Эрин Крейг
Тринадцатое дитя

Erin A. Craig. The Thirteenth Child

Copyright © 2024 by Erin A. Craig

Jacket art copyright © 2024 by David Seidman

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2025

Посвящается Грейс.

В гобелене моей жизни ты всегда будешь самой яркой ниточкой.

Сказка на день рождения

СПИЧКА ЧИРКНУЛА о коробок, крошечный язычок пламени охватил серную головку, с жадностью разгораясь на тоненькой щепке.

Голос моего крестного выплыл из темноты будто призрак из склепа, напоминая шелест опавших листьев, дымный привкус осени.

– Давным-давно жил в Гравьенском лесу один глупый охотник.

Он словно и не замечал, что деревянная палочка прогорела почти целиком и огонек спички уже подобрался к кончикам его пальцев, угрожая опалить кожу.

– Вовсе не обязательно жечь себе пальцы, – сказала я, протягивая ему восковую свечу. Она была длинной и тонкой, янтарного цвета – насыщенного и уютного.

Свеча разгорелась, тени причудливо заплясали по стенам моей маленькой кухни. Я встретилась взглядом с Мерриком (у него были странные глаза: красные радужки, отливавшие серебром, в окружении черной густой пустоты) и улыбнулась. Я знала эту историю наизусть, слово в слово, но позволила крестному рассказать ее снова. Это была его любимая часть моего дня рождения.

– Всю жизнь этот глупый охотник принимал отчаянно глупые решения, но однажды все-таки сделал умный выбор. – Он резко дернул узловатыми длинными пальцами, и спичка погасла. Завиток серебристого дыма поднялся вверх к стропилам. – Видишь ли, этот охотник был очень бедным и глупым, но умудрился найти себе красивую молодую жену.

– А мы знаем, что происходит, когда бедняку достается красавица жена, – вставила я, не удержавшись.

– Боги благословляют их кучей прелестных детишек, – сердито пробормотал Меррик. – Кто будет рассказывать – ты или я?

Я заглянула в духовку проверить, не пора ли вынимать хлеб. Традиции на день рождения – это прекрасно, но нам надо есть – во всяком случае, мне надо есть, – а ужин сам себя не приготовит.

– Прости, прости. – Я взяла полотенце, чтобы не обжечься о горячий противень. – Продолжай.

– Так… на чем я остановился? – спросил он с интонацией опытного рассказчика. – Ах да. Детишки. Целая куча прелестных детишек. Где один, там и второй, а потом, не успеешь и глазом моргнуть, и четвертый, и пятый, шестой и так далее, ровно до дюжины. Двенадцать прекрасных, пригожих детишек, один милее другого. Большинству благоразумных мужей хватило бы ума остановиться гораздо раньше, но я, кажется, говорил, что этот охотник отличался особенной глупостью.

– Да, говорил, – поддакнула я. Как всегда.

Крестный кивнул, явно довольный собой.

– Время неумолимо летело вперед, как это свойственно времени. Глупый охотник старел, как это свойственно смертным. Вблизи Гравьенского леса выросло еще больше деревень и городов, и в лесу больше не водилось столько дичи, как во времена его юности. Без добычи, которую можно продать, глупый охотник потихоньку впадал в отчаяние, не зная, как прокормить столько ртов.

– И вот в один прекрасный день…

– В одну прекрасную ночь, – раздраженно поправил меня Меррик. – В самом деле, Хейзел, если ты собираешься перебивать меня на каждом слове, то хотя бы старайся не искажать важные подробности. – Он с досадой цокнул языком и легонько щелкнул меня по носу. – И как-то раз, в одну тихую ночь, глупый охотник с красивой женой легли спать и она сообщила ему, что носит под сердцем еще одного малыша. «Тринадцать детей! – воскликнул охотник. – Как мне прокормить тринадцать детей?!»

Эту часть сказки я ненавидела, но Меррик никогда не замечал моего внутреннего напряжения. Он всегда с вдохновением вживался в роль красавицы жены, его обычно глухой хриплый голос поднимался до звонкого фальцета, мимика становилась по-девичьи жеманной.

– «Можно будет избавиться от младенца, когда он родится, – предложила красавица жена. – Бросим его в реку, а дальше пусть распорядится судьба. Кто-нибудь обязательно его найдет. Кто-нибудь непременно услышит плач. А если нет…» – Она пожала плечами, и охотник в ужасе уставился на нее. Как он мог не заметить, что у его прелестной супруги было столь черствое сердце?! «Можно отвезти его в город и оставить в каком-нибудь храме», – предложил он.

Я представила себя младенцем, брошенным среди камышей на речном берегу. В плетеной корзине, куда просачивается ледяная вода, поднимаясь все выше. Или в сиротском приюте при храме, среди множества детей, дерущихся за каждый кусок еды, за каждую крошку внимания, – детей, чей горький плач никто по-настоящему не услышит.

Меррик поднял указательный палец, длинный и узловатый, как искривленная ветка старого бука.

– «Или можно отдать ее мне», – раздался мягкий серебристый голос из глубины дома. «Кто… кто здесь?» – спросил глупый охотник дрогнувшим голосом. Жена попыталась столкнуть его с кровати, чтобы он пошел и прогнал незваного гостя.

– И кто же выступил из темноты в углу спальни, как не богиня Священного Первоначала, – сказала я. Мы уже перебрались в столовую, где я накрыла стол лучшей скатертью с цветочным узором.

Меррик закатил глаза:

– Конечно, это была богиня Священного Первоначала, и, конечно, она обещала забрать горемычную малышку себе и вырастить из нее добрую и прекрасную девушку, преданную послушницу, осененную божественной благодатью.

– «Кто ты такая, чтобы отбирать у нас наше дитя?» – спросила красавица жена, чувствуя себя не такой уж красивой перед лицом богини. «Неужели ты не узнаешь меня, смертная?» – с любопытством проговорила богиня. Ее глаза под тонкой вуалью сверкали, словно опалы на солнце.

Меррик откашлялся, прочищая горло, и продолжил рассказ:

– Глупый охотник толкнул жену. «Конечно, мы тебя узнали, – воскликнул он. – Но мы не хотим тебя в крестные матери этому ребенку. Ты богиня Священного Первоначала, любви, света и красоты. Но твоя любовь принесла нам с женой лишь нищету. Двенадцать детишек за двенадцать лет, и еще один на подходе! Наш тринадцатый как-нибудь обойдется и без тебя».

Я зажгла еще три свечи и поставила их на стол. Пусть теплый радостный свет согревает густую тьму ночи.

Как сложилась бы моя жизнь, если бы папа принял предложение богини Священного Первоначала? Я представляла себя в Белом храме. В тонких развевающихся одеждах, искрящихся на свету. В облачении послушницы всеблагой покровительницы рождения и любви. Мои длинные волосы ниспадают на спину роскошными светло-каштановыми кудрями. У меня гладкая чистая кожа, как у фарфоровой куклы. Без единой веснушки. Я была бы благочестивой и набожной. Моя жизнь текла бы спокойно и безмятежно. Жизнь без стыда и сожалений.

Одного взгляда на грязь под ногтями – она въелась в них намертво, как бы я ни старалась ее оттереть, – хватило, чтобы эта мечта развеялась в прах.

– Богиня Священного Первоначала ушла, и охотнику с женой удалось наконец уснуть, – продолжал Меррик. – Но тут… за окном прогремел гром!

Он хлопнул в ладоши, изображая громовой раскат.

– «Ну кто там еще?! – сердито воскликнула красавица жена. – Мы, между прочим, пытаемся спать». – «А мы пытаемся вам помочь», – ответил лукавый вкрадчивый голос. Из темноты выскользнула высокая тонкая фигура и замерла в круге света свечи. «Отдайте нам эту малышку, и мы сделаем так, что она вырастет женщиной, наделенной великим богатством и властью. Ее будет ждать удача во всем и…» – Бог замолчал. Жена нетерпеливо подалась вперед: «Удача во всем и что еще?»

Меррик мрачно усмехнулся, изображая поочередно героев истории. Он драматично вскинул руку ко лбу, изображая отчаяние.

– «Нет!» – воскликнул охотник. Потому что при всей своей глупости он узнал этого бога.

– Этих богов, – поправила я.

– Разделенные боги удивленно уставились на него, каждый своим глазом на общем лице. Когда же боги спросили, почему глупый охотник отказался от их предложения, два голоса вырвались одновременно из их горла. «Вы Разделенные боги, – ответил охотник. – Вы обещаете этому ребенку богатство, власть и удачу, но удача – ненадежная штука. Она может перемениться за долю секунды. – Он щелкнул пальцами. – Не на это ли намекает и ваше лицо, разделенное на столько долей? И что будет с нашим ребенком, если удача ему изменит?» Разделенные боги склонили голову – одну на двоих, – глядя на глупого охотника с настороженным любопытством. «Это твой окончательный ответ?» – спросили они, и в их голосе слились голоса многих богов. Охотник кивнул, не обращая внимания на то, что жена ударила его локтем в бок. Разделенные боги исчезли во вспышке молнии, оставив после себя лишь мрак и дух озорства. В ту ночь супруги больше не заснули. Они лежали в постели, тесно прижавшись друг к другу, и гадали, какие еще напасти их постигнут. А в глухой предрассветный час, когда ночь темнее всего, к ним пришел третий бог. – Меррик застенчиво улыбнулся, его острые зубы сверкнули в свете свечей. – Это был я.

Он умолк, оглядел кухню и испуганно всплеснул руками:

– Торт!

Он открыл банки с мукой и сахаром. Зачерпнул по горсти и того и другого и просеял сквозь пальцы на блюдо. Белые гранулы преображались во время падения, превращаясь в коржи, плотные, мягкие и золотисто-коричневые.

Меррик сдул с ладони последние крупинки сахара, и торт покрылся розовой глазурью, такой нежной и тонкой, что сквозь нее были видны все слои. Верхний слой заблестел сахарной позолотой. Прямо из воздуха Меррик достал ароматный бутон пиона, готовый вот-вот раскрыться, и положил на торт. Вокруг бутона вмиг возникли свечи, такие же розовые, как лепестки цветка.

Получилось изысканно, удивительно прекрасно и очень в духе Меррика.

– Ну как? – спросил он, любуясь своей работой, а затем наклонился и с отеческой нежностью поцеловал меня в макушку.

От него пахло кардамоном и гвоздикой, ванилью и патокой, но за этими ароматами таились другие – темные и не такие приятные. Никакая смесь пряностей не могла заглушить этот запах: медь, железо и сладковатый душок чуть подгнившего мяса.

– Знаешь, я никогда не забуду, как увидел тебя в первый раз, годы назад. Ты была такой хрупкой и крошечной. Маленький сморщенный комочек. Я не знал, что делать, когда взял тебя на руки.

Моя улыбка дрогнула и погасла. Я знала, что сделал Меррик: вернул меня матери, бросился наутек и пропал на долгие годы. Но я ничего не сказала. Пусть крестный рассказывает эту сказку, как он ее помнит. Для него мой день рождения всегда был гораздо важнее, чем для меня самой.

– Я думал назвать тебя Радой, потому что твое появление отозвалось пронзительной радостью у меня в сердце. – Он наморщил лоб, пытаясь сдержать наплыв чувств. – Но потом ты открыла глаза, и я был сражен наповал. Глаза цвета лесного ореха[1]. Сколько в них было ума! Сколько глубины! – Меррик шумно вдохнул, словно все это время сдерживал дыхание. – Я горд и счастлив, что ты моя крестница, и благодарен судьбе, что праздную твой день рождения вместе с тобой.

Я смотрела на крестного, и мое сердце сжималось от нежности. В его внешности нет ничего привлекательного, даже наоборот. И он точно не из тех богов, кому любящие родители охотно отдали бы свое дитя.

У Меррика нет носа, только впадина в форме перевернутого сердечка. Его острые скулы туго обтянуты черной блестящей кожей, что придает ему хмурый и грозный вид, даже когда ему радостно и хорошо. Он необычайно худой и рослый. В моем доме довольно высокая крыша, но Меррику все же приходится пригибаться, чтобы не задевать головой пучки трав и цветов, развешанных для сушки на балках под потолком. Плотная черная мантия не скрывает его жуткую худобу. Она странно топорщится на костлявых плечах и лопатках, и кажется, будто под ней скрываются крылья – жесткие, как у летучей мыши.

Да, любящие родители никогда не отдали бы Меррику свое дитя. Иное дело – мои родители. Мой крестный был страшен с виду, но меня никогда не пугало его лицо. Лицо великого и ужасного бога Устрашающего Конца. Бога, который меня любил. Который меня спас. Принял, вырастил и воспитал, в то время как мои родители только и думали, как бы поскорее избавиться от меня. Это было лицо моего спасения, пусть и незаслуженного, пусть и непрошеного.

Меррик поднял бокал:

– Я хочу выпить за этот день рождения и за все многочисленные дни рождения, которые грядут.

Наши бокалы звякнули, и я неловко улыбнулась, стараясь не думать о его словах. Все многочисленные дни рождения, которые грядут.

– Ну что ж, – сказал он, пожирая глазами розовый торт и не замечая моего смятения. Как всегда, не замечая. – Может, приступим к сладкому?

Глава 1
Восьмой день рождения

– ВОТ И ПРОЖИТ ЕЩЕ ОДИН ГОД, вот и прожит еще один год, – пели дети, собравшиеся за длинным столом. Их голоса становились все громче и наконец добрались до последнего куплета. – Ты стал на год старше, кричи «Ура!». Ты старался и сделал что мог.

Комната взорвалась смехом и криками. Берти, сегодняшний именинник, вскочил на стул, издал радостный победный клич и одним махом задул девять свечек на маленьком ореховом торте.

– Мне первому, мама! Мне первому, да? – спросил он.

Его умоляющий тоненький голос прозвучал громче, чем полагалось.

– Да, да. – Мама протиснулась к краю стола сквозь гомонящую толпу моих братьев и сестер, привычно расталкивая их локтями и бедрами. – После папы, конечно.

Она пододвинула к себе блюдо, взяла большой нож и отрезала кусок торта. Положила его на тарелку и передала ее папе, который сидел во главе стола и наблюдал остекленевшими глазами за ходом семейного торжества.

По случаю дня рождения младшего сына он открыл новый бочонок эля и уже допивал третью кружку. Он одобрительно хмыкнул, глядя на свой кусок торта – первый и самый большой, если я верно рассчитала на глаз. Не дожидаясь, когда угощение подадут остальным, папа взял вилку и принялся жадно есть.

Мои братья и сестры заерзали от нетерпения. Все взгляды были прикованы к маме, разрезающей торт. Второй кусок достался Берти как виновнику торжества. Берти взвизгнул от восторга и объявил, что его порция почти такая же большая, как папина. Реми был следующим, за ним Женевьева, за ней Эмелина, и я начала потихоньку терять интерес. Мы, дети, всегда получали угощение по очереди – в порядке рождения, от самого старшего к младшему, – так что мне предстояло еще долго ждать.

Иногда я начинала бояться, что мне суждено провести в ожидании всю жизнь.

Каждый набрасывался на лакомство, как только ему передавали тарелку. Все ели шумно, причмокивали губами и громко нахваливали мамин торт. Какой вкусный! Какая мягкая и сочная начинка! Какая сладкая глазурь!

Когда свой кусок получила Матильда – по старшинству третья с конца, – я взглянула на оставшийся на блюде ломтик, и во мне зажглась искорка глупой надежды. У меня потекли слюнки, стоило только представить насыщенный ореховый вкус. И пусть моя порция недотянет и до половины той, которая досталась Берти, пусть на оставшемся клинышке торта почти нет глазури, я все равно получу праздничное угощение. Но тут мама схватила последний кусочек и быстро сунула в рот, даже не потрудившись взять вилку.

Берти, пристально наблюдавшему за разрезанием торта и до последнего не терявшему надежды дождаться добавки, хватило совести возмутиться:

– Мама, а как же Хейзел?! Ты забыла про Хейзел!

Мама удивленно окинула взглядом стол, будто и впрямь забыла обо мне, зажатой в дальнем углу между Матильдой и стеной с облупившейся штукатуркой.

– Ох, Хейзел! – воскликнула она и пожала плечами, но не виновато, а как бы желая сказать: «Ну теперь-то ничего не поделаешь».

Я растянула губы в подобии улыбки. Это была не настоящая улыбка. Не улыбка прощения. Просто я дала знать, что все понимаю. Она про меня не забыла, и нам обеим это было известно. Я давно уяснила, что от мамы не стоит ждать ни сочувствия, ни раскаяния, даже если меня обидели несправедливо.

– Можно мне выйти из-за стола? – спросила я, приготовившись спрыгнуть с деревянной скамьи, слишком высокой для моего небольшого роста.

– Ты закончила дела по хозяйству? – спросил папа с таким удивлением в голосе, словно только сейчас заметил мое присутствие.

Я не сомневалась, что он и вправду обо мне забыл. Я занимала совсем мало места и в его доме, и в его мыслях. В толстенной книге папиной жизни я была лишь крошечной сноской, набранной самыми мелкими буквами. Тринадцатое дитя. Дочь, предназначавшаяся не ему.

– Нет, папа, – соврала я, глядя на его руки. Не на лицо. Даже смотреть мне в глаза для него было тяжко. Он не собирался прилагать столько усилий. Ему этого не хотелось.

– Так чего ты сидишь и бездельничаешь, как ленивая коза? – рявкнул он.

– У меня день рождения, папа, – вмешался Берти, нахмурив белесые брови.

– Твоя правда, сынок.

– Хейзел не могла пропустить мой день рождения! – возмущенно воскликнул Берти.

Я зарделась от гордости. Брат за меня заступился. Да еще перед папой!

Папа подвигал челюстью, словно жевал кусок табака, хотя уже несколько месяцев не покупал новой пачки.

– Ужин закончен. Торт съеден, – наконец заявил он. – Твой день рождения отпразднован на славу. Хейзел надо заняться делами.

Я кивнула, и две косички хлестнули меня по плечам. Я быстро выбралась из-за стола, сделала реверанс в папину сторону и поспешила покинуть комнату. В дверях я осмелилась обернуться и посмотрела на Берти с едва заметной улыбкой.

– С днем рождения, Берти.

Взмахнув подолом, я выбежала из дома в сумеречную весеннюю прохладу. Близилась ночь. Время тьмы, странных созданий, сотканных из теней, и лесных тварей с длинными лапами и зубастыми пастями. Я представила, что наткнусь на кого-то из них по дороге в сарай, и мое детское сердце забилось в тревожном предчувствии.

Кряхтя от усилий, я закрыла большую тяжелую дверь и пробралась к папиному верстаку в глубине хлева. Было темно, но я знала дорогу наизусть. Я нашла старую жестянку со спичками и зажгла масляную лампу. Тусклый золотистый свет озарил темные стойла.

Все ежедневные дела по хозяйству я завершила задолго до ужина и даже взяла на себя часть обязанностей Берти – вместо подарка ему на день рождения. Я знала, что врать папе нехорошо – мама вечно твердила, что нам надо оберегать себя от грехов, оскверняющих душу, хотя почему-то во время наставлений отвешивала подзатыльники только мне, – но, если бы я не сбежала, если бы пробыла в том радостном праздничном хаосе хоть на секунду дольше, я бы не выдержала и дала волю слезам. Ничто так не портило настроение родителям, как мои слезы.

С трудом удерживая лампу в одной руке, я осторожно вскарабкалась по шаткой лестнице в свою спальню на чердаке. Я ночевала в сарае с тех пор, как выросла из старой рассохшейся колыбели, в которой спали в младенчестве все мои братья и сестры. Для меня не нашлось места в доме. В комнате на втором этаже помещалось только четыре кровати. Дети спали по трое на одной койке, так что им и без меня было тесно.

Я набросила на плечи одеяло и уютно свернулась клубочком под мягким бархатом. Для меня оно было не просто красивой вещью, а единственным доказательством, что у меня и вправду есть крестный отец, что он однажды ко мне приходил и, возможно, когда-нибудь вернется.

А еще оно стало камнем преткновения между мамой и папой. Мама хотела продать его на рынке в деревне. Она утверждала, что за один только бархат можно выручить кучу монет, которых хватит как минимум на три года безбедной жизни. Однако папа решительно запретил к нему прикасаться и заявил, что мы точно не станем продавать подарок бога Устрашающего Конца, рискуя навлечь проклятие на семью.

Я провела пальцем по завиткам букв, вышитых золотой нитью – из чистейшего золота, как шептал в восхищении Берти. Буквы складывались в мое имя: ХЕЙЗЕЛ.

Это бархатное одеяло, разостланное на подстилке из колкой соломы, казалось чем-то странным в хлеву. Совсем не к месту в семье, где много голодных ртов и мало еды, много шума и ругани и мало объятий. Здесь оно было чужим и ненужным. Как и девочка, завернувшаяся в него перед сном.

– Ах, крестный, – прошептала я в темноту. – Может быть, уже в этом году? Может быть, уже завтра?

Я прислушивалась к ночным шорохам. Я ждала и всем сердцем желала, чтобы он мне ответил. Ждала, как всегда. Каждый год в эту ночь, в канун моего дня рождения. Все ждала и ждала. То забываясь тревожным сном, то просыпаясь от жутких кошмаров.

В полночь меня разбудили колокола храма богини Священного Первоначала в городке Рубуле на окраине леса. Один удар, второй, третий… восьмой и так далее, пока в ночи не затих звон двенадцатой ноты. Двенадцать. Полдень и полночь. Двенадцать месяцев года. Дюжина.

Я представила, как мои братья и сестры выстроились в ряд, от самого старшего к младшему. Все красивые, с лучезарными улыбками и сияющими глазами. Полный набор. Идеальное число. А потом появилась я. Щуплая, темноволосая, веснушчатая, лишняя, тринадцатая.

Колокола в храме отбили полночь, и следующий вдох я сделала уже восьмилетней. Я думала, что почувствую себя по-другому, но ничего во мне не изменилось. Совсем ничего. Я поднесла руки к лицу, растопырила пальцы и попыталась понять, не выглядят ли они старше. Я скосила глаза к кончику носа, надеясь, что веснушки исчезли словно по волшебству. Но нет, я ни капельки не повзрослела. Есть ли до этого дело богу Устрашающего Конца? Или ему все равно?

– Вот и прожит еще один год, вот и прожит еще один год, – пропела я себе под нос, уютно устроившись на соломе и бархате. В гулком сарае мой голос звучал еще тоньше обычного. – Ты стала на год старше, кричи «Ура!». Ты старалась и сделала что могла.

Я снова прислушалась. А вдруг крестный все же придет?! Но по-прежнему ничего не услышала.

– Ура, – пробормотала я и закрыла глаза.

Глава 2

УТРОМ В МОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ, когда мне исполнилось восемь, весь дом стоял на ушах. Мама готовила нас к поездке в Рубуле, куда прибывал король, совершавший традиционное паломничество по святыням.

Сказать по правде, в будничной жизни нам не было дела до королевской семьи: короля Марниже, королевы Орели, принцессы Беллатрисы и наследного принца Леопольда. Время от времени кто-то из возмущенных крестьян потрясал кулаками, выражая недовольство новым высочайшим указом или несправедливым налогом, учрежденным «этим горе-монархом», но в основном мы занимались своими делами и думать не думали о венценосных особах в далеком столичном Шатолеру.

Но раз в несколько лет, в начале весны, королевская семья отправлялась в паломничество по храмам и святилищам Мартисьена, где молилась богам о хорошей погоде, тучных стадах и обильном урожае.

Мама все утро досадливо цокала языком и сокрушалась по поводу нашей одежды, чумазых лиц и ужасных манер. Ее беспокоило, что мы не сумеем произвести благоприятного впечатления.

– Глупая женщина, неужели ты думаешь, что королева Орели тебя вспомнит? – усмехнулся папа, украдкой прикладываясь к фляжке, и прикрикнул на мулов, тянувших нашу повозку по извилистой дороге, которая вела вниз, в долину. – Да она на тебя даже не взглянет.

– Я хочу, чтобы вы знали, что однажды мы с ней вступили в приватную беседу, – заявила мама и принялась пересказывать историю, которую мы уже выучили наизусть.

Когда мама была совсем юной – не такой, как сейчас, а красивой, веселой и беззаботной девочкой, не обремененной ни мужем, ни многочисленными детьми, – она обратила на себя внимание королевы, тогда еще принцессы, и этот день стал самым счастливым и значимым в ее жизни.

В те времена королевский кортеж включал других лиц. Еще жили и здравствовали прежний король и его королева – ныне покойные, – их сопровождали в паломничестве по святыням наследный принц Рене, его молодая невеста – принцесса Орели – и его старший брат Бодуэн, внебрачный сын старого короля. Младших королевских особ повсюду видели вместе, они делили кареты и трапезы и всегда улыбались друг другу, всем своим видом давая понять, что слухи о непрестанных раздорах в семье Марниже – это лишь сплетни и выдумки злопыхателей.

Их карета остановилась на улице, где мама стояла в толпе, надеясь хоть мельком увидеть знаменитую троицу. Пока король с королевой посещали храмы, младшие августейшие особы разъезжали по городу и раздавали страждущим мелкие монетки – творили малые благодеяния, как того требовали жрецы богини Священного Первоначала. Принцесса, случайно оказавшаяся рядом с мамой, вложила ей в руку несколько медных монеток и пробормотала заученный текст с благословением и пожеланием благополучного года. А потом добавила от себя, что ей нравится мамина шляпка. Мама помнила об этой встрече всю жизнь. Папа же уверял, что принцесса забыла о ней в тот же день.

– Как думаешь, мама, ты увидишь ее сегодня? – спросила Матильда, повысив голос, чтобы ее было слышно за стуком колес.

Мама даже не потрудилась взглянуть в кузов повозки, где мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, как сельди в бочке.

– Я надеюсь. – Она величественно качнула головой. Бархат на ее шляпке давно истерся, от некогда пышных перьев осталось одно название, но мама хранила ее как зеницу ока и надевала на каждое королевское паломничество, надеясь на крепкую монаршую память. – Если мы доберемся до Рубуле, – сердито добавила она. – А то пока Джозеф нас довезет, королевский кортеж успеет вернуться в столицу.

Папа фыркнул и хотел возмутиться, но наткнулся на мамин колючий взгляд и счел за лучшее промолчать. Он лишь раздраженно тряхнул поводьями и прикрикнул на измученных мулов.

Когда мы приехали в Рубуле, улицы были запружены толпами собравшихся посмотреть на королевских особ, и мама велела, чтобы папа высадил нас до того, как отгонит повозку в кузницу. Нам надо было занять наиболее выгодные позиции для исполнения ее хитроумного плана.

– Значит, так, – наставляла она, торопливо раздавая нам разноцветные шляпы и чепчики, позаимствованные у соседей. – Они будут медленно ехать по улицам и раздавать милостыню. Как получите монету, бегите к следующей остановке. И не забывайте меняться друг с другом головными уборами.

Мои братья и сестры кивали, уже знакомые с порядком действий. В прошлом году Дидье ухитрился получить по монетке от Беллатрисы, ее тети и няни, меняя шляпы, жилеты и даже походку. Он еще долго хвастался своей идеей изобразить хромоту, когда ему выпал случай подойти к юной принцессе.

Я сама никогда не добывала монет. Мне было пять лет, когда королевская семья совершала свое прошлое паломничество, и я так боялась, что меня затопчут в толпе, что даже не пыталась подобраться поближе к каретам.

– Давайте-ка поторопитесь, – прикрикнула мама, разгоняя нас, как стайку воробьев. – Они уже на соседней улице!

Мы бросились врассыпную, чтобы выбрать удобные места в ожидании прибытия младших Марниже.

Берти схватил меня за руку и потащил в сторону аптекарской лавки чуть дальше по улице. Он не сомневался, что кто-то из королевской семьи обязательно там остановится.

– Почему ты так уверен? – хмуро спросила я.

Мне было жарко и неуютно в толпе. Раннее весеннее солнце палило с нещадной силой. Я почти ощущала, как под его жаркими лучами у меня на носу и щеках проступает еще больше веснушек. В два раза больше. В три раза больше.

Брат указал пальцем на знак, изображенный над дверью аптеки.

– Глаза Разделенных богов, – произнес он со всей серьезностью, на какую только способен девятилетний мальчишка. – Они наверняка захотят убедиться, что боги видят их добрые дела.

Я запрокинула голову. Нарисованные глаза были в трещинках, словно разбитые и склеенные по кусочкам, и смотрели в разные стороны, как будто держали площадь под неусыпным надзором. Под их немигающим пристальным взглядом меня пробрал озноб.

– Надеюсь, в этом году мне удастся добыть монетку, – прошептала я. – Если я снова вернусь ни с чем, мама меня отлупит.

– Не отлупит, – уверенно заявил Берти, будто знал, о чем говорит. В прошлый раз он добыл две медные монетки. – У тебя день рождения.

Я громко фыркнула. В утренней спешке никто из родных даже не вспомнил, что мне сегодня исполнилось восемь лет.

– При чем тут мой день рождения?

– Никто не станет лупить человека в его день рождения, – жизнерадостно объявил Берти. – Вчера я случайно пролил молоко. Это было последнее молоко. – Он пожал плечами. – И ничего не случилось. Потому что я был именинником.

– Как это ничего не случилось? Случилось! – пробормотала я, поднявшись на цыпочки и вытянув шею.

В дальнем конце улицы нарастала волна радостных криков. Из-за угла показалась золоченая карета, сверкавшая в лучах полуденного солнца.

– Я осталась без молока!

– Правда? – искренне удивился Берти.

Он действительно ничего не заметил?! Мне стало обидно. В который раз.

Мама с папой неоднократно рассказывали моим братьям и сестрам историю о моем крестном отце и как он поставил нашу семью в ужасное положение. Никого из сестер и братьев не волновало, если я оставалась без ужина, когда еды не хватало на всех. Никто не хотел потесниться, чтобы выделить мне место в кровати. У нас дома считалось нормальным, что мои платья – обноски, доставшиеся от старших, – были мне велики и заношены до крайности, разваливаясь на куски. Я и так прожила в семье дольше, чем предполагалось, и должна благодарить, что меня кормят и не гонят прочь.

Карета выехала на улицу, являя собой великолепное зрелище. Позолоченные колеса. Подушки из черного атласа. На праздничной лошадиной сбруе красовался рельефный герб королевского дома – разъяренный золотой бык, а черные как ночь жеребцы казались странными сказочными существами о двух головах. Красные глаза золоченых быков были сделаны из сверкающих осколков рубинов, и меня поразило, что на убранство одной королевской лошади ушло столько денег, сколько нашей семье не увидеть за целую жизнь.

– Может, подойдем ближе? – спросила я, разволновавшись, и принялась ковырять заусенец на пальце. Родители с утра пребывали в дурном настроении. Мне надо было добыть монетку любой ценой. Берти покачал головой.

– Они остановятся здесь, – произнес он без малейших сомнений в голосе. – Вот увидишь. Они ни за что не пропустят глаза Разделенных богов.

И действительно, карета проехала мимо толпы на углу, ее пассажиры одарили восторженных зрителей вялыми взмахами рук и вымученными улыбками. Городок Рубуле был одной из последних остановок в королевском паломничестве. Можно только представить, как вымотались и устали его участники.

– Это принц и принцесса! – воскликнула я, заметив две детские фигурки, прильнувшие к окнам. – И… королева?

Берти покачал головой:

– Наверное, гувернантка. Или какая-то старшая родственница. Королева посещает храмы вместе с королем. Им надо снискать милость богов и оказать уважение жрецам, прорицателям и не знаю кому там еще. – Он небрежно взмахнул рукой и закатил глаза, словно ему неинтересно разбираться в этой скукотище.

В нашей семье не было истовых почитателей Высочайших богов. Мама всегда говорила, что время – деньги и у нас нет ни того ни другого, чтобы тратить ту малость, которая есть, на посещение храмов четыре раза в неделю. Однако на праздники и большие торжества она непременно возила нас в город, никогда не упуская возможности получить бесплатную еду или денежное благословение.

– Смотри! – воскликнул Берти, указав на карету, которая остановилась прямо перед нами. – Я же говорил!

Как только лошади встали, лакей поспешно спустился с запяток и открыл дверцу кареты. Величавая дама преклонных лет первой спустилась с подножки и широко развела руки в стороны, пытаясь оттеснить крикливую толпу и освободить место для королевских детей. На ее запястьях звенели тяжелые золотые браслеты, усыпанные драгоценными ониксами. Ее желтое платье сияло, как полуденное солнце. Это была явно не гувернантка.

– Прошу на выход, – объявила она, обернувшись к карете.

Изнутри послышались звуки приглушенной перебранки, и наружу нехотя вышла принцесса Беллатриса.

Я впервые увидела принцессу так близко, и меня поразило, что она совсем девочка. Лет одиннадцати или двенадцати, как мои сестры Жанна и Аннетта. Ее пышная юбка на кринолине и нарядный жакет были бледно-зелеными, как молодые побеги сельдерея. Юбку украшали мелкие розочки из нежно-лилового шелка и десятки ярдов шифоновых лент. Ее длинные волосы струились по спине каскадом иссиня-черных кудрей и сверкали на ярком солнце.

Она испуганно оглядела толпу и открыла бархатный мешочек с монетами. Ее вмиг обступили дети – не меньше десяти – и даже несколько взрослых. Все тянули к ней руки якобы в ожидании благословения, хотя всем было ясно, что нам, беднякам, нужны только деньги.

– Леопольд, – прошипела сквозь зубы знатная дама, сопровождавшая королевских детей, и постучала костяшками пальцев по стенке кареты.

Принц вышел наружу в расстегнутом мундире, криво сидящем на нем. Он огляделся по сторонам и издал долгий тоскливый вздох. Я в жизни не слышала, чтобы люди вздыхали с таким отчаянием. Его наряд представлял собой копию парадной формы офицера королевского войска: с кушаком, эполетами, золотыми нашивками и таким невероятным количеством орденов и медалей, сколько он никогда не заслужит. Ни в этой жизни, ни в следующей. Его светлые волосы отливали густой позолотой, льдистые голубые глаза смотрели на собравшихся горожан безо всякого интереса.

– Я не хочу, – заявил он, оттолкнув руку дамы, пытавшейся вручить ему черный бархатный мешочек с монетами.

Она строго нахмурилась:

– Леопольд!

– Я не хочу, – упрямо повторил он. – Ты меня не заставишь, тетя Манон. Ты только пятая на очереди к престолу.

Будь он хоть сто раз наследником трона, его дернули в сторону с такой силой, что я невольно поморщилась от сочувствия. Уж я-то знала, как это больно и неприятно. Я не слышала, что говорила ему тетя, но, как только она отпустила его плечо, он застегнул мундир и принялся нехотя раздавать милостыню.

– Главное, не смотри им в глаза, – наставлял меня Берти, пробивая нам дорогу сквозь толпу. – Чтобы тебя не узнали на следующей остановке.

Я решительно кивнула. Сегодня я не оплошаю. Я добуду монетку. Я уже представляла, как отдам деньги маме… и не одну жалкую монетку, а целую горсть. Монет будет так много, что мама не сможет их держать и они просыплются на землю с веселым звоном.

Берти подошел к Беллатрисе первым и сложил ладони лодочкой, склонив голову с подобающим смирением.

– Желаю вам радости и благоденствия, – нараспев проговорила принцесса и дала ему медную монетку. Ее руки были в тонких кружевных перчатках – такого же нежно-лилового оттенка, как и шелковые розы, украшавшие ее наряд, – и мне вдруг подумалось, что, может быть, эти перчатки нужны ей не только для красоты. Возможно, это средство защиты. Мера предосторожности, чтобы случайно не прикоснуться к кому-то из нас, простых смертных.

– Пусть боги будут к вам благосклонны, миледи, – пробормотал Берти и подтолкнул меня вперед.

– Желаю вам радости и благоденствия, – повторила принцесса страдальческим голосом, уже уставшая от своих священных обязательств. Хотя она стояла ко мне лицом, ее яркие зеленые глаза смотрели в одну точку где-то над моим левым плечом. У нее явно не было желания встречаться со мной взглядом. Она открыла ридикюль – из того же зеленого атласа, что и ее пышная юбка, – и достала оттуда монету, которую опустила в мои подставленные ладони. Я чуть не подпрыгнула от счастья. Это был вовсе не медный грош, который достался Берти. Моя монета была серебряной и тяжелой – тяжелее всех денег, которые мне доводилось держать в руках.

– Берти! – радостно взвизгнула я, но потом вспомнила о манерах. – Спасибо, принцесса. Пусть боги будут к вам благосклонны.

Но она уже перешла к следующему просителю, повторяя слова благословения и старательно избегая встречаться взглядом с кем бы то ни было.

Берти пихнул меня локтем в бок.

– Теперь давай к принцу, – прошептал он мне на ухо. – А потом побежим к следующей остановке.

– Но мы же не переоделись, – встревожилась я.

– Они на нас даже не смотрят. Никто тебя не запомнит.

– Но…

Не слушая возражений, Берти схватил меня за руку и потащил в конец очереди, образовавшейся перед принцем Леопольдом. Я с удивлением поняла, что он немногим старше меня. Хотя мундир, пошитый по его меркам, сидел на нем идеально, принц держался скованно, будто что-то стесняло его движения. Я никогда не видела, чтобы мальчик его лет был таким сдержанным и напряженным. Мне вдруг представилось, как он свободно бежит по полю, играет в петанк или в мяч. В моей фантазии Леопольд был одет не как принц, а как простой деревенский мальчишка и широко улыбался. А когда он засмеялся…

– Ты уже получила монету от моей сестры.

Его сердитый голос вырвал меня из грез. Я вздрогнула, словно меня окатили ушатом холодной воды.

– Я… что? – пролепетала я, перепугавшись до смерти.

– Ты только что подходила к моей сестре. Если не ошибаюсь, она дала тебе серебряную монету. Но тебе этого мало. Ты пытаешься получить что-то и от меня.

Я не смотрела по сторонам, но знала, что все вокруг смотрят на меня. Я облизнула губы, пытаясь придумать ответ, который может меня спасти.

– Я… э-э… Нет. Я… – наконец произнесла я, заикаясь.

У меня горели щеки.

– Думаешь, я дурачок?

Он шагнул ближе ко мне. Толпа попятилась. Разумные люди старались держаться подальше от разгневанного Марниже, каким бы юным он ни был. Даже Берти оставил меня одну. Я больше не ощущала его присутствия у себя за спиной. Никогда в жизни мне не было так страшно и одиноко.

– Нет! Конечно, нет, Леопольд.

Толпа дружно ахнула, и только тогда я осознала свою ошибку.

– Ваше величество. Ваше высочество? Милостивый государь.

О боги, как к нему правильно обращаться?

Принц прищурился:

– И зачем тебе деньги, такой оборванке? Чтобы ходить в грязных лохмотьях, много денег не нужно.

В его голосе было столько презрения и высокомерия, что я разозлилась.

– А зачем деньги тебе? – рявкнула я, не успев хорошенько подумать. – Ты живешь во дворце, тебя кормят и одевают во все самое лучшее. У нас нет и крошечной доли того, что тебе падает с неба. Но твой отец требует от нас все больше и больше, облагает налогами, забирает последнее и ничего не дает взамен, а когда ему надо задобрить богов, он раздает гроши в виде милостыни, и мы еще должны радоваться?

У Леопольда отвисла челюсть. Он растерялся и не знал, что сказать. Ощущение было явно ему незнакомо. Молчание затягивалось, и с каждой секундой росло напряжение в толпе. Все ждали, что ответит принц. У него на щеках горели красные пятна. Наконец он запустил руку в мешочек и достал горсть монет.

– Значит, ты хочешь денег, – почти прорычал он. – Вот тебе деньги! По монетке на каждую твою веснушку!

Леопольд швырнул монеты мне в лицо. Будто бросил горящую спичку на кучу сухого хвороста. Толпа рванулась вперед. Каждый стремился поднять монеты, которые рассыпались по булыжной мостовой.

Какой-то мальчик – в два раза старше и выше на две головы – отпихнул меня, и я упала на землю. Я попыталась смягчить удар, но только разбила ладони в кровь. Кто-то наступил мне на ногу, и мне пришлось откатиться в сторону, чтобы меня не затоптали.

Гвардейцы дворцовой стражи, которые дежурили на пути следования королевского кортежа, выбежали вперед и усадили троих Марниже в карету. Кучер взмахнул кнутом, но сквозь толпу было не проехать. Одна лошадь взвилась на дыбы и пронзительно заржала, запрокинув голову.

– Уберите их с дороги! – крикнул кучер гвардейцам.

Те принялись бесцеремонно расталкивать горожан, словно это были не люди, а лишь препятствие на дороге, которое надо убрать. Я видела, как на булыжную мостовую упала старушка, вскрикнув и схватившись за бедро. Королевская карета промчалась мимо, чуть не наехав на нее. В самом деле, радость и благоденствие.

Я сидела поникшая, жалея, что не успела высказать принцу всего, что хотела. Слова жгли мне горло, желая выплеснуться наружу потоком ярости. Мне пришлось их проглотить, но они продолжали пылать у меня в животе. Я боялась, что эти невысказанные слова останутся во мне навсегда. Как гнойный нарыв, который никогда не прорвется, а значит и не заживет.

Берти чудом нашел меня в этом безумии, помог подняться на ноги и затащил в переулок.

– Ты не ушиблась?

Я чувствовала, как по ноге течет кровь, и боялась смотреть. Я знала, что порвала чулки. Мою лучшую пару. Да, они совсем старые, штопаные-перештопаные, но зато мягкие и почти не обвисают в коленях, и цвет у них очень красивый. Светло-серый, как горло голубки. Хотя, когда их носила Аннетта, они были розовыми. И все же я их любила. А теперь они разорваны в клочья.

В довершение всех бед я потеряла серебряную монету. Даже страшно представить, как разозлится мама.

– Зачем ты заставил меня идти к принцу? – крикнула я, сдерживая желание наброситься на Берти с кулаками. – Мы должны были поменяться шапками! Он не должен был меня узнать! Мама меня убьет!

– Я скажу маме, что это я виноват, – предложил он.

– Так и есть. Ты виноват, – заявила я, не оценив его великодушного жеста.

Мы вышли на соседнюю улицу, продолжая прислушиваться, не свернет ли сюда королевская карета, хотя после случившегося мы, конечно, больше не могли просить благословения. Я смотрела себе под ноги, надеясь найти монетку, застрявшую между булыжниками и никем не замеченную.

Тени удлинялись, наливаясь багрянцем, как свежий синяк.

– Берти! Хейзел! Вот вы где!

Мы обернулись и увидели бегущего к нам Этьена.

– Мама велела всем возвращаться к повозке!

Я прикусила губу. Мама наверняка уже знает о том, что сейчас произошло.

– Она… она злится?

Этьен пожал плечами.

– Где они? – спросил Берти и похлопал себя по карману, проверяя, на месте ли его монетка. Уж он-то, конечно, не потерял медный грош.

– Папа пригнал повозку на соседнюю улицу. Мама сказала, что мы едем в храм.

– В храм? – простонал Берти. – А почему не в таверну? У меня есть медяк. Можно купить пирог с мясом!

– Мама сказала, нам надо спешить. Нас ждут в храме.

У меня перехватило дыхание. Все мои беды и горести вмиг позабылись.

– В чьем храме? – уточнила я сдавленным шепотом.

– Не знаю. Точно не богини Священного Первоначала. Мы как раз были там. Королева прошла мимо мамы. Даже не глянула в ее сторону! – Этьен рассмеялся, не зная, что творилось в моей душе.

Берти обернулся ко мне, изумленно распахнув глаза, и меня словно пригвоздило к месту. Я поняла, что он думает о том же, о чем думала я. От этих мыслей мое сердце забилось так сильно, что я ощущала биение крови в уголках глаз. Меня охватил лихорадочный озноб, во рту пересохло, в горле встал ком.

– Думаешь, он наконец…

– Может быть, – перебила я Берти. Я не хотела, чтобы он произнес это вслух. Мне и так было понятно, о чем он говорит. О ком он говорит. О моем крестном.

– Сегодня твой день рождения, – сказал Берти, и я была тронута, уловив в его голосе нотки грусти.

Меня будто парализовало. Я так долго мечтала, что крестный вернется за мной, но никогда не задумывалась, что будет потом. Когда все случится. Куда он меня уведет? Где я буду жить?

Его храм в Рубуле нельзя было назвать настоящим святилищем. Крошечный двор с черной колонной из цельного камня, неизвестно кем возведенной. На постаменте – горящая вечным огнем свеча, которую никто никогда не менял. Ни крыши, ни навеса. Там негде растить ребенка, растить меня. Насколько я знала, у крестного не было ни жрецов, ни послушников. Никто не хотел посвящать жизнь богу смерти.

– Мама будет плеваться огнем, если мы опоздаем. Идемте! – Этьен развернулся и побежал прочь.

– Пойдем. – Берти протянул мне руку.

Я не хотела за нее браться. Как только мы возьмемся за руки, нам придется бежать к маме, а потом мы приедем в храм с черной колонной, и там он будет ждать меня. Мой крестный.

В храме богини Священного Первоначала три витражных окна. На центральном, сразу за алтарем, которое выходит на восток, чтобы его раньше всех озаряли лучи восходящего солнца, изображена светлая богиня во всей своей лучезарной красе. Кусочки цветного переливчатого стекла составляют ее лицо, скрытое плотной вуалью, но, несомненно, прекрасное, ее длинные волнистые локоны и струящиеся одежды.

Правое окно занимают Разделенные боги. Толстые проволочные прожилки придают их лицу сходство с разбитой и склеенной вазой, так что становится ясно: хотя они заключены в одном теле, на самом деле их много.

В левом окне изображен бог Устрашающего Конца. Это не столько портрет, сколько орнаментальная мозаика, сложенная из треугольных кусочков с острыми гранями. Намек на что-то невыразимое. Темно-серые и насыщенно-сливовые стекла так густо замазаны краской, что почти не пропускают солнечный свет. Даже в самые ясные дни окно грозного бога Устрашающего Конца остается печальным и темным.

И когда я пыталась представить его себе… бога Устрашающего Конца, моего крестного… когда пыталась представить его настоящего, у меня ничего не получалось. Я не видела ни фигуры, ни образа, ни лица. Только окно, кусочки мозаики темных оттенков, клубящийся туман, плотную дымку и мрачную завершенность. Я видела смерть, но не жизнь.

– Пойдем, – повторил Берти и пошевелил пальцами. Будто я не взяла его за руку лишь потому, что не заметила. – Если мы и правда встретимся с ним, если он вернулся, мама не станет ругаться из-за порванных чулок. – Он просиял, радуясь такой невероятной удаче. – Вот видишь, как все хорошо получается!

Я обхватила его за шею и обняла с такой силой, что сама удивилась.

– Больше всего на свете я буду скучать по тебе, – прошептала я ему на ухо.

Берти тоже обнял меня, и только тогда я поняла, что дрожу как осиновый лист.

– Наверняка он тебе разрешит нас навещать, – тихо произнес он. – И я стану писать тебе каждую неделю, клянусь.

– Ты ненавидишь писать.

Горячие слезы потекли у меня по щекам.

– Ради тебя я согласен на все, – с жаром проговорил Берти.

Я взяла его за руку и не отпускала всю дорогу до папиной повозки. Но мы поехали в другой храм. Вовсе не к моему крестному.

Глава 3

– ПОЖАЛУЙСТА, ВСТАНЬТЕ В РЯД, – велела нам жрица таким мягким голосом, что было легко не заметить в нем скрытых жестких ноток. Ее холодные голубые глаза смотрели на нас из-под тонкой вуали, крепившейся к пяти острым лучам на головном уборе, со сдержанным любопытством.

Мы приехали в храм Разделенных богов. Мои братья и сестры бродили по внутреннему двору, разглядывали каменные стены, мозаику и огромные вазы, расставленные по периметру. Каждая ваза была разбита на мелкие кусочки и склеена так, чтобы трещины оставались на виду. Все казалось расколотым и разъятым на части, но в то же время цельным, как и боги, которым здесь поклонялись. От этих яростных ломаных линий у меня разболелась голова.

– Сестра Инес не будет повторять дважды, – нахмурилась сопровождавшая жрицу девочка в желто-зеленых одеждах послушницы. Она была совсем юной, вряд ли старше Берти, но у нее на лице отпечаталась ожесточенность ребенка, которому пришлось повзрослеть раньше времени. Ее карие глаза смотрели на нас с неприкрытым презрением. – Делайте, что она говорит!

Мы послушно выстроились в ряд. Я, как всегда, встала самой последней, в спешке задев Берти плечом. Мы с ним растерянно переглянулись.

– Может, она отведет тебя к нему? – шепнул мне Берти одним уголком рта.

Я покачала головой. Служители одного бога не станут работать посыльными у других богов. В этом году крестный снова за мной не придет, я это знала, чувствовала сердцем.

Мама и папа ничего не объяснили. Они стояли рядом с повозкой и наблюдали за происходящим, как зрители в театре. Спектакль, который разыгрывался на сцене во дворе храма, не имел к ним никакого отношения. Словно нас разделила невидимая стена.

Сестра Инес неспешно прошлась вдоль ряда, изучая каждого. Девочка-послушница не отставала от нее ни на шаг, неодобрительно цокала языком и всегда находила к чему придраться. Жанне досталось за грязные башмаки, а Ив получил выговор за кривую осанку.

И лишь когда жрица приблизилась ко мне, мама сделала шаг вперед:

– На самом деле…

Жрица вскинула руку, призывая к молчанию. Мама застыла на месте и сердито нахмурилась, но все-таки удержала язык за зубами.

– Посмотри на меня, девочка, – велела сестра Инес.

Я чувствовала себя зайцем, угодившим в силки. Я застыла от страха, а сердце так бешено колотилось в груди, что его стук, наверное, разносился по всему двору.

– В ней что-то есть, – задумчиво пробормотала сестра Инес, и мне захотелось зажмуриться и провалиться сквозь землю. Что во мне было такого особенного, что отличало меня от сестер и братьев?

– А по-моему, она совершенно обычная, – пожала плечами послушница.

Сестра Инес одарила ее колким взглядом, и та сердито поджала губы. Жрица снова посмотрела на нашу шеренгу, пересчитала всех и кивнула:

– Тринадцатое дитя. Таких встретишь нечасто.

Мама осмелилась шагнуть вперед и рассмеялась, хотя никто не сказал ничего смешного.

– Просто еще один лишний рот, который нужно кормить. Слишком много голодных ртов. Нам с ее отцом следовало остановиться после десятого ребенка. Или третьего… даже первого, если говорить по правде.

Мои братья и сестры дружно нахмурились.

– Мы наверняка не такая уж редкость, – сказала послушница, метнув в мою сторону злобный взгляд. От меня не укрылось, что она сказала «мы». Не в этом ли заключалась причина ее неприязни ко мне? Она тоже тринадцатое дитя?

– Как тебя зовут, девочка?

Я не сумела ответить: страх сдавил горло. Мне было стыдно, что у меня дрожат губы.

– Ее зовут Хейзел, – сказал Берти, осмелившись шагнуть вперед.

– Спасибо. – Сестра Инес мельком взглянула на Берти и вновь повернулась к моей маме. Ее одежды из тончайшей ткани были жесткими от крахмала, широкие складки на спине напоминали сложенные крылья мотылька. – Хейзел нам подойдет, – объявила она.

– Это невозможно, – ответила моя мать.

– Нет ничего невозможного для тех, кто уже изъявил свою волю, – строго произнесла жрица, опасно прищурившись. В ее голосе появились странные гулкие нотки, он звучал как бы в двух регистрах одновременно.

По Рубуле ходили самые невероятные слухи о тех, кто посвятил жизнь служению Разделенным богам. Говорили, что их адепты тренировались целыми днями и даже неделями, вновь и вновь распевая священные гимны и пытаясь попасть одновременно в две ноты. Говорили, что это пугающее умение достигается за счет тайных обрядов и хирургических операций самого жуткого свойства. Повсюду ходили слухи, что служители Разделенных богов добровольно сходили с ума, разбивая свой разум на части по числу богов, которым они поклонялись.

– Так что? – спросила сестра Инес, теряя терпение.

Мой папа неловко замялся и прочистил горло. Он подошел к жрице и что-то шепнул ей на ухо. Я не слышала, что он говорил, но уловила момент, когда до нее дошел смысл его слов. Ее взгляд встревоженно заметался между папой и мной. Тень отвращения накрыла ее лицо, как тонкая вуаль.

– Ясно, – произнесла она, отодвигаясь от моего отца.

– Отойди в сторону, Хейзел, – рявкнула мама. – Тебя здесь и вовсе быть не должно.

Хотя я понимала, что мама имела в виду здесь и сейчас, ее слова вонзились мне в сердце. Меня не должно было быть в этой семье. Ни сейчас, ни раньше. Никогда.

Я все же осмелилась прошептать:

– Что происходит?

Меня пугало, что я окажусь одна, а братья и сестры будут смотреть на меня с другой стороны двора. Я старалась не подходить близко к маме. Она имела привычку размахивать руками, когда волновалась, и, поскольку меня часто не замечали, мне пришлось научиться держаться в стороне, чтобы не получить случайного удара.

– Твой безмозглый папаша наделал долгов, – пробормотала она и сжала зубы с такой силой, что я испугалась, как бы они не раскрошились. – Их не покроешь монетами, собранными сегодня. Нам нужны деньги, чтобы расплатиться. Вот и приходится добывать средства где только можно.

– Чтобы расплатиться, – повторила я эхом, нахмурив брови. Я обвела взглядом двор, пытаясь понять, что именно мы продадим в храме. Дубленые шкуры и вязанки дров остались дома.

Я поймала взгляд Берти, в котором читался безмолвный вопрос: что ты узнала?

Внезапно я все поняла, и у меня перехватило дыхание.

– Нет! Так нельзя!

Мама сердито раздула ноздри.

– А что еще делать? – с горечью проговорила она. – Все должно быть по-другому, но ты все еще здесь, и тебя надо кормить, так что мы тратим на тебя деньги, которых у нас нет, но не можем себе позволить не тратить их. И теперь кто-то из моих детей… моих настоящих детей… – подчеркнула она, и ее злые слова снова вонзились мне в сердце, как острый нож, – уйдет от нас навсегда, вынужденный поступить в услужение к богу, которого я ненавижу. К богу, которому надо было отдать тебя сразу, давным-давно.

– Так нельзя, – повторила я, чувствуя себя маленькой, глупой и неспособной придумать убедительных доводов. – Просто нельзя.

Мама схватила меня за шкирку и притянула к себе. Ее плевок попал мне на губы, и я съежилась, испугавшись этого приступа безудержной ярости.

– Ты удивишься, на что я готова пойти ради горстки монет. Всегда помни об этом, малышка Хейзел. Всегда!

– Думаю, здесь мы закончили, – произнесла сестра Инес тем же странным раздвоенным голосом. – Получите свое серебро. – Она протянула папе маленький кошелек из зеленой и желтой саржи.

Папа взвесил его на ладони, слегка подбросил, поймал и кивнул.

– Кто из них? – осмелился спросить он, и у меня все внутри напряглось.

Жрица вздохнула, будто заранее разочарованная в своем выборе.

– Младший мальчик, – ответила она и кивнула двум мужчинам, стоящим у входа в храм.

Они подошли к Берти, подхватили под локти и повели прочь. Он кричал и брыкался, пытаясь вырваться, но его держали крепко.

– Нет! – заорала я и бросилась к ним, но мужчины были большими и сильными, и, когда я подбежала к ступеням храма, Берти уже затащили внутрь. Дверь захлопнулась у меня перед носом, но я успела увидеть, как сердитая девочка-послушница защелкивает кандалы на его тонких запястьях. Я успела услышать, как он закричал.

Глава 4
Двенадцатый день рождения

– ВОТ И ПРОЖИТ ЕЩЕ ОДИН ГОД, – фальшиво пропела мама, пробираясь через сарай. Она нетвердо стояла на ногах, и не оставалось сомнений, что, несмотря на ранний час, она уже хорошо приложилась к бутылке. – Еще один год… и ты все еще здесь.

От меня не укрылась жестокая ирония, заключенная в ее издевательском подражании радостной песенке ко дню рождения. У меня заныло в груди, потому что я вспомнила, когда меня искренне поздравляли и желали счастья в последний раз. И кто меня поздравлял. Берти. Четыре года назад – ровно четыре, день в день, напомнила я себе.

Мы не видели Берти четыре года. Новых послушников – особенно тех, кто пришел к Разделенным богам не добровольно, – отправляли на первые несколько лет в монастырь. Мы слышали, что Берти заставили принять обет молчания на двенадцать месяцев, чтобы он подготовил свой дух и разум к новой жизни в служении, но, поскольку любые контакты с семьей были запрещены, мы не знали, правда это или только слухи.

– Ты где? – пробормотала мама, шагая вдоль стойл.

Я почувствовала ее запах еще до того, как она завернула за угол: тяжелый дух перебродившего ржаного сусла исходил у нее изо рта и пропитал одежду. В последнее время мне иногда казалось, что у нее даже поры сочатся хмелем.

Я выглянула из стойла, где занималась уборкой. Я проснулась еще до рассвета, подоила коров и коз, вычистила грязь и застелила пол свежей соломой, которую притащила с чердака.

С тех пор как у нас отобрали Берти – увели с криком и плачем, и перестань думать об этом, Хейзел, – пятеро из двенадцати моих братьев и сестер тоже покинули дом. Женевьева, Арман, Эмелина, Жозефина и Дидье.

У Женевьевы, самой старшей и красивой из девчонок, не было отбоя от женихов. Она приняла предложение сына мясника и время от времени присылала нам шмат свиного сала с запиской, что скоро приедет в гости. Но не приехала ни разу. Арман сбежал из дома в тот же день, когда ему исполнилось семнадцать, и поступил на военную службу, накинув себе один год. Эмелина и Жозефина вышли замуж за братьев-близнецов из соседнего города. Они были сапожниками и смастерили для моих сестер красивые туфли на каблуках, которые те и надели на их двойную свадьбу. А Дидье… Однажды он просто исчез, никому ничего не сказав и не оставив записки. Его искали по окрестным лесам, но не нашли и следов.

Зато Реми, которому шел двадцать четвертый год, оставался в родительском доме и часто ходил на охоту один, когда папа был слишком пьян и не мог удержать в руках лук, не говоря о том, чтобы пустить стрелу в цель. Реми был страстным охотником, преданным своему делу: уходил в лес на рассвете и не возвращался до поздней ночи, но никакие старания не могли компенсировать его косоглазие и криворукость.

Несмотря на папины возражения, мама решительно настояла, чтобы все дети, оставшиеся дома, посещали школу в Рубуле. Вовсе не потому, что она верила в необходимость образования, которое якобы помогает чего-то добиться в жизни. Просто школа была бесплатной, а многое ли в этом мире дается даром?

Но для меня даже бесплатная школа оставалась под запретом. Мама твердила, что мне незачем ходить туда, потому что нам неизвестно, когда именно мой крестный отец соизволит меня забрать, но я понимала, что ей лишь нужна помощница по хозяйству, которая сделает все, что она ленится делать сама, а ее пьяный муж и вовсе не сможет. Впрочем, я не возражала. В сарае было спокойно и тихо, а от животных я не видела никакого зла.

После того злополучного дня, когда у нас отобрали Берти, мои отношения с братьями и сестрами испортились, сделались напряженными, а временами и вовсе враждебными. Это я – а не папа с его долгами – была виновата, что Берти продали в храм. Ко мне относились с настороженной подозрительностью, словно боялись, что одно мое присутствие привлечет беду.

Меня обижала их явная неприязнь, но, с другой стороны, теперь становилось легче исполнить задуманное. Потому что совсем скоро все переменится. На следующий год я уеду из Рубуле. Когда мне исполнится тринадцать. Кто-то скажет, что в столь юном возрасте еще рано начинать самостоятельную жизнь, но я с раннего детства привыкла и к тяжелой работе, и к ответственности за себя. Большую часть времени я проводила в одиночестве. Закончив дела по хозяйству, бродила по лесу, собирала грибы, ягоды и цветы.

В прошлом году я познакомилась со старой знахаркой, которая жила в чаще Гравьенского леса. Про нее говорили, что она творит чудеса и может вылечить любую болезнь – от сильной простуды до бесплодия. Она исцеляла не только тела, но и души: усмиряла старинную вражду и лечила разбитые сердца.

Папа считал ее ведьмой и запрещал нам ходить на другой берег ручья, разделявшего наши участки леса. Но в конце прошлого лета я встретила старую знахарку, когда собирала позднюю ежевику. Она переходила через ручей, поскользнулась на замшелом камне и так сильно подвернула лодыжку, что не смогла бы добраться до дома сама. Я помогла ей подняться и почти дотащила до избушки. Ее длинная седая коса била мне по лицу все дорогу, пока я вела ее в глубину лесной чащи.

Она говорила без умолку, указывала на разные растения, объясняла, какими тайными целебными свойствами они обладают и как их лучше собирать. Ее звали Селеста Алари. Она всю жизнь прожила в Гравьенском лесу. Ее бабушка родилась в этой избушке, и ее мать, и она сама, и она уверяла, что намерена здесь же и умереть.

Когда Селеста уселась в кресло-качалку, сетуя на боль в лодыжке, она призналась, что собирала травы для любовного приворотного зелья, заказанного женой мэра для их старшей дочери. Когда она стала сокрушаться, что теперь ей не успеть нарвать необходимых цветов, я предложила помочь, и она просияла и пообещала заплатить мне три медные монетки, если я справлюсь с заданием.

С тех пор я навещала ее как минимум раз в две недели и выполняла разные поручения. Она хвалила меня за умение карабкаться по крутым скалам и залезать на деревья, давно для нее недоступные, и говорила, что когда-нибудь я стану прекрасной женщиной и, возможно, искусной целительницей. У меня была удивительная способность замечать самые крошечные растения, спрятанные в лесной подстилке.

Я сохраняла все монетки, которые давала мне Селеста, и думала за год накопить еще, так что к следующей весне у меня будет достаточно средств, чтобы уехать из Рубуле, из Гравьенского леса, а возможно, и из самого Мартисьена.

Я не могла оставаться в родительском доме и вечно ждать крестного, который, наверное, уже не придет. Мне надоело ожидание. Мне нужно действовать. Нужна цель. Нужно чуть больше денег…

– Вот ты где, – сказала мама, заметив меня в последнем стойле. У нее заплетался язык, и ее заметно шатало. – Что… что ты здесь делаешь?

– Я доила Рози, – ответила я, указав на ведро у себя под ногами.

Мама прищурилась. Я наполнила ведро почти доверху. Ее губы скривились, словно она была разочарована, что ей не в чем меня упрекнуть.

– Сегодня у тебя день рождения, – заметила она, чем изрядно меня удивила.

Я думала, мама уже никогда не вспомнит о моем дне рождения, ведь с нами нет Берти, а без его дня рождения о моем можно совсем забыть.

Я молча кивнула, не зная, какой ответ будет правильным.

– Я хорошо помню тот день, будто он был вчера, – пробормотала она, и ее взгляд поплыл, стал рассеянным и немного мечтательным. – Ты была крошечной. Ты и сейчас невеличка. – На мамином лице дернулась жилка, и она провела большим пальцем по горлышку бутылки виски, которую держала в руке. – А он… он был огромным. Но когда он взял тебя на руки… – Мама на мгновение умолкла, погрузившись в воспоминания. Она не назвала имя моего крестного, но все и так было понятно. Папа никогда не брал меня на руки, ни разу в жизни. – Вы прекрасно смотрелись вместе. Словно ты его дочь.

Она поднесла бутылку к губам и сделала долгий глоток. Запах крепкого виски обжег мне ноздри. Я и в самом деле не понимала, как можно пить эту гадость.

– Понятия не имею, почему он тебя бросил.

– Я… прости меня, мама.

Впервые в жизни я попыталась представить, как все это выглядело с маминой точки зрения. Наверное, и вправду несправедливо. Ей обещали, что обо мне позаботятся. Что ей никогда не придется тратить на меня время и силы. Но я все еще здесь, уже двенадцать лет.

– Ох, моя голова, – простонала она и внезапно поморщилась.

Я поджала губы, вдруг почувствовав странную нежность к маме, к этой женщине, на долю которой выпало столько горестей и невзгод.

– Я видела пижму на окраине огорода. Ее листья снимают любую боль, даже самую сильную. Я могу заварить тебе чай, – предложила я и внутренне сжалась, испугавшись, что она спросит, откуда я это знаю.

Но она лишь моргнула и пошатнулась:

– Буду очень тебе благодарна, Хейзел.

Я не сомневалась, что ее ласкового отношения хватит ненадолго. Это говорил выпитый виски, а не она. Но, может, если я постараюсь, если буду очень стараться, мама пробудет доброй чуточку дольше.

– Мне надо… – Она осеклась и вытерла лоб тыльной стороной ладони. – В этом году надо испечь тебе торт. Кажется, я никогда… – Она покачнулась, и на мгновение ее глаза будто разъехались в разные стороны. Она усиленно заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд на мне, но ей никак не удавалось. Она смотрела куда-то вбок, левее от меня, словно у нее двоилось в глазах. – Кажется, я никогда не пекла тебе торт. То есть специально для тебя, – поправилась она.

– Все хорошо, мама, – заверила я и простила ее за все в тот момент, когда она приложила ладонь к моей щеке, одарив лаской, которой я не знала за двенадцать лет жизни.

– Вот и прожит еще один год, вот и прожит еще один год, – тихо пропела она, и во мне разлилось счастье. Я не знала, что послужило причиной перемены в ее отношении ко мне, не понимала и не пыталась понять.

Мои мысли неслись в вихре мечтаний. Я представляла, как мы возвращаемся в дом, держась за руки. Я заварю маме чай с листьями пижмы, она испечет для меня праздничный торт, а после ужина скажет, что мне не надо идти в сарай. Скажет, что я буду спать в доме, на своей кровати. Она уложит меня в постель, накроет бархатным одеялом, поцелует и пожелает спокойной ночи, и я усну, согретая теплом ее любви.

Людям свойственно ошибаться. Мама тоже ошиблась. Но теперь она все поняла и наконец увидела во мне дочь, свою плоть и кровь. Ребенка, которого можно и нужно любить.

– Ты стала на год старше, – продолжала она, все так же фальшивя.

– Кричи «Ура!», – раздался голос с порога, подхватив песню. Мы обе вздрогнули и обернулись. В дверном проеме застыла высокая темная фигура. Мой крестный. – Ты старалась и сделала что могла.

Глава 5

СЛЕДУЮЩИЙ МИГ РАСТЯНУЛСЯ на целую вечность. Я понимала, что смотрю на него, вытаращив глаза и открыв рот. Я понимала, что должна что-то сказать – поздороваться, выразить почтение, хоть что-нибудь, – но будто лишилась дара речи. Его присутствие – он был невероятно высоким, мама не говорила, какой он высокий, – наполняло меня изумлением и ужасом.

Он выглядел совсем не так, как на храмовом витраже в Рубуле. Не был сумрачной тенью, сложенной из осколков серого, темно-сливового, синего и черного стекла. Он казался самой чернотой. Как безлунное небо. Как пустота, в которой отсутствует свет.

Я заметила, что он не отбрасывал тени. На земле у него за спиной, где от слабого света моей керосиновой лампы должно было появиться хотя бы серое пятно, ничего не виднелось. Это он был тенью. Всеми тенями, всеми горькими мыслями, всеми мрачными мгновениями. Он был богом ушедших навечно, владыкой невосполнимых потерь и холодных могил. Богом Устрашающего Конца. Моим покровителем. Моим спасителем. Наверное.

– Крестный, – произнесла я, справившись с немотой, и сделала реверанс, что казалось нелепым, но и правильным тоже. Если нам полагалось выказывать почтение королю Марниже – простому смертному в смешной шляпе, – то оказать уважение богу было и вовсе необходимо.

Я секунду помедлила, прежде чем выпрямиться. Может, надо было ему поклониться? Да, надо ему поклониться. Встать на колени, пасть ниц, вжаться лбом в землю, зарыться в землю, скорчиться червяком у его ног.

В голове промелькнула странная мысль: какую обувь носит бог смерти? Возможно, сандалии? Или крепкие сапоги, чтобы сокрушать в пыль души смертных, которые осмелились думать о таких глупых вещах перед лицом его запредельного божественного величия?

Мне захотелось смеяться, и я зажала рот руками, чтобы смешок не прорвался наружу и не обрек всех нас на вечное проклятие.

– Хейзел, – сказал он, и уголки его рта приподнялись, а губы раскрылись, обнажив острые зубы.

Это… это была улыбка?

– С днем рождения, – продолжил он. – Я… я принес тебе подарок.

Он откинул полу плаща, но темная ткань будто поглотила свет. Я не смогла разглядеть ничего в черных глубинах.

– Может, выйдем на улицу? – предложил он, и его голос чуть дрогнул.

Я удивленно застыла. Он что, смущался? Этот грозный, огромный, всемогущий бог? Смущался? Из-за меня? Мне снова стало смешно. Кто я такая? Никто. И зовут меня никак. И все же я знала, что он волновался. Он был не уверен. Он задал вопрос, а не отдал приказ.

Бог Устрашающего Конца стоял передо мной и нервно переминался с ноги на ногу. О чем ему беспокоиться? Неужели он думал, что я откажусь? Неужели и вправду считал, что я стану спорить с богом?

– Да, крестный, – сказала я, но не сдвинулась с места. Я ждала, что он выйдет во двор первым. При всей браваде, бурлящей у меня в крови, я не смогла бы сделать первый шаг, не смогла бы протиснуться мимо него, в пугающей близости от его плаща цвета безлунной ночи, от его тонкой, странно вытянутой фигуры.

Кажется, он уловил мою нерешительность и вышел из сарая, на мгновение заполнив собой узкий дверной проем, загородив солнечный свет. Будто вызвав маленькое затмение.

Только тогда я вспомнила о маме. Она была жутко бледной, ее лицо отливало болезненной желтизной, на лбу блестели бисеринки пота.

– Мама, с тобой все в порядке? – спросила я, чувствуя, как меня разрывает на части. Мне хотелось подойти к ней, положить руку на лоб, убедиться, что с ней все в порядке – хотя и было очевидно, что ей очень плохо, – но ноги сами понесли меня к выходу.

– Я… – Ее щеки надулись, будто ее сейчас стошнит, и я задумалась, сколько виски она выпила за это утро.

– Хейзел?

Неуверенность в голосе крестного подстегнула меня.

– Пойдем, мама, – позвала я и выскользнула наружу вслед за богом Устрашающего Конца.

Он стоял во дворе. Черное пятно на фоне белого белья, развешанного на веревке. Большой плащ полностью скрывал его фигуру, но мне показалось, что его плечи сгорблены, словно он ждал от меня резких слов или даже удара. Между нами повисло неловкое, тягостное молчание, а потом его глаза – странные, красные с серебром – засияли. Он вспомнил, что у него для меня кое-что есть.

– Твой подарок, – сказал он, будто напоминая не только мне, но и себе.

Он запустил руку за пазуху и достал крошечную шкатулку, обтянутую бархатом нежно-сиреневого цвета, самого красивого оттенка на свете. Как легкий туман над лавандовым полем в пасмурное весеннее утро, когда земля наконец прогрелась и в воздухе пахнет сладостью и свежестью.

– Я… я не знал, что́ тебе нравится, – почти виновато проговорил он. – Но подумал, что такого у тебя точно нет.

Я открыла шкатулку. Сокровище, спрятанное внутри, заискрилось в лучах солнца, и я не смогла сдержать радостного крика.

– Это ожерелье, – пояснил он, хотя в этом и не было необходимости. – Золотое. Возможно, слишком нарядное для девочки десяти лет, но…

– Мне двенадцать, – поправила я и провела кончиком пальца по тонкой цепочке. Ни у мамы, ни у старших сестер никогда не было украшений столь искусной работы. Посередине цепочки висел маленький камень, оплетенный тончайшей золотой сеткой. Очень яркий, блестящий, он будто светился, переливаясь то зеленым, то желтым.

– Мне он напоминает твои глаза, – признался крестный, и его голос наполнился нежностью. – Говорят, что у новорожденных младенцев синие глаза, но когда я впервые увидел тебя…

Он замолчал и тихо откашлялся, и тут я услышала, как из сарая выходит мама.

– Что там у тебя, Хейзел? – спросила она, приближаясь ко мне на нетвердых ногах.

– Ожерелье. – Я обернулась, чтобы показать ей подарок.

Мама схватила шкатулку, оцарапав мне руку. Она не заметила, как я поморщилась от боли.

– Ты принес это ребенку? – Она уставилась на моего крестного, и ее взгляд сделался острым и злым.

– Не просто ребенку. – Он отобрал у нее шкатулку, достал ожерелье и надел его мне на шею. – А моей девочке.

– Значит, твоей, – отозвалась она, и в ее голосе было что-то такое, от чего в воздухе между ними разлилось напряжение, как перед грозой. Надо мной словно сгустились незримые черные тучи, и меня придавило к земле тягостное предчувствие.

Крестный ничего не ответил, лишь склонил голову набок, глядя на маму с интересом. Сейчас он напоминал мне Берти, когда тот видел в кустах у реки зеленую ящерку или змею. Берти сразу забывал обо всем и разглядывал находку с завороженным любопытством, пытаясь понять, как устроено это крошечное существо. Именно так бог Устрашающего Конца смотрел на мою маму. Словно она была из тех зверьков, которых обычно не замечаешь, но если случайно заметишь, то поразишься их восхитительной странности.

От его пристальной сосредоточенности у меня внутри все дрожало, как струны скрипки под неумелым смычком. Есть что-то неправильное и тревожное, когда бог смотрит на смертных с таким безраздельным вниманием.

– Да, моей, – наконец произнес он через силу.

– Если так, где же ты был все это время? Все эти годы? Ты собирался забрать ее сразу, еще младенцем. Ты приходил к нам в тот день, когда она родилась, а потом просто… фьють… – Мама взмахнула рукой, изображая, как что-то уносится прочь, и едва не уронила бутылку.

Мое сердце бешено заколотилось где-то в горле. Ее дерзость меня потрясла, но я надеялась, что он ей ответит. Это были те вопросы, над которыми я билась много лет. Когда он вернется за мной? Почему не забрал меня сразу?

– Я вернулся, – сказал он, но не стал ничего объяснять.

Мама презрительно хмыкнула:

– И что нам с того? Она почти взрослая. Мы растили ее. Вместо тебя. Мы заботились о ней, одевали, кормили. Делали все, что обещал сделать ты. Все, за что обещал заплатить.

Я невольно поморщилась. Ее голос был жестким, исполненным злости и осуждения. Словно она обращалась не к богу, а к деревенскому мяснику, который пытался подсунуть ей тухлое мясо.

Я ждала, что сейчас он обрушит на нас свой гнев. Молнии вспыхнут, земля задрожит и разверзнется, поглотив нас. Но ничего не случилось. Мой крестный только кивнул, медленно и задумчиво:

– Да, наверное. И во сколько бы ты оценила ваши усилия и заботу?

Мама недоверчиво усмехнулась:

– Чего?

– Сколько денег, по твоим расчетам, стоила вам Хейзел все эти годы? Ты же этого хочешь, как я понимаю? Чтобы я расплатился. Возместил убытки. Ну давай. Называй цену. Во сколько вам обошлись первые десять… двенадцать лет… – поправился он, быстро взглянув на меня своими странными красными глазами, отливающими серебром, – жизни Хейзел?

Мама рассеянно обвела взглядом двор:

– Я… я не могу сказать…

Крестный обратился ко мне:

– Как ты сама думаешь, Хейзел, какова справедливая цена?

У меня пересохло во рту, ужас встал в горле колючим комом. Мне казалось, что сердце вот-вот разорвется на две половинки. На чьей я стороне? На стороне мамы, которая пусть и не любя, но все-таки вырастила меня, или на стороне крестного, обещавшего, что он позаботится обо мне, и исчезнувшего на двенадцать лет?

– Я… не знаю. – Я беспомощно посмотрел на маму, но она этого не заметила.

– Пяти золотых монет будет достаточно? – спросил он, повернувшись к ней. – В год? По пять золотых за каждый? Итого шестьдесят. Этого хватит?

– Шестьдесят золотых? – повторила моя мать. Ее взгляд сделался острым и цепким. Она резко вдохнула, и воздух со свистом прорвался сквозь щель между ее кривоватыми передними зубами. – Ты не шутишь?

Бог Устрашающего Конца щелкнул пальцами – и с неба посыпались золотые монеты, возникнув из воздуха.

– Как ты верно заметила, я тебе должен. А долги следует отдавать. Так что, пожалуй, удвоим плату. – С неба посыпалось еще больше монет. – Или даже утроим. – Еще один щелчок пальцами – и золото пролилось дождем маме под ноги. – Тебе этого хватит? По-твоему, это хорошая плата за содержание и заботу о собственной дочери, твоей плоти и крови?

В глубине души мне хотелось, чтобы мама сказала «нет». Хотелось, чтобы она сказала, что передумала меня отдавать, что никакие деньги на свете не облегчат боль матери от разлуки с ребенком. Я затаила дыхание. Я ждала и надеялась.

После мучительной паузы мама кивнула.

– Хорошо, – произнес он и протянул мне руку.

У него были странные пальцы, длинные, с множеством суставов. Они изгибались под невозможными углами, как ветви скрюченных старых деревьев в глубине леса.

– Пойдем, Хейзел, – сказал он так, словно мы собирались на послеобеденную прогулку. Словно я не уходила из дома, где останется моя прежняя жизнь: все, что я знала, все, в чем не сомневалась, какими бы горькими и болезненными ни были порой эти знания.

Я оглянулась на маму. Конечно, она не даст мне уйти. Конечно, она станет протестовать. Она никогда не отпустит меня с незнакомцем, пусть и богом, почитаемым в наших краях.

– Ступай, Хейзел, – сказала она. – Ты всегда знала, что этот день настанет.

Разве я знала? Мне постоянно об этом твердили. Каждый год родители сокрушались и проклинали судьбу, потому что мой крестный опять не пришел, чтобы выполнить обещание. И с каждым годом эта история становилась все менее правдоподобной, превращаясь в семейную легенду, в рассказ о событии, которого ждут, но вряд ли дождутся.

Я спросила у крестного:

– Куда мы идем?

– Домой.

Мои ноги сделали предательский шаг назад, в сторону дома, который никогда не был моим. Сердце забилось так часто, что в груди стало тесно, и я испугалась, что не смогу сделать вдох.

– К нам домой, – пояснил крестный.

Я попыталась заглянуть ему за спину, словно могла увидеть то место, которое он назвал нашим домом.

– Далеко нам идти?

– Далеко, – произнес он, и его голос стал мягче. – И все же путь не займет и секунды.

Он поднял руку, и я шагнула к нему, испугавшись, что он щелкнет своими ужасными пальцами и я не успею ему помешать.

– Погоди, – почти крикнула я. – Мне… мне нужно собрать вещи.

Его взгляд метнулся не к дому у меня за спиной, а к сараю. Он знал, что все мои вещи хранятся там. Он знал, что я сплю в хлеву. Меня обдало жаркой волной стыда.

– Все, что тебе будет нужно, мы найдем на месте. А теперь нам пора. – Крестный снова протянул мне руку.

Нам пора. Мне стало по-настоящему страшно. Я никогда не бывала вдали от дома. Не дальше деревенского рынка. Не дальше избушки Селесты Алари в чаще Гравьенского леса.

Годами я представляла, как начну новую жизнь где-нибудь далеко-далеко. Но теперь, когда новая жизнь начиналась, я вдруг осознала с пронзительной ясностью, как сильно привязана к нашему крохотному участку земли. Я еще не ушла, но уже тосковала по прежней жизни. По нашему домику посреди леса, по семье, где меня презирали и не замечали.

– Мое одеяло, – сказала я, ухватившись за это оправдание. Мне требовалось больше времени, чтобы подумать. Чтобы разобраться в своих сомнениях и тревогах. Перед глазами заплясали черные точки, и мне показалось, что меня сейчас вырвет. – Которое ты мне подарил. Я не… Я не хочу оставлять его здесь.

Он щелкнул пальцами, и я не успела и глазом моргнуть, как у него в руках оказалось мое потрепанное бархатное одеяло. Он оглядел изношенную ткань, обратив внимание на дыры, которые я пыталась заштопать, и пятна, которые не смогла отстирать. Было понятно, что одеяло совсем старое и что им пользовались постоянно. Оно истерлось и потускнело, а от былого священного блеска не осталось и следа.

Крестный провел пальцем по линии моих неуклюжих стежков. Его двухцветные глаза оставались непроницаемы.

– Что-то еще? – наконец спросил он.

Я чувствовала, что теряю контроль над происходящим. Моя прошлая жизнь ускользает, как песчинки, которые неумолимые волны уносят обратно в море.

– Можно мне… можно попрощаться? – Мое горло сжалось, его будто набили опилками, которые перекрыли доступ воздуха. Я не могла сделать вдох. Мои губы дрожали от напряжения.

– Прощайся, Хейзел, – разрешил он и кивнул в сторону моей матери.

– И с остальными! Папа и Реми ушли на охоту. Можно мне попрощаться и с ними тоже?

Крестный нахмурился, размышляя.

– Ты еще с ними увидишься, – наконец сказал он, придумав, как меня утешить.

– Увижусь?

Мне и в голову не приходило, что я с ними увижусь. Что захочу с ними увидеться. Но теперь… Когда крестный сказал, что мне можно будет вернуться, в моем сердце затеплился лучик надежды и мой уход из дома больше не казался чем-то пугающим и необратимым, как раньше.

Он опять улыбнулся, и солнечный свет блеснул на его зубах, отчего они стали казаться еще острее.

– Я не забираю тебя навсегда. – Он издал звук, похожий на смех. – В мои планы это не входит.

– Планы, – повторила я. – Мне никогда не рассказывали о твоих планах.

– С сегодняшнего дня все изменится, – пообещал крестный и галантно предложил мне локоть, будто он был придворным кавалером, а я знатной дамой в изысканном платье. – Ну что, пойдем?

Я кивнула, почувствовав себя чуть счастливее. Я ухожу, но вернусь.

– Скоро увидимся, мама, – сказала я и взяла крестного под локоть. Его черный плащ, словно сотканный из теней – а на самом деле из тончайшей шерсти, – был очень мягким. – Я… я тебя люблю.

Мама посмотрела на меня пустыми глазами и коротко кивнула, принимая мою любовь, но не проявляя ответной.

– Не стойте, мадам. Собирайте монеты, – обратился к ней мой крестный с насмешливой учтивостью. – В конце концов, вы заслужили их.

Без стыда и смущения мама упала на колени и принялась собирать золотые монеты в грязный фартук. Их звон казался слишком веселым, неподходящим для этой минуты.

– Ты готова? – спросил у меня крестный.

Я уставилась на маму, мысленно умоляя ее посмотреть на меня. Сказать что-нибудь на прощание. Хоть что-нибудь. Но она была занята монетами, стремясь, чтобы ни один золотой кругляшок не ускользнул от ее внимания.

Любовь, которую я ощущала несколько мгновений назад, застыла в моем сердце льдинкой. Она была крошечной, как пшеничное зернышко, но острой, как иголка.

Я кивнула:

– Готова.

Крепче прижав мою руку локтем, мой крестный, бог смерти, щелкнул пальцами, и мы рухнули в пустоту.

Глава 6

Я ЗАЖМУРИЛАСЬ от внезапно налетевшего вихря, который подхватил нас. Ветер дул с такой силой, что противостоять его натиску было немыслимо. У меня ревело в ушах, все звуки мира слились в оглушительный грохот, не помещавшийся у меня в голове. Не понимая, что происходит, я крепче вцепилась в рукав плаща крестного и молилась о том, чтобы не умереть здесь и сейчас.

Все закончилось так же резко, как началось. Бешеный вихрь неожиданно унялся, и я чуть не упала. Бог Устрашающего Конца подхватил меня, помогая устоять на ногах.

– Я же сказал, что мы доберемся в мгновение ока. – В его голосе слышался смех.

Наконец я осмелилась открыть глаза и… задохнулась от изумления.

– Где мы… что это за место?

Мы очутились в долине, с трех сторон окруженной грозными скалами, такими высокими, что казалось, они упираются в черное небо, сливаясь с ним. Гладкий камень отливал мягким блеском и напоминал затемненное стекло.

Здесь даже свет был другим. Над нами раскинулось ночное небо, вокруг высились черные скалы, но я видела все очень четко, до мельчайших деталей, как в ясный летний день. Я и не знала, что у теней может быть столько оттенков и форм.

И только крестный был почти неразличим в окружении теней. Пятно черноты на черном фоне. Лишь когда в небе сверкали молнии, я видела их отражения в его глазах, зажигавшихся неземным блеском. Глаза крестного напоминали светящиеся в темноте глаза кошек, которые по ночам приходили в амбар и охотились на мышей. Я их жутко боялась, когда была совсем маленькой. Мне казалось, что это не кошки, а ночные кошмары, которые только и ждут, когда я усну, и тогда они усядутся мне на грудь и высосут из меня жизнь.

– Это Междуместье.

– Междуместье, – повторила я эхом и обвела темную долину взглядом. – И что это значит?

– Место, лежащее между.

– Между чем?

Уголки его губ поднялись в странном подобии улыбки.

– Между всем. Между здесь и там. – Он указал на скалу слева и на скалу справа. – Между жизнью и смертью. – Он указал на другие скалы, будто эти понятия были реальными местами, существующими в пространстве. – Между твоим миром… – Он указал на утес у меня за спиной, а затем оглянулся через плечо. – И моим.

– Там… там живут боги?

Я прищурилась, пытаясь разглядеть вершину утеса, который он назвал своим миром, но ее закрывали грозовые тучи.

– Некоторые из них. – Крестный подмигнул мне.

Я огляделась по сторонам, медленно поворачиваясь на месте. Здесь не было ничего: ни деревьев, ни кустов, ни травы. Никакой даже самой скудной растительности, никакой живности. Только бесплодные, голые скалы. Черный камень. У меня защемило в груди.

Гравьенский лес был суровым и неприветливым местом. Там водились медведи крупнее, чем лошадь, и стаи свирепых волков, там росли ягоды и грибы, аппетитные с виду, но ядовитые настолько, что человек мог умереть даже от крошечного кусочка.

Но здесь… Здесь не было вообще ничего. Ни проблеска зелени, ни искорки жизни. Здесь был только он, мой крестный. Нестареющий, вечный. Я даже не знала, есть ли у него сердце. Наверное, нет. Зачем богу сердце?

Ощущение пронзительного одиночества охватило меня, как невидимая рука, сжавшаяся в кулак.

– Ты здесь живешь? – спросила я, пытаясь поймать его взгляд. Мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть его глаза.

– Насколько кто-то из нас живет где бы то ни было, да.

– Совсем один?

– Не один, – поправил он, и я вновь оглядела каменную долину в надежде, что что-то упустила. – Уже не один. – Не привыкший к проявлениям нежности, он неловко погладил меня по плечу. – Теперь у меня есть ты.

– Э-э…

Крестный нахмурился и окинул взглядом долину.

– Хотя теперь я понимаю, что это, возможно, не лучшее место для девочки. Здесь как-то…

– Пусто? – подсказала я и удивилась, услышав, как он рассмеялся.

Его смех был густым баритоном, пряным и теплым, как яблочный сидр со специями. Такого смеха не ожидаешь услышать от бога Устрашающего Конца.

– Да, наверное, для тебя так и есть. Но это поправимо. Просто скажи, что тебе нужно, и я сделаю все, как ты хочешь.

Я поджала губы, ошеломленная властью, внезапно данной мне крестным. Никто никогда не спрашивал, чего я хочу. Иногда отец кричал: «Хочешь, чтобы я надрал тебе уши?» Но это совсем другое.

Я все же решилась и тихо проговорила:

– Может быть… дерево?

На лице бога смерти промелькнуло искреннее удивление.

– Дерево?

Я кивнула.

– Какое именно?

Я пожала плечами.

– Не знаю… Я видела только деревья, которые растут в нашем лесу. Ели, сосны, ольху. Они очень красивые, но… – Я с трудом подбирала слова. Внезапно во мне поселился голод. Но не потому, что за событиями этого дня я пропустила завтрак и обед. Это был голод иного свойства. Мне хотелось чего-то большего. Чего-то, что не увидишь в Гравьенском лесу. Чего-то нового. Необычного.

– Значит, ты любишь зелень.

Он говорил тем голосом, каким говорят взрослые, не привыкшие общаться с детьми, поскольку дети им неинтересны. Обычно меня раздражал такой тон, но у крестного он звучал мило и трогательно. Разумеется, богу Устрашающего Конца нет необходимости упражняться в искусстве приятной беседы.

– Да, – сказала я так, будто открыла ему секрет.

Он опять рассмеялся:

– В таком случае, милая Хейзел, смотри. Я надеюсь, тебе понравится.

Он указал на выступ в ближайшей скале. Сначала не произошло ничего, и я ощутила укол горького разочарования. Может, даже бог Устрашающего Конца не всесилен.

Но вскоре на гладком, как стекло, камне что-то шевельнулось. Зеленый побег пробился сквозь базальтовую поверхность, ломая камень, поднимаясь все выше, превращаясь из тоненького стебля в дерево, обрастая корой, выпуская ветки и листья. Дерево поднялось выше меня, выше крестного, заполняя пространство над нами пышным лиственным пологом. Его широкие листья отливали глянцевым блеском, и я задохнулась от восхищения, когда среди зелени начали появляться цветы. Не мелкие цветочки бледно-пастельных тонов, как на наших лугах, а яркие, дерзкие и большие – шире моей ладони. Они распускались, как пышные юбки танцующих женщин, ослепительно-розовые и такие красивые, что у меня перехватило дыхание. Я никогда в жизни не видела столь насыщенного оттенка. Он был теплым, волшебным, неистовым… И я подумала, сколько же чудес лежит за пределами Гравьенского леса, сколько дивных открытий готовит мне мир. Я вновь ощутила пронзительный голод.

Когда дерево завершило рост, оно легко встряхнулось, словно сбрасывая усталость, и замерло в безмятежном покое.

– Тебе нравится? – спросил крестный с волнением в голосе.

– Я в жизни не видела такой красоты. – Я вскарабкалась на каменный выступ, чтобы рассмотреть дерево вблизи. – Как оно называется?

Он пожал плечами:

– Оно единственное в своем роде. Как ты его назовешь?

Я привстала на цыпочки и потянулась к цветку, но, услышав эти слова, резко отдернула руку.

– В каком смысле?

– Я пытался придумать что-то такое, что тебе точно понравится, и… – Он пошевелил пальцами.

Я посмотрела на темный ствол, на переплетение ветвей.

– Это дерево… Оно такое одно в целом свете?

– Да, – подтвердил он, довольный своим творением.

Я задохнулась, будто мне в грудь ударило тараном.

– Ему одиноко.

Мои слова повисли в воздухе жалобным эхом. Я знала, что значит быть одинокой. Не похожей на братьев и сестер. Избранной богом, но им же и брошенной. Отличающейся от других. Не такой. Не способной вписаться в любое пространство, которое занимаешь.

Его взгляд смягчился, словно он понял мою боль.

– Мы сейчас это исправим, – пообещал он и щелкнул пальцами. Один, два, три. Столько раз, что хватило на рощу, чтобы первому дереву никогда не было одиноко.

Когда он закончил, ближайший к нам склон превратился в цветущий сад с дивными оттенками розового и зеленого. Цветы трепетали на легком ветру, поднятом крестным. Он был как художник, сотворивший прекрасную картину на чистом холсте.

– Настоящее волшебство, – прошептала я и закружилась на месте, раскинув руки. Мне хотелось плясать от радости. Хотелось запечатлеть в памяти каждую деталь этой невероятно прекрасной рощи, которую крестный создал для меня.

– Это не волшебство, – сказал он.

Я никогда не слышала, чтобы он говорил таким резким и жестким голосом. Я удивленно застыла и обернулась к нему.

– Сила, – пояснил он. – Это разные вещи, разве не ясно?

Нет, не ясно. Я не сталкивалась прежде с волшебством и не представляла, что значит обладать силой. Для меня не было разницы между силой и волшебством. И то и другое не про меня. Что-то далекое, недостижимое, запредельное.

Крестный огляделся по сторонам и уселся на валун.

Его черный плащ распластался по черному камню, растекся темным ночным туманом. Он сделал мне знак присоединиться к нему, и я подчинились, пусть и неохотно.

– Волшебство – это ничто. Игры разума, ловкость рук. Нечто поверхностное, механическое. Да, оно требует определенного уровня мастерства, но это навык, который при должном старании может развить в себе любой. – Крестный протянул руку, и я чуть не свалилась с камня, когда он вытащил у меня из-за уха золотую монету. – Видишь? Монета всегда была где-то здесь. – Он зажал золотой кругляшок между пальцами и ловко спрятал его в ладони.

– И ты дал моей маме такие же спрятанные монеты? – Я отобрала у него золотой и попыталась повторить фокус.

Он ненадолго задумался и сказал:

– Да и нет.

– Тогда я, наверное, не понимаю, – честно призналась я, пробуя спрятать монету в ладони. У меня ничего не получалось. Каждый раз, когда я пыталась вынуть монету из воздуха, она вылетала из моей поднятой руки и с громким звоном падала на землю.

– Я не создавал эти монеты, они уже существовали. Но я и не прятал их в рукаве или в карманах. – Он развел руки в стороны, его плащ всколыхнулся и опал мягкими складками.

– Хотя под таким большим плащом можно было бы спрятать все, что захочешь, – заметила я, и он рассмеялся.

– Да, Хейзел. Так и есть.

Я помахала монетой у него перед носом.

– Если это волшебство… – я постаралась произнести это слово так же пренебрежительно, как крестный, – то что тогда это? – Я кивнула в сторону рощи.

– Сила. Настоящая сила. Созидание. – Он протянул руку, и из его ладони пробился зеленый побег. Не дерево, нет. Цветок. На тонком стебле развернулись широкие листья, будто натертые воском. Лепестки были темно-лиловыми и напоминали по форме перевернутый колокольчик. – И разрушение.

Цветок завял, его листья и лепестки почернели, свернулись засохшими трубочками и рассыпались в пыль.

– Этого цветка не было нигде в мире, пока я его не создал. И его снова не стало, когда я своей волей отменил его существование.

– По-моему, это и есть волшебство. – Я провела кончиком пальца по его ладони. Пыль от исчезнувшего цветка, неразличимая на его коже, окрасила мой палец черным, словно я испачкала его в саже.

– Наверное, так и должно быть для смертных, – согласился крестный. – Впрочем, мы еще обсудим этот вопрос.

– Правда?

Я посмотрела на рощу мерцающих розовых деревьев и попыталась представить новую жизнь в этом невероятном волшебном месте, вместе с крестным – с темным богом. Что ждет меня? Как все обернется?

Он ласково улыбнулся:

– Да. Видишь ли, Хейзел, у меня есть для тебя еще один подарок.

Глава 7

ОН ПРОИЗНЕС ЭТО с такой торжественной серьезностью, что стало понятно: второй подарок гораздо важнее любой безделушки, пусть даже из чистого золота и очень красивой. Но я все же не смогла удержаться.

– Как ожерелье? – уточнила я, глядя на его руки. В них не было ни шкатулки, ни свертка, но я уже знала, что бог Устрашающего Конца не подчиняется в дарении подарков общепринятым правилам.

– Совсем не как ожерелье.

И вот тогда крестный впервые рассказал мне о той ночи, когда он пришел с предложением к моим родителям. О той ночи, когда они согласились отдать меня. О той ночи, когда они от меня отказались.

Его рассказ отличался от версии, которую я слышала раньше. В его версии он был героем, пришедшим спасти еще не родившуюся малышку – меня, с изумлением поняла я, – от жизни в семье, где она никому не нужна. От родителей, которым все равно, выживет она или умрет.

Я не знала, что до него в наш дом приходили другие боги. Не знала, что мои родители были настолько смелы – или настолько глупы, что наверняка ближе к истине, – чтобы им отказать.

Когда он закончил рассказ, у меня в голове все смешалось, и мы еще долго сидели в молчании. Он, наверное, ждал, что я что-то скажу, а я пыталась распутать клубок мыслей. Я болтала ногами, стуча каблуками по камню, и этот стук помогал мне сосредоточиться. Я размышляла над тем, что услышала. Обдумывала слова, которые он сказал.

– Что именно ты говорил, чтобы убедить моего отца? – наконец спросила я. У меня пересохло во рту, и я хотела попросить стакан воды, но почему-то боялась. Рядом с ним – с темным богом, моим крестным – я вдруг с пронзительной ясностью осознала свою смертность. Я такая же хрупкая, слабая и беззащитная, как цветок, выросший у него на ладони, и меня так же легко раздавить.

Он склонил голову набок, не понимая, к чему я клоню.

– Ты рассказал, что предлагала родителям богиня Священного Первоначала и что предлагали Разделенные боги… чем они обещали меня одарить, что готовили для меня в будущем. А что обещал ты?

Он сидел неподвижно, будто каменная горгулья на крыше храма, но я заметила, как дернулось его горло, когда он сглотнул.

– Ну… – начал он. – Это и есть тот подарок, который я для тебя приготовил.

– Подарок, который не ожерелье, – уточнила я, пытаясь доискаться до смысла его слов.

Крестный загадочно улыбнулся:

– Который лучше любого ожерелья. – Он протянул руку, будто хотел погладить меня по щеке, и этот жест был наполнен удивительной нежностью, в которой никто бы не заподозрил устрашающего бога смерти. Но я не хотела, чтобы он ко мне прикасался, и он это почувствовал и убрал руку. Его взгляд наполнился пониманием. – Я сказал этому глупому охотнику: «Отдай ее мне, и она никогда не узнает ни голода, ни нужды. Позволь мне стать ее крестным отцом, и сроки жизни будут отмерены ей полной мерой. Она познает секреты и тайны Вселенной. Она станет великой целительницей, величайшей из всех, кого знала земля. Я одарю ее силой сдерживать многие болезни и хвори и даже меня самого».

Я наморщила лоб, пытаясь понять, что означают эти ослепительные обещания.

– И… и что это значит?

Он рассмеялся:

– Ты, моя милая Хейзел, моя крестница, станешь врачеей.

Я моргнула, не уверенная, что расслышала правильно.

– Врачеей?

Он кивнул.

– Но это… это так… Ты уверен?

Крестный издал тихий смешок:

– Каждый должен так или иначе найти свой путь в этом мире, Хейзел. Тебе не нравится лекарское ремесло?

Я покачала головой, не зная, как выразить словами смятение.

– Нет. Вовсе нет… На самом деле я хорошо разбираюсь в лекарственных растениях и знаю, как делать целебные мази, чаи и настойки.

– Конечно, ты знаешь. – Он улыбнулся, оставив меня гадать, откуда во мне таланты к целительству.

– Просто ты… ты же бог Устрашающего Конца. Зачем тебе… – Я осеклась и прикусила губу. Мне хотелось, чтобы он понял сам. Чтобы не пришлось произносить это вслух. – Зачем тебе нужно, чтобы кто-то лечил больных и они исцелялись? Разве ты… разве ты не хочешь, чтобы мы умирали?

Его смех прокатился волной среди черных скал.

– Неужели смертные так плохо думают обо мне? – Он вытер с уголка глаза слезинку смеха. – Я не хочу, чтобы все умирали. Просто… смерть – это часть жизненного пути, разве нет? Равновесие. Если было начало – рождение, значит, должен быть и конец, то есть я. Понимаешь?

Я пожала плечами:

– Людям это видится иначе.

– Да, наверное, ты права, – задумчиво произнес он. – Тем не менее это правда. Если ты спросишь богиню Священного Первоначала, она скажет тебе то же самое.

– Я увижу богиню Священного Первоначала? – спросила я с разгоревшимся интересом. – Мне будет можно с ней поговорить?

– Когда-нибудь да, – ответил он. – Когда ты освоишься. Когда начнешь обучение.

– Обучение?

– Всем целителям следует изучить анатомию, физиологию, химию и ботанику. Они должны понимать, как работает человеческий организм, какие в нем могут возникнуть неполадки и как их исправить. – Он пристально посмотрел на меня. Его красные с серебряным глаза стали огромными, как у совы. – Ты бы пошла к лекарю, который ничего этого не знает?

Я поморщилась:

– Конечно, нет. Но мне кажется… это так сложно.

– Да, будет сложно. Но ведь ты не из тех, кто пугается трудностей, да? К тому же… – хитро прищурился он, – на этом пути тебе поможет мой второй подарок. Ты станешь великой целительницей, Хейзел. Очень сильной. Лучшей из всех в королевстве. Может, и во всем мире. Ты будешь лечить принцев и их невест. Короли будут знать твое имя и призывать тебя, если вдруг столкнутся с болезнью.

– Правда?

Его слова всколыхнули во мне странное, незнакомое чувство. Оно жгло меня изнутри, заставляя выпрямить спину и расправить плечи. Чувство, похожее на… честолюбие.

Я представила, как делаю все, о чем говорил крестный. Я желала такой судьбы, и это желание походило на жгучий, острый голод. Мне не терпелось скорее приступить к обучению, доказать, что я тоже на что-то способна, доказать близким – родителям, – что я не никчемная, как они думали. Я могу приносить пользу людям, я действительно чего-то стою.

– Ты правда думаешь, что я смогу? – спросила я, и мое сердце наполнилось неудержимым восторгом, будоражащим кровь. Это был очень важный момент. Решалась моя судьба.

– Сможешь, – твердо проговорил крестный. – С моей помощью.

Он поднял руку и, помедлив долю секунды, положил ладонь мне на лоб. Мне вспомнились празднества в Рубуле, когда жрицы богини Священного Первоначала шествовали по улицам и одаряли детей благословением. Мои братья и сестры получали эти благословения из года в год, но я – никогда. Однажды жрица богини рождения потянулась и ко мне, но мама непочтительно оттолкнула ее руку в храмовых татуировках и рявкнула: «Дура! Этот ребенок обещан другому богу. Ей не нужно благословение твоей богини».

Рука крестного лежала у меня на лбу приятной тяжестью, и теперь я поняла, что, несмотря на стыд и смущение, которыми тогда отозвались во мне резкие мамины слова, она была права: я действительно обещана другому богу. Богу Устрашающего Конца. Я принадлежала ему всем своим существом. Все во мне тянулось к нему, ведь мы были связаны судьбой.

Когда он заговорил, его слова гулко отдались в моей груди, отпечатались на костях, проникли в каждую клеточку тела и остались там навсегда.

– Я даю тебе дар проницательности, Хейзел Трепа́, силу зреть в самую суть. Отныне ты будешь знать, что беспокоит больного и как лучше его излечить. Твои руки целительницы принесут облегчение недужным, продлевая и улучшая их жизнь. Твое имя будут произносить с благоговением и трепетом. Ты обретешь признание, славу, все, чего пожелаешь, благодаря этому дару. Моему дару тебе. Ты будешь пользоваться этим даром всю долгую и счастливую жизнь.

Он убрал руку, и я ощутила болезненную пустоту на том месте, где раньше лежала его ладонь. Мне так не хватало ласковых прикосновений. В нашей семье не приветствовались проявления нежности. Я и не помнила, когда меня обнимали в последний раз. Наверное, когда с нами был Берти. Самый добрый, открытый и ласковый из нас, он никогда не стеснялся объятий.

– Трепа́? – переспросила я, сдерживая мысли о брате.

Моя фамилия была Лафитэ.

– Ты больше не принадлежишь той семье, – объяснил он. – У тебя началась новая жизнь.

– Я не чувствую себя как-то по-новому, – призналась я после долгой паузы.

Я прислушалась к себе. Ждала, что сейчас у меня в голове блеснет искра осознанности. Между нами с крестным произошло что-то важное. Возможно, самое важное в моей жизни, но теперь, когда те мгновения миновали, я не ощущала в себе никаких изменений. Я была просто… собой.

Он улыбнулся мне с отеческой гордостью, к которой примешивалась доля озорного веселья. Странное сочетание.

– Так и должно быть. Помнишь монету?

Я кивнула.

– Она уже где-то существовала. Просто нужен был кто-то, кто знает, как ее найти. – Его глаза сверкали, словно кровавые рубины. – У тебя всегда был этот дар, Хейзел. Он был с тобою еще до того, как ты родилась. Он течет в твоих жилах, вплетен в твои кости. Тебе лишь нужен был знающий человек…

– Знающий бог, – уточнила я с робкой улыбкой.

Он улыбнулся:

– Знающий бог… который откроет его в тебе.

– Получается, я – монета, – медленно проговорила я. – А ты – волшебник.

Он кивнул. Я выгнула бровь:

– Значит, это волшебство.

Он рассмеялся, запрокинув голову к небу. Я смотрела на него и удивлялась. Как странно. Я, обычная девочка Хейзел Трепа́ – мне нужно еще привыкнуть к новой фамилии, – самая младшая и нелюбимая в семье, вдруг оказалась в волшебной стране под названием Междуместье и рассмешила бога смерти.

– Да, – подтвердил он, отсмеявшись. – И нет. Но на сегодня… да.

Он махнул рукой в сторону рощи. Со склона посыпались камни и начали собираться вместе. Прямо у меня на глазах в роще вырос дом.

Он был крошечным, как раз для девочки моего роста. Я с изумлением наблюдала, как оконные проемы затягиваются витражными стеклами. Сверху выросла крыша, благоухая свежей соломой. Из крыши пробилась труба. И из нее пошел дым. Резная деревянная дверь с окошком в виде полумесяца распахнулась, приглашая меня войти.

– А теперь, Хейзел, я вынужден тебя покинуть, – сказал крестный. – У меня есть обязательства и дела, не терпящие отлагательства, и я уверен, что тебе не терпится…

– Ты меня бросишь? – Я спрыгнула с валуна, на котором сидела. – Совсем одну?

Я обвела взглядом окружавшие нас черные скалы:

– Ты… ты не можешь уйти и оставить меня одну.

Он посмотрел на меня с искренним удивлением:

– Здесь все твое. Я создал этот дом для тебя. В нем есть все, что тебе может понадобиться.

– Но здесь никого нет.

– Тебе нужно общество? – Он склонил голову набок. – Как я понял, ты и раньше спала одна. В сарае.

– Ну… да.

– Думаю, в доме тебе будет гораздо удобнее… да и пахнет там лучше. – Его глаза загорелись, будто он вспомнил о чем-то важном. – Твое одеяло. – Он протянул его мне. – Что ж, теперь у тебя точно есть все, что нужно.

– Но… а вдруг со мной что-то случится, пока тебя не будет? Вдруг я… – Я замолчала на полуслове и вновь обвела взглядом скалистую долину, представляя опасности, которые могут подстерегать ребенка в этом странном, уединенном месте.

Крестный нахмурился:

– Хейзел, я же пообещал, что ты будешь жить долго и счастливо. Неужели ты думаешь, что я не сумею защитить тебя от беды?

Я поежилась под его пристальным взглядом.

– Нет, не думаю. Просто… Тебя долго не будет?

Мне так не хотелось, чтобы он уходил!

– Трудно сказать… Но не волнуйся. В доме много еды. И я хочу, чтобы ты начала читать книги… Ты же умеешь читать?

Я робко кивнула.

– Вот и славно. Прочитай сколько сможешь, и мы все обсудим, когда я вернусь. Хорошо?

Я прикусила губу, понимая, что спорить бессмысленно.

Крестный поднялся на ноги:

– До встречи, Хейзел.

Он пошел прочь.

– Подожди! – крикнула я.

Он замер на месте и обернулся.

– Ты… ты не сказал, как мне тебя называть. Бог Устрашающего Конца? Крестный?

Он задумался.

– Да уж, как обращение это не звучит. Называй меня… Меррик. Да. Меррик.

Я проглотила комок, вставший в горле. Я знала, что мне не удержать крестного. Сам воздух в Междуместье будто сгустился и потемнел. Оставалось лишь надеяться, что в моем новом доме есть лампы и свечи.

– До свидания, Меррик. Но ты же вернешься?

Он улыбнулся. Его темная фигура растворялась во мраке, одна чернота перетекала в другую.

– Я вернусь, – пообещал он и исчез.

Глава 8

В ДОМЕ БЫЛО СВЕТЛО. Полдюжины зажженных ламп стояли на полках и на столах. В очаге весело пылал огонь, хотя я так и не поняла, отчего он горит. Под ним не оказалось ни дров, ни торфа – ничего, что питало бы пламя. Был только… свет. Он заливал комнату, как лучи яркого летнего солнца, так что не оставалось ни одного темного уголка, ни единого пятнышка тени, на котором мог бы задержаться мой встревоженный ум и вообразить себе сонмы неведомых чудовищ.

Комната была маленькой, но казалась просторной. Она представляла одно жилое пространство, части которого как бы перетекали друг в друга. Кровать сбоку от очага. С другой стороны – мягкое кресло, занимавшее почти половину крошечной кухни с высоким деревянным столом, предназначенным и для работы, и для еды.

В центре стола стоял торт к моему дню рождения. Совсем небольшой – по размеру как раз для моего одинокого праздничного застолья, – но украшенный по-королевски. Я в жизни не видела такого красивого торта. Золотистая карамельная паутинка накрывала бледно-розовую глазурь, а вокруг основания располагались засахаренные цветы. Такой торт жалко есть – это же произведение искусства! – но я заметила вилку с серебряной ручкой, лежащую рядом с фарфоровым блюдцем, и поняла, что его здесь оставили для того, чтобы я его съела.

Первый кусочек был сплошной сладостью. Впервые в жизни я ела подобный десерт: легкий, воздушный, с густым сахарным послевкусием, напоминавшим мне мамин розовый сад. Я взяла еще кусочек, заинтригованная, но не уверенная, что мне понравился вкус. Я ела торт и рассматривала новый дом.

На кухонных полках стояли глиняные горшки, кастрюли, чайник и одна тарелка, чашка и набор столовых приборов. Это был повод задуматься, собирался ли Меррик обедать со мной. Что едят боги и едят ли вообще?

Я повернулась спиной к кухне, скользнула взглядом по водяному насосу и раковине. В дальнем углу стояла медная ванна – невероятная роскошь по сравнению с жестяной лоханью, которой наше семейство пользовалось по очереди утром в день посещения храма, – и небольшой шкаф. Я подошла к нему, открыла дверцу и ахнула.

Платья и юбки, сарафаны и блузки, ночные рубашки, плащи и накидки – все из лучшей, тончайшей материи. Мягкая шерсть таких ярких цветов, о которых я и не мечтала. Саржа и маркизет, собранные в безупречные складки. Хлопок с красивым цветочным узором. Аккуратная вышивка. Крошечные гребешки настоящего кружева. Пышные оборки и шелковые петельки. На нижней полке стояли в ряд башмаки: черные, коричневые, светло-серые и одна пара из тонкой кожи ярко-красного цвета. Все блестело, как новое. Без единого пятнышка или потертости. И я была абсолютно уверена, что эти вещи будут мне впору.

Я сняла с вешалки ночную рубашку кремового цвета, положила ее на кровать и принялась любоваться. У меня никогда не было ночной рубашки. Дома я спала в том же платье, в котором ходила весь день, а когда оно становилось совсем грязным, меняла его на другое, чередуя три своих платья.

Но эта рубашка… Невероятная красота! Тонкая, мягкая, почти прозрачная ткань. Окантовка из вышитых роз и плюща. Ночное платье, достойное принцессы. И оно было моим.

Мне захотелось немедленно сбросить с себя старую рваную юбку и обвисшие чулки. Надеть эту рубашку. Закружиться по комнате, чтобы широкий подол развевался, как купол из пышного безе. Рассмеяться над тем, какой удивительный оборот приняла моя жизнь.

Но тут я увидела книги на тумбочке. И на полу у кровати. Я медленно повернулась и еще раз оглядела комнату. Книги были повсюду: большие книги и маленькие, книги, переплетенные в кожу, просто стопки бумажных листов, скрепленных друг с другом клеем и нитками. Буквы из золоченой фольги искрились на переплетах и корешках в свете каминного огня. Некоторые тома и вовсе не имели названий. Здесь были учебники и трактаты, руководства и своды инструкций. Я взяла толстую книгу – первую, которая попалась мне под руку, – пролистала несколько страниц, и у меня свело живот.

Это оказался учебник по анатомии с разноцветными иллюстрациями и диаграммами. Поперечнополосатые мышцы, раскрашенные в зловещие оттенки алого и багрового. Человеческий глаз в разрезе. Какие-то непонятные волнистые линии, сплетенные в клубок. При мысли, что все это находится у меня внутри, мне стало дурно. Я с трудом справилась с тошнотой и сто раз пожалела, что съела торт.

Я захлопнула жуткий учебник и огляделась по сторонам, пытаясь понять, сколько здесь книг. Начала считать, но вскоре сбилась. Неужели крестный – Меррик, мысленно поправила я себя, – всерьез полагает, что я прочту эти книги, и не просто прочту, но смогу их понять, а потом еще и обсудить с ним?!

В комнате вдруг стало тесно. Будто каждое слово на каждой странице в каждой из этих бесчисленных книг обрело физическое воплощение и встало передо мной, настойчиво требуя к себе внимания. Мне показалось, они рушатся на меня грузом чернил и смыслов. Громоздятся, как камни, все выше и выше. Стена, башня, гора идей.

Она была слишком высокой, эта гора знаний. Такая громада не выдержала собственной тяжести. Камни срывались с вершины, катились вниз, увлекали за собой другие, превращаясь в неудержимую лавину, которая неслась на меня, а я ничего не могла сделать – только ошеломленно смотреть на приближавшуюся гибель. Мне не спастись. Эта лавина накроет меня, погребет под собой и расплющит в лепешку. Мне в жизни не прочитать столько книг. В меня не вместится столько знаний. Это несправедливо. Это так…

У меня слипались глаза. Здесь, в Междуместье, время двигалось странно. Пару часов назад я занималась обычными утренними делами, а теперь мне казалось, что настала глубокая ночь. У меня не осталось сил бороться с сонливостью. Не было сил тревожиться и удивляться. Только дойти до кровати и рухнуть на мягкую перину, которую сотворил для меня Меррик. Что я и сделала.

Я погрузилась в нее словно в облако и подумала: вот бы хорошо, если бы эти роскошные пуховые перья поглотили меня целиком. Я не нашла в себе сил переодеться в ночную рубашку. Не смогла даже забраться под одеяло. Я только укрылась своим бархатным одеялом, смутно осознавая, что оно стало чище и новее после того, как побывало в руках у Меррика. Пятен не было и в помине, как и заплат, и коряво заштопанных прорех.

Я закрыла глаза и пожелала всем сердцем, чтобы то же произошло и со мной.

Глава 9

Я ПРОСНУЛАСЬ, И МЕНЯ охватил ужас. Мой взгляд метался по сторонам, но я не узнавала ничего вокруг. Я напрягала слух, пытаясь уловить знакомый шорох животных в стойлах. Но ничего не услышала. Их не было здесь. И я даже не знала, что это за место.

Я резко села и ахнула, вспомнив все, что случилось вчера. По крайней мере, я думала, что вчера.

Междуместье по-прежнему было окрашено в серые и черные тона. Молнии плясали среди грозных туч, освещая пространство вспышками, но ни одна не ударила в землю.

После долгих лет ожидания крестный все-таки пришел за мной. Забрал к себе. Привел сюда. Щедро осыпал подарками: ожерелье, деревья, дом, обещания прекрасного будущего. Может, не совсем того будущего, которое я выбрала бы для себя, если бы могла. Но мне было лишь двенадцать лет – мне, бедной девчонке из бедной семьи, – и та будущность, которую уготовил мне Меррик, была лучше всего, на что я смела надеяться, если бы осталась в Гравьенском лесу вместе с родителями.

Я моргнула. Мои родители. Вчера я ни разу не вспомнила о них, поглощенная впечатлениями от Междуместья. Но теперь, в тишине нового может-быть-утра, я задумалась, что сейчас делают мама и папа, что происходит дома. Я все ждала, когда же во мне шевельнется грусть – первым предвестием тоски по дому, – но никакой грусти не ощутила. Мне вспомнилась, как мама ползала по земле, жадно сгребая золотые монеты. Она даже не взглянула на меня. Даже не попрощалась. Это было обидно и задело сильнее, чем мне бы хотелось.

Я встала в кровати и обвела взглядом свой маленький дом. Меррик не уточнил, когда вернется, и я не знала, чем мне заняться. Как провести первый день на новом месте.

Мое внимание привлекла медная ванна, и я вдруг осознала, что от меня плохо пахнет: грязными сальными волосами, кислым потом. Казалось, этот противный запах заполняет всю комнату. Я и не помнила, когда в последний раз принимала ванну, и мне вдруг отчаянно захотелось смыть с себя следы прошлой жизни. Растереться мочалкой, пока верхний слой кожи не счистится вместе с моим прежним «я», а потом все стечет в слив и исчезнет навсегда.

На кухне был кран с ручным насосом, и я принялась за работу: наполняла ведро за ведром, нагревала их на огне, а кипяток выливала в ванну. Я сняла грязное вонючее платье и старые чулки и бросила их в горящий камин. Теперь я буду носить ту одежду, которую для меня создал Меррик. Мне больше никогда не придется ходить в затасканных обносках, доставшихся мне от старших сестер.

В ванне было достаточно места, чтобы вытянуться в полный рост и скользнуть под воду, что я и делала, когда мыла голову и терла себя жесткой мочалкой. Наконец моя кожа сделалась чистой и гладкой, как морской камушек. Я сидела в воде, пока она окончательно не остыла. Пока я не покрылась мурашками, пока пальцы на руках и ногах не сморщились, как чернослив.

Завернувшись в мягкое банное полотенце, я подошла к шкафу, изучила его содержимое и выбрала платье из желтой саржи. Воротник украшала искусная вышивка: крошечные белые маргаритки. Меня поразило, как тщательно Меррик продумал каждую мелочь, каждую деталь моей новой жизни в Междуместье. Меня поразила его невероятная щедрость. Ему было необязательно создавать для меня столько красивых нарядов. И пуховую перину, и такое количество подушек и покрывал. Меня осчастливила бы даже малая доля того, что он мне подарил. Но он осыпал меня дарами.

На завтрак я поджарила хлеб и сделала бутерброд с толстым ломтиком темно-оранжевого сыра, который нашла в холодильном ларе. Спешить было некуда. Устроившись в кресле, я медленно ела и размышляла, чем сегодня заняться.

Краем глаза я заметила движение в дальнем углу, но, когда посмотрела в ту сторону, там было тихо. Ничто не шевелилось. Но вдруг что-то прошелестело в другом углу.

Я знала, что, кроме меня, здесь никого нет. Ни в доме, ни во всем Междуместье.

А потом… Что-то мелькнуло на самой границе моего поля зрения, так что я уловила движение, но не смогла разглядеть, что его создает. Я напряглась, вслушиваясь в тишину. Что это? Может быть, мыши?

Мыши меня не пугали. В этом странном, таинственном мире, где я оказалась совсем одна, мне бы не помешала компания, пусть даже усатая и покрытая мехом.

За спиной послышался едва различимый шорох. Я стремительно обернулась и успела заметить, как шевельнулась одна из книг. Я удивленно моргнула. У меня на глазах книга открылась. Зашелестели страницы, словно их перелистывала чья-то невидимая рука, и остановились на первой главе. Оглядевшись по сторонам, я заметила, что многие книги тоже лежали открытыми, словно приглашая меня приступить к чтению, как велел крестный.

Я отвернулась от них. Мне не хотелось разглядывать пугающие картинки. Не хотелось забивать себе голову мудреными словами вроде «термопунктура», «трепанация» и «абсцесс». Мне нравилось помогать старой знахарке в лесу, нравилось слушать ее наставления, когда лучше всего собирать эхинацею – под светом новой осенней луны, когда корни напитаны силой, – но у меня не было желания учиться по книгам. Где столько длинных незнакомых слов. Без наставника. Без объяснений.

Я решила выйти из дома. Возможно, деревья, наколдованные Мерриком, обладают целительной магией, которую я смогу продемонстрировать ему позже. Но как только я взялась за дверную ручку – восьмиугольник из граненого зеленого стекла, чистого, как горный хрусталь, – снаружи поднялся ветер, пронесся по черной долине, просвистел мимо моего домика, так что в окнах задрожали стекла. От его воя у меня заложило уши, а по спине пробежала дрожь.

Я отдернула руку от двери, и буря вмиг улеглась. Я прищурилась, снова взялась за ручку и рывком распахнула дверь. Дождь хлынул внезапно. Колючие холодные капли летели мне в лицо, жалили, словно сердитые осы. Волей-неволей пришлось закрыть дверь, да еще и налечь на нее всем весом, чтобы преодолеть сопротивление ветра. Буря тут же затихла.

Я в третий раз потянулась к дверной ручке, но застыла, ощутив силу неудержимой стихии, которая затаилась снаружи и готовилась снова обрушиться на меня, если я попытаюсь выйти из дома. Я убрала руку.

– Ладно, – сказала я вслух, уверенная, что крестный меня услышит, где бы он сейчас ни был. – Понятно.

С сердитым вздохом я плюхнулась в кресло и схватила первую попавшуюся книгу. «Трактат об особенностях человеческой анатомии». Я устроилась поудобнее, перекинула ноги через подлокотник, открыла книгу и начала читать.

Я читала несколько часов. Пока у меня не онемело тело. Пока онемение не сменилось покалыванием. Пока строчки не начали сливаться, а слова не утратили смысл. Лишь тогда я поднялась, потянулась и пошла искать медицинский словарь, который видела вечером накануне.

Словарь быстро нашелся. Я изучила незнакомые слова, которые мне было трудно даже произнести, не то чтобы понять их значение, и снова открыла анатомический трактат. Я решила перечитать его еще раз и попробовать разобраться, что к чему.

Я читала внимательно, вдумчиво, постоянно сверяясь со словарем, и постепенно – очень постепенно – сложный текст начал обретать смысл, превращаясь во что-то такое, что я могла бы запомнить, уложить в голове, объяснить и, самое главное, применить в деле. Я отложила книгу только тогда, когда у меня в животе заурчало так громко, что мое внимание отвлеклось от трактата.

Часов в доме не было, и в отсутствие солнца – за окнами царила бесконечная ночь – я не могла даже примерно сказать, сколько сейчас времени.

Но я проголодалась и села обедать. В холодильном ларе нашлась тарелка с нарезанной ветчиной, которую я не заметила раньше. Я сделала себе бутерброд. Здесь никто не следил за моими манерами, никто не кричал и не бил по рукам, и я макала бутерброд прямо в горшок с горчицей, упиваясь свободой делать то, что захочется, и брать все, что вздумается, не считаясь ни с чем, кроме собственного удовольствия.

Горчица была ярко-желтой, густой, с мягкими зернышками, которые застревали между зубами. Не горчица, а наслаждение.

Не в силах остановиться, я съела два бутерброда. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой сытой. Набитый живот округлился и выпирал даже больше подвздошных костей. Я с восхищением провела по нему липкими пальцами, испачкав красивое платье.

– Ilium, – пробормотала я, вспомнив ученое название подвздошных костей. Я узнала его из анатомической книги и была очень довольна, что сумела запомнить.

Я провела рукой вниз по ноге, мысленно перечисляя кости, о которых узнала сегодня. Дойдя до последней фаланги большого пальца, я проделала то же самое с рукой, проговаривая путь от ключицы и акромиона к плечевой кости, локтевой кости, пястным костям и фалангам.

У меня получилось. Я все запомнила. Мне не терпелось рассказать Меррику о своих успехах. Я сидела на кухне, барабанила пальцами по столу и гадала, когда он вернется.

– Наверное, скоро, – сказала я, просто чтобы разбить тишину.

На кухонном столе высилась стопка книг, и я прочитала названия на корешках. Наиболее интересной мне показалась третья сверху: «Дурные болезни и медицинское вмешательство». Значит, ее и возьмем. Я не сомневалась, что, если попробую выйти на послеобеденную прогулку, снаружи снова поднимется буря и разрушит все планы, кроме тех, которые наметил для меня Меррик.

Я наполнила чайник водой и поставила его кипятиться над огнем, горящим без дров. Потом села в кресло, открыла книгу и начала читать.

Я вздрогнула и проснулась. И снова не сразу сообразила, где я и что со мной произошло. Во рту было сухо и неприятно. Язык будто покрылся налетом.

Который час? По ощущениям, было поздно. Глухая ночь, когда положено спать в постели, а не дремать в кресле. Сколько же я проспала? Сколько времени вообще я здесь пробыла?

Меррик оставил меня вчера вечером, и я легла спать. Трудно следить за временем без часов, но я не сомневалась, что спала крепко и долго. Часов десять, не меньше. Или даже двенадцать. Возможно, еще больше. Потом ванна, завтрак, усердное чтение, обед. Снова чтение. Час за часом. В одиночестве и тишине. Прошел как минимум день.

Почему Меррик еще не вернулся? Чем он сейчас занят? Чем вообще занимаются боги?

– Меррик, – тихо позвала я, надеясь, что он услышит.

Ничего не произошло. Никто не ответил.

– Меррик, – позвала я чуть громче и, поборов нерешительность, добавила: – Крестный.

Я подошла к окну и прищурилась, вглядываясь в темноту. Я никого не увидела, но это ничего не значит, ведь так?

Нас учили, что боги всегда где-то рядом, наблюдают и судят своим высшим судом. Нас учили молиться богам – всем богам, – говорили, что они всегда слушают, что они слышат. Так где же Меррик? Почему он не слышит?

Пытаясь справиться с нарастающим беспокойством, я убеждала себя, что он мне не так уж и нужен. Я меня есть еда, крыша над головой, теплый дом. Я ни в чем не нуждаюсь. Он хорошо обо мне позаботился.

Но тогда почему при одной мысли, что Меррик ушел и забыл обо мне, мне делалось дурно и горькая желчь подступала к горлу?

Я понимала, что мои страхи нелепы. Он не забрал бы меня из семьи, не привел бы в Междуместье, не создал бы замечательный дом и остальные чудесные вещи – платья, книги, деревья – лишь для того, чтобы потом меня бросить. Я его крестница. Он столько для меня сделал, подтвердив, что я для него что-то значу, что он мной дорожит.

– Он меня не забыл, – проговорила я.

Это казалось логичным и правильным.

– Ты уверена, что не забыл? – прошелестел у меня в голове противный тоненький голос.

Он был таким реальным, что я испуганно огляделась по сторонам, проверяя, нет ли кого-то рядом.

– Уверена, – твердо произнесла я, пытаясь прогнать гадкую мысль. Конечно, это всего лишь мысль. Я здесь одна, а значит, и голос у меня в голове не что иное, как отзвук моих размышлений.

Мои мысли – я надеялась, что это только мысли, – надо мной насмехались.

– Он забыл.

– Не забыл. – Я испугалась, что схожу с ума.

– Один раз он тебя уже бросил.

Я промолчала, не зная, что возразить. Он действительно меня бросил. Когда я была совсем маленькой и нуждалась в нем больше всего. Он появился и сразу ушел. И лишь через долгих двенадцать лет вспомнил, что надо вернуться.

Я поднялась на ноги и чуть не упала. Мышцы одеревенели от недостатка привычной нагрузки. Впервые в жизни я провела день в праздности и безделье, практически неподвижно – разве что перелистывала страницы да подносила ко рту чашку с чаем. Мышцы болели, но вовсе не так, как болят после тяжелой работы, и у меня вдруг мелькнула страшная мысль, что я проспала в кресле гораздо дольше, чем мне представлялось. У меня возникло чувство, что я оказалась в пограничном пространстве, где время бежит стремительно и его прошло слишком много. Меррик отсутствовал не один день, а годы, века, тысячелетия. Я уже не девчонка двенадцати лет, юная, легкая и проворная. Я стала старухой, древней, вечной. В этот миг что-то сломалось в моем сознании.

Я поняла, что мне трудно дышать. Грудь будто сдавило невидимым обручем. Это давление все нарастало. Казалось, еще немного – и мои глаза выскочат из орбит.

– Костных орбит, также именуемых глазными впадинами, или глазницами, – пробормотала я себе под нос, и эта фраза из трактата по анатомии, выученная несколько часов назад, подействовала как волшебное заклинание. Паника отступила, и я снова могла дышать, думать и слышать что-то еще, кроме грохота крови в ушах.

Я не позволю ему так со мной обращаться. Он не будет держать меня здесь, в этом доме, как в плену, да еще и указывать, что делать. Я не безвольный автомат, который безропотно выполняет любые приказы. Я его крестница, и мне надоело, что со мной не считаются.

Без дальнейших раздумий я распахнула дверь и шагнула навстречу буре, которая поднялась, как я и ожидала. Ветер выл. Дождь хлестал.

Если Меррик наколдовал бури, чтобы заставить меня слушаться, то пусть узнает, что они меня не остановят. Я вышла под дождь. И мгновенно промокла до нитки. Я не ожидала, что ливень окажется таким холодным. Холоднее теплых весенних дождей, которые уже начали поливать Гравьенский лес.

Я дрожала от озноба, но не повернула назад. Я вошла в рощу цветущих деревьев, наблюдая, как в небе сверкают молнии, бьют между тучами, опаляют их яркими вспышками, но не могут ударить в землю.

Ветер метался в ветвях у меня над головой, выл и рычал, и мне сразу вспомнились страшные истории, которые Реми рассказывал у очага долгими зимними вечерами: истории о лугару, людях-оборотнях, которые в полнолуние превращаются в свирепых волков, вечно голодных и жадных до человеческой крови.

– Я все равно вышла из дома! – Я повысила голос, стараясь перекричать рев ветра и грохот ливня. Мне хотелось заявить о своем бунте как можно громче, чтобы Меррик услышал. – Я не позволю тебе запереть меня и забыть о моем существовании еще на двенадцать лет!

Ветер растрепал мои косы. Он хлестал меня по лицу, резал глаза. Я дрожала от холода. Тело покрылось гусиной кожей. Зубы стучали. Я наверняка подхвачу воспаление легких. Но мне было все равно.

– Я не боюсь! – крикнула я. – Слышишь, Меррик? Я не боюсь!

– Какая забавная смертная мелюзга, – прошипел незнакомый зловещий голос.

В прошлый раз, в доме, у меня получилось убедить себя, что голос, который я слышала в голове, – это мои мысли. Но сейчас все было иначе. Со мной говорил кто-то. Внезапно я разглядела среди теней чью-то фигуру. Здесь. Рядом со мной. В роще.

Сверкнула молния, и я различила лицо. Расколотое лицо многих богов, делящих одно тело.

– Не боишься? А надо бы.

Глава 10

НА СЕКУНДУ я пораженно застыла с открытым ртом, в полном смятении, а потом рухнула на колени перед Разделенными богами.

Облаченные в сияющие многослойные одежды из золоченого полотна, они были не такими высокими, как Меррик, но все же выше любого из смертных. Грозная фигура на фоне серых теней Междуместья. Хотя сейчас мне явились лишь двое главных богов – Благодать и Раздор, всем было известно, что это тело населяет бессчетное множество богов случая и удачи. И у Благодати, и у Раздора была своя пара рук, чтобы делать что вздумается независимо друг от друга, а часто и противодействуя. Эти четыре руки на одном теле напоминали гигантских волчьих пауков, обитавших среди бурелома в Гравьенском лесу. Но лицо у них было одно на двоих, разделенное точно посередине, чтобы каждому богу досталась половина.

Благодать, воплощение доброты, потянулась ко мне, а Раздор склонил голову набок, пристально изучая меня голубым глазом, холодным как лед. Глаза обоих богов – пугающе странные, без зрачков – мерцали потусторонним сиянием. Их интерес вспыхнул и сразу пропал.

– Он в самом деле привел ее сюда, – произнесли они хором. Их голоса прозвучали красиво и слаженно, и мне представились листья, подхваченные бурлящим потоком.

– Нет, ты посмотри, что он для нее сотворил, – добавил кто-то из них, и я знала, что это Раздор. Хотя и сама не смогла бы объяснить, откуда мне это известно.

Они покачали головой. Благодать потянулась к ветке и сорвала цветок.

– Да, у каждого свои причуды, – задумчиво проговорила она, и я так и не поняла, что она имела в виду: деревья или меня.

– Вы… вы знаете, где сейчас Меррик? – спросила я, поднимая смиренно склоненную голову, чтобы лучше их рассмотреть. Я подтянула одно колено к груди, уткнулась в него подбородком и замерла в ожидании ответа.

– Меррик? – отозвались они эхом и повернулись в сторону дома. Их движения были текучими, плавными, медленными, как во сне. Их грация завораживала, и я чувствовала, как меня тянет к ним будто в трансе. Я забыла о влажной одежде, липнущей к телу, о промокших насквозь волосах, о холодной базальтовой тверди, болезненно вдавившейся в ноги. Я смотрела только на них, Разделенных богов.

– Он велел, чтобы ты называла его Мерриком? – уточнила Благодать.

– И его здесь нет? – спросил Раздор едва его сестра закончила говорить. – Он ушел и оставил тебя одну? Снова?

Я кивнула, и боги рассмеялись.

– Ты даже не представляешь, малышка смертная, какой могла быть твоя жизнь, если бы твои родители не оказались глупцами. – Благодать сокрушенно качнула головой. – Ты знала, что мы пришли за тобой первыми?

– Не первыми, – поправил ее Раздор, вновь едва дождавшись, когда она договорит. – Не совсем.

Мне было трудно сосредоточиться на разговоре, их реплики перекрывали друг друга, слова двоились, и смысл ускользал. У меня заложило уши, как бывает глубоко под водой. Звуки стали приглушенными и нечеткими.

Благодать дернула уголком губ:

– Да. Не первыми. Не совсем. И тем не менее. – Она задумчиво покрутила в руке цветок, сорванный с дерева. – Сколькими благами я могла бы тебя одарить!

Раздор выразительно выгнул бровь:

– Да, сестрица. Ты сняла слова прямо у меня с языка.

Я осмелилась спросить:

– Почему вы хотели меня забрать? И Меррик? И богиня Священного Первоначала? Я не понимаю… зачем богу смертный ребенок?

– Не всякий ребенок, – произнес Раздор нараспев. – Тринадцатое дитя.

– Ты разве не знаешь, какие вы редкие? – удивилась Благодать. – Какие ценные?

– Какие сильные, – добавил Раздор, сверкнув льдистым глазом. – Человеку, рожденному тринадцатым ребенком, подвластно то, что неподвластно даже богам. Он воздействует на смертный мир своей силой, которая больше подходит… – Он замолчал и задумался, мечтательно глядя вдаль. Когда я решила, что продолжения не последует, он махнул рукой, будто отгоняя приставучую муху, и завершил фразу: – Больше подходит для смертных дел. Я знаю, как распорядился бы тобою, но… как ты его называешь? Меррик? Меррик. – Он хмыкнул. – Я совершенно не представляю…

– Мы совершенно не представляем, – поправила его Благодать, и ее голос слился с голосом брата. Два тона соединились в один в едва уловимом диссонансе. Мне вспомнился «двойной» голос жрицы, которая забрала у нас Берти.

– …что уготовил тебе старый добрый Меррик.

– Он сказал, что я стану целительницей. – Мне самой не понравилось, как прозвучали эти слова. Жалко и неубедительно, как детский лепет. Разделенные боги уставились на меня, по-совиному вывернув шею, и я пожалела, что заговорила об этом.

– Целительницей? – переспросила Благодать. – Как восхитительно. Как…

– Странно, – закончил за нее Раздор. – Очень странно.

Хотя я была с ними согласна, мне не хотелось произносить это вслух. Казалось, что тем самым я предала бы Меррика.

– Было бы любопытно понаблюдать за развитием событий. Да, братец?

Раздор запрокинул голову, вглядываясь в кроны высоких деревьев.

– Деревья в Междуместье, – пробормотал он. – Поистине странно.

– Вы знаете, где он сейчас? – спросила я, пытаясь вернуть разговор к чему-то конкретному и полезному мне. – И когда он вернется?

Благодать нахмурила бровь, изображая сожаление:

– Сложно сказать.

– В конце концов, – добавил Раздор низким бархатным голосом, – что для богов время? Ничто!

– Просто… он оставил меня одну, и мне кажется, он не хотел, чтобы я выходила из дома, но я больше не могла оставаться внутри, взаперти, и я…

– Так вот в чем дело. – Раздор подставил ладонь под дождь. – Представь, как мы удивились и даже, признаюсь, пришли в замешательство, когда наше вечернее уединение оказалось прервано столь досадной помехой. Буря, дождь, прочая суета. И почему? Потому что старина Меррик не сумел настоять на своем. – Он закатил глаз, но Благодать продолжала смотреть на меня в упор. – Сестрица, можно тебя попросить?

Она взмахнула рукой, и буря утихла. Трещина света рассекла пустоту, темнота расступилась, и над нами открылось ночное небо, но не черное, а залитое розовым сиянием. Лучи звездного света озарили пространство, окрасив его оттенками розового и лилового, все вокруг заискрилось радужными переливами. Созданные Мерриком деревья замерцали, словно усыпанные мелкими блестками. Золотое сияние Разделенных богов сделалось ярче.

Я с изумлением уставилась на свои руки, которые тоже сверкали в волшебном свете.

Благодать улыбнулась довольной улыбкой:

– Поистине радость и благодать.

– Он оставил тебе указания? – поинтересовался Раздор. – Перед тем как уйти? Ты явно сделала что-то не так, если вызвала бурю.

– Он… он хотел, чтобы я читала.

– Читала? – с недоумением переспросила Благодать.

– Он оставил мне книги. Чтобы я училась.

– Так, значит, учись, – усмехнулся Раздор.

– Я… я училась, – пробормотала я, запинаясь на каждом слове. – Просто я… немного устала. Но прочитала почти две книги, – поспешно добавил я. Почему все, что я говорила этим богам, звучало глупо и по-детски?

– Две книги.

Мои достижения не произвели впечатления на Разделенных богов. Я вдруг поняла, что чувствует лягушка, когда цапля хватает ее и готовится съесть.

Я сглотнула комок, вставший в горле:

– Это были большие и толстые книги.

– На месте Меррика я бы не возвращалась, пока моя подопечная не выполнит все, что я ей наказала, – заявила Благодать.

– Пока моя подопечная не выполнит в точности все, что я ей наказал, – поправил ее Раздор, снова с трудом дождавшись, когда она договорит.

– Но там много книг!

Боги пожали плечами, четыре руки приподнялись и опустились в слаженном ритме.

– Вы можете с ним связаться? – спросила я, решив испробовать новый подход. Я понимала, что говорю как ребенок, который пытается подольститься к взрослым, но не могла остановиться. – Можете передать от меня сообщение?

– Можем, – ответил Раздор.

– Мы можем все, – добавила Благодать, перекрывая голос брата.

– Но не станем, – произнесли они хором.

– У Меррика на тебя свои планы, и нас они не касаются, – сказала Благодать и подняла голову к небу, залитому розовым светом. – Но теперь у тебя будет хотя бы приятная погода.

Раздор просиял своей половиной лица.

– Я бы советовал читать на открытом воздухе, – заметил он. – Впитывай этот божественный звездный свет, пока есть возможность.

Меня накрыло волной отчаяния.

– Читать на открытом воздухе? Это все, что вы мне предлагаете?

Они пожали плечами и пошли прочь.

– Подождите! – крикнула я. – Мой брат… Берти Лафитэ… он послушник в вашем храме в Рубуле. Он служит вам уже четыре года. Вы его знаете?

Раздор обернулся через плечо, так что я видела только его половину лица.

– Ты представляешь, сколько у нас жрецов и послушников? Всех не упомнишь.

– Его забрали в служение насильно, – призналась я. – Продали в храм, чтобы отец смог расплатиться с долгами. Он пришел к вам не добровольно.

– Скольких детей планируют сбыть богам твои любящие родители? – высказалась Благодать, оставаясь для меня невидимой.

– Я лишь хотела узнать… что с ним? Счастлив ли он?

Разделенные боги повернулись ко мне. Сначала телом и только потом головой и лицом. С разницей в долю секунды, но это была очень долгая доля секунды.

– Он служит нам, – произнесли они нараспев, и теперь к их голосам присоединились другие. Легион голосов, сотни и сотни. Все боги, населяющие это тело, заговорили одновременно. – Конечно, он счастлив. А как же иначе?

Я съежилась под тяжестью их пристального внимания. Их тело стало крупнее, чем прежде, – раздалось ввысь и вширь, словно чтобы вместить в себя все голоса. Я с ужасом наблюдала, как на их лицах и руках открываются десятки глаз и глядят на меня с подозрительностью, неприязнью, искренним любопытством или презрением. Сколько же богов заключено в этом теле?

– Возвращайся к занятиям, смертная. – Голосов было так много, что у меня разрывались барабанные перепонки. – Учись, как тебе велели. И благодари судьбу, что Меррик требует от тебя только чтения книг.

Разделенные боги исчезли в ослепительной розовой вспышке, и я снова осталась одна. Я сделала глубокий вдох. У меня тряслись руки, да я вся тряслась и ждала, что Разделенные боги вернутся и обрушат на меня свой гнев. Земля разверзнется и поглотит меня, небо затянется черными тучами и утопит меня в потоках дождя.

Но все оставалось тихо, ничего ужасного не произошло. В конце концов я поднялась и сделала единственное, что могла, – вернулась в дом, взяла книгу и уселась читать.

Глава 11

НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ я только и делала, что читала, отмечая каждый прошедший день в маленькой записной книжке, которую держала на тумбочке у кровати.

Розовый звездный свет, зажженный Благодатью, не тускнел и не гас, и, когда мне надоедало читать в кресле или сгорбившись за кухонным столом, я брала книги и выходила из дома. Расстилала бархатное одеяло под сенью цветущих деревьев и проводила день, изучая схемы костей и связок, сухожилий и мускулатуры. Прошло три месяца, четыре, пять. Полгода промчалось под шелест страниц.

Я думала, что Разделенные боги вернутся. Я надеялась, что им интересно, как продвигается моя учеба. Мне не терпелось похвастаться – перед ними, перед кем-то еще – своими успехами. Мне так хотелось, чтобы меня похвалили! Чтобы кто-то узнал, как старательно я занимаюсь.

Но моего списка учебной литературы было недостаточно, чтобы разжечь любопытство богов судьбы, и я по-прежнему оставалась одна. Прошло еще несколько месяцев.

Хотя я не страдала отсутствием аппетита и часто ела до болезненного растяжения желудка – просто потому, что могла, – запасы в кладовой никогда не кончались. Холодильный ларь всегда был полон до краев. Платья и юбки в шкафу сменялись по мере того, как я поправлялась, впервые в жизни набирая нормальный вес. Меррик даже откуда-то узнал о скачке роста, случившемся у меня на шестой месяц пребывания в Междуместье. Одежда всегда оставалась мне впору.

Я не только считала дни, но и следила за количеством прочитанных книг, расставляя их стопками по комнате наподобие маленьких башен. Иногда эти башни получались слишком высокими, опрокидывались посреди ночи и будили меня. Я просыпалась с радостной надеждой, что крестный наконец-то вернулся. Но нет.

Я продолжала читать, и в доме появлялись другие вещи, соотносимые с тем, что я изучала. Закончив книгу о домашних лечебных снадобьях из растений, которые можно найти на любом огороде, я вдруг обнаружила перед домом участок рыхлого чернозема, будто гладкий стекловидный базальт раскололся, обнажив скрытый под ним слой почвы.

Через несколько дней из земли проросли желтые и зеленые побеги. Некоторые растения я знала давно – у нас росли такие же, – а некоторые смогла опознать по изученным книгам, чем ужасно гордилась. Но было и много незнакомых.

Я собрала стопку справочников по ботанике и провела много дней, листая страницы, наблюдая за ростом растений и пытаясь их определить.

Мой аптекарский огород разрастался, а вместе с ним и моя коллекция инструментов. Ступки и пестики разных размеров выстроились на кухонных полках. Стеклянные флаконы с пробковыми затычками заполнили свободные ящики. Проснувшись однажды утром, я обнаружила на рабочем столе набор мензурок и колб. Пришла пора приступать к изготовлению целебных снадобий.

Я изучала рецепты чаев и мазей, постепенно обретая уверенность в собственных знаниях и навыках. Вскоре я начала менять старые рецепты и придумывать новые. Свои наблюдения я записывала в огромную конторскую книгу, которую однажды нашла на тумбочке у кровати.

Я читала и ухаживала за аптекарским огородом. Готовила отвары и мази, эликсиры и зелья. Я разговаривала с растениями, придумывала для них имена и характеры. Говорила за них смешными тоненькими голосами.

Я гадала, может ли одиночество свести человека с ума. Когда одиночество становилось особенно невыносимым, я скучала по своей семье и пыталась представить, что у них происходит и как им живется.

Когда я начала читать о хирургических операциях, в доме появились скальпели и ножи, а в холодильном ларе – окорока. Я практиковалась делать разрезы на окороках, пока мои руки не стали такими же твердыми и уверенными, как у настоящих хирургов. Когда голова уставала от чтения, я садилась за вышивание по канве с образцами, которые обнаружились в сундучке у меня под кроватью. Поначалу стежки получались кривыми, но со временем сделались ровными и аккуратными, такими крошечными, что их было почти не видно.

За три дня до моего тринадцатого дня рождения я взяла последнюю непрочитанную книгу. Она была толщиной почти в две моих ладони, пахла пылью и плесенью и оказалась учебником по малоизвестным хирургическим практикам с многочисленными подробными иллюстрациями: как поставить катетер или вскрыть закупоренный мочевой пузырь, как прижечь рану или удалить кусочек черепной коробки, чтобы добраться до мозга. Я несколько месяцев не притрагивалась к этой книге, с тех пор как открыла ее и увидела изображение длинного извивающегося червя, которого осторожно вытаскивают из язвы на коже. Мне тогда сделалось дурно и чуть не стошнило.

Но я знала, что Меррик не вернется, пока я не прочитаю все книги, которые он оставил мне. Все до единой. Поэтому я собрала волю в кулак, открыла жуткую книгу и начала читать.

К моему изумлению, это оказалось не так уж страшно. Я целый год изучала различные медицинские практики и теперь понимала, что хирургические операции никакое не варварство. Они помогают, а не вредят, исцеляют, а не калечат. Если мне когда-нибудь доведется делать операцию из этой книги, я могу спасти чью-то жизнь. Жизнь, висящую на волоске.

Эта мысль не придала мне уверенности. Наоборот. Я ловила себя на том, что украдкой поглядываю на свои руки и гадаю, справятся ли они с такой сложной задачей.

Но Меррик верил в меня, даже когда я в себя не верила. Меррик сказал, что у меня все получится, и, прожив год в доме, который он создал одной силой воли, я поняла, что его слово было важнее всего остального.

Я читала до поздней ночи и легла спать только тогда, когда у меня начали слипаться глаза и я испугалась, что из-за сонливости пропущу что-то важное.

Следующим утром за тостами с джемом я читала о способах трепанации черепа. Попивая послеобеденный чай, я изучала методы вскрытия и дренажа гнойных абсцессов. За ужином практиковалась на вареных яйцах вырезать катаракту из помутневшей роговицы.

В ту ночь мне снились кровь и костная ткань, но я спала крепко, проснулась бодрой и отдохнувшей, быстро позавтракала и снова села за учебу.

Весь следующий день я изучала обширный раздел, посвященный разрезам и хирургическим инструментам. Мне хотелось попробовать себя в деле, воссоздать те операции, о которых я читала, испытать все на собственном опыте: вот я растягиваю разрез, ощущаю под пальцами скользкие теплые внутренности пациента, откладываю инструменты и знаю, что хорошо справилась с работой. Впервые с тех пор, как Меррик привел меня в Междуместье, я мечтала стать целительницей. Не потому, что так хотел крестный, а потому, что так хотелось мне самой.

Проснувшись утром в свой день рождения – до конца книги оставалось всего три главы, – я решила устроить пикник. Завтрак на свежем воздухе. Деревья в роще уже отцветали, и лепестки сыпались с них дождем. Когда я дочитала последнюю страницу и почти с сожалением закрыла книгу, мне пришлось вытрясать из волос розовые лепестки, как конфетти на празднике в Рубуле.

Я перевернулась на спину и уставилась в сияющее небо. Мне было так хорошо! Хорошо, как никогда! Я смогла. Я сумела. Да, я потратила год, но прочитала все книги, которые мне оставил Меррик. Прочитала внимательно, вдумчиво, обращаясь к концепциям и идеям из предыдущих глав и томов. Как настоящий ученый. И хотя я никогда никого не лечила, у меня было чувство, что я справлюсь.

В животе заурчало. Я поднялась на ноги и потянулась, с удивлением думая, что теперь у меня будет куча свободного времени. День заискрился головокружительными возможностями.

Приготовлю обед, решила я, взяла в руки книгу и пошла вниз по склону в сторону дома. Потом прополю огород и, наверное, схожу на прогулку. И не прикоснусь ни к одной книге.

Я вошла в дом, что-то тихо напевая себе под нос. Я и не осознавала, что это за песня – та самая, которую каждый год пел мне Берти на мой день рождения, – пока не заметила на рабочем столе торт.

Это был невероятно изысканный торт. Многослойная башня, покрытая лавандовой глазурью и украшенная разноцветными сахарными кристаллами и съедобными фиалками. Крошечные золоченые свечи – ровно тринадцать – появились на нем и зажглись сами собой, когда я подошла к столу.

Я заметила Меррика, сидевшего в кресле у очага, только когда он откашлялся и сказал:

– С днем рождения, Хейзел.

Глава 12

– Меррик! – воскликнула я, вздрогнув от неожиданности. – Ты вернулся!

Он улыбнулся, будто мы с ним расстались только вчера. Будто он не пропал на целый год.

– Да. Как раз вовремя, чтобы отпраздновать твой день рождения.

Я поспешила похвастаться:

– Я прочитала все книги. Все до единой. Как ты велел.

– Замечательно. – Меррик поднялся с кресла. Оно было для него слишком маленьким, и, когда он распрямился, у него хрустнули позвонки. – Ну что, попробуем торт?

– Торт? – удивленно повторила я. Я думала, он вернулся, чтобы проверить, усердно ли я занимаюсь, и обсудить то, чему я научилась.

Он кивнул, словно не замечая моего недоумения:

– Да. А потом мы пойдем.

– Пойдем?

Он улыбнулся, словно его забавляло мое замешательство. В уголках его глаз появились лукавые морщинки.

– Ты так и будешь повторять за мной, Хейзел?

Он взял с полки мою тарелку, на секунду нахмурился, сообразив, что она одна, а потом щелкнул пальцами, и на столе появились вторые тарелка и вилка.

– Видимо, я разучилась говорить. Я уже год разговариваю только с растениями. – Мне показалось, что я произнесла эти слова слишком резко, но Меррик ничего не заметил. Или не подал виду.

– Да, твой аптекарский огород! Меня поразило, как он разросся. – Меррик взял нож и собрался разрезать торт, но помедлил. – Ты будешь задувать свечи? Мне говорили, что у вас, людей, есть такая традиция.

Чувствуя нарастающее раздражение, я склонилась над тортом и задула все свечи с первого раза.

– Куда мы пойдем? – поинтересовалась я, нехотя принимая тарелку, которую протянул мне Меррик. На тарелке лежал большой кусок пышного бисквита, пропитанного вишневым компотом.

– Ешь, – приказал крестный и отправил в рот первый кусок. – Очень даже неплохо. Но вишни все-таки не сочетаются с лавандовой глазурью. С розовой наверняка будет лучше. Да, с розовой. – Он щелкнул пальцами, и глазурь на торте сменила цвет.

– Ты сказал, что мы куда-то пойдем, – пробормотала я с набитым ртом. Этот торт был слишком сладким. Как и тот, прошлогодний. – Куда?

Он моргнул, словно только сейчас услышал мой вопрос.

– К тебе домой, разумеется.

– Ко мне домой? – Я и правда начала чувствовать себя попугаем. – Ты отведешь меня домой?

Он кивнул.

– Ты отсылаешь меня обратно?

Тревога полоснула по сердцу, как остро заточенный хирургический скальпель. Я же сделала все, что он велел! Я честно старалась! Я даже сморщилась от напряжения, пытаясь понять, что сделала не так.

Меррик нахмурился:

– Отсылаю обратно? Нет, нет, нет. Не туда, не к родителям. Мы пойдем домой. К тебе домой. В твой новый дом, – уточнил он, но только запутал меня еще больше.

– Я думала, это мой дом. – Я обвела комнату рукой.

– Это был временный дом, – объяснил Меррик. – Мне требовалось убедиться, что у тебя будет возможность сосредоточиться. Чтобы ты научилась всему, чему нужно, и ничто тебя не отвлекало.

– А теперь?

– А теперь обучение закончилось, – заявил он, словно это было простейшее дело на свете. – Ты получила необходимые знания. Выросла и повзрослела. Пора приступать к настоящей работе. После торта, конечно.

– После торта. – Я отправила в рот еще кусок бисквита, почти не чувствуя его вкуса. – А где… где этот новый дом?

Крестный так и просиял:

– На прекрасном участке земли неподалеку от Алетуа. Тихая деревенская глушь. Поля, пастбища, овцы. Идеальное место, чтобы отточить мастерство.

– Я никогда не слышала об Алетуа. – Я собиралась сказать что-то другое, но с языка сорвались эти слова.

Я не задумывалась о том, что когда-нибудь мне придется покинуть Междуместье, хотя следовало догадаться об этом раньше. Меррик сказал, что я стану великой целительницей, а в этом пустынном пространстве на границе миров не было ни одного пациента, нуждавшегося в лечении.

– Там чудесно, – заверил меня крестный. – До столицы полдня езды. Само место тихое… милая деревенская глушь, но…

Я раздраженно воткнула вилку в кусок торта:

– Ты уже говорил.

– Да… наверное. – Он принялся давить вилкой на крошки бисквита, чтобы собрать их с тарелки.

Я изучала его лицо, высматривая изменения, которые могли произойти за год, пока мы не виделись. Но ничего не находила. Боги не старятся, запоздало поняла я.

– Чем ты занимался весь год?

– Работал. – Меррик отрезал себе еще кусок торта.

Как я узнала позже, он был немыслимым сладкоежкой.

– Какая работа может быть у богов? – спросила я, продолжая ломать вилкой кусок торта, пока густой вишневый сок не растекся по тарелке, так что она стала напоминать поле битвы.

Он усмехнулся:

– Я полагаю, божественная.

– И наверное, сложная, раз она отняла столько времени, – заметила я. – Тебя не было год.

– Да, но посмотри, как ты выросла! – воскликнул он, не обращая внимания на мой осуждающий тон. Его красно-серебряные глаза засияли гордостью. – Как минимум на пять дюймов! И волосы стали темнее, чем раньше.

– Здесь нет солнца, и они не выгорают. – Я отложила вилку, перестав притворяться, что собираюсь доедать торт.

– В Алетуа все будет иначе. Твой дом стоит в центре большой поляны. Там много окон, и солнечный свет льется отовсюду. Летом там прекрасно.

– Мой дом, – медленно проговорила я. – Не наш.

Меррик наморщил лоб, пытаясь понять, что меня беспокоит.

– Конечно, он только твой. Я приготовил его для тебя. Там все так, как ты любишь. Я жду не дождусь, когда ты его увидишь. Давай еще по кусочку и пойдем.

– Откуда ты знаешь? – спросила я, пропустив мимо ушей его предложение съесть еще по кусочку. Я пододвинула к нему свою тарелку. Он пожал плечами и принялся доедать мой раскрошенный торт.

– Что именно, Хейзел? – Его вопрос прозвучал резко и чуть раздраженно: не то чтобы сердито, но с предостережением.

– Откуда ты знаешь, что все будет так, как я люблю? Ты меня совершенно не знаешь. У тебя не было времени меня узнать.

– Ты забываешь, с кем говоришь, смертная. – Его голос прогремел как гром, голос грозного всемогущего бога.

Я не дрогнула. Я не стану его бояться.

– Я говорю со своим крестным, который обещал моим родителям, что заберет к себе и позаботится обо мне, которого я не видела целый год, потому что он бросил меня одну в этом царстве бессмертных.

В доме потемнело. Грозные черные тучи затянули небо и закрыли сияющий звездный свет, который зажгла для меня Благодать.

Я расправила плечи, выпрямив спину. Я знала, что права, и не собиралась отступать. Меррик раздул ноздри.

– Вот уж не думал, что тебе было здесь настолько тяжело, – жестко проговорил он. – В собственном доме, а не в хлеву. В доме, где я тебя одевал и кормил лучше, чем ты могла мечтать. Где у тебя появилось время приобрести новые знания, изучить секреты и чудеса смертного тела. Да. Теперь я понимаю, как ты здесь страдала.

– Ты оставил меня одну! – крикнула я, хотя и не хотела этого говорить. Мой голос сорвался, от наплыва чувств у меня перехватило дыхание. Я сердито вытерла слезы, навернувшиеся на глаза. – Столько лет мне твердили, что однажды ты придешь за мной и заберешь к себе. Я думала, это значит, что мы будем вместе. Что ты всегда будешь рядом и у меня наконец появится настоящая семья. Ты говорил моим родителям, что я тебе нужна. А сам исчез и пришел за мной только через двенадцать лет. И сразу же бросил меня. На целый год. – Меня душили рыдания, я больше не могла говорить. Не в силах смотреть на него, я закрыла лицо руками, уткнулась в стол и заплакала.

О боги, как же я плакала! Крупные горячие слезы текли по щекам, лицо покраснело и сморщилось. Мои плечи тряслись от рыданий, а грудь будто раскалывалась пополам. Нос заложило, мне стало трудно дышать, мои горькие всхлипы превратились в жалкие потуги схватить ртом воздух.

Внезапно рядом со мной оказался Меррик. Его костлявая, как у скелета, рука гладила меня по спине, он пытался меня успокоить, унять мою боль и ярость.

– Я… я не знаю, что сказать, – произнес он с искренним недоумением. – Я не думал, что ты захочешь, чтобы я оставался рядом. Ты уже не ребенок, ты совсем взрослая девушка.

– Я ребенок! – всхлипнула я. – Была ребенком. Я была… – Я покачала головой, не уверенная ни в чем. Я уже много лет полагалась только на себя. Это сделало меня взрослой? Но я не чувствовала себя таковой. Всегда, сколько себя помнила, я считала себя никем и ничем, а сейчас и подавно. Мне было больно говорить, больно сдерживать чувства, рвущиеся изнутри. Я порывисто обняла Меррика и уткнулась залитым слезами лицом в его плащ. Я ощущала его твердое тело под мягкой тканью. Он был слишком худым и каким-то неправильным, словно состоял из углов, геометрия которых была недоступна моему человеческому разумению, и костей, не имевшихся в моем смертном скелете. Для могучего бога, наделенного силой за пределами воображения, его физическое воплощение в этом мире занимало не так уж много места.

После короткого замешательства Меррик обнял меня и прижал к себе. Я изливала свое горе, а он гладил меня по плечам, по голове и не говорил ничего, лишь издавал тихие звуки сочувствия и утешения.

Не знаю, сколько мы так просидели в обнимку, но в конце концов мои слезы иссякли. Я разомкнула объятия, выпрямилась и пошевелила плечами, разминая лопатки. Вытерла мокрую щеку тыльной стороной ладони. Мое лицо горело от стыда. Мне было страшно представить, что Меррик подумает об этой истерике, что он подумает обо мне.

Меррик смотрел на меня, и тревога, читавшаяся у него на лице, была заметна, как брызги крови на хирургической простыне.

– Прости меня, – произнесла я, пытаясь взять себя в руки. – Я не хотела… не хотела… – Я осеклась, сама не понимая, чего не хотела. Мне требовалось высвободить накопившиеся во мне чувства, чтобы Меррик узнал о моем горьком разочаровании. Чтобы понял, как сильно меня огорчило его отсутствие.

Он прочистил горло, и его тихий кашель прозвучал как шелест крыльев насекомых, трущихся друг о друга.

– Я должен перед тобой извиниться, Хейзел. Я… не думал, что ты захочешь, чтобы я остался с тобой. Что ты захочешь, чтобы я находился рядом.

Лишь по прошествии многих лет я поняла, что, говоря, как он раскаивается, он ни разу не произнес слова «прости».

– Ты мой крестный, – всхлипнула я. – Ты моя семья… Другой семьи у меня нет.

Он склонил голову набок, пристально глядя на меня. Его глаза казались ярче обычного. В них появился странный стеклянный блеск, словно он тоже готов был расплакаться.

– Семья, – эхом повторил он и протянул мне руку.

Я взяла его за руку, и, когда его длинные пальцы сомкнулись вокруг моей детской ладони, это напомнило церемонное рукопожатие, будто мы заключали договор. Я порывисто прильнула к нему и стиснула в отчаянных объятиях. Я больше не плакала. Не искала утешения для себя. Мне хотелось, чтобы он почувствовал, как сильно я в нем нуждаюсь, в странном крестном отце, которому меня обещали с рождения. Мне хотелось, чтобы он нуждался во мне не меньше, чем я в нем.

Он обнял меня, и у меня зашумело в ушах от внезапно поднявшегося ветра. Вокруг нас закружился стремительный вихрь, развевая мне волосы и превращая плащ Меррика в шквал черной ряби.

Крестный первым разомкнул объятия, отступил назад и дал мне возможность обрести равновесие. У меня заложило уши, и на секунду показалось, что все вокруг изменилось. Мой дом не такой, каким был. Комната слишком большая. Мебель не на своих местах.

Я моргнула и протерла глаза, уверенная, что ветер нанес в них песка. Сейчас я вычищу песок, и все станет как прежде. Но этого не произошло. Я изумленно огляделась по сторонам. Дело было не в том, что мебель стояла не на своих местах… Это оказалась другая мебель. В другой комнате.

– Где… где мы? – спросила я, повернувшись к Меррику.

Он улыбнулся:

– Мы дома.

Глава 13

Я ПОДБЕЖАЛА К ОКНУ и издала удивленный возглас. Созданный Мерриком цветущий сад с фантастическими деревьями исчез. На его месте стояли другие деревья: бук и ольха, кипарис и тис. После года, проведенного в Междуместье, их обыденность почти поразила меня.

Я еще раз оглядела комнату и с удивлением обнаружила двери, ведущие в другие помещения. Этот дом был гораздо больше прежнего, с высокими стропилами и мощными потолочными балками. Я уже представляла, как развешу на них пучки трав и цветов для сушки. Здесь было просторно. Много солнца и воздуха. Сквозь открытые окна лился солнечный свет. Тюлевые занавески колыхались под легким весенним ветерком. Я сделала глубокий вдох. В воздухе витал аромат свежевскопанной земли, распустившихся цветов и пьянящей смеси зеленых растений. В Междуместье не было подобных запахов, там вообще их не было. Мои органы чувств напряглись, переполненные изобилием впечатлений. Казалось, в моей крови вспыхивает фейерверк.

– Тебе нравится? – спросил Меррик, сцепив пальцы в замок.

Было заметно, что он волнуется. Переживает, что неправильно все понял и мне не понравился дом. Что мне здесь неприятно находиться, а значит, если брать шире, неприятен и он сам.

Я прошла в соседнюю комнату. По одной стене тянулся ряд окон с ромбовидными стеклами в металлических переплетах. Противоположная стена была заставлена книгами. Пробежавшись пальцами по корешкам, я заметила множество новых названий среди знакомых. История и естествознание, география и искусство, романы и поэзия.

– Хейзел… – Меррик вошел в комнату следом за мной.

Я заметила, что он соблюдает дистанцию между нами.

Следующей оказалась кухня. Белые шкафы и буфеты, расписанные крошечными голубыми цветами. Медные кастрюли и сковородки, большой холодильный ларь и чугунная печь в углу. Длинный стол, табуреты. Травы в горшках на подоконнике. Тарелки и чашки, которых хватило бы для застолья на шестерых.

Я заглянула в каждую дверь. Зашла в прихожую и кладовую, в уютную гостиную и ванную комнату, обустроенную в самом доме, – такую красивую, что у меня перехватило дыхание. Наконец я вошла в спальню. Казалось, она тонет в зелени. Из огромных окон, занимавших три стены, открывался изумительный вид на лес и луга с колышущимися под ветром высокими травами. Крестный подарил мне деревья.

Я обернулась. Меррик стоял на пороге пригнувшись, чтобы не задевать головой низкую притолоку.

– Ты создал все это для меня? – прошептала я, пораженная.

Он кивнул, и я бросилась его обнимать, позабыв о прежней вспышке ярости. Он действительно знал, что мне может понравиться. Он создал для меня восхитительный дом и прекрасные вещи, роскошные, но при этом практичные. Он продумал все до мельчайших деталей и не упустил ничего.

Мое сердце наполнилось радостью и благодарностью. Значит, я ему небезразлична, рассуждала я. Никто не стал бы так стараться ради подопечной, которую он терпит лишь из-за принятых на себя обязательств. Да, он не пришел за мной сразу, а после оставил одну на целый год, но он сделал мне невероятный подарок. Он хотел, чтобы мне было здесь хорошо. Если это не доказательство привязанности и любви, то что тогда?

– Ты останешься тут, со мной? – спросила я, увлекая его за собой в сторону кухни. Мое сердце наполнилось отчаянной надеждой. – На этот раз в доме больше посуды.

Меррик посмотрел на полку. Мне показалось, он пересчитывал тарелки и чашки, словно не веря моим словам.

– Да. Я буду бывать здесь часто.

Внутри у меня что-то оборвалось.

– Но не каждый день?

Он покачал головой. Кажется, с искренним сожалением.

– Твоя работа, – догадалась я.

– И твоя, – заметил он, уклонившись от моего слабого тычка в бок. – Теперь, когда ты завершила учебу, то готова принять мой следующий подарок.

– Ты и так дал мне столько всего!

Меррик расплылся в улыбке:

– Да, Хейзел. Но этот подарок важнее прочих.

А затем, уже во второй раз, Меррик рассказал историю моего дня рождения. В тот солнечный весенний день он рассказал ее до конца.

Когда он закончил, я села в мягкое кресло в новой гостиной, уставилась на лес за окном и стала обдумывать то, что услышала.

– Значит, я смогу вылечить все, что угодно? – уточнила я, снова чувствуя себя попугаем, повторяющим его слова. Но мне нужна была полная ясность.

Я увидела, как он кивнул.

– Все, что поддается лечению.

– Просто вот так… – Я подняла руку, изображая, что прикасаюсь к чьему-то лицу.

Меррик снова кивнул. У меня в голове закружились десятки вопросов, требующих ответа.

– Тогда зачем ты заставил меня прочитать те книги? Зачем мне учиться, если у меня такой… дар?

Это было неверное слово, не совсем верное. Меррик долго молчал, размышляя над моим вопросом.

– Помнишь наш разговор о волшебстве и силе?

Я кивнула, вспомнив тот день в Междуместье ровно год назад.

– Способы исцеления… твое умение их разглядеть… это волшебство. Они уже есть в этом мире и только ждут, чтобы их обнаружили. Мой дар тебе – умение видеть – не что иное, как ловкость рук. Способность раздвинуть завесу и взять то, что уже существует. Сила, настоящая сила, заключается в том, чтобы иметь понятие, как ее применить. Что толку знать, что кому-то необходимо наложить швы, если ты не умеешь зашивать раны? Понимание, что перелом надо вправить, и умение вправить его – это разные вещи. Если ты видишь, что нужно определенное снадобье, но не сможешь его приготовить, больной умрет. Я дал тебе время, чтобы получить знания, накопить силу. Мой дар добавит тебе уверенности, что ты все делаешь правильно.

В этом был смысл. Я хотела расспросить Меррика подробнее, но раздался оглушительный стук в дверь. Кто-то яростно колотил в нее кулаками и звал на помощь.

– Эй! Откройте! Есть кто-нибудь дома? – Посетитель перевел дух и закричал еще громче: – Мне нужна врачея!

– Врачея? – Я оцепенела.

Глаза Меррика сверкнули, словно мое замешательство его позабавило.

– То есть ты.

– Но откуда он знает, что я живу здесь? Мы же только что появились в этом месте.

– В этом доме и раньше жила целительница. Когда я наткнулся на его бывшую обитательницу… – Меррик осекся и слегка поморщился, недовольный выбором слов. – Я подумал, что, если тут кое-что поменять, это будет идеальное место, где ты отработаешь свои врачебные навыки.

– Ты наткнулся на бывшую обитательницу, – растерянно повторила я и поняла, что он имеет в виду. Я секунду помедлила и спросила упавшим голосом: – Она умерла?

Крестный раздраженно вздохнул.

– Я же не оставил здесь тело. – Он нетерпеливо указал на дверь. – К тебе пришел первый пациент. Ты не собираешься его впустить?

Я поднялась из-за стола, направилась к двери, но остановилась на полпути и в панике оглянулась на Меррика:

– А как же ты?

– Он меня не заметит, – сказал он, щелкнув пальцами.

Я по-прежнему его видела, но что-то странное случилось с моим восприятием пространства. Плотность воздуха ощущалась иначе. Будто я была здесь одна.

– Я тебя вижу, – проговорила я сдавленным шепотом.

– А он не сможет.

Он… За дверью ждал кто-то, кому я нужна. От этой мысли у меня скрутило живот.

– Иди, – приказал Меррик, почувствовав мою нерешительность.

Я так спешила к двери, что ударилась бедром об угол столика в прихожей. Я только что оказалась в Алетуа. Я еще не освоилась в новом доме, а меня уже просят покинуть его и позаботиться о больном, хотя я даже не знаю, что у него за хворь и по силам ли мне ее исцелить.

– Сейчас или никогда, – пробормотала я себе под нос и открыла дверь.

Стоявший снаружи мальчишка уже поднял кулак, чтобы постучать еще раз, и чуть не ударил меня по лицу. Резко появившись перед ним, я застала его врасплох. Он был запыхавшийся, раскрасневшийся и растрепанный. Его рубашка, расстегнутая на груди, промокла от пота.

Я никогда не видела такого красивого мальчика. Смуглая кожа с каштановым отливом. Густые черные кудри. Теплые карие глаза. Еле заметный шрам на щеке. Мне захотелось спросить, откуда у него этот шрам. Мне захотелось задать ему дюжину вопросов.

Я весь год провела в одиночестве в Междуместье. Я соскучилась по человеческим голосам. По общению, по разговорам, по…

– Где врачея? – спросил он, хватая ртом воздух.

– Она з-здесь. Это я… я в-врачея, – ответила я, заикаясь на каждом слове и чувствуя себя глупой девчонкой.

– Ты врачея? – Он с сомнением посмотрел на меня.

Я его понимала. На его месте я тоже бы усомнилась. Мы с ним были примерно ровесниками, и ему, конечно, не верилось, что тринадцатилетняя девчонка может владеть врачебным искусством. – Я… да, я врачея. – Я велела себе успокоиться и протянула ему руку, изображая уверенность. – Меня зовут Хейзел.

– А меня Кирон. – Он заглянул в прихожую, словно надеясь увидеть кого-то из взрослых.

– И тебе… нужна помощь? – Я присмотрелась к нему повнимательнее. Он вовсе не выглядел больным, но мне стало интересно, что я увижу, если возьму в ладони его лицо.

Он покачал головой:

– Не мне. Моему дяде. Он совсем расхворался. Ты наверняка его знаешь. Он живет там, за холмами. – Кирон указал на полосу деревьев за дальним краем луга.

– Я… я недавно приехала в Алетуа.

– Но ты сумеешь ему помочь?

– Я… – Я запнулась, не желая брать на себя обязательства в том, чего не знаю. – Сначала мне нужно собрать лекарства. Заходи в дом и, пока я собираюсь, расскажи, что с ним такое.

– У него сильный жар, он весь горит, – сказал Кирон, переступая через порог.

Когда мы подошли к кухне, он шагнул вперед, открыл дверь и придержал ее для меня. Вряд ли его учили хорошим манерам. Видимо, рыцарское отношение к девушкам было у него в крови.

– Спасибо, – пробормотала я, поднырнув под его руку. Мои щеки обдало жаром от смущения. Он был намного выше меня, широкоплечий, поджарый, но мускулистый, как настоящий сын фермера. Мне хотелось спросить, что они выращивают на ферме, много ли у них земли. Хотелось знать о нем все.

Я открыла рот, собираясь узнать о шраме, но вовремя остановила себя. Сейчас не время. Он пришел просить помощи. Его дядя серьезно болен. Судя по беспокойству в глазах Кирона, все очень плохо.

Отбросив пустые мечтания, я направилась в рабочую комнату – мой лекарский кабинет. Я помнила, что видела там кожаный саквояж и целый арсенал сушеных трав и пузырьков со снадобьями.

– Говоришь, у него сильный жар?

– Уже несколько дней, – уточнил Кирон. – Он говорит, что его постоянно знобит, но жутко потеет, когда укрываешь его одеялом. Он вдовец, живет один. Когда мы узнали, что он заболел, мама послала меня к нему, чтобы я за ним присмотрел.

– Есть ломота в суставах? – спросила я, отыскав саквояж. Сосредоточься, Хейзел, сосредоточься.

Пока Кирон говорил, я проверила, что лежит в саквояже, и решила, что еще надо взять.

– Ломота кошмарная. Я думал, это обычная летняя простуда, но потом… ему становилось все хуже. А сегодня… – Он побледнел и нервно сглотнул.

– Хейзел, – сказал Меррик, внезапно возникший в дверном проеме. – Я полагаю, пора закругляться с обменом любезностями. Тебя ждет больной. И чем скорее ты до него доберешься, тем лучше.

Я испуганно обернулась к Кирону, но он смотрел на меня и не замечал моего крестного, бога Устрашающего Конца, который взирал на него сверху вниз с нескрываемым любопытством.

Я улыбнулась ему своей самой милой улыбкой, хотя губы дрожали, и я это чувствовала.

– Ладно. Веди меня к своему дяде.

Глава 14

К ТОМУ ВРЕМЕНИ как мы добрались до фермы, Рейнар Лекомпт почти обезумел от боли.

Кирон проводил нас до дома, но застыл на пороге, когда из комнаты в конце коридора донесся пронзительный крик.

– Он у себя в спальне…

– Я больше не выдержу! Не выдержу! – хрипло кричал больной.

– Ты меня не представишь? – неуверенно спросила я.

Мой взгляд заметался между Мерриком, Кироном и темным коридором, ведущим в спальню, где лежал его дядя.

– Я не… – Кирон смущенно откашлялся. – Если тебе это не так важно… Я не могу видеть его в таком состоянии. – Он нахмурился и добавил: – Наверное, ты решишь, что я трус, но я… не могу… – Он тяжко вздохнул.

Крики переросли в дикий вой, исполненный такой боли, что, казалось, она разрывает мир в клочья. Кирон поморщился.

– Отошли его прочь, – посоветовал Меррик. – Тебе надо сосредоточиться, а от этого нервного юноши помощи никакой. Он будет только мешать.

Мысли вихрем неслись у меня в голове.

– Камфора! – выпалила я первое, что пришло на ум.

Кирон удивленно вскинул брови.

– Я забыла камфорное масло. Может быть… ты съездишь в город? Возможно, оно есть на рынке?

Кирон долго молчал, и я начала опасаться, что сказала что-то не то. Я даже не знала, далеко ли до ближайшего города и есть ли там аптекарская лавка. Но потом он кивнул:

– Я возьму дядину лошадь. Вернусь через час. Самое позднее через два.

– Ты мне очень поможешь, спасибо, – отозвалась я, и мой голос утонул в криках больного.

Кирон посмотрел в глубину коридора:

– Я постараюсь управиться как можно быстрее. – Он развернулся на месте и помчался прочь.

Меррик посмотрел ему вслед, но его взгляд оставался непроницаемым.

– Ну что, пойдем? – сказал он, указав в сторону спальни.

Чувство облегчения разлилось в моем сердце, как теплый бальзам.

– Ты идешь со мной?

– Конечно. – Меррик пригнулся, чтобы не удариться головой о притолоку, и заглянул в спальню.

Фермер увидел его и взвыл, как раненый зверь.

– Ты же сказал, что тебя никто не увидит, – нахмурилась я.

Меррик небрежно взмахнул рукой, будто речь шла о каких-то пустяках.

– Я сказал, что меня не заметит мальчишка. Но его дядя, конечно, другое дело. Он близок к смерти. Но если ты все сделаешь хорошо, он об этом забудет. – Он слегка подтолкнул меня в спину. – Давай заходи.

Мой кожаный саквояж был набит до отказа. Эликсиры и порошки, бинты и всевозможные хирургические инструменты. Я собиралась впопыхах и набрала много лишнего, боясь забыть что-то нужное. Я поставила саквояж на комод с громким стуком и вздрогнула от этого звука, но дядя Кирона ничего не заметил.

Он метался и корчился на кровати, сбивая мокрые простыни, от которых воняло потом, мочой и разжиженными фекалиями. Его кожа была ужасающе бледной, почти серой, но с желтоватым отливом. Ее покрывали темные язвы.

Мне стало понятно, почему Кирон не хотел заходить в эту комнату. Мне тоже не хотелось заходить сюда, в эту тесную душную спальню, где пахло чем-то похуже смерти. Но Меррик снова подтолкнул меня вперед.

– Сударь… – Мой голос дрогнул. – Меня зовут Хейзел. – Я стиснула руки, чувствуя себя маленькой, глупой и беспомощной. Мне хотелось бежать отсюда без оглядки. – И я… я пришла вам помочь.

Он издал душераздирающий стон и перевернулся на другой бок. У него изо рта пахло так, как пахло у моего отца после вечера пьянства. Впрочем, и неудивительно. На полу валялись пустые бутылки. Возможно, он сам же и готовил это пойло – по пути сюда Кирон провел нас через ржаное поле, – но я решила не поддаваться любопытству, осознавая, что тяну время, пытаясь отдалить неизбежное.

– У меня все горит. – Он задыхался и дергал ногами. Борясь с подступающей тошнотой, я заметила, что пальцы у него на ногах почернели. – Помоги мне, богиня Священного Первоначала. У меня все горит.

– Что горит? – спросила я, но он, терзаемый болью, меня не услышал. – Рейнар?

Он свесился с края кровати, и его вырвало на пол. Мне пришлось отскочить, чтобы меня не забрызгало рвотой, и меня саму чуть не стошнило. Желудок будто подпрыгнул к горлу, желая извергнуть торт, который Меррик приготовил к моему дню рождения. Я в отчаянии обернулась к крестному.

– Я не могу. – Я понимала, что во мне говорит паника, нарастающая истерика, но ничего не могла поделать. Все было плохо. Ужасно. Гораздо хуже, чем я себе представляла.

Я полагала, что буду оттачивать лекарское мастерство постепенно. Начну с простого – с головной и зубной боли, с неопасных ушибов и ран, с легких случаев летней простуды. Но не… с такого.

Меррик смотрел на меня сверху вниз и был так спокоен, что мне хотелось кричать от злости. Неужели он не понимает, что происходит?

– Я не могу… Он… – Я обреченно вздохнула. Ни один из моих аргументов не складывался в связную мысль. – Он меня заразит.

Меррик покачал головой:

– Нет.

– Тут даже воздух пропитан заразой. Я не удивлюсь, если ты сам заболеешь, – прошипела я.

– Ты не заразишься, – повторил он. – У тебя всегда было крепкое здоровье. Ты хоть раз в жизни болела гриппом?

Я вспомнила детство. Вспомнила, как громко кашляли и чихали братья и сестры, так что их было слышно даже из моей крошечной спальни в сарае. Но сама я ни разу не кашлянула, ни разу не шмыгнула носом. Я покачала головой.

– Пятна на коже?

Я опять покачала головой.

– Аллергия? – упорствовал он.

Я долго молчала.

– Как я понимаю, твоих рук дело?

Меррик улыбнулся, будто мы с ним вели приятную беседу за вечерним чаем.

– Зачем мне целительница, которая будет подхватывать болезни у своих пациентов? – Он сочувственно цокнул языком. – Я понимаю, сейчас это кажется трудным, но я в тебя верю и знаю, что ты способна помочь этому человеку. Так что… давай. Приступай.

У меня за спиной фермер издал истошный вопль боли, его руки судорожно забились, как у сломанной марионетки.

– Зачем ты притащила с собой этого дьявола? – закричал он и, собрав последние силы, швырнул в моего крестного вонючую подушку. Его снова стошнило, и он упал на постель, спрятавшись под грязным одеялом. – О, богиня Священного Первоначала, спаси меня от этого чудовища!

– Он не чудовище! – крикнула я, сердито ударив по изголовью кровати. Я хотела, чтобы шум прекратился. Чтобы больной перестал издавать эти ужасные звуки. – Не называй его так!

Несмотря на хаос, тяжесть ситуации, истошные вопли и вонь, Меррик мне улыбнулся. Он прикоснулся к моей щеке, заставив поднять голову и посмотреть ему в глаза.

– Ты неплохо справляешься, Хейзел.

– Нет! Что тут хорошего?

Фермер бился в конвульсиях и кричал об огне преисподней, который испепелял его заживо. Он разговаривал с кем-то, кого не было в комнате, и я с мольбой посмотрела на крестного, не зная, что делать.

– Сосредоточься, – сказал он, и его голос показался мне невыносимо спокойным. – Найди внутреннее равновесие и попробуй еще раз.

Я тихо всхлипнула:

– Я не могу. Не хочу. Ты можешь сам вылечить его? Пожалуйста, вылечи его. А потом мы вернемся домой, и я просто… – Я осеклась, ненавидя себя за трусость.

Меррик покачал головой:

– Здесь все подсказки, Хейзел. Нужно только внимательнее смотреть.

– Я не хочу смотреть, – призналась я, и у меня на глаза навернулись слезы.

Крестный долго молчал, и я начала думать, что он понял свою ошибку: я не целительница. И никогда ею не стану. Он отменит все, и мы вернемся домой. В моем сердце затеплилась надежда. Я ждала, что Меррик признает свою ошибку.

– Если ты так торопишься сдаться, тогда прикоснись к нему и посмотри на это по-другому.

Моя надежда угасла, как крошечный язычок пламени, залитый холодной водой. Он хотел, чтобы я использовала дар. Волшебство.

– Я не хочу. – Мой голос был слабым и тонким, полным презрения к себе.

Меррик вздохнул и отошел в дальний угол, давая мне больше пространства для действий, а сам занимая выгодную позицию, чтобы наблюдать за происходящим.

– Мы не уйдем, пока все не закончится, – сказал он, скрестив руки на груди. – Так или иначе. Либо ты его вылечишь, либо он умрет в муках. Решать тебе.

Меня пробрала дрожь. Передо мной стоял невозможный выбор. Я не хотела, чтобы этот человек умер. Но и боялась его спасать.

– По крайней мере скажи, что ты видишь. – Меррик решил испробовать новый подход. – Не обязательно к нему прикасаться. Просто скажи, что ты видишь.

Я нехотя посмотрела на больного. Я видела хаос. Предельное отчаяние. Я видела самое страшное, на что способно смертное тело, извергавшее свое содержимое в этой душной вонючей комнате.

– Для начала сосредоточься на мелких деталях, – подсказал Меррик, увидев мое потрясенное лицо.

Фермер вновь заметался на грязной постели и принялся кричать о кошмарном огненном существе, которое пришло сжечь его заживо. Я попыталась отвлечься, найти деталь, за которую можно уцепиться.

– Его простыни мокрые, – сказала я, чувствуя себя глупым ребенком, который изображает взрослого. – Его тошнит и… – Я помедлила, стараясь подобрать слова, от которых не стошнит и меня. – И… он не может сдержать кишечник.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имя Хейзел (Hazel) означает «лесной орех». (Здесь и далее примечания переводчика.)

Вернуться