигации, вкладывать во взаимные фонды[61]. В недвижимость. Я сведу тебя с моим финансовым консультантом.

Ведь девочке обязательно потребуется консультант, думает Хейли.

Нора – товар.

Когда ей исполнится восемнадцать, она будет готова для Белого дома.

Белые стены, белый ковер, белая мебель. Настоящее мучение содержать все это в чистоте, но труды того стоят: такой интерьер усмиряет мужчин в первую же минуту. (Среди них нет ни одного, кто мальчишкой не напугался бы до колик, пролив соус на белое платье матери.) И когда тут дежурит Хейли, она тоже вся в белом: дом – это я, а я – это дом. Я неприкосновенна, и мой дом также.

А ее девушки всегда носят черное.

И ничего кроме – только черное, без всяких цветных пятен.

Хейли хочет, чтобы ее девушки отличались от всех других.

И они всегда тщательно одеты. Никаких разгуливаний в нижнем белье или в халатах: Хейли держит не какое-то задрипанное ранчо в Неваде для солдатни. Одевает она девушек в свитерки под горло, деловые костюмы, маленькие черные платья, в вечерние платья. Одевает так, чтобы мужчины могли вообразить, как они раздевают девушку, а та заставляет их помучиться, пока дело дойдет до раздевания.

Девушка, пусть даже она в Белом доме, дается им непросто.

На стенах висят черно-белые изображения богинь: Афродита, Ника, Венера, Хэди Ламарр, Сэлли Рэнд, Мэрилин Монро. Нора подолгу стоит у фотографий, особенно ее привлекает портрет Монро, потому что они немного похожи.

Без шуток. Действительно есть сходство, думает Хейли.

И она рекламирует Нору как молодую Монро, только и разницы – у нее спортивное, натренированное тело.

Нора нервничает. Она уставилась в монитор, показывающий гостиную, изучает клиентов: кому-то из них она впервые окажет профессиональную секс-услугу. Сексом она не занималась уже полтора года, и она не уверена даже, что помнит, как это делается, не говоря уж о том, чтобы качественно отработать пятьсот баксов. Нора надеется, что ей достанется вон тот – высокий, темноволосый, застенчивый; похоже, и Хейли старается предложить ему именно Нору.

– Нервничаешь? – спрашивает ее Джойс – полная ей противоположность: плоскогрудая девчонка-сорванец в костюме парижанки 50-х годов. Джиджи в роли шлюхи: вызывающе накрашенная, в черной блузке с открытым воротом навыпуск, черная юбка.

– Да.

– Все первый раз нервничают. Потом все становится привычно-обычным.

Нора все поглядывает на четверых мужчин, неловко жмущихся на широком диване. На вид – все молодые, чуть за двадцать, но не похожи на балованных студентиков колледжей. И она гадает: откуда же они раздобыли денег? И зачем они вообще пришли сюда?

Кэллан удивляется тому же.

Какого черта мы сюда притопали?

Большой Поли Калабрезе взбесится, если узнает, что Джимми Персик уехал налаживать трубопровод, который будет засасывать кокаин из Колумбии, точно гигантская соломинка. И через Мексику переправлять в Вестсайд.

– Слышь, расслабься! – говорит Персик. – Заказ на столе, так, может, сядешь и будешь есть?

– Займешься наркотиками – ты покойник, – говорит Кэллан. – Калабрезе отвечает за свои слова.

– Ага, – подхватывает Джимми. – Без наркотиков тоже покойник, только с голоду. Дает нам этот козел хоть попробовать кусочек от профсоюзов? И не думает. От денежек на лапу? Нет. От водителей? Нет. От строительства? Ну так и пошел-ка он на хрен. Пусть даст мне хоть понюхать эти кормушки, а уж потом распоряжается, чего можно, а чего нельзя. А пока что я буду переправлять наркотики.

Дверь за официантом с пустым подносом еще не захлопнулась, а Персик уже заявил, что желает наведаться в «кошатник», который ему рекомендовали ценители.

У Кэллана нет никакой охоты.

– Мы что, летели три тысячи миль, чтобы трахнуться? – спорит он. – Трахнуться можно и дома.

– Нет. Так, как здесь, нельзя, – возражает Персик. – Говорят, роскошнее кисок, чем в этом заведении, во всем мире нет.

– Секс есть секс, – стоит на своем Кэллан.

– Да ты-то откуда знаешь? Ты, ирландец…

Кэллан, конечно, соблазнился бы, но поездка намечалась вроде как деловая, поэтому он и занимается бизнесом. Он достаточно жесткий человек, чтобы обуздать братьев Пиккони. Нечего спотыкаться о собственные члены на работе, за женщинами можно бегать и в другое время.

И он говорит с нажимом:

– Делом надо заниматься, делом.

– Господи, да отдохни ты чуток! А то помрешь, и на твоей могиле напишут: «Он никогда не развлекался». Сначала секс, потом – бизнес. Все успеем. Можем даже успеть пообедать заскочить, если ты не против. Слышал, у них тут потрясающе вкусная морская кухня!

Да уж, у Персика ума палата, думает Кэллан. Выглянешь в окно, а там только океан и есть, наверное, научились рыбу готовить.

– Ты унылый зануда, знаешь это? – подначивает Персик.

Да, я унылый зануда, думает Кэллан. Я выдал билетики в один конец – сколько уж их там? – пятерым парням, выполняя заказ Чимино, а теперь Персик обзывает меня унылым занудой.

– Кто дал тебе этот телефон? – спрашивает Кэллан.

Ему все это не нравится. Персик звонит по номеру, который подсказал ему какой-то козел. Отвечают, конечно, само собой, приезжайте, и они попадают в какой-то бордель, где всё, что их ждет, – дерьмовая нервотрепка.

– Сол Скэки дал. Доволен? – говорит Персик. – Сола ты знаешь.

– Знаю.

Если Калабрезе решит пришлепнуть их всех из-за наркотиков, то именно Скэки и подстроит ловушку.

– Да не парься ты! – говорит Персик. – А то из-за тебя я начинаю дергаться.

– Вот и хорошо.

– Ну ни хрена себе! Он, видишь ли, хочет, чтоб я дергался.

– Я хочу, чтоб ты остался в живых.

– Спасибо тебе, Кэллан, нет, правда. – Привстав, Персик целует его в щеку. – Вот теперь можешь отправляться к священнику и исповедаться, что совершил гомосексуальный акт с макаронником. Я люблю тебя, ты, засранец-ирлашка! И говорю тебе: сегодня вечером ты получишь массу удовольствия.

И все-таки Кэллан перед уходом пристегивает свой двадцатидвухкалиберный с глушителем. Они тормозят у Белого дома и через минуту уже стоят в холле, тараща глаза.

Кэллан решает, что выпьет пива, а потом будет держаться в сторонке и приглядывать за всем вокруг. Если кто замыслил пришить Джимми, то выждут, пока он согнется над телкой, и тут-то и влепят ему пулю в затылок. Значит, так: после пива Кэллан выцепит О’Бопа и попробует поставить охранником. Конечно, О’Боп пошлет его на хрен: ему трахнуться хочется, а значит, охрана все равно ляжет на Кэллана. Он потягивает пиво, а Хейли тем временем выкладывает на стеклянный кофейный столик несколько черных альбомов.

– У нас сегодня тут несколько леди, – начинает она, открывая альбом. На каждой странице черно-белая глянцевая фотография 8 на 10 в пластиковом конверте, а на противоположной странице снимок чуть поменьше – девушка в полный рост. Хейли не собирается демонстрировать своих девушек строем, точно на аукционе крупного рогатого скота. Нет, у нее все по высшему разряду, достойно и служит разжиганию воображения мужчин. – Так как я хорошо знаю этих леди, – продолжает она, – то буду счастлива помочь вам сделать выбор.

После того как другие мужчины выбрали партнерш, она подсаживается к Кэллану, отмечает, что он задержался на снимке Норы, и шепчет ему:

– Вы от одних ее глаз кончите.

Кэллан вспыхивает от макушки до пяток.

– Желаете с ней познакомиться?

Он умудряется кивнуть. Да, желает.

Влюбляется Кэллан мгновенно.

Нора входит в комнату, смотрит на него своими глазищами. Он чувствует, как заряд из сердца рикошетит в пах, потом обратно, и Кэллан пропал. Он в жизни не видел такой красоты. Мысль, что это неземное, прекрасное существо может принадлежать ему, пусть ненадолго… да он в жизни об этом не мечтал. Кэллан с трудом сглатывает.

А Нора испытывает облегчение, что ей достался именно он.

Внешне ничего себе, симпатичный, и, похоже, незлой.

Протягивая руку, она улыбается:

– Я – Нора.

– Кэллан.

– А имя у тебя есть, Кэллан?

– Шон.

– Привет, Шон.

Хейли сияет улыбками, будто родная мать на помолвке. Она как раз и хотела этого стеснительного для Норы на первый раз, поэтому очень старалась, чтобы другие выбрали девушек поопытнее. Теперь все объединились в пары как на заказ. Стоят, болтают, готовясь разойтись по комнатам. Хейли незаметно скрывается в офисе, чтобы позвонить Адану и сообщить, что его клиенты отлично развлекаются.

– Счет я оплачу, – отвечает ей Адан.

Ничего. Это так, чаевые в сравнении с прибылью, которую он сможет получить от совместного бизнеса с братьями Пиккони. В Калифорнию Адан может направить тонны кокаина. У него много клиентов в Сан-Диего и Лос-Анджелесе. Но рынок Нью-Йорка обещает сверхприбыли. Поставлять продукт на улицы Нью-Йорка через сеть распространителей Семьи Чимино… Пусть Джимми Персик поимеет хоть всех шлюх, каких ему захочется, задарма.

Сам Адан больше в Белый дом не заходит. Во всяком случае, как клиент. Секс с девушками по вызову, пусть даже самого высокого класса, не вяжется с имиджем серьезного бизнесмена.

К тому же он влюблен.

Люсия Виванка из обеспеченной семьи. Родилась она в США и таким образом выиграла двойную ставку, как выражается Рауль: у нее двойное гражданство – США и Мексики. Она недавно окончила среднюю школу Девы Марии в Сан-Диего, живет со старшей сестрой и занимается в Университете Сан-Диего.

И она очень красива.

Невысокая натуральная блондинка с поразительно темными глазами, фигурка аккуратненькая, насчет которой Рауль при всяком удобном случае отпускает циничные замечания.

– Эти chupas, братишка, – бросает он, – так и выскакивают из блузки. Об них прям стукнуться можно. Плохо только, что она chiflona.

И вовсе она не динамистка, думает Адан, она – леди. Культурная, получившая хорошее воспитание в школе монашек. И все же вынужден признать, что измучен вольной борьбой на переднем сиденье его припаркованной машины или на диванчике в квартире его сестры, случающейся в те редкие моменты, когда зоркая bruja, сестра Люсии, оставляет их на несколько минут наедине.

Люсия ни за что не желает уступить, пока они не поженятся.

А у меня пока денег на женитьбу нет, размышляет Адан. Тем более на такой леди, как Люсия.

– Ты ей услугу окажешь, – доказывает Рауль, – если наведаешься к шлюхе. Перестанешь без конца приставать к ней. Это даже твой долг – зайти в Белый дом. Ваша хваленая нравственность – это так, потворство эгоизму.

Рауль же в этом отношении точно не эгоист, думает Адан. Великодушие его натуры не знает границ. Мой братец заскакивает в Белый дом так же регулярно, как ресторанный повар навещает кладовку, что съедает все его доходы.

– Такой уж я широкий человек, – говорит Рауль. – Что я могу поделать? Весь для людей.

– Сегодня удержи свою щедрую натуру в штанах, – советует ему Адан. – Сегодня у нас серьезное дело.

Он надеется, что встреча в Белом доме закончится успешно.

– Хочешь выпить? – спрашивает Кэллан Нору.

– Грейпфрутовый сок.

– И это все?

– Я не пью.

Он понятия не имеет, что делать или говорить, а потому просто стоит, пялясь на нее во все глаза.

Она тоже не отводит от него глаз, удивляясь. Не столько тому, что чувствует, сколько тому, чего не чувствует.

Презрения.

Она никак не может вызвать в себе презрения.

– Шон?

– Да?

– У меня тут комната. Хочешь подняться?

Он благодарен ей, что она действует напрямик, без виляний. Спасает его: не надо больше топтаться тут, корча из себя шута горохового.

Черт дери, конечно я хочу подняться, думает он. Хочу подняться, снять с тебя все, трогать твое тело, войти в тебя, а потом хочу увезти тебя домой. Привезу тебя в Адскую Кухню и буду обращаться с тобой как с Королевой Вестсайда. И чтоб ты была первой, кого я стану видеть, просыпаясь по утрам, и последней, с кем прощаюсь вечером.

– Да, да. Хочу.

Нора, улыбнувшись, берет его за руку, и они направляются к лестнице, но тут раздается громкий окрик Персика:

– Эй, Кэллан!

Повернувшись, Кэллан видит: тот стоит в углу рядом с невысокой темноволосой девушкой с короткой стрижкой.

– Ну? Чего тебе?

– Хочу поменяться.

– Что? – не понимает Кэллан.

– Не думаю… – вступает Нора.

– Во! И дальше не думай. – Персик смотрит на Кэллана. – Ну?

Пиккони завелся. Нору он углядел, когда та только вошла в комнату. Пожалуй, такой красивой телки он еще в жизни не видел. Если б ему сначала показали ее фотку, так он и выбрал бы ее.

– Нет, – отрезает Кэллан.

– Да брось, мы же свои люди…

В комнате все замирает.

О’Боп и Персик Маленький перестают обхаживать своих девушек и быстренько просчитывают ситуацию.

Пахнет жареным, приходит к выводу О’Боп.

Потому что, хотя Джимми Персик не самый психованный из братьев Пиккони – эта честь, без всяких сомнений, принадлежит Персику Маленькому, – у Джимми норов тоже будь здоров. Вспыхивает сразу и вдруг, ни с того ни с сего, и никогда не известно, что Джимми Персик вытворит в следующий момент.

А сейчас Джимми явно разозлился. Мало того что Кэллан стал каким-то угрюмым, как только они выехали в Калифорнию, и от этого Джимми нервничает, потому что Кэллан ему нужен, а теперь еще он идет наверх, чтобы трахнуть девку, которую Персик сам желает трахнуть. А это неправильно, потому что босс здесь – Персик.

И есть еще кое-что, что придает конфликту опасность: все знают, хотя ни один в команде Пиккони даже намека не обронит вслух, – Персик боится Кэллана.

Если начистоту.

Всем известно: Персик – парень в порядке. Крутой, башковитый и злой.

Твердый как камень.

Но Кэллан…

Кэллан – лучший.

Кэллан – самый хладнокровный убийца на свете.

И Джимми Персику он нужен, но и боится его Джимми, а это взрывоопасная смесь. Нитроглицерин на ухабистой дороге, думает О’Боп. Ему все это дерьмо ни капельки не нравится. Он задницу надорвал, втираясь к Чимино. Они делают деньги, а теперь все взлетит на хрен из-за какой-то «соски»?

– Ну чего вы, ребята, какого хрена? – вступает О’Боп.

– Да, какого хрена? – подхватывает Персик.

– Я сказал – нет.

Персик знает, Кэллан вполне может выхватить свой маленький пистолет 22-го калибра и всадить ему пулю меж глаз, никто и моргнуть не успеет. Но также знает, что всю чертову Семью Чимино Кэллану не перестрелять, а ему придется это проделать, если он убьет Персика.

Такой вот козырь имеется у Персика.

И это бесит Кэллана.

Ему осточертело служить бойцовой собакой у макаронников.

К чертям Джимми Персика.

К чертям Персика, Джонни Боя, Сола Скэки и Поли Калабрезе. Не отрывая глаз от Персика, он спрашивает О’Бопа:

– Ты со мной?

– С тобой.

Вот так.

Ну и ситуация!

И непохоже, чтобы она благополучно разрешилась. Но тут вмешивается Нора:

– А почему решаю не я?

– Это по-честному, – ухмыляется Персик. – Ведь по-честному, а, Кэллан?

– По-честному.

А сам думает: какое там! Когда ты подошел так близко к красоте, что и дохнуть не смеешь, а она тут же ускользает. При чем тут честность?

– Давай, – подталкивает Персик. – Выбирай.

Кэллан чувствует: сейчас сердце у него выскочит из груди наружу и каждый увидит, как по-сумасшедшему оно бьется.

Нора поднимает на него глаза и говорит:

– Тебе понравится Джойс. Она красивая.

Кэллан кивает.

– Прости, мне жаль, – шепчет Нора.

Ей и правда жалко. Ей хотелось пойти с Кэлланом. Но Хейли, уже вернувшаяся в зал и изо всех сил старающаяся разрядить обстановку, кинула на нее многозначительный взгляд, и Нора сразу поняла: выбрать нужно грубого парня.

Хейли с облегчением вздыхает. Сегодня вечером все должно идти гладко. Адан ясно дал ей понять: сегодня делает бизнес не она, а он. А учитывая, что Тио Баррера поддержал ее деньгами, когда Хейли открывала это заведение, она будет отстаивать интересы семейного бизнеса Баррера.

– Нечего прощать, – бросает Кэллан Норе.

С Джойс он наверх не поднимается.

– Без обид, – говорит он ей, – но нет, спасибо.

Потом выходит на улицу и встает рядом с машиной. Вытаскивает пистолет и через несколько минут, когда подъезжает машина и выходит Сол Скэки, прячет его за спину.

Одет Сол небрежно, на калифорнийский манер, но на ногах всегдашние отполированные до блеска армейские ботинки. Ох уж эти макаронники и их ботинки, думает Кэллан.

– Эй, да это ж наш стрелок! – восклицает Скэки. – Не дергайся, Стрелок, от меня Джимми Персику никаких неприятностей. Чего Поли не знает…

Он походя дает Кэллану легкий тычок в челюсть и скрывается в доме. Он до чертиков рад оказаться тут, потому что последние несколько месяцев не снимал камуфляжной формы, участвуя в операции ЦРУ под названием «Цербер». Скэки с целой командой армейских ребят устанавливал три радиобашни в дерьмовых колумбийских джунглях, а потом приглядывал, чтобы партизаны-коммунисты не порушили их.

Теперь же ему надо удостовериться, что Персик договорился с Аданом Баррерой. Что напоминает ему…

Высунувшись из двери, он кричит Кэллану:

– Эй, малыш! Сейчас подгребет парочка мексиканцев. Сделай мне одолжение – уж не стреляй в них!

И, покатываясь со смеху, входит в дом.

Кэллан поднимает глаза на светящееся окно.

Персик действует грубо.

Нора пытается вынудить его сбавить напор, смягчить, применить нежные неторопливые ласки, каким учила ее Хейли. Но мужчине ничего такого не нужно. Он уже возбудился от победы, одержанной внизу. Джимми швыряет ее на кровать лицом вниз, срывает с нее юбку и трусики и бешено вламывается в нее.

– Ты чувствуешь его, а? – бормочет он.

Нора чувствует.

Ей больно.

Он большой, а она еще совсем не готова, Персик ударяет и ударяет в нее, так что она, конечно, чувствует. Его руки подсовываются под нее, сдирают бюстгальтер, он начинает больно мять ей груди. Сначала Нора пытается поговорить с ним, сказать, что ей больно, но тут ее захлестывают злость и презрение, и ей хочется заорать: «Кончай же, ублюдок!» Она кричит от боли, он думает, что от удовольствия, и бьется в нее еще сильнее, и она вспоминает: нужно стиснуть его член, чтобы он скорее кончил, но он тут же выходит из нее.

– Нечего пускать в ход всякие хреновы шлюшьи трюки.

Персик переворачивает Нору, садится на нее верхом, стискивает ей груди, кладет между ними свой орган и двигает ко рту.

– Давай минет.

Она подчиняется. Старается, насколько возможно, потому что он то и дело выдергивает член, а ей хочется, чтоб все побыстрее закончилось. Но свой порнотрюк он все-таки устраивает. Хватает свой член и кончает ей на лицо.

Нора знает, чего он желает.

Она тоже смотрит порнофильмы.

И она берет капельку спермы на палец, сует в рот, смотрит ему в глаза и стонет:

– Мм…

И видит, как он улыбается.

Когда Персик наконец уходит, Нора бросается в ванную, чистит зубы, пока не начинают кровоточить десны, и целую минуту полощет рот «Листерайном». Она долго стоит под душем, почти обжигающим, наконец надевает халатик, подходит к окну и выглядывает.

И видит симпатичного парня, того, застенчивого, он стоит, привалясь к машине. Ей очень хочется, чтобы он стал ее другом.

Часть вторая. Цербер

4. Мексиканский Батут

У кого есть лодки? У кого есть самолеты?

Малькольм Икс

Гвадалахара, Мексика, 1984 г.

Арт Келлер наблюдает, как приземляется грузовой самолет ДС-4.

Они с Эрни Идальго сидят в машине, ведя скрытую слежку за аэропортом Гвадалахары. Арт наблюдает, как мексиканские federales помогают вытаскивать груз.

– Не потрудились даже вылезти из полицейской формы, – замечает Эрни.

– А зачем? – откликается Арт. – Они же на службе, верно?

Бинокль ночного видения направлен на полосу, почти под прямым углом отходящую в сторону от основной взлетной дорожки. На ближней стороне полосы – несколько ангаров для грузов, с десяток маленьких хибар, служащих офисами для авиакомпаний, занимающихся грузовыми перевозками. Сейчас у ангаров припаркованы грузовики, и federales перетаскивают ящики из самолета в кузовы грузовиков.

– Улавливаешь смысл? – бросает Арт.

– Понял, не дурак. – Камера Эрни жужжит. Вырос Эрни среди банд в Эль-Пасо, видел, что делали наркотики с людьми в его баррио, и рвался бороться с ними. Так что, когда Арт предложил ему работу в Гвадалахаре, он согласился не раздумывая. Он спрашивает: – А как мы с тобой думаем, что может быть в этих ящиках?

– Печенье «Орео»? – предполагает Арт.

– Может, домашние тапочки?

– Одно мы знаем твердо – это не кокаин, потому что…

И оба хором заканчивают:

– В Мексике кокаина нет.

И смеются шутке: это что-то вроде повторяющегося припева, иронически процитированная официальная фраза, которую твердят им боссы. По мнению «пиджаков» из Вашингтона, самолеты, набитые кокаином, прилетающие чаще и с большей регулярностью, чем самолеты «Юнайтед эйрлайнз», – всего лишь плод воображения Арта Келлера.

Общепринятое мнение – операция «Кондор» покончила с мексиканской наркоторговлей. Это утверждают официальные доклады, Управление по борьбе с наркотиками, Государственный департамент. И у генерального прокурора то же мнение. И никому наверху не хочется, чтобы Арт Келлер делился своими фантазиями о наркокартелях в Мексике.

Арту известно, что они про него говорят. Что он стал чирьем на заднице, заваливая их ежемесячно докладными записками, пытаясь убедить, будто из остатков синалоанских горцев, которых выкурили из их нор девять лет назад, создана Федерасьон. Что он достал всех из-за горстки каких-то бандитов, которые слегка подторговывают марихуаной, ну и, может, чуточку героином. И никак не поймет главного: Америка тонет в тоннах крэка и кокаин для него поставляется из Колумбии, а не из чертовой Мексики.

Даже Тима Тейлора прислали из Мехико приказать Келлеру, чтоб он заткнулся на хрен. Начальник всего наркоуправления в Мексике вызвал Арта, Эрни Идальго и Шэга Уоллеса в заднюю комнату своего офиса в Гвадалахаре и заявил:

– Мы находимся не там, где происходят главные события. Вам, ребята, следует смириться с этим фактом, а не изобретать…

– Мы ничего не изобретаем, – перебил Арт.

– А где доказательства?

– Мы над этим работаем.

– Нет! – отрубает Тейлор. – Вы над этим не работаете. Вам не над чем работать. Генеральный прокурор Соединенных Штатов заявил конгрессу…

– Я читал его речь.

– …что с мексиканской наркопроблемой покончено. Вы что, пытаетесь выставить генерального прокурора полным засранцем?

– Думаю, с этим он вполне справится и без нашей помощи.

– Я непременно, Артур, передам ему твои слова, – пообещал Тейлор. – А ты прекратишь, повторяю, прекратишь метаться по Мексике, гоняясь за «снежком», которого давно не существует. Мы поняли друг друга?

– Конечно, – ответил Арт. – Если кто-то попытается продать мне мексиканский кокаин, я просто скажу – этого не может быть.

И сейчас, три месяца спустя, он наблюдает, как federales грузят «мифический» кокаин на «воображаемые» грузовики, которые доставят этот кокаин членам «несуществующей» Федерасьон.

Закон непредвиденных последствий, думает Арт, наблюдая за federales. Целью операции «Кондор» было вырезать синалоанский рак из тела Мексики, мы справились с этим довольно успешно, но метастазы расползлись с ужасающей быстротой. И нужно отдать синалоанцам должное: ответный удар был просто гениальный. Они сообразили, что прибыль могут приносить не наркотики, а граница в две тысячи миль между Мексикой и Соединенными Штатами, а это – возможность переправлять через нее контрабанду. Можно выжечь землю, отравить посадки мака, разогнать жителей, но граница – ее никуда не денешь. За продукт, который стоит всего несколько центов за грамм по их сторону границы, платят в тысячи раз больше по другую.

А продукт этот – несмотря на мнение Управления по борьбе с наркотиками, американского и мексиканского правительств – кокаин.

Федерасьон заключила с картелями Медельина и Кали простую и выгодную сделку: колумбийцы платят по тысяче долларов за каждый килограмм кокаина, который мексиканцы гарантированно переправляют им на территорию США. Итак, Федерасьон прекратила заниматься производством наркотиков и занялась транспортировкой. Мексиканцы подрядились доставлять коку от колумбийцев в оговоренные места на территории США и там возвращать ее колумбийцам, получая свою «законную» штуку баксов за килограмм. Колумбийцы везут ее в свои лаборатории и уже там перерабатывают в крэк. Это дерьмо через пару недель, а то и несколько дней после вывоза из Колумбии захлестывает улицы американских городов.

Не через Флориду – наркоуправление этот маршрут прочесывает с завидной регулярностью. А через заброшенную мексиканскую «заднюю дверь».

Федерасьон, думает Арт, должна добираться туда за одну ночь.

Но как? – гадает он. Даже он вынужден признать, что в его теории есть слабые места. Как может самолет незамеченным добраться из Колумбии в Гвадалахару через территорию Центральной Америки, которая кишит не только агентами наркоуправления, но – из-за присутствия коммунистического режима сандинистов в Никарагуа – также и ЦРУ? Ни спутники-шпионы, ни АВАКС[62] не засекали таких перелетов.

Да плюс проблема горючего. Самолет, на который он сейчас смотрит, не имеет достаточных запасов горючего. Ему необходимо приземлиться и дозаправиться. Но где? Это абсолютно невозможно, на что радостно и указали его боссы.

Да, может, и невозможно, думает Арт. Но вот он, самолет, раздувшийся от кокаина, приземлился тут. Такой же реальный, как эпидемия крэка, приносящая горе и беды в американские гетто. И потому я уверен, что они перевозят кокаин, думает Арт, только никак понять не могу, как они умудряются это делать.

Но непременно выясню.

А потом докажу.

– Что такое? – удивляется Эрни.

К хибаре-офису подкатывает черный «мерседес». Несколько federales подскакивают к машине и открывают заднюю дверцу. Выходит высокий худощавый мужчина в черном костюме.

Арту виден огонек сигары, проплывающий через кордон federales по направлению к офису.

– Может, это он, – роняет Эрни.

– Кто?

– Сам мифический М-один.

М-1 – это прозвище, данное мексиканцами главе «несуществующей» Федерасьон.

За последний год Арту удалось собрать кое-какую информацию: Федерасьон, подобно Галлии[63] Цезаря, разделена на три части: штаты у Залива, Сонора и Баха. Вместе они контролируют всю границу с Соединенными Штатами. Каждая из трех территорий под началом синалоанца, которого выгнала из его родной провинции операция «Кондор».

Арт ухитрился разузнать имена всех троих.

Залив – под Гарсиа Абрего.

Сонору курирует Чалино Гусман по прозвищу Эль Верде, то есть Зеленый.

В Бахе заправляет Гуэро Мендес.

А на вершине треугольника, располагающегося в Гвадалахаре, – М-1.

Но кто он – пока выяснить не удалось.

Но ты-то, Арт? – спросил он себя. В глубине души ты прекрасно знаешь, кто патрон Федерасьон. Ты сам помог ему занять этот пост.

Арт уставился в бинокль на маленький офис, перевел окуляры на человека, сидящего за столом. В консервативном черном деловом костюме, белой рубашке без галстука. Черные волосы, чуть отливающие серебром, зачесаны назад. Смуглое лицо украшает ниточка усов, и он курит тонкую коричневую сигару.

– Только взгляни на них, – окликает Эрни. – Суетятся, будто к ним папа римский пожаловал. Я никогда не видел этого типа прежде, а ты?

– Нет. – Арт опускает бинокль. – Я тоже не видел.

Во всяком случае, за последние девять лет – ни разу.

Но Тио не очень изменился.

Элси, когда Арт возвращается домой, уже спит. Они арендуют особняк в Тлакепаке – это зеленый пригород с домами на одну семью, бутиками и шикарными ресторанами.

Почему бы ей и не спать, думает Арт. Сейчас три часа ночи. Последние два часа он провел, решая головоломку, как сесть на хвост М-1, чтобы разузнать, кто это. Ну что ж, проделано было мастерски, думает Арт. Они с Эрни двинулись, чуть поотстав, за черным «мерседесом», когда тот выехал на шоссе, ведущее в центр Гвадалахары. Они проводили его до района Центро-Историко, проехали Пласа-де-Армас, Пласа-де-Либерасьон, Пласа-де-ла-Ротонда-де-лос-Хомбрес и Пласа Тапатиа. Потом миновали современный деловой квартал и довели до пригорода, где черный «мерседес» наконец притормозил у автомобильного салона.

Роскошные машины из Германии.

Они остановились за квартал, дождались, пока Тио вошел в офис, затем через несколько минут появился со связкой ключей и забрался в новенький «Мерседес-510». На этот раз с ним не было ни водителя, ни охраны. Они проследовали за ним в богатый квартал с парками и садами, там Тио въехал на подъездную дорогу, вылез из машины и зашел в свой дом.

Обыкновенный бизнесмен, вернувшийся домой после работы.

Значит, думает Арт, утром я вставлю последние кусочки в пазл: автомобильный салон, его домашний адрес – и получу искомого М-1.

Мигель Анхель Баррера.

Тио Анхель.

Арт заходит в столовую, открывает бар и наливает себе «Джонни Уокера». Взяв выпивку, проходит коридором и заглядывает к детям. Кэсси пять, и она похожа, слава богу, на мать. Майклу три, и он тоже похож на Элси, хотя телосложение у него, как у Арта, плотное. Элсия в восторге, что благодаря мексиканской домоправительнице и мексиканской няне дети будут знать два языка. Майкл уже просит не хлеб, a pan, вода стала aqua.

Арт тихонько проскальзывает в одну комнату, потом в другую, целует каждого в щечку, потом возвращается по длинному коридору в главную спальню, а оттуда попадает в ванную, где долго стоит под душем.

Если Элсия проделала трещинку в доктрине Арта «три С», то дети взорвали ее, как ядерная бомба. Как только Арт увидел лежащую на руках у Элсии новорожденную дочку, он понял: его раковина «сам по себе» разлетелась на куски. А когда появился сын, он испытал потрясающее чувство: он смотрел на маленькую копию самого себя – и понял, вспоминая своего не лучшего в мире отца, что самое главное, что он может для них сделать, – стать детям отцом хорошим.

И он был хорошим, любящим отцом для своих детей и преданным и ласковым мужем для Элсии. Гнев и горечь его юности растаяли, исчезли, оставив только одно тревожащее его воспоминание – Тио Барреру.

Потому что Тио использовал меня тогда, в дни «Кондора». Использовал для того, чтобы убрать своих конкурентов и создать собственную Федерасьон. Подставил меня, как мальчишку, убедил, будто я уничтожаю сеть наркоторговли, а я, оказывается, из кожи лез, помогая ему создать новую, более совершенную.

Не увиливай от правды, думает Арт, пока горячие струи бьют по его усталым плечам, только из-за этого ты и приехал сюда.

Всем показалась странной его просьба о назначении в такую глухомань, Гвадалахару, а уж тем более от героя операции «Кондор». После того как он самолично расправился с доном Педро, его перевели из Синалоа в Вашингтон, потом на Майами, а потом в Сан-Диего. Арта Келлера, Чудо-мальчика, назначили в тридцать три года шефом-резидентом управления. Местожительство он мог выбирать сам.

Все обалдели, когда он выбрал Гвадалахару.

Свернул со скоростного шоссе, ведущего в заоблачные высоты, и пустил карьеру под откос.

Коллеги, друзья, амбициозные соперники недоумевали – почему?

Арт ничего не желал объяснять.

Даже себе.

Но он знал: на нем висит незаконченное дельце.

А может, мне следовало оставить все как есть, думает он, выходя из-под душа и вытираясь.

Было бы гораздо проще отступить и придерживаться установленной линии. Арестовывать себе спокойненько мелких дилеров марихуаны, которых мексиканцы сами пожелают сдать. Послушно отправлять рапорты, что акции против мексиканских наркодилеров проходят по плану, плывут плавно, как по гладкой водичке (что было бы недурной шуткой, если учесть, что мексиканские самолеты, оплаченные США, вместо отравляющих химикатов чаще всего сбрасывают воду – они фактически поливают марихуану и посевы мака). И знай себе посиживать, наслаждаясь прекрасной погодой.

Никаких расследований, кто такой М-1, никаких неожиданных открытий про Мигеля Анхеля Барреру.

Это в прошлом, думает он. Пусть там и остается.

Ты не обязан целовать кобру.

Нет, именно что обязан.

Это грызло тебя девять лет. Сколько разрушений, сколько страданий, сколько смертей принесла операция «Кондор», и все это ради того, чтобы Тио сумел организовать собственную Федерасьон и встать во главе ее? Закон непредвиденных последствий… Как бы не так! Именно такова и была цель Тио, и он все тщательно спланировал и специально организовал.

Он использовал тебя, спустив, как пса, на своих конкурентов, и ты послушно набросился на них.

А потом заткнулся и помалкивал.

Пока тебя все восхваляли как героя, одобрительно похлопывали по спине. Приняли в команду. Жалкий ты сукин сын! Так все это произошло из-за твоего отчаянного желания стать наконец своим?

Ради этого ты продал душу.

А теперь думаешь, что сумеешь выкупить ее обратно.

Пусть все идет как идет: тебе надо заботиться о семье.

Арт тихонько проскользнул в кровать, стараясь не разбудить Элси, но не получилось.

– Сколько времени? – пробормотала она.

– Почти четыре.

– Утра?

– Спи.

– А во сколько тебе вставать?

– В семь.

– Разбуди меня. Мне нужно сходить в библиотеку.

Элсия работает над докторской диссертацией «Сельскохозяйственная рабочая сила в предреволюционной Мексике: статистическая модель» и часто обращается к фондам библиотеки Гвадалахарского университета.

– Хочешь покувыркаться? – бормочет она.

– Четыре утра.

– Я не спрашиваю про время и температуру. Ну давай?

Элси тянется к нему. Рука у нее теплая. Через несколько минут Арт уже внутри ее. Для него это всегда будто возвращение домой. Когда она доходит до пика наслаждения, то вцепляется ему в бедра.

– Это было чудесно, малыш, – говорит Элсия. – А теперь дай мне поспать.

Арт заснуть не может.

Утром Арт просматривает снимки: самолет, federales, разгружающие кокаин, открывающие дверцу для Тио, он же, сидящий за письменным столом в офисе.

Потом слушает, как Эрни сообщает ему то, что он и сам знает.

– Я покопался в И-пи-ай-си, – говорит Эрни, имея в виду Информационный центр «Эль-Пасо», компьютерную базу данных, где хранится информация для Управления по борьбе с наркотиками, Таможенной и Иммиграционной служб. – Мигель Анхель Баррера – бывший полицейский штата Синалоа, он даже был телохранителем самого губернатора. Тесные связи с мексиканским ДФС – Управлением федеральной безопасности. Теперь вдумайся: он играл в нашей команде, был одним из копов, которые руководили «Кондором» в девятьсот семьдесят пятом году. По некоторым данным И-пи-ай-си, Баррера был основной фигурой в деле разгрома старых героиновых организаций в Синалоа. После чего он ушел из полиции и исчез из поля зрения И-пи-ай-си.

– Ничего после тысяча девятьсот семьдесят пятого? – спрашивает Арт.

– Nada[64], – отвечает Эрни. – Он всплывает позже в Гвадалахаре. Весьма преуспевающий бизнесмен. Ему принадлежат автомобильный салон, четыре ресторана, два многоквартирных дома и другая недвижимость. Он заседает в правлениях двух банков, и у него влиятельные связи в администрации Халиско и Мехико.

– Не очень-то вписывается в имидж наркобарона, – замечает Шэг.

Шэг – прекрасный малый, ветеран Вьетнама, родом из Тусона. В наркоуправление он перебрался из военной разведки и на свой лад не менее крут, чем Эрни. Он использует свою простецкую, ковбойскую внешность для маскировки недюжинного ума, и немало наркодилеров угодили в тюрьму из-за того, что недооценили Шэга Уоллеса.

– Пока не увидишь, как он руководит разгрузкой кокса, – указывает на снимки Эрни.

– Может он быть М-один?

– Есть только один способ это выяснить, – говорит Арт.

Сделав еще один шаг к краю обрыва.

– Никакого расследования связи Барреры с кокаином не будет, – добавляет он. – Уяснили?

Эрни и Шэг смотрят на него в недоумении, но оба кивают.

– В ваших записях не должно быть даже упоминания его имени, никаких заметок. Мы гоняемся только за марихуаной. А потому, Эрни, разрабатывай свои мексиканские источники. Посмотри, не всколыхнет ли имя Барреры тревогу. Шэг, ты занимаешься самолетом.

– А как насчет слежки за Баррерой? – спрашивает Эрни.

Арт качает головой:

– Не хочу настораживать его, пока мы не будем готовы. Мы возьмем его в кольцо. Работайте с информаторами, узнайте все о самолете, подбирайтесь к нему. Если еще эти расследования к нему приведут.

Но, черт, думает Арт, ты же прекрасно знаешь, что все нити ведут именно к Баррере.

Серийный номер самолета ДС-4 – 3423VX.

Шэг продирается сквозь джунгли бумаг холдингов, компаний-ширм и множества других. И наконец находит авиационную компанию по перевозке грузов под названием «СЕТКО» – «Сервисное туристикос», приписанную к аэропорту Аквакейт в Тегусигальпе, Гондурас.

Перевозчик наркотиков из Гондураса – не бо́льшая редкость, чем торговец хот-догами на стадионе в Америке. У Гондураса – «банановой республики» – давняя и заметная роль в истории торговли наркотиками с начала двадцатого века, когда вся страна принадлежала компаниям «Стэндарт фрут» и «Юнайтед фрут». Фруктовые компании располагались в Нью-Орлеане, а городскими доками владела мафия, контролируя профсоюз докеров, так что если фруктовые компании желали, чтобы гондурасские бананы не испортились, дожидаясь разгрузки, то под бананами следовало перевозить кое-что еще.

Столько наркотиков прибывало в страну на этих «банановых» пароходах, что героин стал на языке мафии называться «бананом». Ничего удивительного в том, что это самолет гондурасской компании, подумал Арт, зато мы знаем ответ на вопрос – где дозаправляется ДС-4.

Ценной новостью оказались и имена владельцев «СЕТКО».

Ими, как выяснилось, были два партнера – Дэвид Нуньес и Рамон Мэтти Балластерос.

Нуньес – кубинский эмигрант, живущий в Майами. В этом нет ничего экстраординарного. Необычно то, что Нуньес участвовал в «Операции 40», организованной ЦРУ, в которой бывших граждан Кубы тренировали, как утвердиться и захватить политический контроль после успешного вторжения в Залив Свиней. Операция провалилась. Кто погиб на побережье, других расстреляли. И лишь немногим счастливчикам удалось перебраться в Майами.

Нуньес оказался в их числе.

А досье на Рамона Мэтта Балластероса Арту и читать было ни к чему. Он отлично помнил, что Мэтт был химиком у gomeros в их счастливые героиновые времена. Уехал как раз перед операцией «Кондор», вернулся в свой родной Гондурас, в кокаиновый бизнес. Был слух, что Мэтти лично финансировал переворот, недавно свергнувший гондурасского президента.

Отлично, думает Арт, эти двое явно наши клиенты. Крупный наркодилер владеет авиалинией, которую он использует для доставки кокаина в Майами. Но по крайней мере один самолет «СЕТКО» постоянно летает в Гвадалахару, а это уже не совпадает с официальной линией наркоуправления.

Следующей обычной процедурой было бы позвонить в офис наркоуправления в Тегусигальпу, Гондурас, но это невозможно, потому что его закрыли в прошлом году «из-за отсутствия дел». И Гондурасом, и Сальвадором теперь управляют из Гватемалы, и Арт предоставляет возможность принять решение Уоррену Фаррару, шефу-резиденту в Гватемале.

– «СЕТКО», – бросает в трубку Арт.

– И что с ней такое? – спрашивает Фаррар.

– Надеялся, ты мне расскажешь.

Повисает пауза, которую Арту так и хочется назвать «беременной», и наконец Фаррар разрожается:

– Я не могу высовываться, Арт, и играть в твои игры.

Вот как? – недоумевает Арт. И почему же, черт побери? У нас одних конференций устраивается в год по восемь тысяч, и все ради того, чтоб мы могли высовываться и играть заодно друг с другом именно в таких делах.

И он делает выстрел наугад.

– Скажи, Уоррен, почему закрыли офис в Гондурасе?

– На что ты, хрен дери, намекаешь, Арт?

– Сам не знаю. Потому и спрашиваю.

Потому что мне пришло в голову: а не было ли это компенсацией для Мэтта, профинансировавшего президентский переворот? И новое правительство вышвырнуло Управление по борьбе с наркотиками из страны.

Вместо ответа Фаррар кладет трубку.

Что ж, преогромное тебе спасибо, Уоррен. Чего это ты так разнервничался?

Затем Арт звонит в отдел помощи наркотикам Госдепартамента, название, отягощенное такой язвительной иронией, что ему рыдать хочется. Они очень вежливо, на своем бюрократическом языке, посылают его на три буквы.

Потом – в ЦРУ, в отдел по связям, излагает свою просьбу и уже днем получает ответный звонок. Чего он не ожидал – звонок этот от Джона Хоббса.

Самого Хоббса.

Хоббс руководил операцией «Феникс». Арт несколько раз передавал ему информацию. Хоббс даже предлагал ему работу после того, как Арт год прожил в стране, но тогда его поманило наркоуправление, и Арт ушел к ним.

Теперь Хоббс – шеф ЦРУ в Центральной Америке.

Что вполне понятно, думает Арт. Сторонника холодной войны отправляют туда, где идет холодная война.

Они несколько минут ведут светский разговор («Как Элсия и дети?», «Как тебе Гвадалахара?»), потом Хоббс спрашивает:

– Чем мы можем помочь, Артур?

– Подумал, может, вы сумеете помочь мне зацепить грузовую авиакомпанию под названием «СЕТКО», – говорит Арт. – Владелец Рамон Мэтт.

– Да, мои люди уже передали твою просьбу, – говорит Хоббс. – Ответ, боюсь, отрицательный.

– Отрицательный?

– Да, – подтверждает Хоббс.

Ну да, у нас нет «бананов», думает Арт. Сегодня у нас нет «бананов».

– У нас ничего нет, – продолжает Хоббс, – на «СЕТКО».

– Ладно, спасибо, что позвонил.

Тут Хоббс спрашивает:

– А ты что-то накопал про нее, Артур?

– Я получил несколько сигналов, – лжет Арт, – что «СЕТКО», возможно, перевозит марихуану.

– Марихуану?

– Ну да. Только марихуана теперь и осталась в Мексике.

– Что ж, Артур, удачи тебе. Извини, что ничем не сумели помочь.

– Спасибо, что хоть попытались.

И Арт кладет трубку, удивляясь, с чего это вдруг шеф ЦРУ в Латинской Америке урвал время от своего трудового дня, целиком занятого попытками свергнуть сандинистов, и лично ему позвонил, а сам нес какую-то галиматью.

Никто не желает распространяться о «СЕТКО», размышляет Арт, ни мои коллеги в Управлении по борьбе с наркотиками, ни Госдепартамент, ни даже ЦРУ.

Их алфавит состоит всего из трех букв – три «С».

«Спасай себя сам».

Сообщения от Эрни в таком же духе.

Ты называешь имя Барреры любому из информаторов, и он немеет. Даже самым болтливым осведомителям сводит челюсти. Баррера – один из самых заметных бизнесменов в городе, но про него как будто никто никогда не слышал.

Так что брось ты эту затею, велит себе Арт. Воспользуйся шансом.

Не могу.

Почему – нет?

Не могу, и все.

Но хотя бы будь честен.

Ну ладно. Может, я не могу допустить, чтобы победил он. Может, потому, что задолжал ему ответный удар. Пока что удары наносит только он. Не раскрываясь при этом. Я никак не могу зацепить его.

И это правда: им никак не удается подобраться к Тио.

Потом происходит какая-то чертовщина.

Тио напоминает о себе сам.

Полковник Вэга, высокопоставленный federale в Халиско, человек, с которым Арту положено держать связь, является в офис Арта, усаживается и печально заводит:

– Сеньор Келлер, буду откровенен. Я пришел просить вас вежливо, но твердо: пожалуйста, прекратите преследование дона Мигеля Анхеля Барреры.

Они с Артом едят друг друга глазами, и наконец Арт говорит:

– Я бы с удовольствием выполнил вашу просьбу, полковник, но наш офис не проводит подобного расследования. По крайней мере, я ничего про него не знаю.

И вопит в другую комнату:

– Шэг, ты ведешь дело, в котором фигурирует Баррера?

– Нет, сэр.

– Эрни?

– Нет.

Арт разводит руками.

– Сеньор Келлер, – заявляет Вэга, глядя через дверь на Эрни, – ваш человек треплет имя дона Мигеля самым безответственным образом. Сеньор Баррера – уважаемый бизнесмен, у него много друзей в администрации.

– И очевидно, в муниципальной федеральной полиции.

– Вы мексиканец? – любопытствует Вэга.

– Я американец. – (Тебе-то что до этого?)

– Но вы говорите по-испански?

Арт кивает.

– Тогда вам знакомо слово intocable. – Вэга поднимается. – Так вот, сеньор Келлер, дон Мигель – intocable.

Понятно, неприкасаемый.

Поделившись этим соображением, Вэга уходит.

К Арту в офис заходят Эрни и Шэг. Шэг порывается что-то сказать, но Арт прижимает палец к губам и жестом приглашает их выйти. Они прошли целый квартал, прежде чем Арт спросил:

– Как Вэга узнал, что мы взялись за Барреру?

После возвращения в офис им потребовалось всего несколько минут, чтобы обнаружить крохотный микрофон под столом Арта. Эрни уже готов выдрать его, но Арт останавливает его со словами:

– Я бы пивка выпил. А как вы, парни?

Они отправляются в бар в центре города.

– Нормально, – бурчит Эрни. – В Штатах копы ставят жучки, а здесь мафия прослушивает копов.

Шэг крутит головой:

– Стало быть, они знают все, что известно нам.

Значит, думает Арт, для них не секрет наши подозрения, что Тио и есть М-1. Они знают, что самолет вывел нас на Нуньеса и Мэтти. Но в таком случае известно также, что мы не смогли нарыть больше ни крупицы. Так чего же они так всполошились? Зачем присылать Вэгу, чтобы прикрыть расследование, которое и так зашло в тупик?

И почему именно теперь?

– Ладно, – решает Арт. – Мы будем исправно передавать им новости. Пусть считают, будто они отпугнули нас. Вы, ребята, притихните ненадолго.

– Что хочешь предпринять, босс?

Я? Хочу коснуться неприкасаемого.

А в офисе он, вроде как с сожалением, говорит Эрни и Шэгу, что им придется оставить в покое Барреру. Потом идет в телефонную будку и звонит Элси.

– Мне не удастся прийти домой к обеду.

– Жалко.

– Мне тоже. Поцелуй детей от меня на ночь.

– Ладно. Люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя.

У каждого человека есть слабости, думает Арт, секрет, который может погубить его. Свой я знаю, а у Тио?

Ни этим вечером, ни в следующие пять попасть Арту домой не удается.

Я будто алкоголик, думает Арт. Ему не раз доводилось слышать, как завязавшие алкоголики заходят в винные магазины, хотя беспрестанно клянутся, что больше там не появятся. В магазине утверждают, что просто так, поглядеть, а совсем не за выпивкой. Потом покупают бутылку. Только для того, чтобы в бар поставить, пить – ни за что.

А потом выпивают.

Вот и я так же, меня притягивает Тио, точно алкоголика бутылка.

И вместо того чтобы отправляться вечерами домой, Арт, сидя в машине, припаркованной за полтора квартала от автосалона Тио, наблюдает за его офисом в зеркало заднего вида. У Тио, похоже, торговля машинами идет хорошо, потому что он засиживается в офисе до восьми, а то и до половины девятого. Арт караулит его у подъездной дороги до полуночи или часа ночи, но Тио никуда не выходит.

Наконец на шестой вечер Арту повезло.

Тио выходит из офиса в половине седьмого и едет не к себе в пригород, а в центр города. Арт держится поодаль в густом потоке вечернего транспорта, но ухитряется не потерять «мерседес»: тот катит через Центро-Историко и тормозит перед рестораном Талаверы.

Снаружи несут охрану трое federales, двое полицейских штата Халиско и пара ребят, по виду смахивающих на агентов ДФС. На дверях ресторана табличка «Cerrado» – «Закрыто». Один из federales открывает для Тио дверцу, тот выбирается из машины, и federale, точно служащий парковки, отгоняет «мерседес» на стоянку. Коп из Халиско распахивает дверь неработающего ресторана, и Тио входит. Другой коп из Халиско машет Арту, чтоб проезжал.

Арт опускает стекло:

– Я хочу перекусить.

– Закрытая вечеринка.

Это точно, думает Арт.

Он оставляет машину в двух кварталах от ресторана, прихватывает «Никон» с объективом 70-300 и сует его под пиджак. Перейдя дорогу и отшагав полквартала, сворачивает в проулок налево и идет, пока, по его расчетам, не доходит до задов здания, стоящего напротив ресторана, хватается за пожарную лестницу, подтягивает ее вниз, добирается до третьего этажа и попадает на крышу.

Шефу-резиденту Управления по борьбе с наркотиками вроде не полагается заниматься такой работой, его обязанность – сидеть в офисе и налаживать сотрудничество с мексиканскими коллегами. Но я вижу, как через дорогу эти коллеги охраняют мой объект, думает Арт, так что сотрудничества у нас, пожалуй, не получится.

Пригибаясь, Арт пробирается к низкому ограждению по краю крыши и ложится, прячась за него. Слежка обернется огромными счетами из химчистки, мелькает у него, когда он, растянувшись на грязи, устанавливает фотоаппарат на парапете и наводит его на ресторан.

Очень скоро целая вереница машин выстраивается перед рестораном Талаверы. События развиваются по знакомому сценарию: полиция Халиско стоит на страже, a federales изображают служащих паркинга, из машин вылезают козырные фигуры мексиканской наркоторговли и шествуют в ресторан.

Словно голливудская премьера для наркозвезд.

Гарсиа Абрего, глава картеля на Заливе, выбирается из своего «мерседеса». Вид самый почтенный: пожилой, серебристо-седые волосы, аккуратные усики и деловой серый костюм. Гуэро Мендес – картель Баха – похож на наркоковбоя, каковым он и является. Светлые волосы, почему и прозвище Гуэро – Блондин, свисают длинными прядями из-под белой ковбойской шляпы. Он в черной шелковой рубашке, расстегнутой до пояса, в черных шелковых брюках и черных ковбойских сапогах с заостренными, отделанными серебром носками. Чалино Гусман очень похож на деревенщину – хотя никакой он не деревенщина, – в нескладно сидящем старом пиджаке, брюках не в тон и зеленых сапогах.

Господи, мелькает у Арта, это ж настоящее, черт их раздери, сборище на Аппалачах, только что эти типы не слишком-то беспокоятся, что нагрянет полиция. Точно крестные отцы из Семей Чимино, Дженовезе и Коломбо собрались на совещание под охраной ФБР. Одна разница – будь это сицилийская мафия, мне бы ни за что не подобраться так близко. Но эти парни такие самонадеянные. Ничуть не сомневаются, что они в полной безопасности.

И вполне возможно, они правы.

Однако любопытно, задумывается Арт, отчего именно этот ресторан? Тио принадлежит полдюжины ресторанов в Гвадалахаре, но этот среди них не числится. Почему же он не созвал встречу верхушки в одном из своих?

Встреча эта рассеивает всякие сомнения, что Тио и есть М-1.

Арт настроился на долгое ожидание. Такого понятия, как быстрый мексиканский обед, не существует в принципе, а у этих типов, скорее всего, имеются еще и вопросы для обсуждения. Господи, чего бы я не отдал, чтоб поставить там микрофон.

Арт вынул из кармана брюк «Кит-Кэт», развернул, отломил пару долек, остальное спрятал: неизвестно, когда ему удастся поесть. Потом, перекатившись на спину, скрестил на груди руки для тепла и попытался вздремнуть. Часа через два его чуткий сон прервали голоса выходящих из ресторана и хлопанье автомобильных дверей.

Шоу началось.

Перевернувшись, Арт увидел их всех: они толпились на тротуаре. Если такой организации, как Федерасьон, не существует, думает он, то они очень искусно ее изображают. Наглые, развязные, стоят на тротуаре, хохочут, обмениваются рукопожатиями, подносят друг другу зажигалки к кубинским сигарам в ожидании, пока federales подгонят им машины.

Вот мать их, злится Арт, прямо чувствуешь запах дыма и тестостерона.

Внезапно будто что-то изменилось: из ресторана выходит девушка.

Ошеломительно красивая, думает Арт. Настоящая юная Лиз Тейлор, но только с оливковой кожей и черными глазами. И длиннющие ресницы. Она оглядывается, а какой-то пожилой мужчина, видимо ее отец, стоит в дверях и, беспокойно улыбаясь, машет: adios – до свидания – gomeros.

Но те не торопятся уходить.

Гуэро Мендес устремился к девушке. Даже стаскивает свою ковбойскую шляпенцию, отмечает Арт. Но это не лучший твой ход, Гуэро, во всяком случае, пока ты не вымоешь голову. И тут Гуэро кланяется – по-настоящему кланяется, – мазнув шляпой по тротуару и улыбаясь девушке.

Его зубы серебристо отблескивают под уличными фонарями.

Да, Гуэро, это ей польстит, думает Арт.

Девушку выручает Тио. Подходит, почти отечески обнимает Гуэро за плечи и подталкивает к машине, которую только что подогнали. Они обнимаются на прощание, и Гуэро, бросив напоследок взгляд через плечо Тио на девушку, залезает в машину.

Вот она, настоящая любовь, думает Арт. Или, во всяком случае, настоящее сексуальное влечение.

Следующим уезжает Абрего, ограничившись сдержанным пожатием руки вместо объятия, и Арт наблюдает, как Тио, вернувшись к девушке, наклоняется и целует ей руку.

Латиноамериканская галантность? – гадает Арт.

Или…

Нет, не может быть…

Арт заходит на ланч к Талавере на другой день.

Девушку зовут Пилар, и она, конечно же, дочь Талаверы.

Она сидит в кабинке в глубине зала, притворяясь, будто читает учебник, часто меняя позу и поглядывая из-под длинных ресниц, смотрит ли кто на нее.

Да каждый мужик в этом заведении пялится, думает Арт.

Выглядит она совсем не на пятнадцать, разве только не сошли еще остатки детского жирка да капризно надуты по-взрослому сочные губки. И хотя Арт чувствует себя немножко педофилом, но все-таки невольно отмечает, что фигура у Пилар явно уже не девчоночья. Возраст он узнаёт из ворчания ее матери: та тоже сидит в кабинке и, за что-то отчитывая, несколько раз напоминает дочке, что ей всего пятнадцать.

А папаша каждый раз беспокойно оглядывается, когда открывается дверь. Какого черта он так дергается? – недоумевает Арт.

Скоро все выясняется.

В ресторан входит Тио.

Арт сидит к двери спиной, и Тио проходит рядом с ним. Даже не заметил своего давно потерянного племянника, думает Арт. А в руке у него цветы и – честное слово! – под мышкой – коробка конфет.

Тио пришел ухаживать.

Теперь до Арта доходит, отчего нервничает Талавера. Папаше известно, что Мигель Анхель Баррера привык осуществлять право первой ночи сеньора в глухой Синалоа, где девушек возраста Пилар и моложе по заведенному обычаю лишают девственности главари gomeros.

Потому так и тревожатся родители. Боятся, что этот могущественный человек, женатый мужчина превратит их драгоценную красивую дочку-девственницу в свою segundera, наложницу. Использует ее, а потом вышвырнет с загубленной репутацией, уничтожив все шансы на хороший брак.

А помешать они никак не могут.

Насиловать девушку Тио, конечно, не станет, думает Арт. Такое позволительно в горах Синалоа, но не здесь. Но вот если она пойдет к нему по своей воле, то родители бессильны. А какую пятнадцатилетнюю головку не вскружит внимание богатого и влиятельного мужчины? Эта девочка неглупа, она знает: сначала цветы и конфеты, но за этим могут последовать драгоценности, наряды и роскошные путешествия. Правда, пока она не догадывается, что когда-нибудь бриллианты и наряды вновь обернутся цветами и конфетами, а потом и этого не будет.

Тио стоит спиной к Арту, а тот встает, стараясь не привлекать к себе внимания, подходит к стойке, достает несколько pesos и платит по счету.

Думая: тебе, Тио, девушка, может, и представляется юной незнакомкой.

А мне она видится троянской лошадкой.

В девять часов вечера Арт влезает в джинсы и свитер и заглядывает в ванную, где принимает душ Элсия.

– Детка, мне нужно уйти.

– Сейчас?

– Да.

Она не спрашивает, куда он идет. Она – жена копа и последние восемь лет работы в наркоуправлении была вместе с ним, ей правила известны. Знать-то она знает, но все равно тревожится. Откатив стеклянную дверь, Элси целует мужа на прощание.

– Наверно, не стоит тебя дожидаться?

– Все верно.

На что ты нарываешься? – задает он себе вопрос, катя в пригород к дому Талаверы.

Пить я ни за что не буду, вспоминает он.

Арт разыскивает нужный дом и тормозит в полуквартале от него, на другой стороне улицы. Район тихий, проживают тут солидные люди, уличного освещения хватает, чтобы чувствовать себя в безопасности, но свет, слава богу, не назойливо яркий.

Арт затаился в своем темном уголке, он ждет.

В этот вечер и в следующие три.

Он каждый вечер видит, как семья Талавера возвращается домой из ресторана. В комнате наверху вспыхивает свет, а потом, чуть позже, гаснет: Пилар укладывается спать. Арт выжидает еще с полчаса и уезжает домой.

А может, ты ошибаешься, говорит он себе.

Нет, вряд ли. Тио всегда получает то, чего хочет.

На четвертый вечер, когда Арт уже готов уехать, на улице показывается «мерседес», фары у него гаснут, и машина подкатывает к парадной двери Талаверы.

Тио прислал машину и водителя. Ах, какой обходительный, думает Арт. Никаких такси для соблазнительной юной киски. До чего ж жалко девчонку, думает Арт, наблюдая, как Пилар, выйдя из двери, юркает на заднее сиденье машины.

Арт дает машине основательную фору, а потом трогается следом.

Машина тормозит перед жилым массивом на невысоком холме в западном пригороде. Это красивый тихий район, довольно новый. Редко раскиданные дома уютно укрываются среди палисандровых деревьев; палисандр – отличительный знак города. Адрес Арту незнаком; среди домов, принадлежащих Тио, про которые он узнал, его не было. Очень, очень мило, думает Арт, новехонькое любовное гнездышко для совсем юной любви.

Выскочив, водитель подает руку Пилар. Тио встречает ее в дверях и ведет в дом. Они в объятиях друг друга еще до того, как закрывается дверь.

Господи, возмущается Арт, трахай я пятнадцатилетнюю девчонку, я б хоть шторы опустил.

Ты уверен, что ты в полной безопасности, да, Тио?

Но самое опасное место на земле…

…это там, где человек в безопасности.

Арт снова приезжает в Ла-Каза-дел-Амор – Домик любви (так прозвали этот дом) назавтра, поздним утром, когда, как ему известно, Тио уже уехал в офис, а Пилар… хм… в школу. Арт в комбинезоне, в руке – садовые ножницы. Он и правда обрезает несколько разросшихся палисандровых веток, пока проводит разведку на местности: запоминает цвет фасада, месторасположение телефонных проводов, окон, бассейна и других наружных построек.

Неделей позже, навестив за это время слесарный магазин и магазин деталей для макетов, заказав кое-что по почте из Сан-Диего, он возвращается. Опять делает вид, что подравнивает ветки, перед тем, как нырнуть за кусты, аккуратно рассаженные вдоль стены спальни. Ему нравится это местечко не потому, что он движим любопытством – он предпочитает не слышать любовных воркований, – а потому, что в спальню тянутся телефонные провода. Арт вынимает из кармана маленькую отвертку и осторожно проковыривает дырочку под алюминиевым подоконником. Вставляет в отверстие миниатюрный жучок ФХ-101, достает тюбик замазки и затирает крохотное отверстие. Потом, достав бутылочку зеленой краски, по тону почти неотличимой от краски фасада, тоненькой кисточкой, предназначенной для покраски моделей самолетов, закрашивает замазку. Слегка дует на пятно, чтобы поскорее высохло, и отступает, оценивая работу.

Жучок – незаконный, никем не санкционированный – совсем незаметен.

ФХ-101 улавливает малейший звук на расстоянии десяти ярдов и передает его еще на шестьдесят, так что у Арта есть простор для маневрирования. Он направляется за угол дома, к водосточной трубе. Берет коробку со звукоуловителем и магнитофоном, включающимся от звука голоса, и прилепляет ее лентой внутри стока. Теперь нужно будет лишь регулярно менять кассеты.

Арт знает – записи будут вестись сплошняком, но с него хватит нескольких точных попаданий. Конечно, Тио будет использовать Каза-дел-Амор главным образом для свиданий с Пилар, но будет же он звонить по телефону. А может, даже устроит в доме встречу. Даже самый осторожный преступник, известно Арту, не может начисто изгнать бизнес из частной жизни.

Конечно, убеждает себя он, ты и сам не можешь.

Он лжет Эрни и Шэгу.

Теперь они вместе бегают трусцой – это якобы приказ Арта своей команде: бегать для поддержания формы. Но на самом деле это прикрытие. Расслышать, о чем говорит бегущий человек, тем более на открытых plazas центра Гвадалахары, трудно, и поэтому теперь каждый день перед ланчем они переодеваются в спортивные костюмы, надевают «найки» и выходят на пробежку.

– У меня появился ТИ, – сообщает он им. То есть тайный информатор.

Врать ему неловко, но это ради их же пользы. Если возникнут неприятности, а они почти наверняка возникнут, он должен расхлебывать все сам.

Если его парни узнают, что он незаконно поставил прослушку, то обязаны по правилам сообщить вышестоящим. А иначе получится, они скрывают нарушение, что может погубить их карьеру. Но Арт знает: они ни за что не настучат на него, потому придумывает секретного осведомителя.

Воображаемый друг, думает Арт. Ну хотя бы все стыкуется: «несуществующий» канал перевозки «нереального» кокаина, ну и так далее…

– Здо́рово, босс, – бросает Эрни. – А кто…

– Прости, – перебивает Арт. – Пока что слишком рано. Мы еще только просто встречаемся.

Они соображают, что к чему. Отношения со стукачом вроде как отношения с особой противоположного пола. Ты заигрываешь, соблазняешь, искушаешь. Покупаешь подарки, повторяешь, как сильно она тебе нужна, что ты жить без нее не можешь. И если она ляжет с тобой в постель, то не станешь трепать языком – и уж тем более приятелям в раздевалке.

Во всяком случае, пока вы еще не договорились. Обычно к тому времени, когда всем о вас становится известно, отношения уже сходят на нет.

День Арта строится теперь так: он отсиживает положенные часы в офисе, идет домой, поздно вечером снова уходит, чтобы заменить кассету, а потом возвращается и слушает записи в кабинете.

Так тянутся две бесполезные недели.

Слышит Арт по большей части любовную болтовню, разговоры о сексе. Тио обхаживает свою молоденькую любовницу, исподволь учит ее тонкостям любви. Такие подробности Арт обычно проматывает на скорости, но общий смысл улавливает.

Пилар Талавера все схватывает быстро, когда Тио вносит новые интригующие нотки в музыку любви. Что ж, это интересно, если ты сексуально озабочен, но Арт – нет. Категорически. Его тошнит от этих подробностей.

– Ты была плохой девушкой!

– Да?

– Да, и тебя нужно наказать.

Обычное дело при слежке: приходится слушать – даже когда не хочется – всякое дерьмо.

Но случается, хотя и очень редко, мелькает в куче навоза кое-что маленькое и золотое.

Как-то вечером Арт приносит кассету домой, смешивает себе виски и, потихоньку потягивая его, слушает ежевечернее тошнотворное занудство. И вдруг настораживается: Тио подтверждает отправку трех сотен «подвенечных платьев» по адресу в Чула-Виста, районе, расположенном между Сан-Диего и Тихуаной.

А теперь, когда ты получил, что хотел, что ты будешь делать?

По инструкции ты должен предоставить информацию своим мексиканским коллегам и одновременно в офис Управления по борьбе с наркотиками в Мехико для дальнейшей передачи в Сан-Диего. Коллеги прямиком отправят все сведения Тио, а Тим Тейлор, как всегда, отговорится официальной фразой: никаких «подвенечных платьев» через Мексику не провозят. И потребует назвать источник.

Чего я делать определенно не собираюсь.

Они обсуждают проблему на утренней пробежке.

– Мы в дерьме, – замечает Эрни.

– Вовсе нет, – возражает Арт.

Пора делать следующий шаг к краю обрыва.

Выйдя из офиса после ланча, Арт направляется в будку телефона-автомата. В Штатах, думает он, преступнику приходится изворачиваться и пользоваться таксофоном. А здесь – копам.

Он звонит копу из отдела по наркотикам полиции Сан-Диего. С Рассом Денцлером он познакомился на межведомственной полицейской конференции несколько месяцев назад. Похоже, порядочный парень и не последний игрок в команде.

А мне точно нужен игрок.

С козырями на руках.

– Расс? Это Келлер. Управление по борьбе с наркотиками. Мы с тобой выпили пару кружек пива, когда бишь, в прошлом июле?

Денцлер его помнит.

– Что случилось, Арт?

Арт рассказывает.

– Может, все это и чушь собачья, – заканчивает он, – но я так не думаю. Может, захочешь по ним ударить?

Может, и захочет. И ни Генеральный прокурор США, ни Госдепартамент, ни все федеральное правительство ничего поделать не смогут. Если федералы набросятся на полицию Сан-Диего, то полиция просто огрызнется, чтоб убирались на хрен и не совались в их дела.

С должным уважением к этикету копов Денцлер осведомляется:

– А чего ты от меня хочешь?

– Ты не называешь меня, но держишь в курсе, – объясняет Арт. – Ты забываешь, что это я дал тебе подсказку, но не забываешь делиться со мной информацией.

– Договорились. Но мне нужен ордер, Арт. На случай, если ты не знаешь, как делаются дела при демократии, которая так заботливо оберегает права граждан.

– У меня есть ТИ, – лжет Арт.

– Уловил.

Разговоры больше не нужны. Денцлер передаст информацию кому-то из своих парней, тот передаст ее одному из своих тайных агентов, а тот, развернувшись, передаст Денцлеру, а уж тогда Расс сообщит все судье, и вот оно – возможное судебное дело.

На другой день Денцлер перезванивает Арту в телефон-автомат в договоренное время и вопит:

– Триста фунтов кокаина! Это ж на шесть миллионов долларов по ценам черного рынка! Арт, я позабочусь, чтоб ты получил свою долю почестей!

– Мы же договорились: забудь, что я тебе что-то сообщал, – просит Арт. – Но за тобой должок.

А две недели спустя у полиции Эль-Пасо тоже возникает должок перед Артом: они захватили трейлер, набитый кокаином. Через месяц Арт снова звонит Рассу Денцлеру с новой подсказкой, насчет дома в Лимонной Роще.

Последовавший рейд приносит какие-то жалкие пятьдесят фунтов кокаина.

Плюс четыре миллиона наличными, три аппарата для счета денег и пачку любопытных документов, среди которых корешки банковских депозитов. Содержимое их настолько интересно, что, когда Денцлер передает их в федеральный суд, судья замораживает пятнадцать миллионов активов, положенных на депозит под разными именами в пяти окружных банках Сан-Диего. Хотя ни на одном не стоит имени Мигеля Анхеля Барреры, все деньги принадлежат либо ему, либо членам картеля, которые выплачивают ему гонорар, чтобы их активы хранились в неприкосновенности.

И Арт слышит по телефону, что никто из них сейчас не прыгает от радости.

И Тим Тейлор тоже не сияет от счастья.

Босс наркоуправления уставился на экземпляр «Сан-Диего юнион трибьюн», присланный по факсу. Заголовки вопят: «Крупная облава в Лимонной Роще!» И еще на факс из офиса генерального прокурора, визжащий: «Какого хрена творится?» – Тейлор звонит Арту.

– Какого хрена творится? – орет он.

– Про что ты?

– Черт подери, мне известно, чем ты занимаешься!

– Так поделись знаниями со мной.

– У тебя имеется тайный информатор! И ты передаешь сведения в другие департаменты. И черт побери, Артур, лучше б не от тебя шла утечка в прессу!

– Не через меня, это точно, – искренне заверяет Арт и мысленно договаривает: от меня утечка идет в другие департаменты, а уж они делятся с прессой.

– Кто твой тайный информатор?

– Нет никакого ТИ, – отвечает Арт. – Я тут вообще ни при чем.

Разве что через три недели дает Лос-Анджелесскому полицейскому департаменту возможность задержать двести фунтов наркотиков в Гасиенда-Хайтсе. А аризонские копы захватили трейлер с грузом наркотиков в триста пятьдесят фунтов. Наркополиция Энехейма провела обыск в доме и нашла наличные на общую сумму в девять миллионов.

Все они отрицают, что получали сведения от Келлера, но все твердят его заклинание: La Federacion, La Federacion, La Federacion, все время и без конца, во веки веков, аминь.

Даже шеф-резидент Боготы обращается в ту же веру.

Однажды Шэг отвечает на телефонный звонок и, прижав трубку к груди, говорит Арту:

– Это сам Большой Человек. Прямо с передовой линии Войны против Наркотиков.

Хотя два месяца назад Крис Конти, шеф-резидент в Колумбии, не дотронулся бы до своего старого друга Арта Келлера даже, как говорит поговорка, длиннющей палкой, но теперь и Конти, по всей видимости, поверил.

– Арт… – начинает он. – Я кое на что наткнулся, что тебе, может, будет интересно.

– Подъедешь сюда? – спрашивает Арт. – Или хочешь, чтобы я приехал к тебе?

– А чего б нам не встретиться на полпути? Давно не был в Коста-Рике?

Что означает: он не желает, чтобы Тим Тейлор или еще кто узнал, что он обсуждает что-то с Артом Келлером. И они встречаются в Квепосе. Сидят в пляжном домике под пальмовой крышей. Конти явился с подарками: он раскидывает веером на столешнице несколько корешков банковских депозитов. Корешки совпадают с квитанциями кассира из «Бэнк оф Америка» в Сан-Диего, конфискованными в последней облаве. Документальное доказательство, связывающее организацию Барреры с колумбийским кокаином.

– Где ты раздобыл это? – спрашивает Арт.

– В банках маленьких городков в районе Медельина.

– Что ж, спасибо, Крис.

– Ты их от меня не получал.

– Разумеется.

Конти выкладывает еще не очень отчетливую фотографию.

Взлетная полоса в джунглях, группа парней, окружившая самолет ДС-4 с серийным номером 3423VX. Рамона Мэтти Арт узнает сразу, а один из парней смутно кого-то напоминает. Средних лет, с короткой стрижкой, в военной форме, отполированных до блеска черных ботинках десантника.

Что-то из прошлого.

Очень далекого прошлого.

Вьетнам. Операция «Феникс».

Уже тогда Сол Скэки питал пристрастие к начищенным ботинкам.

– Ты думаешь то же, что думаю я? – интересуется Конти.

– Ну, если ты думаешь, что этот человек из Компании, то думаешь правильно. Последнее, что я слышал про Скэки: он был полковником авиации в спецвойсках, а потом ушел в отставку. А это самая та биография для Компании.

– Слушай-ка, – говорит Конти. – До меня дошли кое-какие слухи.

– Можно обменяться. Выкладывай свои.

– Три радиобашни в джунглях к северу от Боготы, – говорит Конти. – Подобраться к этому району и проверить я никак не могу.

– Жителям Медельина вполне доступна такая технология, – роняет Арт. Вот и объяснение тайны, как самолеты «СЕТКО» летают без радара. Три радиобашни вполне могут подавать сигналы VOR[65] и провести самолет туда и обратно.

– У картеля Медельина хватило знаний построить маяки, – соглашается Конти. – Но могут ли они сделать так, чтобы они исчезли?

– То есть?

– Снимки со спутников.

– Ну?

– На снимках их нет. А с таких снимков, Арт, мы номера машин читаем. Маяк VOR не желает светиться? А как насчет самолетов, Арт? У меня есть снимки АВАКС, и там их не видно тоже. Ничего нет. Любому самолету, летящему из Колумбии в Гондурас, приходится пролетать над Никарагуа, страной сандинистов, и уж за ними-то, друг мой, мы очень даже следим сверху.

Да, тут уж без дураков, думает Арт. Никарагуа – это яблочко на мишени для рейгановской администрации в Центральной Америке; еще бы, коммунистический режим в самом сердце доктрины Монро. Администрация спонсировала силы контрас, взявшие в окружение Никарагуа от Гондураса к северу, а отсюда в Коста-Рике на юге, но потом конгресс США принял поправку Боланда, запрещающую военную помощь контрас.

А теперь возникает бывший солдат спецвойск, ярый антикоммунист («Коммунисты ведь атеисты, а? На хрен их!») в компании Рамона Мэтти Балластероса и самолета «СЕТКО».

Из Коста-Рики Арт уезжает в еще большем бешенстве, чем ехал туда.

Вернувшись в Гвадалахару, Арт посылает Шэга в Штаты с поручением. Ковбой вступает в контакт с каждым отделением и офисом Управления по борьбе с наркотиками на Юго-Западе и своим мягким напевным ковбойским выговором сообщает им:

– Мексиканская наркоторговля на самом деле существует. Вот-вот они развернутся на полную катушку. Когда это случится, вы же не захотите, чтоб вас застигли со спущенными штанами. Как станете отбалтываться, почему упустили, не предусмотрели? Можете топтаться на официальной линии на публике, но по тихой лучше играть заодно с нами, потому что, когда затрубят трубы, amigos, мы обязательно вспомним, кто – овцы, а кто – козлы отпущения.

И парни в Вашингтоне ничего не могут поделать. Не могут же они, в самом деле, приказать американским копам не проводить наркооблав на американской земле? Департамент юстиции готов разорвать Арта на клочки. Они подозревают, что это он распространяет смуту, но не могут тронуть его, даже когда Государственный департамент заходится визгом о «непоправимом ущербе нашим отношениям с важным соседом».

Генеральная прокуратура с радостью прогнала бы Арта Келлера плетьми по Пенсильвания-авеню, а потом пригвоздила к кресту на Капитолийском холме, но вот только никаких доказательств против него не имеется. И нет возможности перевести его из Гвадалахары, потому что средства массовой информации уже вцепились в Ла Федерасьон, и как это будет выглядеть? А потому им приходится тихонько сидеть, злясь на собственную беспомощность, пока Арт Келлер завоевывает все большее влияние, основываясь на донесениях невидимого, никому не известного, несуществующего ТИ-Д0243.

– ТИ-Д0243 какой-то безликий, правда? – спрашивает Шэг как-то. – Я имею в виду, для парня, который так помогает делу.

– Какую ты хочешь дать ему кличку? – спрашивает Арт.

– Глубокая Глотка[66], – предлагает Эрни.

– Заметано, – соглашается Арт. – Только он у нас вроде как мексиканская Глубокая Глотка.

– Chupar, – говорит Эрни. – Давайте называть его просто «осведомитель Чупар».

Минет.

Благодаря осведомителю Чупару у Арта должники чуть ли не в каждом полицейском департаменте на границе. Они отрицают, что каким-то образом связаны с Келлером, но они все у него в долгу. В долгу? Черт, да они обожают его. Управление по борьбе с наркотиками не может функционировать без содействия местных, а если оно желает получить содействие, им лучше не портить отношений с Артом Келлером.

Арт Келлер превращается в intocable – неприкасаемого.

Хотя на самом деле это не так.

Действовать против Тио, притворяясь, будто он ведать ничего не ведает, – изматывающее занятие. Уходить из семьи поздними вечерами, держать свою деятельность в тайне, хранить прошлые секреты, ждать, что Тио вот-вот выйдет на его след, а потом явится к нему и напомнит, что у них были кое-какие отношения в прошлом.

Tio с sobrino.

Арт не может есть, не может спать.

Они с Элсией теперь редко занимаются любовью. Она упрекает его, что он стал раздражительным, замкнутым, скрытным.

Неприкасаемым.

Сейчас, сидя на бортике ванны в четыре утра, Арт думает. Его вырвало только что съеденным фаршированным цыпленком, оставленным для него Элси в холодильнике. Нет, не прошлое настигает тебя, это ты на полной скорости мчишься к нему. Целеустремленно двигаешься к пропасти.

Ночами Тио лежит без сна, пытаясь вычислить, кто же из них soplon – доносчик. Patrones Федерасьон: Абрего, Мендес, Эль Верде – получили серьезные удары и теперь давят на него: пусть он что-нибудь предпримет.

Очевидно – проблема тут, в Гвадалахаре. Ведь ударили по всем троим plazas. Абрего, Мендес и Эль Верде – все доказывают, что soplon в организации самого М-1.

Найди его, твердят они. Убей. Сделай хоть что-нибудь.

А не то сделаем мы.

Пилар Талавера лежит рядом с ним, дыша легко и ровно, спит глубоким сном юности. Он смотрит на ее блестящие черные волосы, длинные ресницы, пухлую верхнюю губку, влажную от пота. Упивается свежим ароматом юности.

Тио тянется к ночному столику, берет сигару, закуривает. Дым не разбудит девушку. И запах тоже. Он уже приучил ее. Да и к тому же, думает он, ничто не может разбудить девушку после секса, какой у нас был. Как странно влюбиться в его возрасте. Странно и чудесно. Она – мое счастье, думает он, la sonrisa de mi corazon – улыбка моего сердца. Еще до конца года я сделаю ее своей женой. Быстрый развод, потом еще более быстрая женитьба.

А церковь? Церковь можно купить. Отправлюсь к самому кардиналу и предложу ему госпиталь, школу, приют для сирот. Обвенчаемся мы в соборе.

Нет, церковь не проблема.

Проблема – это soplon.

Condenado[67] информатор Чупар.

Я уже миллионы из-за него потерял.

А что хуже, он делает меня уязвимым.

Я прямо слышу, как Абрего, этот завистливый zorro viejo, старый лис, нашептывает против меня гадости: «М-один проигрывает. Сам с нас целое состояние требует за защиту, а обеспечить ее не может. В его организации стукач завелся».

Абрего давно желает стать patron всей Федерасьон. Интересно, когда он решит, что у него достаточно силы, чтобы сбросить меня? Атакует сам или станет действовать через подставное лицо?

Нет, решает Тио, все они выступят заодно, если я не сумею найти soplon.

Это начинается на Рождество.

Дети давно приставали к Арту, чтобы он сходил с ними посмотреть на большое рождественское дерево на Перекрестье Площадей. Арт надеялся, что они удовлетворятся posadas – шествием ребятишек: они, изображая Марию и Иосифа, ходят вечером по кварталу Тлакепаке, из дома в дом, в поисках приюта. Но участие в этой процессии только разожгло желание детей пойти полюбоваться на елку и pastorelas: забавные представления о рождении Христа, которые показывают рядом с собором.

Но сейчас не самое подходящее время для забав. Арт только что прослушал разговор с Тио о тысяче шестистах фунтах кокаина в восьмистах коробках, упакованных в яркую рождественскую оберточную бумагу, перевязанных лентами, с бантами и всякими прочими праздничными прибамбасами.

На тридцать миллионов долларов рождественских поздравлений в надежном месте в Аризоне, а Келлер еще не решил, кому подарить эти сведения.

Но он переживает, что забросил семью, и в субботу перед Рождеством везет жену, детей и других домочадцев: кухарку Хосефину, горничную Гвадалупу – делать покупки на открытом базаре в старом квартале.

Он с удивлением признается себе, что ему нравится, как они проводят время. Покупают рождественские подарки друг для друга и маленькие, ручной работы, украшения на елку домой. Не спеша угощаются удивительно вкусной свеженарезанной ветчиной и супом из черных бобов, на десерт едят сладкие sopaipillas[68].

Тут Кэсси замечает нарядную повозку, запряженную лошадьми, эмалированно-черную, с красными бархатными подушками, и ей непременно хочется покататься. «Пожалуйста, папочка, ну пожалуйста!», и Арт договаривается о цене с извозчиком в ярком костюме гаучо. Все садятся, и Майкл, устроившись на коленях у Арта, засыпает под монотонное цоканье лошадиных копыт по мощеной мостовой plaza. Но Кэсси спать и не думает. Девочка подскакивает от возбуждения, любуясь белыми лошадьми под чепраками, красным плюмажем, а потом на рождественскую елку в шесть футов высотой, с переливающимися яркими огоньками. И Арт, чувствуя на груди спокойное дыхание сына, думает, что большего счастья и быть не может.

Когда поездка заканчивается, уже темнеет, и он, ласково разбудив Майкла, передает его Хосефине, и все идут через Пласа Тапатиа к собору, где уже сколотили маленький помост и вот-вот начнется представление.

И тут он замечает Адана.

На его давнем cuate[69] помятый деловой костюм, и вид у него усталый, точно он только что вернулся из долгой поездки. Адан тоже видит Арта и направляется в общественный туалет на краю plaza.

– Мне нужно помыть руки, – говорит Арт. – Майкл, а тебе не нужно зайти?

Скажи «нет», малыш, скажи «нет».

– Я в ресторане заходил.

– Ступайте тогда смотрите шоу, – говорит Арт. – Я догоню вас.

Когда Арт входит, Адан стоит, прислонившись к стене. Арт начинает обходить кабинки, проверяя, пустые ли, но Адан останавливает:

– Я уже проверил. И сюда никто не войдет. Давненько не виделись, Артуро.

– Чего тебе надо?

– Мы знаем, это ты.

– О чем ты?

– Кончай придуриваться. Ответь мне только на один вопрос: ты хоть понимаешь, что ты делаешь?

– Свою работу, – отвечает Арт. – Ничего личного.

– Ничего? Когда человек набрасывается на своих друзей, это очень даже личное.

– Мы давно не друзья.

– Мой дядя очень огорчен.

Арт пожимает плечами.

– Ты ведь называл его Тио, – говорит Адан. – Так же, как и я.

– Это было давно. Времена меняются.

– Это не меняется, – возражает Адан. – Такое – навсегда. Ты принимал его покровительство, советы, помощь. Он сделал из тебя то, что ты есть.

– Мы друг друга взаимно сделали.

Адан качает головой:

– Поэтому ты и можешь рассчитывать на лояльность. Или благодарность.

Он тянется к нагрудному карману, и Арт делает к нему шаг, чтобы помешать выдернуть пистолет.

– Остынь. – Из кармана Адан вытаскивает конверт и кладет на край раковины. – Тут сто тысяч американских долларов. Наличными. Но если хочешь, можем открыть счет на Кайманах, в Коста-Рике…

– Я не продаюсь.

– Правда? А что, собственно, переменилось?

Арт сгребает его, прижимает к стене и обхлопывает сверху донизу.

– На тебе микрофон, Адан? Подставляешь меня? А где твои долбаные камеры?

Отпустив его, Арт кидается обыскивать кабинки, раковины. Но не находит ничего и без сил приваливается к стене.

– Сто тысяч прямо сейчас в качестве аванса, – говорит Адан. – И еще сто за имя твоего soplon. А потом по двадцать в месяц, чтоб ты ничего не делал.

Арт мотает головой.

– Я передам Тио, что ты не взял, – говорит Адан. – Предпочитаешь другую оплату? Хорошо, с нашей подачи ты проведешь столько облав на марихуану, что снова станешь звездой. Это план А.

– А какой план Б?

Теперь Адан хватает Арта за грудки и шепчет ему на ухо:

– Артуро, ты неблагодарный диего – сукин сын. Но ты все еще мой друг, и я тебя люблю. Так что как хочешь, бери деньги или не бери, но отступись. Ты сам не понимаешь, во что вляпался.

Адан чуть запрокидывает голову, чтобы заглянуть ему в глаза, и повторяет:

– Сам не понимаешь во что.

Отступив, Адан берет конверт, поднимает его.

– Да? Нет?

Арт отрицательно мотает головой.

Пожав плечами, Адан сует конверт в карман.

– Артуро! Тебе про план Б даже и знать ни к чему.

И выходит.

Арт, подойдя к раковине, открывает кран и ополаскивает холодной водой лицо. Потом вытирается и выходит. И возвращается к семье.

Они стоят в толпе, перед подмостками, дети в восторге подпрыгивают при виде кривляния актеров: один наряжен архангелом Гавриилом, другой – падшим ангелом Люцифером; те дубасят друг друга по голове палками, сражаясь за душу младенца Христа.

Когда они едут домой, от бровки трогается «форд-бронко» и следует за ними. Дети, конечно, ничего не замечают, они крепко спят; ни Элсия, ни Гвадалупа, ни Хосефина тоже не видят ничего, но Арт следит за машиной в зеркало заднего вида. Арт лавирует в потоке машин, но «форд» как прилип. И даже не пытается маскироваться. Значит, это Адан, думает Арт, старается подчеркнуть всю серьезность предложения.

Когда Арт сворачивает на подъездную дорогу, «форд» проезжает мимо, потом, развернувшись, припарковывается через дорогу в полуквартале от его дома.

Арт провожает семью в дом и делает вид, будто забыл что-то в машине. Выйдя, он подходит к «форду» и стучит по стеклу. Когда оно опускается, Арт по пояс всовывается в салон, вбивает водителя в спинку сиденья, лезет в его левый нагрудный карман и выдирает оттуда бумажник.

Потом бросает бумажник с жетоном «Полиция Халиско» копу на колени.

– В доме моя семья, – говорит Арт. – Если ты напугаешь их, если даже только попытаешься запугивать, если они хотя бы заподозрят, для чего ты торчишь тут, я вернусь, возьму pistola, тот, что у тебя за поясом, и затолкаю тебе в задницу, да так, что он через рот выскочит. Понял меня, братец?

– Я только делаю свою работу, ты, братец.

– Так делай ее лучше.

Итак, Тио передал мне сообщение, думает Арт, заходя в дом. Оно означает: не вздумай подставлять друзей.

После почти бессонной ночи Арт наливает себе чашку кофе и глотает горячую жидкость, пока его семья просыпается. Потом готовит завтрак детям, целует на прощание Элси и едет в офис.

По пути он тормозит у телефона-автомата и ставит жирный крест на своей карьере: звонит в округ Пиэрс, Аризона, в департамент шерифа.

– Веселого Рождества, – говорит он для начала, а потом рассказывает им про восемьсот коробок кокаина.

После чего отправляется в офис и ждет звонка.

На следующее утро, когда Элсия возвращается домой из гастронома, ее начинает преследовать какая-то машина. Ничуть притом не таясь, следует за ней как привязанная. Элсия не знает, что делать. Ехать домой? Страшно вылезать из машины. И она сворачивает к офису Управления по борьбе с наркотиками. Она в панике: дети сидят на заднем сиденье. До офиса еще целых три квартала, как вдруг преследующая машина прижимает ее к обочине и из салона выскакивают четверо мужчин с оружием.

Главный мельком показывает ей жетон «Полиция Халиско».

– Ваше водительское удостоверение, сеньора Келлер, – произносит он.

Руки у Элсии трясутся, пока она нашаривает документы. Полицейский замечает:

– Какие славные ребятишки.

Элсия слышит будто со стороны свой ответ:

– Спасибо.

Она протягивает ему удостоверение.

– Паспорт?

– Он дома.

– Но вам полагается иметь его при себе.

– Я знаю, но мы здесь уже давно и…

– Может быть, слишком давно. Боюсь, вам придется проехать со мной.

– Но со мной дети…

– Я вижу, сеньора, но вы все равно должны проехать со мной.

Элсия чувствует, что вот-вот расплачется.

– Но как же дети?

Коп, извинившись, на минутку отходит к своей машине. Элсия сидит, стараясь успокоиться, минуты тянутся бесконечно. Она борется с искушением взглянуть в зеркало заднего вида, посмотреть, что происходит, и с желанием попросту выскочить из машины и убежать с детьми. Наконец коп возвращается. Наклоняется к окну и говорит с изысканной любезностью:

– Мы в Мексике с уважением относимся к семье. Всего вам хорошего.

Арт наконец дождался звонка.

Звонит Тим Тейлор сообщить, что до него дошли тревожные слухи и им требуется поговорить.

Тейлор все еще орет в трубке, когда за окном раздаются автоматные очереди.

План Б.

Сначала слышится рев машины, летящей на бешеной скорости, потом вступает автомат АК-47, а в следующий момент все уже лежат на полу под прикрытием столов. Арт, Эрни и Шэг, переждав несколько минут после того, как стрельба затихает, выходят взглянуть на машину Арта. От окон «форда-таурус» остались только осколки, шины спущены, и десятки огромных дыр зияют в бортах.

– Теперь вряд ли, босс, – замечает Шэг, – вы сможете сбыть его по сходной цене.

Через несколько минут появляются federales.

А может, они тут уже и были, мелькает у Арта.

Его везут в участок, там полковник Вэга с озабоченным видом говорит:

– Слава богу, вы не сидели в этой машине. Кто мог это сделать? У вас в городе есть враги, сеньор Келлер?

– И вы даже знаете кто, – огрызается Арт. – Ваш хороший мальчик Баррера.

Вэга с картинным изумлением распахивает глаза:

– Мигель Анхель Баррера? Но зачем ему это? Вы же сами говорили, что дон Мигель не фигурирует ни в одном вашем расследовании.

Вэга томит его в комнате для допросов три с половиной часа, в основном интересуясь его расследованиями якобы для выяснения мотива нападения.

Эрни побаивается, что Арт уже и не выйдет оттуда. Он устраивается в вестибюле и отказывается уходить, пока не появится его босс. А Шэг в это время едет в дом Келлера и говорит Элсии:

– С Артом все в порядке, но…

Когда Арт возвращается домой, Элсия в спальне упаковывает вещи.

– Я взяла нам билеты на рейс в Сан-Диего на сегодняшний вечер, – говорит она. – Поживем пока у моих родителей.

– Что случилось?

– Я боюсь, Арт. – И она рассказывает мужу о том, как ее преследовали, и про то, каково ей было услышать, что машину мужа расстреляли, а его самого отвезли в участок federales.

– Никогда раньше, Арт, я не была так напугана. Я хочу уехать из Мексики.

– Не бойся.

Элсия смотрит на него как на ненормального:

– Твою машину расстреляли, Арт.

– Они знали, что меня в ней нет.

– А когда они станут бомбить дом, то прежде проверят, что меня с детьми там нет?

– Семье они не станут причинять вреда.

– У них что же, – интересуется она, – существует такое правило?

– Ну да, – подтверждает он. – И вообще, охотятся они на меня. Тут личное.

– Что значит – личное?

Он долго тянет с ответом, и она не выдерживает:

– Арт, что ты имеешь в виду?

Он усаживает ее и рассказывает о своих прежних отношениях с Тио и Аданом Баррера. О засаде в Бадирагуато, об убийстве шестерых захваченных и про то, сколько лет он держал рот на замке насчет всего этого. Как это помогло Тио организовать свою Федерасьон, которая сейчас наводняет улицы Америки крэком, и что теперь он должен бороться и победить.

Элсия с сомнением смотрит на него:

– И ты взвалил весь этот груз себе на плечи?

Он кивает.

– Ты, похоже, очень сильный парень, Арт. Зря ты себя казнишь за прошлое. Ты ни в чем не виноват. Откуда ты мог знать, какая у Барреры цель?

– Иногда мне кажется, что я догадывался, только не хотел сознаваться себе в этом.

– И теперь, значит, ты должен искупить свою вину? Как? Уничтожить Барреру? Даже если это будет стоить тебе жизни?

– Ну… да.

Элсия, встав, уходит в ванную. Арту кажется, что ее нет целую вечность, на самом деле выходит она всего через несколько минут, идет в гардеробную. Вытаскивает его чемодан и швыряет на кровать.

– Поедем с нами.

– Не могу.

– Твой крестовый поход для тебя важнее, чем твоя семья?

– Нет, семья для меня самое важное.

– Вот и докажи это. Поедем с нами.

– Элсия…

– Желаешь остаться тут и вести справедливую борьбу? Прекрасно! Но если ты хочешь сберечь семью, то начинай упаковываться. Бери, чтоб хватило на несколько дней. Тим Тейлор сказал, он распорядится, чтоб остальные наши вещи упаковали и переправили по новому адресу.

– Ты говорила об этом с Тейлором?

– Он позвонил. Ты, кстати, этого не сделал.

– Но у меня не было возможности!

– И что, мне должно стать легче от твоих оправданий?

– Черт побери, Элси! Чего ты добиваешься?

– Чтоб ты уехал с нами!

– Ну не могу я!!!

Арт сидит на кровати, пустой чемодан рядом словно вещественное доказательство: он не любит свою семью. Но он же любит их, глубоко и сильно, а все равно не может заставить себя сделать то, о чем просит жена.

Почему не могу? – задает он себе вопрос. Может, Элсия права? И мне мой крестовый поход дороже семьи?

– Ты что, не соображаешь? – спрашивает Элсия. – Дело не в Баррере. Дело в тебе. Это ты сам не можешь простить себя. Ты одержим желанием наказать себя!

– Спасибо пребольшое за сеанс психотерапии.

– Да пошел ты, Арт! – Элсия защелкивает чемодан. – Я вызвала такси.

– Ну хоть позволь мне отвезти вас в аэропорт.

– Если сам не сядешь в самолет – нет. Я не хочу расстраивать детей.

Арт, подняв чемоданы, несет вниз. Стоит там, пережидая прощальные объятия с Хосефиной и слезы. Он присаживается на корточки обнять Кэсси и Майкла. Майкл ничего не понимает, а слезы Кэсси теплой влагой орошают щеку Арта.

– Папа, почему ты не едешь с нами? – спрашивает девочка.

– У меня тут работа. Но скоро я приеду.

– Но я хочу, чтоб ты с нами поехал!

– Вам будет весело с дедушкой и бабушкой, – успокаивает он.

Раздается звук клаксона, и Арт выносит чемоданы.

На улице шумит posada – местные ребятишки, наряженные Иосифом, Марией, королями и пастухами. Пастухи бьют посохами, украшенными лентами и цветами, в такт музыке маленького оркестрика, сопровождающего процессию по улице. Передавать чемоданы таксисту Арту приходится над головой детей.

– Aeropuerto[70], – говорит Арт.

Пока водитель укладывает чемоданы в багажник, Арт усаживает детей на заднее сиденье. Он снова обнимает и целует их, удерживает на лице улыбку, прощаясь. Элсия стоит у передней пассажирской дверцы. Арт обнимает жену, тянется к губам, но она уклоняется, и поцелуй приходится в щеку.

– Я люблю тебя, – говорит он.

– Береги себя, Арт.

Элсия забирается в машину. Арт смотрит вслед, пока красные огоньки не исчезают в ночи.

Вдали слышится пение:

Войдите, святые пилигримы,
В этот скромный дом.
Жилище мое бедно,
Но дар этот идет от самого сердца…

Арт замечает белый «бронко», по-прежнему припаркованный через дорогу, и направляется к машине. По пути налетает на маленького мальчика, тот задает ритуальный вопрос:

– Приютите переночевать сегодня, сеньор? У вас есть комната для нас?

– Что?

– Переночевать…

– А, нет, не сегодня.

Наконец Арт добирается до «форда» и стучит в окно. Когда стекло опускается, он хватает копа, вытягивает его через окно и наносит три прямых жестких удара правой. Удерживая его за рубашку, Арт бьет его снова и снова с криками:

– Я же велел тебе не лезть к моей семье! Я приказывал – не лезь к моей семье!

Кто-то с трудом отрывает его от копа.

Арт сбрасывает их руки и направляется к дому. Полицейский как свалился, так и лежит на том же месте. Арт оборачивается: коп тянется и выдергивает из-за пояса пистолет.

– Ну-ну, давай! – подначивает его Арт. – Давай, сукин ты сын!

Коп опускает пистолет.

Арт пробирается через ошеломленную толпу и входит в дом. Опрокинув пару стаканчиков крепкого виски, он отправляется спать.

Рождество Арт проводит с Эрни и Тересой Идальго, по их настоянию и вопреки своим возражениям. Приходит он к ним уже поздно, ему больно видеть, как Эрнесто-младший и Хьюго разворачивают свои подарки, но он тоже принес им игрушки, и мальчишки, ошалевшие от радостного возбуждения, скачут вокруг него, визжа:

– Тио Артуро! Тио Артуро!

Есть Арту совсем не хочется. Но Тереса приложила столько стараний, чтобы приготовить традиционный обед с индейкой (традиционный для него, но не для испанской семьи), что он принуждает себя съесть огромную порцию индейки с картофельным пюре. Он настаивает, что поможет убрать со стола, а на кухне Эрни говорит ему:

– Босс, мне предложили перевод в Эль-Пасо.

– Да?

– Наверное, соглашусь.

– Хорошо.

У Эрни в глазах слезы.

– Это все Тереса. Она боится. За меня, за мальчиков.

– Ты не обязан оправдываться передо мной.

– Обязан.

– Перестань, я не виню тебя.

Тио спустил псов-federales трепать агентов наркоуправления в Гвадалахаре. Federales нагрянули в офис в поисках оружия, незаконных подслушивающих устройств и чуть ли не наркотиков. Они по два-три раза за день останавливают машины агентов под самыми пустячными, надуманными предлогами. A sicarios Тио проезжают мимо их домов вечерами или паркуются через дорогу и приветствуют по утрам, когда те выходят за газетами.

Так что Арт не винит Эрни за бегство в Эль-Пасо. Если я потерял семью, думает он, это вовсе не означает, что и он должен терять свою.

– Думаю, – говорит он, – ты поступаешь правильно, Эрни.

– Прости, босс…

– Да ладно.

Они неловко обнимаются.

А потом Эрни говорит:

– На новую работу только через месяц, так что…

– Конечно. Мы еще повыдираем им перья до твоего отъезда.

Вскоре после десерта Арт извинятся и уходит. Ему невыносима мысль, что придется возвращаться в пустой дом, и он ездит по городу, пока не находит открытый бар. Виски не действует на него, ему все еще невмоготу идти домой, и он едет в аэропорт.

Сидя в машине на краю летного поля, он наблюдает, как прибывает рейс «СЕТКО».

– Для Джонни и Кэти, – бормочет он про себя, – для Джимми и Мэри. Прибывает Санта-Клаус с подарками для всех послушных ребятишек.

Мы могли бы конфисковать столько «снега», что хватило бы на всю миннесотскую зиму, думает он, но «снег» будет все прибывать и прибывать. А наличных – можно было бы выплатить национальный долг, но они все равно будут стекаться ручейками в реки. Пока действует Мексиканский Батут, все это без толку. Кокаин прямо-таки скачет из Колумбии в Гондурас, в Мексику, а потом в Штаты. Превращается в крэк и весело выкатывается на улицы.

Белый ДС-4 стоит на полосе.

Этот кокс не предназначен для ноздрей биржевых маклеров или восходящих звезд. Кокаин этот будут продавать по десять баксов за порцию беднякам, в основном черным и испанцам. Этот кокс не пойдет на Уолл-стрит или в Голливуд, он отправится в Гарлем или Уоттс, в Южный Чикаго и Восточный Лос-Анджелес, в Роксбери и баррио Логан.

Арт, сидя на обочине, наблюдает, как federales заканчивают погрузку кокаина в грузовики. Все как всегда: четко, слаженно, организованно – по заведенному порядку «СЕТКО».

И он уже готов уехать домой, когда происходит нечто новенькое.

Federales начинают грузить что-то в самолет. Арт наблюдает, как они заносят ящик за ящиком в багажное отделение ДС-4.

Что за черт? – недоумевает он.

Он чуть переводит бинокль и видит: за погрузкой следит Тио.

Нет, какого черта? Что такое они могут грузить в самолет?

Арт строит всякие догадки по пути домой.

Хорошо, думает он, у вас самолеты, вывозящие кокаин из Колумбии. Самолеты не управляются никакими радиосигналами и летят не по радару. Они делают посадку на дозаправку в Гондурасе под защитой Рамона Мэтти, чей партнер, кубинец-эмигрант, участвовал в давней «Операции 40».

Затем самолеты летят в Гвадалахару, где их разгружают под защитой Тио, и переправляют в один из трех картелей: в Залив, Сонору или Баху. Картели перевозят кокс через границу на надежные базы, откуда его забирают колумбийцы по тысяче долларов за кило. Затем мексиканские картели выплачивают Тио процент от этой сделки.

Это и есть Мексиканский Батут, думает Арт: кокаин перескакивает из Медельина в Гондурас, в Мексику, в Штаты. А гондурасский офис Управления по борьбе с наркотиками закрывают. Мексика не желает заниматься наркотиками. И Департамент юстиции, и Государственный департамент знать ничего не хотят. Не видят зла, не слышат про зло и, господи, даже говорить про него не желают.

Ладно, это старая новость.

Но что есть новенького?

А новенькое – груз перевозят в оба конца. Теперь отправляют что-то в другую сторону.

Что?

Арт ломает над этим голову, отпирая дверь и заходя в пустой дом. И тут же в затылок ему упирается ствол.

– Не оборачивайся!

– Не буду. – Пошел ты, конечно не буду. Мне страшно уже оттого, что я чувствую пистолет. Мне ни к чему еще и видеть его.

– Видишь, Арт, как это легко? – спрашивает голос. – Прикончить тебя?

Американец, думает Арт. С Восточного побережья. Нью-Йорк. Он рискнул бросить взгляд вниз, но все, что увидел, – носки мужских ботинок.

Черные, отполированные до зеркального блеска.

– Я все понял, Сол, – говорит Арт.

Мгновенная пауза подсказывает – угадал он правильно.

– Это было на самом деле глупо, Арт, – говорит Сол.

И взводит курок.

Арт слышит сухой металлический щелчок.

– Господи… – бормочет он.

Колени у него слабеют, ноги подгибаются, сейчас он грохнется на пол. Сердце несется вскачь, тело опалил жар. Он с трудом дышит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Наркодельцы (исп.).

Вернуться

2

Во имя Отца и Сына и Святого Духа (лат.).

Вернуться

3

Перевод Арк. Штейнберга.

Вернуться

4

«Эйджент орандж» – дефолиант, использовавшийся США в войне против Вьетнама.

Вернуться

5

Пастухи (исп.).

Вернуться

6

Эль Патрон – хозяин (исп.).

Вернуться

7

Баррио – район большого города, где живет преимущественно испаноязычное население.

Вернуться

8

Компания – жаргонное название ЦРУ.

Вернуться

9

ДФС – Дирессьон федерал де сегуридад (Управление федеральной безопасности), мексиканская разведывательная служба.

Вернуться

10

Эс-зи-ти – тест академических способностей, проводится в США вместо приемных экзаменов в колледж или университет.

Вернуться

11

Антинарк – агент Управления по борьбе с наркотиками.

Вернуться

12

Рабочий-эмигрант (исп.).

Вернуться

13

Матт и Джефф – персонажи комикса: один длинный, долговязый, другой – коротышка.

Вернуться

14

Сам убирайся в задницу, козел! (исп.)

Вернуться

15

Деньги (исп.).

Вернуться

16

Небольшое дешевое кафе (исп.).

Вернуться

17

Травка (исп.).

Вернуться

18

Ну и ночка выдалась удалая! Голова у меня трещит (исп.).

Вернуться

19

Зато здорово развлеклись (исп.).

Вернуться

20

Ну его в задницу (исп.).

Вернуться

21

Похожие, друзья… братья (исп.).

Вернуться

22

Дядя (исп.).

Вернуться

23

Сочувствующий, компаньон (исп.).

Вернуться

24

Артур, племянник мой… (исп.)

Вернуться

25

DEA (Drug Enforcement Administration) – Управление по борьбе с наркотиками.

Вернуться

26

Какого черта? (исп.)

Вернуться

27

Вставай, Гуэро! (исп.)

Вернуться

28

Благослови вас Бог, патрон (исп.).

Вернуться

29

Ну да (исп.).

Вернуться

30

Тетушки (исп.).

Вернуться

31

Тортильяс – плоская маисовая лепешка.

Вернуться

32

Фрикадельки (исп.).

Вернуться

33

Флан – открытый пирог с яичным суфле.

Вернуться

34

Хвалебная песня (исп.).

Вернуться

35

Бандиты и революционеры (исп.).

Вернуться

36

Чоризо – испанская сырокопченая колбаса.

Вернуться

37

Командир (исп.).

Вернуться

38

Наркоторговец, торгаш (исп.).

Вернуться

39

Домишки (исп.).

Вернуться

40

Здесь: недоумки (исп.).

Вернуться

41

Здесь: поганый (исп.).

Вернуться

42

Старина (исп.).

Вернуться

43

Пистолет (исп.).

Вернуться

44

Мясо (исп.).

Вернуться

45

Горечь (исп.).

Вернуться

46

Тайные тропы (исп.).

Вернуться

47

Место, территория (исп.).

Вернуться

48

Кухулин – один из главных героев ирландских мифов; лорд Эдвард Фицджеральд – один из руководителей ирландского восстания 1798 года; Теобальд Вольф (Уолф) Тон – ирландский политический деятель, один из лидеров восстания 1798 года, национальный герой; Родди Маккорли – участник восстания 1798 года, приговорен к повешению и казнен в 1800 году; Патрик Генри Пирс – ирландский поэт, писатель, учитель, адвокат, революционер и политик, один из участников и организаторов Пасхального восстания 1916 года; Джеймс Коннелли – ирландский революционер, участник и организатор Пасхального восстания 1916 года, один из лидеров, подписавших Прокламацию о создании Ирландской республики; Шон Саут – член боевой группы ИРА, участник нападения на казармы Королевской полиции Ольстера в 1957 году. Скончался от ран, полученных во время налета; Шон Барри – один из активных деятелей ирландского революционного движения; Джон Кеннеди – 35-й президент США, убит в Далласе в 1963 году; Бобби (Роберт) Кеннеди – американский политический и государственный деятель, брат Джона Кеннеди, погиб после выстрела палестинского террориста в июне 1968 года; Кровавое воскресенье – 30 января 1972 года в североирландском городе Лондондерри английские солдаты расстреляли демонстрацию местных жителей, пришедших на марш Ассоциации в защиту гражданских прав Северной Ирландии.

Вернуться

49

Бибоп (боп) – джазовый стиль, возникший в сороковые годы XX века.

Вернуться

50

40 градусов по Цельсию.

Вернуться

51

Неоднократно экранизированная Голливудом история о том, как в Томбстоне, штат Аризона, в 1881 году местный шериф Уайт Эрп и авантюрист Док Холлидей за полминуты перестреляли банду из трех преступников.

Вернуться

52

Трилистник – символ Ирландии.

Вернуться

53

Лепрекон – злой гном, хранитель подземных сокровищ; персонаж ирландского фольклора.

Вернуться

54

Проволоне – сорт итальянского сыра.

Вернуться

55

Прошутто – копченая острая, тонко нарезанная ветчина.

Вернуться

56

Растафарианское движение возникло в 30-е годы среди чернокожего населения Ямайки и распространилось в странах Карибского бассейна и США. Растафариане поклоняются последнему императору Эфиопии Хайле Селассии I, считая его земным воплощением Иисуса Христа.

Вернуться

57

«Биркенштоки» – торговая марка удобных сандалий на пробковой подошве.

Вернуться

58

Тако белл – мексиканская лепешка с разнообразной начинкой.

Вернуться

59

«Восемь достаточно» – американская кинокомедия режиссера Х. Харриса 1987 года.

Вернуться

60

Шекспир. Зимняя сказка. Перевод В. Левика.

Вернуться

61

Взаимные фонды – инвестиционные фонды открытого типа.

Вернуться

62

АВАКС – система раннего обнаружения и оповещения о ракетных ударах.

Вернуться

63

В 58–51 годах до н. э. Цезарь завоевал территорию Трансальпийской Галлии и разделил ее на несколько провинций.

Вернуться

64

Ничего (исп.).

Вернуться

65

Всенаправленный радиомаяк сверхвысокой частоты.

Вернуться

66

«Глубокая Глотка» – название порнофильма.

Вернуться

67

Проклятый (исп.).

Вернуться

68

Медовый пончик (исп.).

Вернуться

69

Дружок (исп.).

Вернуться

70

Аэропорт (исп.).

Вернуться