Анжелика Галецкая
Вольные: цена свободы

Пролог

А в чьих сердцах искоренят любовь

да проснется ненависть.

(Книга Хора, Послание девятое)

Он опоздал.

Осознание этого возникло даже не от той тишины, что повисла здесь – густой, мертвой, а от чувства… Отвратительного чувства неизбежности, которое появилось задолго до того.

И он ничего не предпринял, даже догадываясь… Нет, зная о том, что грядет. До последнего не верил? Надеялся?

Или просто-напросто боялся?

– Ты опоздал.

Маар восседал, безмятежно болтая ногой, на толстой ветви усыпанного нежно-розовыми цветами древа канаго и поедая его плод. Сок – рубиновый, благоухающий, из которого по поверьям людей Праотец Дэон сотворил кровь – стекал по руке и капал вниз.

Кап-кап… На лицо Тэли, лежавшей на пушистом ковре мха. Прямо в широко распахнутые медово-золотистые глаза.

– Ну, что же ты молчишь, братец? – протянул Маар, слизнул с ладони сок и, отшвырнув огрызок, спрыгнул с дерева.

Бежать. Нужно было бежать. Вот только куда, если ты заперт с этим полоумным в одном мире и он может найти лишь по одному всплеску божественной силы? Брат лениво, не спеша, направился к нему, прекрасно понимая, что тому некуда деваться. Разве что…

Виар метнулся к распростертому телу под насмешливым взглядом Маара.

– Решил попрощаться с сестренкой перед смертью? – хищно оскалился тот, обернувшись.

Кончики пальцев закололо. В последний раз. Виар сорвал подвеску с шеи Тэли и… исчез.

Глава 1

И создал Праотец мир. И сотворил в нем людей.

И воспылал бог Маар – сын Дэона, ненавистью к

людям. И вскрыл нарыв на теле мира, хранивший

в себе грехи и пороки, всю грязь человеческих душ.

И, как гной истекает из раны, так и из разлома

исторглось чистейшее зло. Пал мир. Прогневался

Дэон и, запечатав источник, наказал Маару

охранять место до окончания времен. И ушел

Праотец, опечаленный гибелью своего творения,

призвав на его защиту дочь свою – Сиятельную

Тэли и сына – Виара, Бога Хаоса.

(Писание, глава первая)

Шиан спешил на собор. Покаянный час затянулся – желающих очистить души перед празднованием осеннего Сияния оказалось больше обычного. Да оно и понятно: кто же хочет предстать пред лицом Златокудрой Богини погрязшим в грехах, когда она вот-вот начнет источать свет своей благодати?

Жрец старался не зевать слишком уж откровенно, читая молитвы у алтаря, пока вереница верующих медленно двигалась мимо него. Ему было любопытно наблюдать за ними. Кто-то быстро отчитывался перед Пламенем, то ли спеша предоставить место следующему, то ли не считая себя таким уж грешником. Но были и те, кто долго и вдумчиво каялся. И уж совсем редкостью были прихожане, чьи души так сильно томились под гнетом грехов, что, освобождаясь от него, они плакали. О чем они исповедовались Тэли? Оправдывались ли?

На часовой башне, что высилась на противоположной стороне вымощенной светлым камнем площади, пестрой сейчас от нарядной толпы, пробило полдень. Сжав зубы, Шиан прибавил ходу, подтягивая левую ногу и выстукивая по истертому мраморному полу тростью мелкую дробь, едва слышную здесь за гомоном людей внизу.

К счастью, настоятель и сам задерживался, поэтому опоздание его никто не заметил. Он уселся на первом ряду, на скамье из черненого дерева с высокой спинкой, вытер украдкой пот, выступивший крупными каплями на лбу, и осторожно вытянул ноющую ногу перед собой.

Наконец, когда тихий ропот служителей почти пересек грань открытого возмущения, Фанир появился на пороге, но сам не вошел, пропуская кого-то вперед. Верховный жрец. Нутро внезапно ледяными пальцами сжала тревога. Неужели дело в …?

Энелис неспешно прошествовал к кафедре, но садиться не стал, несмотря на преклонный возраст. Шиан отметил его болезненный вид, трясущиеся, побитые старческими пятнами, руки, согбенные плечи. Когда он в последний раз почтил их своим визитом? Год назад? Меньше. И полугода ведь не прошло! Тогда Энелисс Прозорливый выглядел иначе. А сейчас… Словно оплывшая свеча, огарок. Перед ним стоял обыкновенный старик – от прошлого величия не осталось и следа. Прочистив горло и поприветствовав собравшихся, он заговорил:

– Думаю, каждый из присутствующих здесь догадывается о цели моего визита.

Жрец обвел подслеповатым взглядом служителей и с презрением выплюнул:

– Слухи. Они плодятся среди вас, множатся. Подрывая веру, подтачивая, будто гнусные черви!

Шиан напрягся и подался вперед. Ногу прострелила боль. Слухи? Он называет это слухами?

– Распространение ереси, потворство ей будет караться по всей строгости! Я… Я буду пресекать любые лживые поползновения на единство и крепость нашего верующего духа! И лично, – Энелисс закашлялся, утер сухие тонкие губы платком и, отдышавшись, ткнул узловатым пальцем в воздух, – слышите, лично прослежу за тем, чтобы ни одна крупица этой ереси не просочилась за стены храмов.

Шиан гулко сглотнул. Он боялся посмотреть на других служителей, страшился не увидеть в их глазах того, что сейчас чувствовал сам.

Верховный жрец покинул зал, возложив знак благословения на всех, а вперед вышел настоятель. Дальнейший собор прошел обыкновенно. Да Шиан особо и не вслушивался в тихий голос Фанира. Не мог себя заставить. И чуть не пропустил момент, когда народ потянулся к выходу. Он не без труда встал, опираясь на трость, и мельком взглянул на настоятеля у окна, а тот, перехватив его взгляд, поманил к себе.

– Шиан… – Фанир повернулся к нему боком, смахнул рукой пыль с широкого подоконника, поморщился и вытер ее о край белоснежного хитона. – Ты… ты ведь слышал, что сказал Владыка?

Шиан молча кивнул, а сердце пустилось вскачь, отдаваясь стуком в седых – не по возрасту – висках. Он уже понимал, к чему ведет настоятель – тот, кто знает его с младых ногтей, кто ему за все эти годы стал…

– Я пытался, – сказал он едва слышно, виновато отвел взгляд. – Я… Ты же знаешь…

– Говорите, как есть, – попросил служитель и приготовился к самому худшему.

Хотя… Как к такому можно быть готовым? Лишь бы не анафема… Лишь бы не утратить сан. Ох, Сиятельная, зачем он только тогда… Но откуда ему было знать, что все так обернется? Ведь он всего-то пытался пролить свет на истину, пугающую до одури правду. И ведь они все это знали. Все до единого! Но молчали.

– Нортгот.

– Ч-ч-что? – переспросил Шиан, тряхнув головой и чуть не потеряв опору.

– Нортгот. Это деревенька на севере, на границе с разломом.

– Рядом с Гневом Божиим? – с трудом проговорил служитель – язык вдруг стал неповоротливым и большим.

Фанир нервно облизнул губы и, наконец, посмотрел ему прямо в глаза:

– Там спокойно сейчас, не переживай. Будешь потихоньку восстанавливать местный храм. А там, глядишь, все наладится, забудется – вернешься.

– Но я ведь… Я же прав! – с досадой выпалил Шиан, стиснув черную ткань хитона в кулаке.

– Прав, не прав… Жизнь покажет. А пока… Прими свою судьбу со смирением и благодарностью Златокудрой Тэли.

Шиан вышел из зала последним. Вернулся в храм, замер у Пламени. Долго всматривался в танцующие языки ослепительно белого огня, до рези в глазах. Судьба? Сморгнул набежавшие слезы и шаткой походкой направился к незаметной дверце в левом притворе, под лестницей. Ход, тесный и темный, вывел к чреву башни. Здесь мрак отступал под натиском пары масляных светильников. Шиан поднялся на второй ярус и толкнул одну из шести одинаковых на вид дверей, узкую, но тяжелую – в детстве ему приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы открыть ее. Вошел в келью и, прислонив трость к изножью, устало опустился на низкую кровать, устланную серым шерстяным одеялом. Огляделся. Стопка книг на подоконнике, ларь в углу со сменной ризой, белой, украшенной золотой вышивкой фелонью, в которую традиционно облачались по праздникам Сияния, и парой комплектов мирской одежды. Шиан уткнулся лицом в ладони и прикрыл глаза. Снова беда гонит его из дома. Как тогда, восемнадцать лет назад. Внутри жгло. Хотелось бороться, кричать, доказывать что-то… Выплеснуть свой гнев, обиду. Но он больше не девятилетний испуганный мальчик, а Владыка Энелисс – не его родной отец. Он это понимал, но принять не мог.

Вещи – вся его жизнь – уместились в паре кожаных, местами потертых, переметных сум, выданных казначеем. От него же Шиан получил котомку с припасами, стопку листов, чернильницу с пером и кошель – слишком легкий.

– До Осхо хватит добраться, – заметив недоуменный взгляд, пояснил тот, недовольно сверкнув глазами из-под густых бровей, – а там уже с помощью Сиятельной.

– С помощью Сиятельной?

– С голоду точно не помрешь, – пожал казначей плечами, – прихожане без хлеба не оставят.

Его провожали взглядами – слухи разнеслись быстрее, чем он ожидал: сочувствующими, смущенными, а кое-кто – и злорадными. Но ни один из служителей не дерзнул выказать слов поддержки, ни один не осмелился… Что? Пойти против решения Владыки? Обнародовать правду?

Шиан не стал прощаться с Фаниром. Не смог. А больше и не с кем было. Забрал на конюшне кобылку Вишню – самую смирную на вид, флегматично жующую душистое сено – и направил свои стопы к Северным воротам.

Вскоре и они оказались за спиной, а солнце, покрасовавшись еще немного на небосводе, начало ползти вниз, к лесу, видневшемуся на горизонте. Следовало успеть добраться до Пирима: нежити в предместьях Лидэна, в котором Шиан прожил почти двадцать лет, не водилось, но и ночевать под открытым небом он не привык. Так уж сложилось, что он не входил в число тех служителей, что периодически выезжали на требы в отдаленные деревни. А раз нужды такой не случалось, то и города он не покидал. Потому и путешествие его тяготило, пугало своей неизвестностью. Доберется ли в здравии? Примет ли его паства? Должно быть, люди это были отчаянные – а кто еще согласится по доброй воле жить рядом с Гневом Божиим?

Разлом. Им пугали непослушных детей. Да и взрослые старались лишний раз не упоминать, а если уж слетало с губ – искали взглядом знак Златокудрой Тэли, прося защиты. И теперь ему, Шиану, предстояло отправиться в те края.

* * *

Снег. Днем была оттепель и он, выпавший слишком рано, растаял, оставив под собой голую черную землю, одетую лишь в жалкие остатки пожухлой травы. Это хорошо… Хорошо, что снега нет, иначе бы Он заметил следы даже в темноте.

Хотелось выть от боли. Но тогда бы его услышали. Поэтому он полз все дальше и дальше, почти на ощупь, немо захлебываясь собственными слезами.

– Где ты, щенок?

Крик Его, клокочущий яростью, подгонял не хуже плети. Казалось, Он совсем рядом, вынырнет сейчас из густой тьмы ночного леса и… Нужно найти палку, хоть какую-то – далеко на четвереньках не уползти, а до рассвета осталось всего ничего. Потом будет слишком поздно – отец всегда был хорошим охотником.

– Где ты прячешься? А?

– А-а-а! А-а-а!

Шиан вздрогнул, едва не свалившись с лошади. Кошмар, это всего лишь кошмар. Надо же, он, замученный клопами в «Золотой подкове» и всю прошлую ночь ворочавшийся в постели, словно утка на вертеле, задремал прямо в седле! Так и расшибиться не долго… Служитель уселся поудобнее, перехватил выпавшие из рук поводья и поежился: крик, полный безумия, так до сих пор и стоял в ушах.

– А-а-а!!!

От неожиданности Шиан натянул поводья, и лошадь, послушная воле ездока, остановилась – вопль был настоящим! Реальным, отчаянным… Так бы кричал он сам тогда. Если бы мог. Сердце тревожно сжалось.

Он аккуратно сполз с Вишни, стараясь не наступать на больную ногу, и в растерянности замер, пытаясь разглядеть сквозь кусты лещины, облепившие дорогу с обеих сторон, хоть что-то. А что, если… Защитник или боец из него был никудышный, и если там ждет засада… Шиан сильно сомневался в том, что разбойники отпустят его лишь потому, что он служитель. Уже собрался вернуться в опостылевшее за эти дни седло, как стопы сами повели его туда, откуда еще мгновение назад доносился крик.

Кто-то нуждается в помощи. Здесь и сейчас. И раз уж никого более подходящего рядом нет, значит он, Шиан, страждущему и обязан помочь: не зря же столько лет изучал медицинские трактаты и прислуживал в Доме Утешения, лечебнице при храме. Все еще колеблясь, он свернул с дороги в сторону и стал продираться сквозь заросли орешника.

Подлесок оказался негустым: березы, осины и редкие ели стояли обособленно, словно красуясь. Здесь, в отличии от города, еще не увяло буйство осенних красок. Казалось, сама природа принарядилась к празднику Сияния в золото и багрянец, разбавленные малахитом пряно пахнущей хвои и мха.

Подобраться к месту украдкой, конечно же, не удалось. Пришлось карабкаться вверх по склону. Шиан, то и дело, поскальзывался на влажной листве, цепляясь за лошадь, которой, похоже, все было нипочем: ни бездорожье, ни чьи-то крики, от которых прошибает холодный пот. Наконец, запыхавшийся и нервно сжимающий в дрожащих пальцах поводья, служитель взобрался на вершину холма. И не успел он перевести дух, как увидел на обратной стороне его, в низине, человека, привязанного к дереву. Незнакомец – угрожающе огромный, будто бы отлитый из камня – сидел на земле, суча по прелым листьям босыми ногами и мотал головой, словно припадочный. Но самым страшным… самым ужасающим во всей этой ситуации был его взгляд – дикий, блуждающий. Как…

Шиан попятился назад и, если б не Вишня, непременно бы свалился кубарем со склона – он, соскользнув вниз, едва успел ухватиться за седельную сумку. Ногу некстати свело судорогой. Не спуская глаз с беснующегося пленника, служитель оперся о ствол дерева и сквозь боль, сжав зубы до ломоты в челюсти, стал разминать мышцу. А потом заметил то, на что сперва не обратил внимания: сразу за широкой спиной человека высился муравейник, насыпанный из сухих хвойных иголок. И по лицу его, искаженному безумием, по-хозяйски ползали трудолюбивые насекомые. Особенно много их было около ушей несчастного. Ох, Сиятельная, будь милостива к чаду своему…

На подкашивающихся ногах и не без лошадиной поддержки Шиан торопливо спустился вниз и, достав из седельной сумки нож, приготовился уже перерезать путы, но внезапно передумал: кто знает, как поведет себя незнакомец? Тогда он, покопавшись еще немного в собственных немногочисленных вещах, выудил оттуда маленький пузырек с льняным маслом. Руки ходили ходуном – то ли от страха, то ли от усталости вкупе с недосыпом. И потому залить масло бедолаге, постоянно дергавшему головой, в уши, липкие от меда, удалось далеко не сразу. Наконец, оттуда устремились наружу мертвые муравьиные тельца, а человек перестал кричать. Только тихонько всхлипывал и вздрагивал, прикрыв глаза. А вскоре служитель решился и освободить измученного пыткой пленника. Не бросится ли тот на него? На всякий случай отошел подальше, но мужчина так и остался сидеть под деревом.

В одних лишь кожаных штанах да тонкой рубахе ему, искусанному насекомыми, наверняка было холодно, но он словно и не замечал неудобств. Шиан нерешительно сжал рукоять ножа в ладони и подковылял ближе.

– Эй, господин… – протянув свободную руку, он с опаской коснулся плеча незнакомца. – Вы… Вы свободны.

Поначалу, казалось, тот не услышал служителя. Как долго муравьи пиршествовали в его ушах? Однако, чуть погодя, человек все таки открыл глаза и медленно, явно с трудом, перевел взгляд на Шиана. А потом… потом этот суровый и опасный на вид мужчина заплакал. Служитель, едва не надорвавшись, помог бедолаге встать и повел его, потерянного и молчаливого, в сторону дороги.

Глава 2

Глава 2

Похоть слепа, ибо грех глаза застилает.

Истинная же любовь всегда тянется

сердцем к сердцу.

(Глас Иола, Наставление о любви)

Платье было прелестным. Наверное. Нет, оно, в самом деле, очаровывало с первого взгляда: пышная юбка из золотистой парчи, винного оттенка бархатный лиф, украшенный искусной вышивкой и крохотными камешками солнечного цитрина. Платье мечты.

Но отчего-то собственное отражение в зеркале раздражало, а лицо – опухшее, с красными от недосыпа и слез глазами – выглядело испуганным. Так быть не должно. Не может этот день быть таким… ужасным. Противным до тошноты и пугающим своей неотвратимостью.

– Ну, посмотри на себя! – всплеснула руками пышнотелая Флио, любуясь нарядом невесты.

Нянечка украдкой промокнула уголки глаз платочком, и поспешила спрятать его в карман юбок.

– Действительно, – хмуро отозвался отец, сцепив руки в замок за спиной. – Стыдоба.

Он стоял у окна, тянущегося от пола почти до самого потолка, и даже не обернулся.

– Дишан, – в голосе матери, сидевшей на банкетке и обмахивавшейся собственной шляпкой, послышался укор.

– Что? – резко развернулся он. – Я не прав? Как она перед женихом покажется в таком виде?

– Ничего-ничего, – пробормотала под нос Флио едва слышно, расправляя складки на подоле платья, – сейчас личико припудрим и будет наша девочка краше всех невест Шилона.

– Послушай, она… она просто переволновалась, – дернула плечом мама. –Вспомни, как я…

– Мне плевать! – гаркнул отец, а лицо его, тщательно выбритое, пошло пятнами. –Я не позволю порочить имя нашего рода!

Выплюнув последние слова, он покинул комнату, громко хлопнув дверью. Милиа вздрогнула. На глаза вновь навернулись жгучие слезы. Она запрокинула голову и быстро-быстро заморгала – плакать нельзя. Не сегодня.

– Не обижайся на него, – тяжело вздохнув, мягко попросила мать. – Отец…

– Заботится о тебе и желает лучшего, – не дав ей договорить, повторила Милиа избитую фразу.

– Послушай, – мама встала, подошла к дочери и приобняла ее за плечи со спины, вглядываясь в их общее отражение в зеркале. – Ты же знаешь, что это воля Златокудрой, так?

Та нехотя кивнула. Как? Как богиня могла напророчить ей Фирра, этого заносчивого сноба? Сердце говорило… Нет, кричало! Оно кричало о том, что предсказанное на обряде Сочетания месяц назад – ошибка. Что не может этот человек быть тем, с кем ей предстоит провести всю жизнь.

– Возможно сейчас ты чувствуешь иначе, но со временем все встанет на свои места, поверь! – продолжала увещевать мама, ласково поглаживая по плечу. – Посмотри на нас с отцом – мы просто созданы друг для друга.

– Вы были влюблены еще до Сочетания, а я… Он мне противен! – выпалила Милиа, гневно сверкая глазами.

Ох, Сиятельная… Как же она будет… Щеки залило румянцем стыда.

– Золотко, мы с моим ненаглядным, знаешь, как воевали поначалу-то? – заговорила вдруг нянечка и медленно, придерживаясь за комод и кряхтя, встала с колен. – О-о-о, искры летели! Все соседи сбегались послушать, как мы друг друга поносим! Это потом уж любовь была, да. А сразу…

– Видишь? – ободряюще улыбнулась мать. – Все наладится, нужно просто немного… потерпеть. Златокудрая не ошибается.

* * *

Кусочек. Крохотный. Еще.

– И знаете, что он сделал? – обвел взглядом всех присутствовавших за столом господин Янтовт, а потом, выдержав драматическую паузу, воскликнул: – Сбежал!

Гости дружно рассмеялись. Милиа проглотила ком в горле и заставила себя улыбнуться. Она покосилась на мужа, увлеченного рассказом соседа, и, убедившись, что никто на нее не смотрит, торопливо схватила кусок сливового пирога с блюда, стоявшего к ней ближе всего. А затем ловко обернула его салфеткой под столом и сунула в карман. Руки дрожали. Только бы не заметил.

– Сбежал, представляете? – сипло захохотал господин Янтовт, и его необъятный живот заходил ходуном от смеха.

Интересно, сколько он съедает за день? Ей бы хотя бы десятую часть его сегодняшнего ужина. Милиа уставилась на свои запястья: тонкие, хрупкие, с бледной кожей, сквозь которую проступали голубые веточки вен. Манжеты рукавов теперь свободно болтались вокруг них. Впрочем, все платья стали ей слишком велики. Муж обещал пригласить на следующей неделе швею из салона Тетушки Эрдиль, чтобы та их ушила. Правда, пару недель назад он говорил то же самое.

Наконец, званый ужин завершился, а Милиа и не знала, радоваться этому или огорчаться. Дверь за последним гостем закрылась, а она, сама того не осознавая, стала пятиться к лестнице, ведущей на второй этаж.

– Что. Это. Было? – медленно развернулся Фирр.

– Ч-что ты имеешь в виду? – чуть слышно спросила Милиа, гулко сглотнув вязкую слюну.

Муж не спеша приблизился к ней и, схватив рукой за подбородок, до боли сжал его. Холодные влажные пальцы впились, словно клещи.

– Что за недовольное лицо, а? И где твой румянец?

Милиа замерла, боясь пошевелиться.

– Прости, – губы едва шевелились от страха.

– Или тебе напомнить, что значит быть хорошей женой? – процедил Фирр сквозь зубы.

– Я же… Я же сказала, прости, – по щекам потекли слезы.

Он оттолкнул ее с отвращением:

– Маар… Какая же ты уродливая, когда ревешь. Пошла вон.

Милиа не могла поверить своему счастью: неужели он просто отпустит ее?

– Вон, я сказал! – прикрикнул муж и Милиа поспешила скрыться с его глаз, чуть ли не перепрыгивая через две ступеньки – лишь бы не быть рядом с ним.

И, когда она уже оказалась наверху, а до ее спальни оставалось всего несколько метров, Фирр тихо и четко произнес:

– Стой.

Он широко улыбнулся и стал лениво, не торопясь, подниматься к Милии.

– Неужели ты, действительно, думала, что сможешь меня одурачить? Да еще у всех на виду?

Муж остановился перед ней – высокий, выше ее на голову, а затем жестом фокусника выудил из ее кармана завернутый в салфетку кусочек пирога. Милиа вся сжалась, скукожилась: если бы могла, растворилась бы в воздухе или утекла сквозь щели в полу. Но это не помогло. Удар был такой силы, что она не удержалась на ногах и кубарем скатилась с лестницы вниз.

Очнулась, когда свет в холле уже погас, и Милиа не сразу поняла, где она и почему все тело так саднит и ноет. Она не без труда приподнялась на локтях и тут же чуть не попрощалась со скудным ужином – тошнота волной поднялась изнутри. Кое-как она доползла до перил, украшенных кованным плющом, и потихоньку, цепляясь за них, начала подниматься. Перед глазами плыло, все вокруг ходило ходуном. Пришлось зажать рот рукой, чтобы не вырвало. Придерживаясь за стену, Милиа впотемках доковыляла до гостиной.

Он убьет ее. Если она останется, то не доживет и до весеннего Сияния. Когда изменилось отношение Фирра к ней? Через пару недель после свадьбы? Да, пожалуй. Как только он узнал, что никакого наследства кроме отцовских долгов, она не получит.

Милиа не нашла ничего лучше, чем стянуть с карниза тяжелые бархатные гардины, просто повиснув на них всей тяжестью собственного тела. Укуталась в пыльную, провонявшую табачным дымом ткань с головой и, пошатываясь, вышла через черный ход. Изо рта вырвалось невесомое облачко пара, а под юбки тут же забрался студеный ветер, хватая за ноги в тонких чулочках ледяными пальцами. Но зато сознание прояснилось и ей стало чуть легче.

Как долго она шла? По дороге вырвало пару раз. Спать хотелось невыносимо: глаза закрывались сами собой и, казалось, если присесть под какое-нибудь дерево хотя бы на пару минут… Однако, Милиа упрямо шла дальше. Странно, но она не проронила ни слезинки. Будто глаза иссякли.

Наконец, лес расступился и в предрассветных сумерках на горизонте замаячили огни просыпающегося Шилона и тянущиеся от него к небу столбики дыма печей и каминов. Из последних сил Милиа, продрогшая и едва державшаяся на ногах, устремилась к городу: туда, где ее ждал родной дом, тепло и еда – столько, сколько она сама захочет.

* * *

Она сидела на верхней ступеньке крыльца, задрав голову вверх, и смотрела на седое небо, роняющее мелкие снежинки, тут же тающие, стоило им только коснуться ее губ и ресниц. Первый поцелуй зимы.

Отец не пустил на порог. Даже не выслушал до конца. Бросил скупое «сама виновата» и захлопнул дверь прямо перед носом. Милиа кричала, плакала, колотила в нее кулаками и ногами – из окон одно за другим стали выглядывать заспанные лица соседей. Но все тщетно.

Нужно идти. Хоть куда-нибудь, пока совсем не окоченела. У нее ничегошеньки не осталось. Ни-че-го. С досадой подумала вдруг, что надо было захватить хотя бы серебряные столовые приборы из буфета в гостиной. Но откуда ей было знать, что все так обернется? Ненароком взгляд упал на обручальный браслет, тонкой золотой цепочкой обвивающий левое запястье. Хоть на что-то сгодится.

Милиа встала и чуть было не свалилась со ступенек вниз – ее повело, а очередной позыв рвоты оставил противный кислый привкус во рту – тошнить было больше нечем.

Она побрела на восток, к торговым улочкам, молясь Сиятельной, чтобы та не оставила ее. Город проснулся: фонарщики карабкались по приставным лестницам, гася фонари, по мокрой брусчатке улиц сновали экипажи, тянулись зевающие прохожие, поглядывающие на нее с опаской. А еще пахло свежим хлебом и – особенно сильно, так, что желудок болезненно сжимался в предвкушении – сдобными булочками с сушеной клюквой и сахарной помадкой, теми самыми, которыми славился на всю страну Шилон. И только сейчас, проходя мимо витрин, Милиа увидела собственное отражение с всклокоченными темно-русыми волосами и запекшейся чуть выше виска кровью. Она торопливо натянула свою бархатную накидку, уже почти не греющую, ниже, чтобы та прикрывала рану.

Ей повезло: ювелирная мастерская нашлась почти сразу же. Но пожилой хозяин, повертев браслет в тонких узловатых пальцах, покачал головой:

– Простите, госпожа, но я никак не могу принять его.

– Что? – сердце пропустило удар. – А как же…

– Это подделка, – заявил он категорично и брезгливо держа его двумя пальцами, будто червя, вернул браслет обратно.

– И что же мне делать? – прошептала Милиа, чувствуя, как в глазах темнеет, а пол уходит из-под ног.

– А мне почем знать? – равнодушно пожал ювелир плечами и, развернувшись, ушел за занавеску, отделяющую мастерскую от крохотного помещения, где он принимал посетителей.

Глава 3

Глава 3

Горе сеющим семена неправды,

ибо взойдут они и порослью своей

затмят солнце.

(Глас Шанти, Наставление о чести)

Голоса сливались в неразборчивый монотонный гул. Духота, пронизанная вонью горелых шкварок, людского пота и кислого пива, клонила в сон. Кимер осоловело уставился взглядом на дно пустой глиняной кружки, стыдливо прикрытой ошметками пены. Третья? Или четвертая? Он сбился со счета. Да и какая, к Маару, разница?

Подозвал разносчицу. Однако, вместо нее подошел сам трактирщик.

– Давай еще, – промычал Кимер, постучав по столешнице ладонью.

– Иди-ка ты… домой, служитель, – склонившись над ним, сквозь зубы процедил мужчина.

– Гонишь? – криво усмехнулся он.

– Оглядись. Как ты им всем в глаза завтра смотреть будешь?

Кимер захохотал. Громко. Басисто. Уже и икота вцепилась в нутро, и слезы полились из глаз, а он все никак не мог остановится. Не было ему нужды поднимать взгляд на людей – за десятки лет в храме служитель изучил их вдоль и поперек. Кимер знал, что он там увидит.

Презрение. Отвращение. Стыд – не за себя, лакающих то же самое теплое вонючее пиво, а за него.

– Что? – отсмеявшись и утерев широкой ладонью слезы, громогласно, как привык на службе, спросил он заплетающимся языком. – Думаете, вы… лучше меня? А?

В зале повисла тишина – лишь с кухни доносилась вялая перебранка.

– Сидите тут… а завтра придете ко мне – беленькие, чистенькие… просить благословения… – все больше и больше распалялся Кимер, брызжа слюной. – А сами-то! Сами!

– Ты же клятву Златокудрой давал, – наконец, тявкнул кто-то из угла.

– Давал, – ухмыльнулся он, а потом широко развел руками, смахнув кружку со стола – та, тихо звякнув, раскололась на черепки. – Только все… нет больше вашей Богини. Не-е-ету!

В зале сначала робко, будто ворчание далекого грома, а потом все громче и громче стали возмущаться.

– Гони его в шею, Марин!

– Жрецы совсем распоясались.

– Пьянь подзаборная…

Кимер прикрыл глаза и блаженно улыбнулся. Как же он устал. Изо дня в день продолжать вранье. Делать вид, что все в порядке, что мир живет прежней жизнью. Но сейчас он положит конец этой игре.

***

Это была дневная служба. Кимер натянул ризу, плотно облепившую тело, с досадой покачал головой. Надев остальное облачение, коснулся лбом знака Сиятельной и вышел к алтарю. Нутро жгло от съеденной тушеной капусты, а во рту стояла горечь. Ведь знал же, что так будет, а все равно не удержался – да еще и миску вылизал.

Прихожане уже ждали его. Мать с трепетом прижимала к груди младенца, что-то нашептывая тому, а отец… Отец смотрел на него так, словно от служителя зависело, какое имя будет даровано Златокудрой. Кимер прямо на ходу привычно осенил их благословением и, достав из глубокого кармана потертый требник, повернулся к родителям спиной. Пожалуй, именно это его и спасло позже, когда все произошло.

Служитель зачитал отрывок из Писания, несколько молитв, окропил крохотные слюнявые губки соком канаго, смотревшемся чужеродно на лице ребенка и вернулся к Пламени.

– Златокудрая Тэли, яви нам свою милость. Даруй чаду сему имя и возьми нить судьбы его в свои Сиятельные длани, – пропел Кимер, с удовольствием вслушиваясь в эхо собственного голоса, загудевшее под сводами храма, и уставился в белые лепестки священного огня.

Мгновение. Еще одно. Пламя не отозвалось. В смятении служитель повторил моление шепотом, но богиня, словно издеваясь, молчала.

Ужас захлестнул с головой. За что? Почему Златокудрая не отвечает ему? Где он оступился? Но времени на размышления и самокопание не оставалось – Кимер уже затылком чувствовал, что родители подозревают неладное. Слава Сиятельной, они не видят его лицо.

«Что делать? Давай же, думай!» – лихорадочно соображал он, пытаясь найти выход из ситуации. – «Имя. Всего-то и нужно – дать ему имя. Никто и не заметит подвоха! Никто не узнает, что оно не настоящее».

Служитель начал перебирать имена в голове, стараясь найти более благозвучное, пока не прошиб холодный пот – кто завернут в пеленки? Мальчик или девочка? Все младенцы выглядят на одно лицо, что бы там их родственники не говорили. Хоть бы на этот раз неспособность различать эти морщинистые мордашки его не подвела!

– Визна! – голос дал петуха.

Кимер, не чувствуя под собой ног, медленно обернулся. Родители ребенка с тревогой смотрели на него.

– Визна, – уже громче повторил он, молясь самому Виару, раз уж Златокудрая глуха к его просьбам, чтобы это оказалась девочка.

Мать младенца с улыбкой громко выдохнула, а муж ее, чем-то недовольный, поджал губы и что-то шепнул на ухо супруге. Сухо поблагодарил служителя, и они оба покинули храм, торопясь сообщить имя ожидающим снаружи родственникам – на обряд Наречения допускались только родители или опекуны.

А вечером… Вечером Кимер уже был готов. Когда-то, много лет назад, на рассвете своего служения, он нарекал Эстира. Теперь мальчик, который, казалось, еще недавно, носился по улице, играя в литос со сверстниками, вырос в статного юношу, готового к обряду Сочетания. Отец его, счетовод, слыл человеком суровым, замкнутым, а вот мать… Тириса торговала в мыльной лавке и, скучая – днем туда редко захаживали – с удовольствием включилась в беседу со служителем. Да, дети быстро растут. Да, сынок у нее славный, учится у аптекаря – Златокудрая избрала для него добрый путь. Ах, конечно, и зазноба есть – дело-то молодое. Зовут как? Митея.

Нужно было видеть глаза Эстира, когда Кимер, вглядываясь в немое Пламя, провозгласил это имя во время обряда. Мальчишка сиял, словно начищенный до блеска знак Тэли.

Служитель соврал и на следующий день, на Наставлении – судя по разочарованной веснушчатой мордашке, неудачно. И через день. Городишко был небольшой: всего два храма – по обе стороны от реки Келеи, узкой и петляющей, словно узоры вышивки на ризе, да крохотная часовня Виара на кладбище. Потому большинство прихожан Кимер знал и в лицо, и по имени. С каждым разом у него получалось лгать проще и складнее, а душу все реже терзали муки совести. Однако…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.