Елена Булганова
Стальные скелеты Книга 1. О героях не плачут

Пролог

– Мама, сказку! – твердил в обязательном порядке каждый вечер перед отбоем вертлявый дошкольник Димка Дымов. – Расскажи о Ребенке короля, без нее точно не усну!

Мама второпях домывала посуду – в девять воду отключали до утра. А после шла за сыном в его комнату и первым делом наглухо закрывала форточку, чтобы в их квартиру на седьмом этаже не проникли крики с улицы. В подвале дома находилась распивочная, чаще всего пьяные надсадно орали ночь напролет песни или затевали яростные шумные разборки. Иногда звали на помощь те, кто подвергался нападению на темных улицах города, но такие кричали не слишком громко, скорее, безнадежно и словно по обязанности – следует ведь кричать в таких случаях. Мать плотно задергивала шторы окна и с усталым вздохом усаживалась на край Димкиной кровати.

– Вообще-то, сыночка, история называется «Легенда о Съеденной книге». Да ты наверняка ее наизусть помнишь!

– Забыл, – лукаво сообщал мальчик и натягивал толстое ватное одеяло по самый нос – по ночам отключали и отопление.

– Ах, забы-ыл? Ладно, дружочек, тогда слушай внимательно, чтобы наконец запомнить. Это случилось еще во времена Двухсотлетней войны. В одной провинции совсем маленького мальчика подбросили ночью к дверям городской библиотеки – наверное, родителям нечем было его кормить. Работавшие там библиотекари были добрыми людьми, но никто из них не захотел забрать ребенка домой.

– Потому что мальчики никому не нужны! – с трагическим надрывом басил из-под одеяла Димка.

– Некоторые мальчики очень даже нужны, – отвечала мать, подавалась вперед, крепко обнимала сына вместе с одеялом. И только тогда ему становилось по-настоящему тепло и уютно. Эта сцена повторялась из раза в раз и была для обоих самым желанным завершением дня.

– Но о том мальчике в самом деле некому было заботиться. Библиотекари сделали, что могли: оборудовали ему уютную комнатушку без окон, за книжными стеллажами, чтобы не нашли проверяющие. Там он проводил почти все свое время, единственными друзьями его были книги. А еще пес, который тоже никому не был нужен и кормился как мог в окрестностях библиотеки. В сумерках мальчик выходил на короткую прогулку, а потом запускал пса в свою комнату, чтобы не было так страшно и одиноко по ночам.

Однажды ночью мальчику не спалось, и он занимался любимым делом: разбирал книги. Смотрел, какую нужно срочно подклеить или оказать ей другую помощь. Но одна книга показалась ему очень странной, и мальчик мог бы поклясться, что никогда прежде не встречал ее на полках. Во-первых, она была в тисненой кожаной обложке с медными уголками. Во-вторых, на каждой ее странице было написано только одно предложение или изображен один рисунок.

Так, на первой странице находилась карта мира, каким он был до Катастрофы. А на следующей – каким он стал теперь, когда после падения метеорита большая часть суши ушла под воду. На третьей странице был указан год, в который на земле умрет последний человек – мальчик вздрогнул и поспешил перевернуть страницу. На следующей говорилось, что у мира еще есть надежда, но для этого нужен герой, отважный подросток, который рискнет отправиться в никуда. Он много раз будет на пороге смерти. Он никогда не будет знать, друг рядом или враг. Но своего главного врага ему придется узнать, отыскать и с ним сразиться. А еще он должен найти настоящего Ребенка короля и спасти от верной гибели, затем уговорить взойти на престол.

– Это будет девочка, да? – в который раз уточнял Димка.

– Может, и мальчик, как знать. Были времена, когда мужчины правили миром. И вот, если у него все получится, мир начнет меняться к лучшему, снова станут рождаться поровну мальчики и девочки. Но для этого…

Димка в этом месте переставал дышать, и всякий раз надеялся, что вот сейчас он узнает, вот сейчас… Но мама делала паузу и таинственно понижала голос:

– Только эти три слова – «Но для этого» – и успел прочитать мальчик на последней странице. Его пес с каждой секундой все больше скулили и волновался, словно чувствовал беду. А потом вдруг вырвал книгу из рук юного хозяина, растерзал ее, а страницы проглотил. Видно, там было написаны страшные или горькие слова, а он не хотел, чтобы такое случилось с его единственным на земле другом.

И все же на следующий день мальчик вместе со своим псом отправился в путь, надеясь, что он сможет выполнить условия книги, даже не зная их до конца. Что-то ему удалось, но отыскать Ребенка короля он не сумел. Тогда мальчик стал ходить по метрополиям и провинциям, рассказывать эту историю всем, кто хотел его слушать. Никто не мог схватить его или бросить в тюрьму, и все границы были для него открыты. Мальчик надеялся, что найдется тот, кто сумеет сделать все правильно…

– Эта буду я! – всегда в этом месте выпаливал Димка и на радостях трубно шмыгал носом.

– Конечно, – соглашалась мама. – Но не забывай, что сперва нужно подрасти.

– Я подрасту, я уже скоро! Дальше!

– Если такой подросток, – мать на всякий случай подчеркивала голосом последнее слово, – сделает все, что предписано книгой, то перед ними появится тот самый мальчик из легенды. Возможно, он будет выглядеть как старик, ведь он бродит по земле уже давно. А может, останется юным, и верный пес будет стоять рядом с ним. Тогда он вспомнит, что было написано на последней странице – и произнесет эти слова вслух. После чего мальчик и его пес обретут долгожданный покой. А подростку предстоит выполнить то, что велит книга – или навсегда похоронить эти слова в своей памяти. Точка, конец истории!

Мать целовала сына в торчащую из-под одеяла колючую макушку и уходила. А Димка еще долго лежал с открытыми глазами и бурно переводил дыхание – он точно знал, кто будет тот подросток, который сразится с врагом и спасет от верной смерти Ребенка короля. И уж, конечно, выполнит последнее главное условие книги. Только бы подрасти поскорее. Он спасет всех – миру остается лишь немного подождать!

Глава 1. Хорошо быть принцессами

Вот две девочки, разбуженные по случаю праздника слишком рано, чтобы выглядеть счастливыми. Обе пока еще сладко потягиваются на перинах в своих кроватях под шелковыми балдахинами и перекидываются через комнату первыми вялыми репликами вперемежку со смешками.

Обеим в этот день исполнилось по пятнадцать лет. Их разбудили на рассвете восторженные вопли толпы, взявшей в окружение с трех сторон дворцовые стены, а также тех, которые выстроились вдоль набережной неширокой реки, куда выходили окна спальни девочек. И все дружно надрывали глотки, прославляя на все лады два главных сокровища метрополии.

А затем в покои юных принцесс сперва ручейком, а потом бурлящим потоком устремились горничные, массажисты, стилисты, портные и прочая дворцовая обслуга. Ровно в десять утра, когда пробил на Часовой башне дворца гулкий, вечно сердитый колокол, сестры Адара и Рокаста (для близких Дара и Каста) крепко взялись за руки и глянули друг на друга немного испуганными глазами. А после, сияющие и оживленные, выпорхнули в зал для прессы, чтобы затем чинно проследовать в Тронный зал.

На них пышные платья из нежно-розового шелка, поверх наброшены тончайшие кружевные пелерины, застегнутые под подбородками на крупные бриллианты в форме сердечек. Обеим придворные парикмахеры соорудили сложные прически, перевив пряди волос жемчужными нитями и скрепив всю конструкцию золотыми диадемами – прообразами будущей короны. Родители, сановники и допущенные в святая святых журналисты уже ожидают виновниц торжества. Мать и отец простирают к ним руки и аккуратно целуют чуточку напомаженные щеки, газетчики щелкают фотоаппаратами без передышки, стараясь поймать самые трогательные моменты.

Не теряются и операторы, занявшие со своими камерами позицию за великолепным сдвоенным троном. Журналисты мешают им, остается лишь скрипеть зубами и выжидать, чтобы никто не испортил кадр. Хронике торжественного мероприятия предстоит месяцами мелькать на экранах кинотеатров и телевизоров – если, конечно, их не затмит другая важная новость из дворца.

Принцесса Дара, лукавая бестия, живая и подвижная, как солнечный зайчик, с круглым розовым личиком, от которого без ума вся метрополия, с трудом может оставаться на месте даже те четверть часа, что отведены под фотосессию, и уже своротила набок отцовскую корону. Впрочем, фотографы и операторы тут же взвыли от восторга от такой удачной неформальной картинки.

Рокаста, прильнув к матери и робко касаясь кончиками пальцев пышного бархата ее расшитого золотом бордового платья, стоит неподвижно и смотрит в объектив не по возрасту серьезным взглядом. Она некрасива, у нее слишком широко расставлены глаза, крупный нос и тяжеловатый подбородок – но какое это имеет значение? Уже сейчас тысячи юношей метрополии и провинций засыпают и просыпаются с ее именем на устах. А во дворце принцессу любят за ее спокойный нрав, уважают за ум и твердый характер.

Девочкам предстоит быть неразлучными еще два года, познавать премудрости дворцовой жизни, и однажды на глазах всего народа указать на своих избранников. Но лишь одну из них ждет замужество, радость материнства, а затем коронация и власть над всей метрополией. Второй же предстоит безысходная участь до конца жизни пребывать затворницей в Западном крыле дворца, в тоске и одиночестве, с грустным титулом «Запасная принцесса». Но сестры об этом пока даже не подозревают.

На следующий день после такого утомительного и радостного праздника юная Дара вскочила с постели ни свет ни заря. Она со вчерашнего дня держала в голове, что сегодня после обеда в бальный зал дворца будут доставлены подарки из города – забавные пустячки, которыми простые жители метрополии жаждут выказать свою любовь к принцессам. Стражники наверняка всю ночь проверяли их на случай злого умысла, дезинфицировали, сортировали и раскладывали в тележки на колесиках. Когда девочки получат от матери разрешение встать из-за стола и подняться в балетный зал, для них останется разве что узкий проход, и совершенствоваться в танцах сестрам целую неделю придется там же, где они делают зарядку.

Зато сколько удовольствия в том, чтобы разбирать эти залежи! Конечно, незамысловатые подношения в сравнение не идут с теми, что уже получили девочки от родителей, придворных, знатных гостей из Города и других метрополий – каждый подарок, естественно, вручался под вспышки фотокамер. Зато подношения от народа бывают ужасно забавными. Это и поделки из дерева и камня, и мягкие игрушки, и домашнее варенье, и сладости, каких не попробуешь во дворце. Конечно же, портреты принцесс, выполненные в самых невероятных манерах – в том году были выложенные из шкурок животных и из живых, растущих прямо из гигантского полотна цветов и ягод. Каста такое терпеть не может, даже не поглядит – а Дару огорчает только то, что в ее личной комнате не хватает стен под ее портреты, а вешать такое в общей ради их безопасности спальне девочек сестра не позволяет. А еще книги, и карты, и странные вещи, которые были в ходу триста лет назад, когда мир вокруг был еще совсем другим – вот такие вещи умненькая Каста обожает.

Мысль об этих подарках не дала девочке спокойно валяться в постели до появления горничных. Она испытывала зуд в пальцах и несколько раз едва не разрыдалась от мысли, что ждать еще несколько часов. Побродив бесцельно по темной спальне, Дара заглянула на половину сестры, в надежде, что та тоже проснулась, и можно будет поболтать. Но Каста еще спала, утомившись чтением толстой древней книги до первых рассветных лучей. Сама книга в истертой кожаной обложке лежала на мягкой тумбе рядом с кроватью. Сестра не проснулась даже тогда, когда Дара эту книгу уронила – совершенно случайно, разумеется. Мягчайший шерстяной ковер испортил все дело, пришлось придумывать другое занятие.

И тогда Дара задала себе вопрос: а почему бы не прогуляться, пока есть возможность сделать это в одиночку? Да еще и по интересным местечкам, куда проход принцессам строго-настрого запрещен даже с опостылевшей охраной. Смешно сказать, им уже по пятнадцать лет, а по родному дворцу их водят за ручку! Каста перестанет считать сестру непроходимой дурой, если дело выгорит. И Дара немедленно взялась за подготовку: поверх пижамы набросила короткий халатик из шелка малбери, расшитый мелким жемчугом, и распахнула тяжелые двойные створки двери.

Там на посту из последних сил боролась с рассветной дремотой пара стражников. Но это были совсем молодые парни, недавно попавшие во дворец, все еще ошалелые от выпавшего им счастья, а значит – легкая мишень. С такими Дара умела справляться на раз. Выйдя из комнаты, она кокетливо улыбнулась склонившимся в поклоне стражам, позевывая, прошлась неспешно до лестницы – те на цыпочках и стараясь не брякать оружием, следовали за ней по пятам. Свернула нога за ногу в один из боковых коридоров – и вдруг с места в карьер включила первую скорость, промчалась по коридору, сбежала по лестнице и уже в другом коридоре юркнула в первую попавшуюся нишу. Через секунду мимо прогромыхали сапоги стражников, зазвучала перекличка их испуганных голосов. В коридоре они не задержались, пробежали дальше. Дара радостно хлопнула в ладоши – победа оказалась на удивление легкой.

Конечно, девочка знала, что ей в очередной раз попадет от матери, она почти физически ощущала на своей щеке жар тяжелой королевской пощечины. Да и стражников жаль – за такое и уволить могут, даже из метрополии выслать. Но уж слишком Дара любила свободу и баловство, потому не собиралась отказывать себе в маленьких радостях. Может быть, все обойдется, ее побег останется незамеченным: ведь стражники, само собой, будут немы, как рыбы.

Но тут из ниши, оттуда, где она, постепенно сужаясь, превращалась в узкую щель с небольшим оконцем-воздухозаборником, до Дары донеслись голоса. Принцесса завертела головой, прикидывая, куда на этот раз занесли ее быстрые ноги. Ага, похоже, что за стеной – дворцовая кухня, просторная, на целый этаж, в любое время суток источающая изумительные ароматы. Нужно проверить, достаточно ли велико оконце, чтобы можно было подговорить сестру проникнуть на кухню под покровом ночи. Оглядеться, что и как, заодно наесться до отвала коржиков и фруктовых корзиночек, которые так потрясающе печет королевская повариха Вера. Для Дары это был злободневный вопрос – ее, с детства пухленькую сладкоежку, по приказу королевы уже пару месяцев держали на жесткой диете.

Влекомая сладкой надеждой, она поползла вперед, но скоро оказалась прочно зажата между стенами. М-да, в такую дыру и худышка Каста не пролезет, даже если удастся подбить ее на авантюру. Девочка хотела уже двигаться в обратном направлении, когда услышала ленивый от сытости говорок Веры, а в ответ ей – вкрадчивый голос неизвестного мужчины, наверняка охранника. И решила компенсировать провал задумки хотя бы подслушанным разговором.

– На твоей кухне я впервые познал вкус настоящей пищи, лапочка Вера, – сладко разливался незнакомый голос. – И понял, что словно и не жил прежде, веришь ли! Если бы ты только знала, Верунечка, чем мне приходилось питаться там, в провинции, то из твоих чудесных глазок пролились бы слезки сочувствия ко мне. Иногда сутками у меня не было даже кусочка хлеба, но я и тогда не прерывал тренировок, только бы получить шанс попасть сюда, в метрополию. Знай ты мою прежнюю горькую жизнь, непременно пожалела бы меня, красавица!

Дара не смогла удержаться смешок, успев предварительно зажать нос и рот ладонью: повариха была необъятной толстухой с ногами-бочками и десятком подбородков один другого внушительней. Подбородки лежали один на другом, словно блинчики на блюде, или как сходящие к реке дворцовые террасы.

– Ах ты ж подлиза, негодник, – насмешливо басила в ответ Вера. – Уж не только вкус еды ты узнал на этой кухне, верно? Да и то сказать, повезло тебе так повезло, охламону затрапезному. Там, где ты жил, горемыка, приходилось тебе хоть издали видеть молодых женщин навроде меня?

– Да откуда ж, радость ты моя?! – горячо вскричал охранник и, кажется, даже ударил себя кулаком в грудь. – В провинциях женщин на улицах не встретишь, разве что совсем дряхлые старухи иногда дерзнут высунуться на прогулку, да и те с охраной.

– Рад небось без памяти, что оказался в Городе?

– Опомниться не могу от такой удачи. Повезло же мне родиться этаким верзилой, да и силушкой не обойден. Вот меня и выбрали в охрану, теперь живу, как в раю. А уж как тебя, лапушка, встретил…

– Но-но, – услышала Дара суровый окрик поварихи вслед за звучным хлопком. – Держи себя в руках, новичок. Раз напросился в помощники – берись мигом за картошку.

Минуту слышно было только стук и плеск воды, заскучавшая Дара уже почти решилась продолжить свой путь – но тут снова заговорил охранник:

– А все ж интересно, какая из девчонок – настоящая принцеска. Уж я гляжу-гляжу на них, когда выпадает случай – ан нет, ничегошеньки не понятно. Одна красотка, вся в мать. Вторая страхолюдина, но фигурой вроде в отца пошла. Но ведь обе-то никак не могут быть всамделишними, верно, солнышко?..

– Ты, дурак, чего мелешь? – гаркнула повариха так, что Дара от неожиданности дернулась и больно приложилась макушкой о камень. – Совсем дурной, что ли? Хочешь враз из Города вылететь, а заодно и мою жизнь молодую загубить? Да я тебя тогда своими руками на кусочки порву, в кипящий чан брошу, и силушка твоя не спасет!

– Да что я сказал-то такого? – заверещал стражник, кажется, всерьез перепуганный. – Все во дворце об этом гадают.

– Гадают, да рта не раскрывают, дурень! Ты как, провинциал, о королевской семье отзываешься? Видно, заболел головой, как из отхожего места в рай попал. Вот только руки вымою, а после пойду и донесу на тебя!

– Ох, сладенькая Вера, ты ведь этого не сделаешь? – заюлил мужчина едва ли не со слезами в голосе. – Это я сдуру сказанул, с недосыпу, видать. Куколка моя, сразу после смены отправлюсь в увольнение и вернусь к тебе с полной сумкой подарков.

– Ты меня подкупить даже не пробуй, – громыхнул суровый ответ. – Сам знаешь, меня любой подарками завалит, стоит бровью повести. А уж если повезло тебе, так блюди себя и глупости всякие не болтай. Тут везде камеры понатыканы, не знал?

– Так вот ты чего испугалась, крошечка моя? – сладким до тошноты голосом спросил явно приободрившийся дворцовый страж. – Да неужели ты думаешь, милашечка, что я к тебе в гости собирался и не позаботился, чтобы отключить это славное местечко от всех мониторов?

– Точно отключил? – помолчав, уточнила деловито повариха. – Уверен, что ничего не упустил?

– Уверен так же, как в твоей небесной красоте, клюковка.

С минуту за стеной было тихо, только быстро-быстро стучал нож о поверхность стола – Вера шинковала овощи. Но Дара уже навострила уши и уходить пока не собиралась. Принцесса была очень зла, что ее сестренку какой-то болван из провинции назвал страхолюдиной, и хотела знать, что значит «обе не могут». А потом она и сама найдет способ на него настучать, чтобы неповадно было.

– Я так думаю, что обе они – того, – наконец уже без всякой тревоги или злости в голосе как-то нараспев проговорила повариха. – Ну, ты понял. Со стороны. У королевы-то пять лет подряд мальчишки рождались, а потом и вовсе – никого. Видно, вышел ее женский срок. Очень маялась наше величество, ведь народ ждал, когда она исполнит свой долг перед метрополией: родит двух дочек. Пятнадцать годков назад вроде как снова с животиком ходила, да пойди проверь. Горничные, придворный доктор и акушерки после якобы рождения двойняшек – тю-тю, нету их, словно корова языком слизала. А еще раньше король все ездил куда-то, видать, работал над проблемой. Так что, думаю, девочки наши или обе купленные, или одна из них – внебрачная дочь короля. Но точно ни королевы.

– А кто же тогда займет трон? – озадачился стражник. – Если обе неродные?

– Это уж без тебя, оболтуса, решат, – начала снова закипать Вера. – Какая больше по душе королеве, та и займет. Хотя какое там по душе, она на обеих глядит только по обязанности… Врачи тоже свое слово скажут, метрополии нужна крепкая глава. А ты чтоб больше об этом ни гу-гушечки – не жалуют во дворце такие разговоры. Ясно тебе али как?

– Ясно, моя ласточка! – вскричал стражник.

Их голоса затихли в отдалении – наверное, отправились в одну из морозильных камер принести еще продуктов. А у Дары колени и ладони словно примерзли к мраморному полу ниши, хоть через воздухозаборник так и тянуло душным теплом. Сердечко ее билось птицей в сетях, она мучительно пыталась осознать своим невеликим умом, что значили эти странные и пугающие фразы. Но ничего не вышло, девочка выползла в коридор и ринулась в обратном направлении, чтобы поскорее отыскать свою советчицу и утешительницу во всех сложных вопросах – сестру Касту.

В их комнате горел ярко свет, у порога маялась молоденькая горничная с круглыми от страха глазами. Заприметив Дару, охнула, всплеснула руками и бросилась бежать в сторону главной дворцовой лестницы. Девочка поняла, что ее отлучка замечена – и азарт сменился томлением страха, ноги разом ослабли в коленках.

Каста, уже одетая и причесанная, сидела за столом, прилепившись глазом к микроскопу. Дара с досадой вспомнила про задание по биологии, но радостно встрепенулась, сообразив, что учитель придет только завтра – ведь сегодня торжественный выезд в Город. Надо только не забыть и умолить Касту сделать урок еще и за нее. А то у нее, Дары, от микроскопа потом ужасно режет в глазу, и все равно не видно ничего, и… но тут она усилием воли оживила в голове подслушанный разговор, почти рассеявшийся по дороге сюда.

– Вернулась, гулена? – спросила сестра, не поворачиваясь. Говорила она тихим ровным голосом, как всегда, когда очень сердилась. – Ну зачем ты опять обдурила охранников? Трое человек остались без работы, а двое из них попали в черный список. Неужели тебе совсем их не жалко? И да, наша мать в бешенстве.

– А чего они вечно за нами таскаются? – захныкала смущенная и встревоженная Дара. – Почему мы даже в родном дворце не можем ходить без охраны, куда хотим?

– Да потому, что во дворец могут проникнуть чужаки и выкрасть нас, – выразительно вздохнув, напомнила сестра. – В прошлые годы уже было несколько покушений. Посмотрю я, как тебе понравится быть похищенной.

– Вот еще! Я отобьюсь, буду царапаться и кусаться.

– Отобьется она. Готовься лучше к разговору с матерью.

– Ой, Касточка, я с тобой сначала хотела посоветоваться, – усилием воли снова вспомнила о главном Дара. – Я тут услышала что-то очень странное. Ну просто дико странное.

– По радио, что ли?

– Нет, на… в одном месте, – девочка вдруг сообразила, что не стоит подставлять под удар еще и повариху, которая наперечет знает все любимые кушанья сестер. Вдруг у них в комнате тоже спрятаны камеры или прослушка. – В общем, люди говорили, что мы с тобой вовсе не сестры. И что одна из нас, может быть, купленная, а может, и обе. Разве не преступление против короны болтать такое? Ну скажи, скажи…

И осеклась под взглядом сестры. Развернувшись на стуле и слегка побледнев, Каста смотрела на нее с удивлением и снисходительным сочувствием, а больше всего в темных глазах ее было грусти. Словно не сразу вспомнив, что Дара ждет ответа, Каста долго молчала, потом тихим невыразительным голосом произнесла:

– Ты красивая наивная дурочка. Неужели сама ни о чем не догадалась? Я, кажется, поняла это, когда была совсем крохой.

– Чего ты поняла?

– Что мы не можем быть сестрами. Когда ты слышала такое, чтобы девочки рождались двойняшками или близнецами, если они теперь вовсе почти не рождаются? И мы с тобой ни чуточки не похожи. Но так положено, принцесс должно быть две, понимаешь? И желательно одного возраста, чтобы в один год проводить Турнир. Пятнадцать лет назад наша мать как всегда блистательно исполнила свои обязательства перед метрополией.

– Почему? – прошептала Дара, все еще надеясь, что сестра разыгрывает ее. – Почему две?

– Сколько раз за день ты пробегаешь по галерее, ведущей к парадной лестнице?

– Не знаю, – озадачилась, потрясла головой девочка. – Много раз, наверное. Не считала.

– А глаза хотя бы иногда поднимаешь? Смотришь на портреты, что висят вдоль стен?

– Бывает смотрю. Знаешь, иногда я специально хожу туда и гляжу на мамин портрет. Там она так хорошо улыбается, а на нас только злится обычно, – закручинилась, опустила голову Дара.

– И никогда не замечала, что на тех портретах, где мама совсем молодая, рядом с ней всегда изображена еще одна девочка?

– Ну да, наша тетушка! Я в курсе про нее, только имя забыла. Но ведь мы никогда ее не видели. Она вроде в другой метрополии живет, ведь да?

– Не видели, – кивком подтвердила Каста. – Но она есть, и она тоже была принцессой, как и мама в те годы. И у нашей бабушки тоже была сестра, и у прабабушки. Нам никогда не рассказывают толком про них, врут, будто бы они вышли замуж и перебрались в другие метрополии. Я много думала об этом и однажды поняла: вторая принцесса нужна про запас. На случай, если с одной что-то случится. Чтобы было, кому наследовать трон прежде, чем возникнет смута.

– Ой, – сказала Дара и схватилась за щеки, всегда приятно розовые – но сейчас от них отхлынула вся краска. Потом смежила темные очень густые ресницы и в голос разрыдалась. Сестра, оставив менторский тон, немедленно бросилась ее утешать. Будучи от природы худой и до безобразия (как утверждала королева) высокой, она вынуждена была опуститься на корточки, чтобы заглянуть в лицо Даре, подуть ей на взмокшую челку, чмокнуть в щеку, погладить по голове – в общем, провести ряд давно известных и привычных экстренных утешительных мер. Плакать Дара любила и умела, а от слез становилась еще очаровательней. Но на этот раз она рыдала всерьез.

– Не хочу быть про запас! – выкрикивала она сквозь слезы. – А вдруг это я – купленная?! Лучше прямо сегодня умру!

– Ну что ты, дурочка? – мужественно успокаивала ее сестра. – Перестань плакать и посмотри на себя в зеркало, а потом сразу – на меня. Разве у наших красивых родителей могло родиться такое чудовище, как я? Нет, тут все ясно.

Дара перестала вопить и приоткрыла один глаз – зеркало, старинное, в резной дубовой раме с мозаичными вставками, находилось как раз напротив. С подвыванием вздохнула и оправила пушистую челку, потом сказала:

– Вовсе ты не чудовище, не смей так говорить, сестренка! А они еще сказали, что мы, может, обе – купленные.

И посмотрела на сестру с надеждой, страстно желая быть переубежденной. Но на этот раз Каста с задумчивым видом кивнула головой.

– Да, и такое возможно. Если матери не удалось родить девочку, то пришлось где-то раздобывать нас обеих, – признала с облегчением. Думать, что чужая в семье только она, было слишком мучительно.

– Но разве тогда мама любит нас? Если мы не родные?

– Ну, разумеется, любит, почему же ей не любить нас, – с некоторым сердечным скрипом заверила ее Каста. – Конечно, у мамы очень много дел, ведь она – королева. Вся страна, метрополия и провинции нуждаются в ней. А папа ей не слишком-то помогает. И потом, у нас пять братьев, а с парнями всегда больше мороки. Но она точно нас любит, особенно тебя, ведь ты такая красотка.

– А мне всегда казалось, что мама больше любит тебя, потому что ты – умная, – сквозь новую порцию слез проскулила Дара.

Обе девочки сейчас видели перед мысленными взорами свою мать, королеву Аркадию, надменную и раздражительную женщину, красивую холодной, скорее отталкивающей, хоть и очень эффектной красотой. Обе вопреки желанию вспоминали, что все ее редкие улыбки и ласковые прикосновения к дочерям были получены ими разве что под прицелом фотокамер или в присутствии гостей. И им обеим было одинаково страшно думать об этом.

Тяжелое молчание нарушила Каста. Она заговорила шепотом с непривычным для нее жаром в голосе:

– Знаешь, я очень часто думаю о моей настоящей маме. Зачем ей было продавать меня во дворец? С каждым годом девочек рождается все меньше. Если мама жила в провинции, то с рождением дочки она и так получала бы все, понимаешь? Ее бы перевезли в метрополию, предоставили прекрасный дом, прислугу, все необходимое. Если ей хотелось не только богатства, но и высокого положения в обществе, то могла заранее породнится с одним из знатных семейств, пообещав дочь кому-то в жены. Она бы получила все – и сохранила свое дитя, а ведь это, мне кажется, важнее всего! Но я слышала, что сейчас в провинциях действуют целые банды, они похищают новорожденных девочек. Часто возглавляют такие банды врачи-акушеры. Может быть, наши матери до сих оплакивают нас, Адара!

– Какие матери, ты чего?! – отпрыгнула в сторону, взвизгнула ее перепуганная сестра. – Ты снова бредишь, Каста! У нас с тобой одна мать, и она – королева, а все эти разговоры – приступная чушь! Вот сейчас побегу и расскажу маме про гадких людей, которые болтают такое, пусть их строго накажут!

И бросилась к выходу из комнаты. Но на полпути к двери застыла, низко опустила свою белокурую пушистую голову. Спросила жалобно:

– Но что же нам теперь делать, сестренка?

Каста коротко засмеялась, легко поднялась на ноги и через плечо глянула на старинные часы в простенке.

– Как что делать? Через полчаса у нас торжественный выезд к народу. Ведь сегодня праздник, День Возрождения, разве забыла? После праздничный обед и разбор подарков.

И указала пальцем на ажурную платиновую рамку на стене. В нее каждый вечер вставлялся новый листок, на нем каллиграфическим почерком королевского секретаря был расписан следующий день девочек до самого отбоя.

– Я не об этом… мы ведь даже не настоящие сестры, так получается?

– И что с того? – очень серьезным голосом спросила Каста, подошла и положила ладонь Даре на макушку. – Но мы всегда можем быть настоящими большими подругами. А считать себя сестрами через дружбу. Согласна?

– Ой, ну конечно! – вскричала Дара, маленький мирок которой снова пришел в равновесие, разрушенное с утра из-за собственного любопытства. Плюс ради торжественного мероприятия мать уж точно не станет в ближайший час лупить ее по щекам.

И как раз в этот момент девочек позвали готовиться к выезду. Комнату наполнили служанки и визажисты, готовые помочь юным принцессам обрести праздничный вид.

– Ненавижу все это, – процедила сквозь зубы Каста, густые волосы которой в этот момент нещадно раздирали щеткой. – Снова целый час сидеть в стеклянном аквариуме и стараться не оглохнуть от приветственных криков!

– О, ну что ты, Касточка, это же просто здорово, – не согласилась Дара. – Я так люблю видеть, как сильно народ метрополии обожает нас с тобой!

Глава 2. Ненавистное соседство

Дурацкий урок истории тянулся до одури нудно. Учитель работал в школе только вторую неделю, был молод, бледен, черноволос и костляв на грани истощения. Свои длинные руки со слишком большими квадратными кистями он старался держать за спиной, но быстро увлекался и нещадно ими жестикулировал. Создавал дополнительный ветер в классе, и без того выстуженном за ночь. Обычно ученики его за это высмеивали, жестоко передразнивали, но сегодня не обращали внимания. Хотя историк прямо из шкуры лез, чтобы заинтересовать двадцать пять шестнадцатилетних парней своими историями. Ну, или хотя бы перекрыть тонким блеющим голосом нарастающий шум в классе.

Напрасно старался, конечно. Кто, скажите на милость, станет его слушать, когда в школе назревает важное событие! И ладно бы рассказывал что-то путное, про войну, про оружие, про тактику видения допросов – это бы еще сгодилось. Так нет, болтает о каком– то идиотском царе, который был высоченного роста и любил работать своими руками. А между тем школьный совет давно хочет историю выкинуть из программы вовсе, только и ждет указаний свыше. Отменили же год назад мировую историю как утратившую всякий смысл и только разжигающую излишнюю ненависть между учащимися. Хотя чего ее разжигать – она и не гаснет никогда, полыхает яростным багровым пламенем.

Причем произошла эта отмена после заварушки именно в том классе, где отбывал учебу Дым, он же Димка Дымов. Тогда он еще хорошо учился, потому у него была твердая надежда. Он всей душой верил, что обязательно выберется из этой школы, из их города, из провинции.

А вела мировую историю одна старуха, такая древняя, что даже по улицам повсюду ходила без охраны – кто бы на нее польстился! На своем последнем уроке она говорила как раз про войну, охватившую сотни лет назад весь тогдашний еще не ушедший под воду мир, и потому слушали ее с интересом. И рассказывала старая здорово, про концлагеря там, про расстрелы, про газовые камеры, словно сама все это повидала. Редкий случай, когда звонку на перемену никто не обрадовался, а кто-то с «камчатки» даже взмолился:

– Марья Антоновна, расскажите еще, ну пожалуйста!

Но старушка озабоченно помотала круглой седой головой с проплешинами: ей пора было принимать таблетки, а хранились оные в учительской, в сейфе, чтобы не сперли ироды, то есть ученики.

– Потом, потом, детки, на следующем уроке закончу.

И тогда Ванька Сомов с абсолютно невинным видом спросил:

– Вот вы все говорили, Марья Антоновна: фашисты, фрицы. А какая национальность-то у них была, мы чего-то не поняли?

Историчка, наверное, была так довольна успешным занятием, что не просекла подвоха. Улыбнулась пожелтевшими протезами и ляпнула сдуру:

– В основном, Ванечка, это были немцы, хотя не только…

Тут она одумалась и со щелчком захлопнула рот. Но было уже поздно, парни с русского ряда – самого удобного, у окна и поближе к еле теплым батареям – разом развернулись и уставились на самую заднюю парту в среднем ряду. За ней оцепенели, схватились за руки рыжие и обычно румяные, а сейчас серо-зеленые от ужаса братья Вегнеры.

Правда, Марья Антоновна не растерялась и этим порушила ребятам весь кайф. Она мигом проковыляла через класс к Вегнерам, выкрикивая на ходу почему-то басом:

– Всем сидеть! С места не двигаться!

Дошла, вытащила парней из-за парты и под прикрытием своего тощего тела отконвоировала в учительскую. А когда русские пацаны после уроков вывалились из школы, везде уже дежурили полиция и дружинники, так что большая расправа не состоялась. Но старуху после того случая уволили или она сама не захотела оставаться. А заодно и с мировой историей было покончено навсегда.

Дым не хотел вспоминать тот день, сжимал под партой до хруста кулаки и тряс головой – а отогнать воспоминания все равно не удавалось. Ведь и день тогда был почти такой же: середина осени, 15 октября, холод в классах, а за окном сырая темень и пощелкивание капель о карнизы. Тогда он был рад-радешенек, что не оказался втянут в дурацкую драку, и что можно было сразу после уроков бежать домой, к родителям.

А за пару недель до того дня он вернулся из школы и очень удивился тому, что отец был дома. Отец работал кассиром в большом, стылом, с вечно пустующими полками универсаме, за место свое сильно держался. Даже выходил из дома всегда на полчаса раньше, бормоча себе под нос что-то про происки коллег. И после окончания смены приходил домой в униформе (серый комбинезон без карманов и бордовый фартук), не снимал его до закрытия магазина на случай, если потребуется срочно подменить кого-то. Но сейчас был одет по-домашнему, сидел на краю дивана, а мама в халате и с распущенными волосами полусидела, откинувшись на подушку, по плечи накрытая пледом.

У отца на коленях стояли две миски, в одной салат из огурцов и помидоров, в другом фруктовая нарезка. Дым снова удивился: овощи и фрукты так сразу не раздобудешь, да и стоят дорого. Из своего универсама отец никогда ничего не приносил, все покупал на самом дешевом рынке. Но сейчас он деревянной ложкой загребал поочередно то в одной миске, то в другой, подносил ко рту матери. Она хохотала, мотала головой и накрепко сжимала губы. Тыкала подбородком в отца, мол, ешь сам.

– Мам, ты чего это, заболела? – спросил Дым с порога комнаты. Когда понял, что может простоять тут незамеченными еще час. Отец оживился и поманил его пальцем, а мама сказала торопливым шепотом:

– Сереж, только не говори ему пока. Давай дождемся…

– Что не говорить? Почему не говорить? Что вы от меня скрываете?! – заорал перепуганный Димка, в один прыжок оказался у дивана.

Мама закатила глаза, а отец сказал весело:

– А чего нам нашу радость скрывать? В общем, Димыч, поздравляю, скоро у тебя появится сестренка.

Дым только моргнул пару раз, но ушам своим не поверил. Такого просто не могло быть: в последние годы девочки почти совсем не рождались.

– Ну, ты что же, не понял? – мягко спросила мама. – Или не рад?

– Я рад, – прислушавшись к себе, еле выговорил Дым – у него занемели губы. – И чего, мы теперь будем жить в метрополии?!

Родители обменялись лукавыми взглядами, прыснули, как дети.

– Что я говорил? – сказал отец. – Нашего верзилу только этот вопрос и взволнует всерьез. Ты бы мать сперва поздравил, сынище!

– Мам, круто! – опомнился, выдохнул Дым. До него постепенно доходила грандиозность всего происходящего. Дивные картинки из другой, лучшей, настоящей жизни замелькали перед глазами.

– Ну вот, а то сразу – метрополия, метрополия! – покивал ему отец. – Но вообще да, можешь готовиться к переезду. Не сейчас, конечно…

– А когда? – жадно спросил Димка.

– Ну, может, через месяц-другой. Сегодня врач только отправит туда извещение, некоторое время наша мама будет под наблюдением. Продукты, кстати, мы уже с сегодняшнего дня получаем по спецталонам, медикаменты тоже. Только смотри, Димыч: упаси тебя Бог кому проболтаться…

– Знаю, не маленький!

Дым сложился пополам – ростом он дано перегнал отца – и чмокнул мать в непривычно румяную щеку. А потом помчался в свою комнату. Не прошло и четверти часа, как Дымов полностью разворошил шкаф и ящики стола, отобрал все самое важное, чем владел: приличную одежду, любимые книги, всякую мелочь на память. Но хороших вещей у Дыма было мало, так что набрался всего один чемодан. Можно было вообще ничего не брать, он видел в кинохрониках, как уезжали семьи в подобной ситуации: налегке усаживались в присланную из метрополии длинную черную машину, тогда как полицейские зорко наблюдали за набежавшей толпой – не навредил бы кто из зависти счастливчикам.

Конечно, подмывало позвонить хоть кому-то из приятелей и рассказать, какая удача привалила, но делать это было категорически нельзя. Сразу объявится куча завистников, а такие на все способны. Поэтому Димка до поздней ночи просто ходил по комнате и представлял, какая замечательная жизнь будет там, в Городе.

Не станет больше этого вечного доставания продуктов, стояния в многокилометровых очередях, воплей о помощи под окнами едва ли не каждую ночь. Им выделят отличный дом, может быть даже с видом на дворец. Он вживую увидит короля и королеву, и их дочек, разумеется. Там у него будет мобильный телефон и нормальный компьютер с интернетом – здесь, в провинции, эти штуки под запретом, за приобретение их контрабандой сразу бросают в тюрьму. Но он, конечно же, прежде всего подаст заявление в школу «Стальные скелеты», в гладиаторский корпус. Говорят, туда берут только парней из знатных семей, но он добьется своего, не отступит. Получит нужную подготовку, примет участие в Турнире и женится на одной из принцесс. На принцессе Адаре, если точнее, ведь она такая красотка, и со временем станет королем всей метрополии. Да, это определенно был хороший план без всяких червоточин.

Родители потешались над тем, что Дым две недели после этого ходил в одежде, из которой давно вырос, но так и не притронулся к чемодану. И в школе тоже прикалывались – а он в душе ржал над этими жалкими неудачниками, которым ничего в жизни не светит. Отец сразу оставил работу, чтобы теперь все время быть с мамой, гулять с ней, отоваривать спецталоны – приходилось ездить в другую часть города, на какие-то тайные склады. Димка тоже закидывал удочку, чтобы ему оставить школу – но ничего не вышло.

– В Городе ты сразу продолжишь учебу, и школа может оказаться не чета провинциальной, так что нужно будет соответствовать, – пугала его мама.

А потом был тот ужасный день, как раз после злополучного урока истории и едва не случившейся внеочередной бойни. Дыму плевать было на братьев Вегнеров, но он от души обрадовался, что не нужно тратить время на драку – дома ждали родители. На прогулку они теперь ходили втроем, для маминой безопасности. Хоть отец и утверждал, что к ним приставлены особые соглядатаи, на случай нападения – но Дымов, как ни вглядывался в лица окружающих, обнаружить их не сумел. Собирался продолжить свои наблюдения сегодня в сквере за домом – да только ничего не вышло.

Мать снова лежала на диване, но теперь отвернувшись лицом к стене и закрывшись пледом с головой. Отец, очень бледный, с багровыми пятнами на скулах и посиневшими губами, метался по комнате, дергал себя за волосы и непрестанно твердил одно и то же:

– Аня, но ведь они усыпили тебя перед операцией! А мне не позволили присутствовать, я возражал, меня увели. Аня, они украли нашу девочку! Я этого и боялся!

– Не говори глупости, – из-под пледа глухо произнесла мать. – Мне стало плохо еще дома, ты сам вызвал скорую. Ничего нельзя было поделать. К операции приступили, когда сердцебиение уже не прослушивалось…

– Они все подстроили! – перебив ее, тонким страшным голосом закричал отец. – Все было заранее учтено! Среди витаминов наверняка была особая таблетка, после которой тебе стало плохо. Они похитили нашу дочь! Я этого так не оставлю!

– Перестань, Сережа, на таком сроке еще нечего толком похищать.

Но отца было не остановить. Он час за часом ходил по комнате, размахивал руками и непрерывно говорил. Начинал историю похищения с начала, но каждый раз со все новыми подробностями. Под конец рассказывал так, словно видел случившееся своими глазами, но почему-то не сумел помешать злому замыслу – и теперь это убивало его.

Мама больше ему не отвечала. Потом отец вдруг схватился за грудь, упал в кресло и на какое-то время затих там. Тогда Дым выбрался из угла за телевизором, где просидел все это время, никем не замеченный, оглушенный, сбитый с толку. На цыпочках подошел к дивану склонился над ним и тихо спросил:

– Мам, мамуль, может, ты еще разок попытаешься?

Горький всхлип был ему ответом.

– Сейчас нашу девочку уже доставили в метрополию, я знаю, – снова включился в кресле отец, и Димка убежал к себе.

Чемодан он так и не распаковал. Потому что в тот тоскливый бесконечный вечер он поклялся себе, что однажды все равно попадет в Город. И станет учиться в школе «Стальные скелеты», пусть для начала придется побыть там в качестве волонтера. А чемодан призван был каждую секунду напоминать ему о главной цели в жизни.

На следующий день Дымов записался в секцию борьбы – туда на занятия иногда приходили хорошо одетые люди из Города, высматривали старших ребят, тех, кто дрался хорошо и зло, не щадя противника. Он и раньше туда рвался, но родители были категорически против – секция пользовалась дурной славой, да и лупили там друг друга всерьез, до травм и потери сознания. А про вербовщиков, заманивающих ребят в гладиаторскую школу в качестве волонтеров, отец отзывался в таких выражениях, что мать хваталась за уши.

Теперь матери было все равно, она даже не замечала, что сын приходит с разбитым лицом, двигается замедленно, иногда с трудом сдерживает стоны. Хотя она больше не лежала, а ходила по всей квартире за отцом. Пыталась успокоить его, уговаривала вернуться на работу. Бесполезно, Димка засыпал и просыпался под отцовский голос: теперь он вообразил, что сможет как-то вернуть похищенную дочь, если сумеет выработать четкий план. Через месяц отец посреди рассуждения о плюсах и минусах нового плана вдруг охнул, побелел и упал в кресло. К приезду скорой он был уже мертв.

Первое время после похорон запомнилось Дыму как период отдыха и наконец спокойного сна. Кажется, мать переживала нечто подобное. Она даже спросила наконец Димку, где он пропадает по вечерам, пришлось врать про секцию бега. Следы на его лице она увидеть больше не могла – Дым давно не позволял противнику подпортить свою внешность, атаковал первым с пугающей яростью. И тренер все внимательнее приглядывался к нему, все чаще вызывал на ринг. Но потом появились Роберт и его папаша – и Димкина жизнь снова превратилась в ад.

Когда в провинции объявлялись пришлые люди, их сперва селили в общежитиях, в этих ветхих зданиях с вечными потеками на стенах. Света и тепла там почти не было, воду носили от колонки. Похоже, власти надеялись, что пришлецы как-нибудь сами сгинут, не создавая им проблем. Если людям удавалось продержаться на одном месте три месяца и этим подтвердить свою благонадежность, то им позволено было подавать заявление на расселение. Свободных квартир в провинциях не было, поскольку дома уже давно не строились, потому власти просто указывали в разрешении многоквартирный дом, и предоставляли домоуправам самим решать вопрос, каких жильцов и какими методами можно будет уломать на подселение чужаков. Роберту и его отцу выпала разнарядка искать пристанище именно в Дымовском доме.

Как обычно в таких случаях, домоуправление собрало всех жильцов в холле на первом этаже, где холод был сильнее, чем на улице, и поставило вопрос ребром: кто согласен поселить в своей квартире отца и сына. Эти двое стояли тут же, в самом ярком месте под лампой, словно выставленные на продажу. Вроде вместе, но отвернувшись друг от друга. Оба смотрели в пространство пустыми глазами, будто это происходило не с ними. И помалкивали, но жильцы наметанными взглядами тут же определили – америкосы, поганые пришлецы. Ясное дело, никто не желал видеть их в своей квартире. Все злились, галдели, громким шепотом крыли этих прилипал, которые вечно создают всем проблемы. Как будто Катастрофа не для того грянула, чтобы америкосов истребить всех до единого, как в благословенных Содоме и Гоморре. Так нет же, слишком многие выбрались, выжили и свалились на многострадальные русские головы.

Время шло. И все понимали, что разойтись по квартирам не выйдет, пока вопрос не будет решен. Если не найдется доброволец и не удастся ни на кого нужным образом надавить, то станут тянуть жребий, тогда все решит слепой случай. И все заранее просто с ума сходили от ярости.

Дым с матерью немного запоздали – он прибежал с тренировки, а мама еще заставила его сперва хорошенько вымыться и пообедать. После еле теплого душа Димка хорошенько осмотрел себя в зеркале – не задел ли его кто. Но нет, все было в порядке. Только эта проклятая родинка над губой в виде сердечка, тьфу, смотреть противно! Мало с него вьющихся волос и длинных ресниц, которые время от времени приходилось безжалостно обстригать. Дым вороватым движением достал из укромного места старую материнскую пудреницу и родинку замазал. Потом вышел и неспешно приступил к обеду.

Была надежда, что распределение пройдет и без них. Конечно, в случае голосования бумажку с номером их квартиры тоже бросят в коробку, но дом-то у них огромный, в девять этажей – наверняка пронесет. Так что Дым с обедом не торопился, а вот мать подгоняла, будто ей не терпелось поучаствовать в мероприятии. Пришлось следом за матерью тащиться на первый этаж.

До жребия еще не дошло, домоуправы пытались уломать тех, у кого жилплощадь побольше и есть свободные комнаты. А эта странная пара, отец и сын, словно бы превратились в пыльные статуи, даже не моргали. Только у сына, худого до костлявости парня лет пятнадцати длинное узкое лицо то делалось асбестово-белым, то вспыхивало жарким пламенем. Вокруг шеи у него был обмотан многократно шелковый красный платок.

Дым скучал, разминал украдкой натруженную на тренировке ногу и ждал, когда все закончится. Когда вдруг услышал голос собственной матери:

– Мы с сыном согласны взять этих людей к себе.

Все застыли, пораженные, а Димка решил, что это он задремал стоя от усталости, вот и почудилось странное. Затряс головой, чтобы вернуть четкость мысли. Америкосы так и не пошевелились, зато все остальные уставились на его мать в полном изумлении.

– Анечка, да что ты придумала! – ахнула соседка по площадке и глянула на мать так, словно узнала о ней нечто постыдное.

– Мой муж, как вы все в курсе, умер, – сочла нужным объясниться с народом мать. – И мы не можем себе позволить охрану. На плечи моего сына легли все заботы по хозяйству, ему приходится ходить за покупками и по делам, а также прогуливаться иногда со мной. А он должен учиться.

– Мам, да ты чего, все в порядке, – поскорее вставил Дым и дернул мать за рукав. – Я справляюсь, никто нам не нужен.

Но мать его в упор не услышала.

– Вы ведь говорите по-русски? – обратилась она к мужчине. Он не сразу отреагировал на ее слова, медленно и недоуменно повернул на звук крупную голову с почти львиной гривой цвета соль с перцем, словно его оторвали от каких-то чрезвычайно важных мыслей. Сдержанно кивнул:

– Разумеется. Я родился и вырос в России.

– У вас ведь пока нет работы? Вы могли бы временно выполнять роль моего охранника? Сопровождать меня на прогулках, на рынок?

– Конечно, мэм, – подтвердил мужчина так, словно делал матери одолжение.

– Ань, да ты посмотри на него, – жалостливо произнес кто-то из толпы. – Какой из него охранник? Свою бабу, небось, не очень-то сохранил.

Дым в этот момент в какой-то прострации смотрел на мальчишку-пришлеца, потому заметил, как тот при этих словах весь передернулся и сжал кулаки. А мужчина повернулся в сторону говорившего и очень вежливо пояснил:

– Моя жена умерла от неизлечимой болезни.

Тут все сообразили, что вопрос решился наилучшим для них образом, и начали поскорее расползаться, пока глупая Анна Дымова не опомнилась и не передумала. Димка в этот момент чуть не заорал от ярости – он просто не мог поверить, что его мать такое устроила! Подвела, она снова его подвела! А ведь в их квартире всего две комнаты, что же ему теперь, перебираться в родительскую? Или вовсе уходить из дома, раз матери приспичило совершить такую глупость? Идти было некуда, но он все равно решил: если только мать скажет ему освобождать комнату, он схватит уже запыленный чемодан с вещами, из которых давно вырос, уйдет в темноту и холод.

В квартире мать первым делом пригласила поганых пришлецов попить чаю, а Дым ушел к себе. Стоял посреди комнаты, сжимал до скрипа зубы и копил злость. Потом приоткрыл дверь и прислушался. Мать говорила таким голосом, будто прощения просила перед этими… прилипалами проклятыми!

– Простите, у нас только две комнаты, а сын слишком взрослый, чтобы жить со мной. Но кухня у нас, сами видите, довольно просторная. Вот тот угол можно отгородить ширмой, я переберусь…

– Ни в коем случае! – тут же перебил ее мужчина. – За ширмой поселимся мы с сыном.

– Но это как-то… – попыталась протестовать мать.

– Поверьте, после прежних мест обитания это нам покажется раем, не правда ли, Роб? К тому же я очень люблю готовить! – голос у мужчины был рокочущий и очень убедительный, что ли. – Только на этом условии, госпожа Анна, мы готовы тут остаться. В противном случае мы с сыном снова вернемся в общежитие и будем ждать срока новой заявки на заселение.

– Ну, воля ваша, – сдалась мать.

Конечно, первая же стычка не заставила себя долго ждать. Утром Дым с еще закрытыми глазами поплелся умываться, дернул дверь в ванную – заперта. Мать в это время никогда ее не занимала, чтобы не дать сыну законный повод опоздать на занятия. Про незваных новых соседей он за ночь забыл, а сейчас вспомнил – и аж грудь заболела от ненависти. Дернул дверь сильнее, а потом даже ногой в нее саданул. И тогда оттуда вышел этот тип, Роберт. Волосы еще мокрые, на костлявых плечах полотенце, отцовское любимое, синее с полосками. Голый по пояс, но алый платок уже обмотан вокруг шеи. Вид у парня такой напряженный, будто он проглотил отраву и теперь ждет, когда она начнет действовать. Дым загородил проход ногой и прошипел:

– Слушай, а тебе не кажется, что для америкоса ты ведешь себя слишком нагло?

– Я – англичанин, – тут же сказал Роберт и выдвинул до предела узкий подбородок.

– С чем тебя и поздравляю! И где теперь твоя Англия? На дне морском? Ай-яй, бедная Англия немножко утонула!

Роберт задышал тяжело, уставился на Дыма с ненавистью, но ничего не ответил. Тут выглянула в коридор мама и обманчиво-ласковым голосом позвала сына заглянуть на минуточку в родительскую комнату. Немедленно. А уж там непривычно жестко сообщила, что никаких столкновений и наездов на жильцов она не потерпит. И если еще раз увидит или услышит, как он оскорбляет Роберта, то ужасно в нем разочаруется. Димка открыл рот и едва не выдал матери, как сильно он уже разочаровался в ней. Но вовремя сообразил, что после таких слов что-то сломается в их отношениях навсегда – и прикусил язык. Только ухмыльнулся недобро и ушел в свою комнату. В полуразоренную комнату, где стоял у двери пыльный чемодан…

В тот же день оказалось, что Роберт будет учиться с Дымовым в одном классе. После этого Димка записался в еще одну секцию борьбы и решил показываться дома как можно реже.

И вот снова октябрь. Вчера на тренировке Дым все время чувствовал на себе внимательный взгляд тренера, чрезвычайно волосатого дядьки пенсионного возраста, но жилистого и невероятно сильного. В конце занятия он вдруг поставил Дыма против парня из старшей группы, качка по кличке Лютик. И совсем тот не походил на нежный желтый цветок, зато на ровном месте заводился, впадал в ярость – прозвище пришло от слова «лютый».

Дымов не успел ни осознать тренерского приказа, ни толком приготовиться, как Лютик ринулся на него, повалил мимо мата на дощатый пол. Приблизил свое круглое как блин лицо, оскалился и зарычал. Почему-то именно этот рык привел Димку в чувство, он резко вывернулся, ощутив, как в спину впились десятки заноз – боролись без футболок. Перекатился, вскочил на корточки. И был готов, когда Лютик снова рванул на него, не дал подмять. Дальнейшую схватку он попросту не помнил, только то, как бил и бил, месил противника, как тесто. Даже пару раз швырнул Лютика через голову. Пока не прозвучал свисток тренера – сигнал к прекращению схватки. И Лютик остался лежать, постанывая и слабо матерясь. Дым сперва думал, что встать не сможет, ноги и руки сделались ватными. Но тренер смотрел на него – и он встал.

– Дымов, приводы имеешь? – спросил у него тренер. – На учете состоишь?

Димка мотнул головой. Имел бы привод – не ходил на борьбу, ведь запятнавшим себя в метрополию все равно не попасть.

– Ладно, свободен, – отвернулся с деланным равнодушием тренер. – Спину в порядок приведи.

Димка пару часов прятался в глухом сквере за спортивной школой и тихонько подвывал от боли в разбитых руках. Зато в душе бурлило ликование – тренер, ясное дело, не просто так интересовался. А всем мальчишкам известно, что именно в начале зимы обычно приезжают вербовщики из метрополии…

Глава 3. "Ненавижу тебя!"

Торжественный выезд принцесс в Город не требовал, по счастью, пышных одеяний и причесок, драгоценностей и даже легкого макияжа – жителям метрополии давался шанс увидеть обожаемых принцесс почти в домашнем виде. Дара и Каста сменили утренние пижамки на джинсы и футболки с веселыми принтами, придворные парикмахеры вымыли и расчесали до блеска волосы девочек. А после белые с теплой золотинкой локоны принцессы Адары были собраны в высокий хвост на макушке, а темно-каштановые, очень густые и непокорные волосы Касты подвиты и разложены в художественном беспорядке по плечам. Таким образом была достигнута задача сделать первую визуально выше ростом, а вторую не такой долговязой. С этой же целью на ноги Касты были надеты серебряные балетки, а Дара, напрочь забывшая об утренних огорчениях, с восторгом созерцала красные туфельки с золотыми пряжками на таком высоком каблуке, какой ей прежде носить не приходилось.

Заключительным аккордом стали тонкие почти воздушные диадемы, с зелеными гранатами для Дары, и с красными – для Касты. После процедур и легкого массажа щеки и губы девочек пылали, кожа светилась юностью и здоровьем. В этом момент обе они были прекрасны.

Рядом с просторной королевской конюшней юных принцесс поджидала самая настоящая колесница, запряженная четверкой белоснежных поджарых коней с ласковыми и кроткими мордами. Колесница казалась отлитой из единого куска золота. Два больших раскинутых крыла осеняли ее с боков, жутковатая из-за своих размеров птичья голова с хищно приоткрытым клювом и длинной змеиной шеей нависала над спинами лошадей и как будто готовилась нанести по их теплой плоти смертельный удар. Сверху колесница была укрыта стеклянным пуленепробиваемым куполом – необходимая мера предосторожности, попасть внутрь можно было только при помощи электронного ключа.

В колеснице два сидения, каждое на гибкой прорезиненной ножке, предназначались для принцесс, а впереди у основания стилизованной шеи спряталось низкое уютное кресло с ремнями для секретаря Вадима Ивановича. Кондиционер поддерживал здесь комфортную температуру независимо от времени года, на лица девочек ложилась теплая розоватая подсветка.

Сестры заняли свои места, а добрый плешивый секретарь с вечно влажными глазами придал им нужную позу и поправил прически, почтительно касаясь принцесс самыми кончиками сухих скрюченных артритом пальцев. Стражники, облаченные по такому случаю в древнегреческие туники и доспехи, вскочили на выступы колесницы и проверили свои парадные мечи, а также спрятанные в потайных карманах газовые гранаты и пистолеты. Почтенный кучер в красно-оранжевой ливрее и бархатном кушаке, стянутом так, что грудь колесом, расправил плечи, взметнул кнут над головой. И тогда трубный звук разнесся через громкоговорители над Городом, извещая всех его обитателей, что парадный выезд начался.

Разъехались бесшумно в стороны гигантские створки ворот, лошади горделиво и без спешки зашагали по надраенной до блеска мостовой – они-то знали, что кнут ни в коем случае не коснется их начищенных спин. Девочки сразу уловили уже привычный им гул, подобный шуму прибоя, нарастающий с каждым мгновением. Каста поморщилась, а Дара часто задышала, сжала кулачки у горла и не смогла сдержать ликующий всхлип. На ближних подступах к дворцу люди в праздничных одеждах, пока еще нещадно теснимые стражниками, вопили от восторга при виде девочек, одной из которых однажды предстояло стать их королевой.

Вот они влились в главный городской проспект, названный проспектом Надежды, ибо что, кроме надежды еще оставалось у этого мира? Проспект пролегал через весь Город и был достаточно широк, чтобы всем желающим хватало места на тротуарах. Горожане выстроился вдоль пути следования колесницы, по куполу непрерывно стекали, устилали дорогу цветы и мягкие игрушки. За колесницей следовал кортеж из десятка машин, протяжно гудевших, туда жители могли передавать подарки и письма для принцесс.

Но сходить с тротуара и приближаться к колеснице было строжайше запрещено. Ходила молва, что прикосновение к крыльям или к стеклу мгновенно убивает ударом тока. Это было не так – нарушителей поражали снайперы, занявшие все стратегические точки по ходу следования – но легенды всегда предпочтительней правды.

Люди поднимали на руки детей, чтобы показать им юных принцесс. Мальчишки сновали едва ли не под ногами лошади и частенько получали удар хлыста, которым потом гордились перед друзьями, словно орденом. В общем, все шло по накатанной, как всегда в этот день. Принцессы, которым строго-настрого запрещалось болтать, кривляться или спать, делали то, что положено: улыбались и махали ладошками, а раз в пять минут посылали толпе воздушные поцелуи. Не забывали выпрямлять спины и вскидывать подбородки, когда их фотографировали или снимали на камеру. Так что через полтора часа обе умирали от усталости и радовались только тому, что их экипаж, сделав оборот вокруг памятника погибшим во времена Двухсотлетней войны на площади Памяти, уже ехал в обратном направлении. Бесконечный проспект Надежды подходил к концу и впереди снова виднелись укрепленные стены дворца.

И вот тогда случилось непредвиденное: лошади шарахнулись и встали на дыбы, едва не нанизав свои лоснящиеся спины на острие птичьего клюва. Колесница дернулась и остановилась, так что девочки едва удержались на своих местах, толпа разом ахнула и колыхнулась в едином стремительным движение. Дополнительные стражники повыскакивали из салонов машин, в один миг окружили колесницу и вскинули автоматы.

– Ой, покушение! – пискнула Дара, после чего моментально сползла на пол, прикрыла голову руками. Но ее сестра, напротив, вскочила и даже привстала на цыпочки, стараясь разглядеть, что происходит. Отважный секретарь бросился к ней и раскинул руки крестом, стремясь своим тщедушным телом защитить принцессу от пока неясной опасности.

– Там кто-то есть на дороге, – не замечая его попыток, громко комментировала происходящее Каста. – Даже двое: старик и парень. Кажется, они безобидны, руки держат поднятыми. Дара, вставай же и погляди на них!

Принцесса Дара привыкла во всем полагаться на сестру и потому разом поверила, что опасности нет, поднялась на ноги. Но из-за крупов лошадей, да еще испуганно мотающих головами и приплясывающих на месте, она мало что могла увидеть. Каста помогла ей забраться с ногами на стул.

Действительно, метрах в пяти по ходу колесницы на дороге полулежал толстый старик с круглой лысой головой. Он молитвенно протягивал руки к колеснице, а лбом почти упирался в асфальт. Над ним, гордо вскинув голову и свирепо раздувая ноздри, стоял смуглый юноша, темные крупные кудри рассыпались по его плечам. Правую руку он неподвижно держал над головой, а левой непрерывно поводил туда и сюда, словно показывал что-то толпе – толпа всякий раз шарахалась в испуге, но потом, влекомая любопытством, возвращалась на прежнее место. Десятки стражников со всех сторон держали обоих на прицеле, но не стреляли из предосторожности – у парня вполне могла оказаться граната. Все новые стражи стягивались вокруг этой пары, постепенно закрывая собой опасность, как пчелы берут в шар врага и затирают его своими телами.

– Я знаю, кто это! – вдруг вскричала Каста. – Это же мсье Прежан, он учил нас французскому, пока его жена не начала слишком часто болеть. Ты помнишь его, Дара?

– Я и французского никакого не помню, – пробормотала в ответ Дара, она предпочитала смотреть на юношу. С растрепавшимися волосами и пылающим взглядом он был поразительно хорош собой.

– Да погляди ж ты, что происходит! – сестра с силой дернула ее за руку, едва не своротив со стула. Теперь она показывала в сторону, туда, где за спинами волнующейся толпы военные уже устанавливали орудие обтекаемой формы, грозно сверкающее серебристой поверхностью и получившее в народе прозвище «хладомет». Одного беззвучного выстрела будет достаточно чтобы превратить этих двоих в глыбу льда, нейтрализовать возможную гранату, а потом просто расколоть на мелкие кусочки и откинуть прочь с дороги. Этого Каста допустить не смогла.

– Вадим Иванович, откройте скорее дверь! – приказала она. Но секретарь лишь покачал головой:

– Принцесса, ты сама знаешь, что делать этого нельзя ни в каком случае.

– Но я вам приказываю!

– А я не подчиняюсь, увы.

– Ах, вот как!

И принцесса Каста пошла на штурм. Она толкнула хилого секретаря рукой в грудь (не забыв второй бережно придержать за плечо), распахнула полы его парадного сюртука и сорвала висевший на тонкой цепочке электронный ключ. Дара за ее спиной попискивала от страха и интереса. Приложив ключ к едва видному углублению в стекле, Каста вырвалась на волю, как засидевшийся в бутылке джин. Толпа в испуге шарахнулась назад, а бледный офицер едва не упал грудью на готовый выстрелить хладомет. Принцесса мигом подбежала к старику с юношей, раскинула в стороны руки и громко закричала:

– Никому не приближаться, пока я… пока мы с сестрой не разберемся, в чем тут дело!

И разом стихла пораженная толпа, только фотографы не переставали щелкать затворами. Каста, не опуская рук, склонилась над стариком:

– Скажите, что с вами произошло, мсье Прежан?

– Девочка моя милая, ты не забыла меня! – старик громко зарыдал, оглаживая обеими руками балетки на ногах принцессы. – Моя добрая, самая талантливая ученица! Я всего лишь прошу милости – нет, не для себя, но для своего сына.

– Ну, говорите же! – поторопила его бывшая ученица, глазами тщательно отслеживая любое движение вокруг. Она опасалась попытки кого-нибудь из стражников схватить ее и утащить обратно под защиту непробиваемого стекла. И тогда эти двое будут немедленно убиты.

– Этот год был для нас тяжел и безотраден, принцесса, – одышливым голосом заговорил старик. – Сначала заболела и умерла моя дочь, за ней – жена. Нас сразу внесли в черный список как кандидатов на высылку из Города. Но мы старались вести себя тихо и скромно, чтобы не вызывать нареканий. Однако вчера моего сына обвинили якобы в разжигании национальной розни и предложили собирать вещи для скорой депортации. Но мой Одэ не способен на дурные дела. Он уже много лет живет мечтой попасть в школу «Стальные скелеты», чтобы однажды принять участие в Турнире. Ведь вы не забыли друга своего детства, принцесса?

Каста вспыхнула и медленно перевела взгляд на юношу. О, она не забывала его ни на день, хотя уже два года прошло с тех пор, как учитель-француз и его сын покинули дворец. За этот срок Одэ еще красивее: тугие кудри смоляных волос, худое лицо с пугающе-острыми скулами, черные длинные глаза, холодные и насмешливые. Он был старше сестер на два года, но с удовольствием принимал участие в их играх и шалостях. Теперь же взгляд его был полон горечи и злости, на принцессу он не смотрел. А «граната» в руке оказалась всего лишь двойным медальоном с портретами сестры и матери. И Каста решилась.

– Секретарь! – крикнула она звонким голосом, и верный Вадим Иванович без промедление выступил из-за ее спины. – Я прошу вас немедленно внести Одэ Прежана в списки гладиаторов школы «Стальные скелеты». Его отец остается в Городе на содержании сына. Вы все записали?

– Да, принцесса, – с самым серьезным видом заверил секретарь, чиркнув что-то в растрепанной записной книжке.

Через минуту движение возобновилось. Одэ заботливо отвел отца на тротуар, где их сразу заключили в кольцо журналисты и телевизионщики. Сестры снова уселись и выпрямили спины, секретарь Вадим Иванович тайком глотал таблетки и непрерывно качал головой, давая понять, что девочек ждут большие неприятности. Да они и сами это понимали: Дара до конца пути дулась на сестру и не разговаривала с ней.

В холле дворца камеристка королевы не позволила им подняться к себе, а велела сесть на длинную скамью и ждать особых распоряжений. Позднее им принесли напитки и легкие закуски, но не позвали к обеду. Дара беззвучно рыдала от страха.

– Не бойся, – прошептала ей на ухо сестра. – Я сразу скажу матери, что ты ни в чем не виновата.

– Да-а, будет она тебя слушать! Что ты натворила, Каста! Подставила себя и меня!

– Ваши величества, прошу к королеве, в ее кабинет! – грозно рявкнула, появляясь из-за угла, сухопарая с торчащими желтыми зубами камеристка.

И они пошли, как на казнь.

Королева Аркадия Дарум была прекрасна и холодна – как и всегда, впрочем. Ее высокая прическа казалась монолитом, ни один иссиня-черный волос не посмел бы шевельнуться без особого на то разрешения. Ее крупное литое тело было упаковано в брючный костюм, черный в серебристую полоску. Она держалась так прямо, что, казалось, все предметы в зале равнялись и подтягивались с оглядкой на нее. Белоснежная кожа лица искрилась свежестью, словно первый снег, глаза же смотрели на девочек с ледяной яростью. Принцессы гораздо лучше знали лицо матери по парадным портретам и бюстам, поэтому даже в такой ситуации жадно вглядывались в него из-под опущенных ресниц.

Войдя, девочки первым делом поискали глазами отца, но не обнаружили и малейшего намека на его присутствие. Иногда им казалось, что король обладает способностью делаться невидимкой и пользуется этим даром большую часть суток.

Едва дочери начали приближаться, как королева сделала шаг вперед и медленно, не отрывая от девочек прищуренного взгляда своих сливовых глаз, присела в глубоком реверансе. Девочки так и шарахнулись назад, Дара скорчилась за спиной Касты и глубоко задышала – ее тошнило.

– Ты что, мамочка? – прошептала Каста, обмирая и едва удерживаясь на ослабевших ногах.

– Приветствую как положено новую королеву, – четко, почти по слогам выговорила женщина. – Разве ты не считаешь, Каста, что твоя мать выжила из ума и больше не в состоянии править страной?

– Что ты, мама! Нет!

– Странно, но мне доложили именно так. Ты теперь решаешь, кто остается в метрополии, не так ли? Ты отменяешь мои указы. Что ж, видимо в самом деле засиделась я на троне.

– Мама, нет! Я сейчас все тебе объясню! То был мсье Прежан, как могла я не вмешаться и не защитить его? – воскликнула Каста.

– Как могла? – холодно уточнила королева. – Вот и я желаю знать, как ты могла, девчонка, вмешаться хоть во что-то, пока твоя мать еще жива и в состоянии управлять метрополией? Как смела показать, что законы этого государства тебя не в полной мере устраивают? И это в присутствии своры говорливого быдла, теперь все они будут счастливы трепаться об этом на каждом углу. Дочь отменяет приказы матери! Какое утешение для всех, кто ненавидит меня!

– Но мсье… ты ведь не приказывала выслать из Города именно его, мама! Это просто трагическая случайность.

– Это НЕ случайность, – тяжело уронила королева, сливовые глаза ее приобрели жутковатый пурпурный оттенок. – Город – место для людей, воистину достойных его. А если они перестают быть достойными этого места, то должны уступить его другим, вот и все. Что тут непонятного?

– Но нельзя же стать недостойными лишь потому, что умерли все женщины в семье! Это горькая случайность! – слабым голосом повторила Каста. Она уже поняла, что доказать ничего не сумеет, да и глупо было надеяться…

– Ты видишь случайность, – усмехнулась королева, – потому что глупа. Тогда как я вижу в этом своевременный знак судьбы. Удача отвернулась от семейства Прежанов, любезно давая мне понять, что они недостаточно хороши для метрополии. Но вмешалась моя дорогая дочка – и мне придется оставить этих жалких неудачников в Городе. Вместо них сегодня же будут высланы пятеро охранников, которые виноваты лишь в том, что кому-то очень захотелось начать править страной преждевременно. Что ж, продолжай в том же духе. Я буду только рада отойти от дел и пожить в свое удовольствие. Жаль, придворных портретистов и фотографов метрополии ожидают черные деньки…

Тут она с грубой ухмылкой прошлась взглядом по лицу дочери, словно подчеркивая некрасивость его черт. Этого Каста стерпеть не могла, она вскинула голову и почти прокричала:

– Если я тебя не устраиваю, мама, то верни туда, откуда взяла!

Дара за спиной сестры охнула от ужаса. Королева изумленно моргнула и на миг даже стала похожа на человека из плоти и крови со всеми присущими ему эмоциями.

– Что это я услышала сейчас?

Но Каста уже сама испугалась сказанного и упорно молчала, уткнувшись взглядом в мраморную мозаику пола.

Королева Аркадия шагнула вперед и занесла правую руку, собираясь привычно хлестнуть принцессу по щеке – она обладала редким даром бить так, чтобы было очень больно, но почти не оставалось следов, ведь торжественные приемы случались часто. Однако девочка была настороже – отпрыгнула в сторону и крикнула:

– Нет, мама, довольно! Я… мы уже слишком взрослые, чтобы вечно нас лупить!

Дара по-щенячьи заскулила от страха, но тут же заткнула себе рот кулаком.

– Чудесно, – сказала королева, опуская руку и неожиданно успокаиваясь. – Я рада, что вы сами это осознали: вы уже не дети. А значит, готовы нести наказания, как взрослые. Ступайте к себе и ждите новых распоряжений.

Ее холеная рука потянулась к кнопке вызова секретаря.

Девочки убежали в свои покои такие испуганные, что даже не разговаривали о случившемся и о том, какая кара их ждет. Дара злилась на сестру, которая из-за сущей ерунды устроила весь этот переполох; Каста полагала, что сестра в кабинете матери могла бы не уподобляться стенающему призраку и хоть немного поддержать ее. Обеих страшила мысль о новом неведомом наказании. Но им не пришлось долго мучиться неизвестностью – вошел плешивый секретарь Вадим Иванович и велел девочкам следовать за ним.

В тягостном молчании они покинули Западное крыло дворца, где в основном протекала их жизнь, через средний трехэтажный корпус перешли в крыло Восточное, менее изученное, почти запретное. Здесь жили придворные, а на цокольном этаже – прислуга, тут же селились на время гости не слишком высокого пошиба. В другой раз девочки были бы рады случаю побывать тут – для них это место с раннего детства было окутана маревом щемящей тайны. Но сейчас не находили ничего примечательного: все те же бесконечные залы и галереи, темные от старости картины, мрамор и шелк на стенах. Сестры, забыв взаимные обиды, шепотом гадали, что здесь может стать для них наказанием. Ведь не заставят же их полировать полы или протирать пыль с картин, в самом-то деле!

Вадим Иванович, храня отрешенный вид – он тоже еще не вполне оправился после недавнего происшествия – повел девочек не вверх по лестнице, а вниз, через сводчатую дверь, которую отпер не электронным, а древним металлическим ключом. Затеи шли гуськом по узкому коридору до железной винтовой лестницы, круто уходящей во тьму. Тут девочки разом вспомнили, как много раз искали проход в подвалы дворца, о которых ходили смутные, будоражащие их воображение слухи – но поиски ничего не дали. А теперь сестры уже не были так уверены, что хотят побывать в подвалах. Их пугал непривычный затхлый запах с вкраплениями чего-то незнакомого, тошнотворного, что напоминало о старости и болезнях.

Здесь даже свет был другой, тусклый, он не зажигался и не гас по мере прохождения, просто тихо тлел в массивных светильниках вдоль стен. В нишах застыли в полной боевой готовности рыцарские доспехи, эхо шагов било по ушам почище материнской оплеухи. Скоро девочкам стало казаться, что они идут по коридору много часов. А может, это вовсе не подвал, а один из подземных ходов, слухи о которых были еще таинственней? Служанки между собой шептались о вопящих призраках и о жуткой, закутанной в черную шаль фигуре, встреча с которой сулит лишь одно – скорую смерть.

Наконец Вадим Иванович остановился напротив одной из ниш и извлек из безразмерного кармана новый ключ. Дверь неохотно заскрипела, словно просыпаясь от долгого сна и желая знать, кто ее потревожил. И девочки вслед за секретарем оказались в небольшой комнате с арочным потолками и тусклым мертвенным освещением.

– Что это? – в страхе прошептала Дара.

– Это называется карцер, моя дорогая, – сочувственно вздохнул секретарь. – И вам, принцессы, придется побыть здесь какое-то время.

Начитанная Каста тут же вспомнила все книги, в которых упоминался карцер – и с азартом воскликнула:

– На воде и хлебе, да? А огромные злые крысы будут у нас этот хлеб отнимать! Нас запрут здесь на много дней, а найдут уже полумертвыми, задыхающимися в собственных нечистотах!

– О, Каста, умерь свое воображение, не пугай сестру, – дробно засмеялся старик. – Никаких крыс здесь нет, а место для нечистот находится вон за той скромной дверцей. И кормить вас будут в положенное время тем же самым, чем и прочих членов семьи. Вот насчет сроков сказать не могу – королева очень зла на вас. Но, поскольку именно я веду списки всех дворцовых мероприятий, то могу сообщить, что уже завтра утром во дворец прибудут телевизионщики, чтобы снять очередной фильм о юных наследницах престола. И я сильно сомневаюсь, что их приведут сюда на встречу с вами. А значит, речь идет всего-то о вечере этого дня, возможно, о ночи. Скоро вам доставят ужин, раз уж обед вы пропустили. И пожалуйста, девочки, ведите себя хорошо, чтобы не нажить еще больших неприятностей.

По окончанию этой речи он суетливо поклонился каждой сестре по отдельности, скользнул вон из комнаты. Принцессы услышали, как совершаются тягучие повороты ключа в замке. Девочки поежились и невольно схватились за руки, тревожно озираясь.

Вплотную к стенам друг напротив друга стояли две узкие железные кровати, накрытые шерстяными одеялами, колючими даже на вид. По центру находился деревянный квадратный стол, весь изрезанный и почерневший от старости, пара табуретов. На столе графин с водой и стаканы. Воздух здесь не был спертым, негромко работал кондиционер. Стены казались вырубленными в какой-то скальной породе и небрежно оштукатуренными. Имелось два гобелена над кроватями, старинных, китайских, но почти истлевших. На одном одинокий всадник отбивался копьем от разинувшего до предела пасть тигра, не замечая, что другой тигр уже вскочил на круп лошади и готовится напасть сзади. Второй гобелен был совершенно изодран, как будто кто-то вымещал на нем свою ярость. Привыкшим к роскоши и чистоте девочкам все это казалось чрезвычайно пугающим, хотя большинство людей нашли бы условия карцера вполне сносными.

– Не понимаю, что я делаю здесь, – вздохнула Дара, плюхаясь на одну из кроватей и скрещивая руки на груди. – Ведь я-то не сказала ни слова и уж точно ничего не сделала.

– Ты хотела бы сейчас ужинать с родителями, братьями и без меня? – усмехнулась Каста.

– Ой, нетушки! Братья бы высмеивали меня, а я не умею так изящно отбиваться, как ты.

– Но ты считаешь, что я поступила неправильно, вступившись за мсье Прежана?

Дара немножечко так и считала, но предпочла умолчать об этом – авторитет сестры еще больше возрос в нестандартной ситуации. Но Каста ждала ответа, и девочка нехотя проговорила:

– Ну, Одэ на самом деле симпатичный и мы когда-то здорово веселились все вместе. Хотя мне показалось, что он стал очень злым. На меня даже не глянул ни разу. Как думаешь, на чью именно руку он будет претендовать, когда наступит время Турнира?

Каста только закатила глаза. И подавила тяжелый вздох, чтобы сестра ни в коем случае не разгадала ее самую важную тайну.

Следующие четверть часа сестры занимались тем, что читали надписи на стенах, оставленные, похоже, не одним поколением наказанных принцев и принцесс. В основном все фразы были глупы и неинтересны, и лишь приподняв драный гобелен, Дара вскрикнула:

– Ой, мамочки!

Здесь неровная стена была более светлой и поверх грубой штукатурки вся исчерчена бурыми линиями, как будто кто-то разрезал себе палец и водил им по стене.

«НЕНАВИЖУ ТЕБЯ», – было написано там добрую сотню раз. И только в самом низу нечто другое:

«ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ, ЧТО СДЕЛАЮ С ТОБОЙ!»

Сестры тревожно переглянулись, а потом поскорее опустили гобелен на прежнее место. Им казалось, будто кровавые линии были такими живыми от гнездящихся в них ненависти, что могли сползти со стены и наброситься на них. Дара тут же заявила, что ни за что не ляжет на кровать под этим гобеленом, хотя первоначально выбрала именно ее.

Глава 4. Бойня под крестом

Димка Дымов очнулся от нерадостных воспоминаний и очень удивился, что урок истории все еще длится и тощий учитель на прежнем месте что-то рассказывает, суетится у доски. Вон фотки развесил с изображением того самого рукастого царя. Или картинки, пойди разберись, были ли тогда фотоаппараты. Дым ощутил глухое раздражение, будто трепотня у доски, и шум в классе, и даже редкий стук дождевых капель в школьные окна – все это было насмешкой над тем, что он пережил. И такая злость охватила, аж дышать сделалось тяжело. Вот историк наверняка рад до смерти, что получает рабочую карточку. Да только зря радуется, недолго ему осталось. Его и не слушает никто, только америкосы в своем ряду сидят тихо и не шевелятся – но они просто привыкли в школе, да и повсюду, ходить по одной половице, быть тише воды ниже травы.

Дымов сидел, злился и от нечего делать наблюдал сквозь грязное окно, как напротив школы у универсама змеилась через всю улицу огромная очередь за гуманитаркой. Иногда вспыхивали потасовки, кого-то вышвыривали из очереди прямо на проезжую часть. Он привычно выискивал в толпе взглядом женщин хотя бы не старше сорока, но таких там не было, все больше бритые под ноль дядьки с багровыми бычьими шеями, завсегдатаи таких очередей. Они в основном и беспредельничали, находили в этом особое удовольствие и развлечение.

Когда возникала особо крупная драчка, Димка подталкивал локтем Ваньку Сомова, соседа по парте и почти друга, чтобы и тот повеселился. Сомов ему нравился, была в нем какая-то особая сила, зрелое осознание, чего он хочет в жизни. Дым тянулся к нему, хотя не без опаски: дружба с таким, как Иван, продуманным и злым, могла испортить его досье и закрыть дорогу в метрополию. И все же, когда в начале нового триместра Сомов предложил ему сидеть за одной партой, отказываться не стал.

Обычно Ванька на уроках рад был любому развлечению – но только не сегодня. На Димкины толчки не реагировал, а один раз даже прошипел свирепо:

– Отвали, ты… Видишь, дело у меня.

Сначала Сомов что-то долго обдумывал, всю ручку изгрыз, потом начал старательно писать на листке бумаги. Почти уткнулся в листок носом и высунул от усердия язык. Дописал, покрутив в руках, полюбовался написанным – и подпихнул листок совсем заскучавшему Димке. Тот немедленно впился в него глазами, прочел:

ПОСЛЕ ПЯТОГО УРОКА НА ШКОЛЬНОМ ДВОРЕ БУДЕМ БИТЬ ПОГАНЫХ ПРИШЛЕЦОВ. КТО С НАМИ ПУСТЬ НАПИШЕТ ИМЯ.

У Дыма в груди что-то запульсировало все быстрее и быстрее, потом болезненно лопнуло. Он вроде и обрадовался: та тоска и злость, что давно поселились в нем, требовали выхода, а очередная бойня – отличный повод. Вот только вчерашний намек тренера… к концу бойни наверняка нагрянет полиция, и если Дымова схватят, то поставят на учет – и все, о метрополии можно забыть. Он сам обречет себя на тупую и безнадежную жизнь в провинции, станет, как те дядьки, отводить душу в очередях… Захотелось отказаться, сказать, к примеру, что должен проводить мать в поликлинику или сам записан к зубному. Вот только для Сомова эти оправдания ничего не значат, он уловит только одно: Димка струсил или продался америкосам. А как считает Ванька – считает весь класс.

За долю секунды прокрутив все это в голове, Димка выдавил на лицо ликующую ухмылку, крупно и четко вписал свое имя, а затем перекинул записку на заднюю парту. Уже через пару минут она, прогулявшись по обоим «русским» рядам, воротилась к Сомову. Ванька, шевеля толстыми губами, ее изучил и констатировал с довольным видом:

– Все вписались. Отлично. Красавы.

А после задышал тяжело, снова склонился над уже измятой бумажкой, и еще что-то там чиркнул. Снова передал Дыму:

– Еще раз пусти по рядам. Пусть пацаны будут готовы.

Димка заглянул в записку – и в мозгах у него похолодело, будто в ухо провалился кусочек льда. Теперь там под фамилиями был дорисован размашистый крест, и рядом стояла обведенная в кружок единица. Дым вопросительно посмотрел на Ваньку, ожидая подтверждения. Уж не сам ли Сомыч это придумал? С него станется, пожалуй. Но Сомов выпятил колючий подбородок, с важным видом произнес:

– Распоряжение САПа. Нашу школу выбрали по жребию.

Димка от этих слов как-то сразу подобрался. Стать членом САПа – это был запасной вариант, если вербовщики не отберут его как волонтера. Раз уж судьба остаться в провинции, то тогда только САП, а куда еще? Организация это жутко засекреченная, но Иван уверял, что их люди повсюду и внимательно следят за потенциальными новыми членами, сами выбирают, кого призвать в свои ряды. Настолько засекреченная, что Дым даже точно не знал, как расшифровать аббревиатуру названия. Первые два слова точно были СМЕРТЬ АМЕРИКАНСКИМ, а дальше – множество вариантов: ПРИЛИПАЛАМ, ПИЯВКАМ, ПРИЖИВАЛАМ, ПАДАЛЬЩИКАМ, после шли совсем уж неприличные. Но сути это не меняло. Из Димкиного класса Ванька единственный был по его же словам членом САПа на испытательном сроке – раньше восемнадцати не принимали. Врал Сомов или говорил правду, но авторитет его в школе просто зашкаливал, даже среди старшеклассников.

Крест в записке означал, что в какой-то из школ их провинции было очередное побоище с прилипалами и те грохнули одного русского. Или искалечили – при любом раскладе такой факт требовал немедленного и равноценного ответа. Но там, где это случилось, ответный удар не скоро станет возможен – туда нагнали полицию, солдат и дружинников, и до лета школа будет на военном положении. Но ведь америкосы везде одинаковы, разве нет? Вот и выбирается по жребию любая другая школа, туда отправляется разнарядка. На Димкиной только памяти такая честь выпадала их школе два раза, он тогда учился в младших классах и участвовать не мог. Но он, как и все, гордился, что задание САПа всегда выполнялось быстро и аккуратно, ребята жертвовали собой, своим будущим ради великой цели. И теперь, кажется, пришло его время все поставить на кон.

– В какой школе это случилось? – шепотом спросил Дым Ваньку. Тот только плечами могучими пожал. В самом деле, по телевизору ведь о таких вещах не говорят и в газетах не пишут.

– А какая разница? – уронил сухо почти друг. И был прав, конечно.

На этот раз записка не возвращалась очень долго. Наверняка каждый зависал над ней, давал себе время отдышаться, прикидывал собственные шансы. А после, должным образом взбодрив и накрутив сам себя, начинал писать на ней всякие воинственные лозунги, проклятия убийцам или рисовать жутковатые картинки. Поганые прилипалы в крайнем ряду у стены уже почувствовали неладное, принялись шушукаться между собой и коситься на русских тревожными взглядами. Кому-то даже срочно понадобилось выйти – но беспокоиться не о чем, бойни им не избежать. В урочное время из школы никого не выпустит охрана, завернет назад или к директору отправит. К тому же, если Сомов не соврал насчет распоряжения САПа – а такими делами не шутят, себе дороже – то вокруг школы уже выставлены добровольные патрули из учеников девятых и десятых классов.

Америкосы это понимают, и все, что им остается – это освободиться хоть от части переполняющей их тревоги и ужаса над унитазами. Вот уже первые отпросившиеся с позеленевшими лицами бредут обратно на свои места.

Дым разок глянул туда через мощное Ванькино плечо – полюбоваться, как они трясутся. Но, как назло, сразу наткнулся глазами на худое большеглазое лицо Роберта Сарка. Тот с первой парты вывернул шею и смотрел в упор на своего соседа по квартире, в карих блестящих глазах застыл невысказанный вопрос. Дымов даже вздрогнул от отвращения – как же тот ему надоел! Вечно приходилось выходить из дома на четверть часа раньше, чтобы не оказаться с ним рядом в школьной раздевалке. Один платок дурацкий чего стоит.

Водилась еще странность за этим типом: Роб никогда не разговаривал с отцом. Ни разу к нему не обратился, но кратко отвечал на отцовские вопросы. Впрочем, его отец Ричард тоже не был многословен, сидел на кухне за ширмой и читал собрание сочинений Достоевского. Доходил до последнего тома, потом снова брался за первый. И только с Димкиной матерью оба разговаривали подолгу и с удовольствием.

Вдруг странная мысль посетила Димку: а вдруг сегодня грохнут именно его соседа? А что, очень даже вероятно, Роберт – совсем не боец, тощий, слабый, с плохой реакцией. Дым припомнил, что жертву под крест вроде бы выбирают заранее и как-то помечают, чтобы не поубивать в разы больше. Как это делается – он не знал, а спросить у Ваньки почему-то не решался. Но ему с каждой секундой становилось все тревожней. Нет, Роберта он всей душой ненавидел, но все же… а если именно ему, Дыму, придется рассказывать матери о случившемся? Наверняка это будет очень неприятный момент.

Вокруг все шептались и перекидывались уже своими записками. Всем хотелось знать самое важное: была ли жеребьевка, выбрана ли жертва. Но Иван многозначительно помалкивал, устилавшие их парту бумажки даже не разворачивал. А Дым прикидывал, что ему делать. Драться хотелось ужасно, отдаться сполна тому пьянящему чувству полного единения с товарищами, когда все вместе действуют как один многорукий монстр для убийства. Но он также помнил о возможной записи в личном деле, не говоря уж о том, что могут и подрезать – америкосы не совсем беспомощны. С травмой, даже залеченной, вербовщики его кандидатуру и рассматривать не станут. Да еще этот чертов Роберт. Мать в самом деле огорчится, если его убьют.

Очнулся от мощного толчка в бок. Дым подумал, что Иван хочет пустить по партам еще одну записку, но оказалось, что урок закончился, а он и не услышал звонка. Уже и историк драпанул в темпе из класса – наверняка почуял неладное.

– Ну, ты идешь? Обсудить стратегию нужно.

– Ты иди, – сказал Дым и начал забрасывать в ранец школьные принадлежности. – Я догоню.

Как принято, сначала класс покидали хозяева жизни – русские, а уж затем чертовы прихлебатели. Вот и сейчас америкосы сгрудились у двери и нерешительно поглядывали в Димкину сторону – он оставался последним, кто не вышел. Дым милостиво кивнул им головой и продолжал делать вид, что чертовски занят разглядыванием своего ранца – одна лямка точно дышала на ладан, наверняка лопнет до конца дня. А сам потихоньку нашарил глазами Роберта, который тоже застыл у своей парты, приказал взглядом: задержись. Роб словно сдулся и медленно осел на стул.

Вот, наконец, все вышли. Дым подошел к двери, выглянул в коридор, потом плотно ее притворил. И сказал, даже не глядя в сторону Сарка:

– Слушай, вали-ка ты домой!

– С какой стати? – удивился, дернул плечами Роберт. По-русски он говорил без всякого акцента, хотя книжки вечно читал на родном английском. А все равно, молчит или разговаривает, сразу видно – чужак.

– Я сказал – ты услышал. Действуй. Уйти будет трудно, но ты постарайся. Сгоняй в медкабинет, возьми освобождение. Постарайся пристроиться к кому-то из взрослых, сейчас как раз мелкотню разбирают. В общем, руки в ноги, и чтоб я тебя здесь не видел.

– Ноги в руки, – машинально поправил его Роб, заморгал растерянно.

– Учить меня вздумал, погань?! – так и взвился Дымов.

– Скажи, в чем дело, Дима, иначе дело не пойдет. Сейчас вообще-то контрольная по алгебре, важная.

– Без тебя напишут. Ну в общем… мать велела, чтобы я тебя после предпоследнего урока отправил домой. Ей, типа… помощь нужна.

Все это, конечно, не слишком убедительно звучало. Мама никогда бы не позволила, чтобы Роберт или Дым прогуляли занятия. А в случае острой необходимости вызвала бы сына, а не подселенца.

– Кончай врать, скажи лучше правду, – самым наглым образом потребовал Роберт. – Что, намечается бойня? После уроков, да?

Конечно, Дым только сжал накрепко губы. Сказать «да» означало стать предателем.

– Будет бойня, верно? – не отвязывался Роб, дергался всем телом и клацал зубами. – Мы все видели, как вы на уроке записками кидались и зверские рожи корчили. Догадались уж. Только я не понимаю, почему ты решил меня… изолировать. С чего вдруг? Как-то даже странно…

– Иди домой, – тоскливо повторил Дым. – И не придумывай всякой фигни, а то живо из тебя дурь выбью. Бойня тебе нужна – так я ее дома организую, в лучшем виде, ага.

И тут Роберт начал бледнеть. Кожа у него и так светлая, потому что блондин, а тут просто серой стала, губы – болотного цвета. Он пару раз втянул в себя воздух, и потом только сумел выговорить:

– Бойня… под крестом, верно?

Дым угрюмо помалкивал.

– Под крестом, да?! – уже кричал в голос Роб. – Ну, скажи, Дима, умоляю тебя! Ведь если так, то надо всех наших предупредить.

– Даже не думай! – прорычал Димка. – Если ты, сволочь такая…

И тут дверь начала открываться. Немедленно Роберт подскочил, схватился обеими руками за правую руку Дыма и со всей дури хлобыстнул ею себя по лицу. Тот от растерянности и неожиданности сжал пальцы в кулак, так что вышло больно обеим, Сарк даже на корточки присел. Когда в класс заглянул Иван, Роберт держался за лицо, а Дым матерился сквозь зубы.

– Выйди! – коротко приказал Робу Сомов. Тот мигом схватил свой рюкзак и выскочил за дверь. С Ванькой-то шутки плохи, он уж сейчас, в восьмом классе, под два метра ростом, и автомобиль за бампер приподнимает.

Когда соседи по парте остались вдвоем, Иван грозно рыкнул и едва не набросился на почти друга с кулаками, выкрикивая шепотом вопросы:

– Ты чё творишь? Тебе его дома лупить не надоело? Немного потерпеть не можешь?

Димка, понятное дело, в ответ вытаращил глаза: что за наезд, с какой стати Ванька заступается за америкоса?

– Вот теперь и приглядывай за ним в оба, чтоб домой не свалил, – кипятился Иван. – Прям сейчас, пока он к медсестре за освобождением не побег. Головой отвечаешь, чтоб он был на бойне.

– Зачем это? – еще больше поразился Дымов. – Ну, свалит, без него, что ли, некого дубасить?

– Дубасить-то есть кого, – жутковато ухмыльнулся Иван. – А вот мочить…

Дым едва не подавился собственным сердцем – так высоко оно скакнуло. Значит, все ясно, он угадал.

– Так уже была жеребьевка? – спросил, борясь с дрожью в голосе. – Это он, да?

– Ага, – растянул Сомов в улыбке губы, выступили наружу сизоватые десны. – Подфартило тебе, верно?

– Да еще как, – Дым постарался изобразить довольный вид, но лицо свела судорога.

– Вот так, брат. А теперь беги и присматривай, чтоб покойничек куда не свалил.

И Дымов бросился вон из класса.

Влетел в класс математики, огляделся – Роберта там не было. Перемена еще не закончилась, но остальные америкосы уже сидели, как примерные цацы, за партами. Они чувствовали беду, но не знали, откуда ждать опасность – вот и старались держаться на виду у преподов и друг у друга. Но Роб, возможно, оказался не совсем дурак и уже ускакал домой.

Дым спрашивал себя, что теперь – радоваться ему или напрягаться? Ведь Ванька такого не спустит. Ему перед САПом ответ держать, так что враз найдет виноватого. И тут пришла идея заглянуть в туалет.

Роберта он там и обнаружил: бедолага мочил под краном ком туалетной бумаги и прикладывал к алевшей похлеще его платочка левой скуле. Звонок недавно прозвенел, но на всякий случай Дым сперва прошел к кабинкам и все там осмотрел – пусто. Да Роберт бы и не сунулся, будь тут кто из русских – он себе не враг. Чужакам свои делишки предписывалось делать дома.

– Хорошо, что ты пришел, – бормотнул невнятно Роб и этими словами окончательно сбил Димку с толку. – Так скажешь, что будет сегодня после уроков?

– Я уже сказал: иди домой, – сквозь зубы почти простонал тот. – Сказал, когда еще можно было уйти. А теперь все, момент упущен.

– Дим, не начинай. Ты сказал, а я ответил, что никуда не уйду, пока не предупрежу всех наших. Кто-то из них может погибнуть!

– Никто бы не погиб, если б ты вовремя сгинул.

– Что?

– Что слышал.

Кажется, до Роба наконец дошло. Больше бледнеть ему было некуда, так что он просто стоял и смотрел на Дыма. Потом спросил:

– Я, да?

– Да! – заорал тот. – Ты! Да! Плюсик тебе, придурок!

В этот момент у Димки появилось четкое ощущение, что он сейчас подписывает собственный смертный приговор. Кажется, так уже было в одной из школ… там забили насмерть своего за то, что предупредил америкоса. Дым бросился к одной из кабинок и его просто вывернуло наизнанку. С трудом откашлялся, вывалился наружу – Сарк тут же оказался рядом.

– Все равно уже не уйти, – сказал совсем тихо. – Внизу дежурят парни из выпускного, мы смотрели. Взяли школу в кольцо, учителя носятся вокруг – пытаются загнать их на уроки. Но на них даже внимания никто не обращает.

Да, Иван был умен и осторожен, он конечно же все учел. Потому что свое первое поручение от САПа ждал долго и трепетно, и ни за что его не завалит. Свою жизнь поставит на кон, если надо будет, а уж Димкину – легко. Роберт теперь смотрел себе под ноги и шевелил губами – прощался с кем-то, что ли? А может, итоги своей недолгой жизни подводил?

– Но есть еще крыша! – в порыве лихорадочного вдохновения вскричал Дымов. – Мы выберемся на нее, завалим кирпичами люк и отсидимся. А вечером спустимся и пойдем домой.

– Домой, – мечтательно пробормотал Роберт, вскинул голову. – Ну, полезли на твою крышу.

Димка вывел его сперва на черный ход – сырую и грязную лестницу с кучами окурков на каждой ступени. По ней бегом понялись на верхний третий этаж и разглядели в потемках железную лесенку люка, похожую на долговязого висельника и издающую от каждого прикосновения протяжный жуткий вздох.

– Так, лезешь первым, – распорядился Дым, уже войдя во вкус командования. – Я страхую. Откинешь люк, он не заперт, и жди там меня.

Роб без лишних слов довольно ловко пополз вверх, а мерзкая лестница развылась на всю школу. Хотя Димка старался удерживать ее на месте, он потому и пустил соседа вперед – веса в нем, в Дымове, побольше будет – но она все равно ходила ходуном.

Дым так сконцентрировался на лестнице, что даже не заметил, как они появились – трое громил из десятого. Стояли и наблюдали за происходящим из темноты. А когда Роберт уже начал нелепо подтягиваться, стараясь забросить тощее тело на крышу – тогда они включили фонарики, подошли вплотную. Один, самый длинный из них, отшвырнул Димку, вскарабкался на пару ступеней и без лишних слов стащили Сарка вниз. Его приятели закрутили Дыму и Робу руки так, что те почти уперлись лбами в собственные коленки, поволокли в холл школы.

Там было пустынно, потому что шел урок, а Димка так надеялся увидеть хоть кого-то из учителей. Директора, завуча, техничку, на худой конец. Но, кажется, весь персонал попрятался перед тем страшным и неотвратимым, что надвигалось на школу.

Зато там появился Иван и, не глядя на соседа по парте, задал старшим короткий вопрос:

– Что тут за дела?

– Сняли их почти с крыши, – отчитался длинный, подобострастно глядя на Ваньку снизу вверх, хотя не особо уступал ему в росте. – Этот, – он с отвращением ткнул Дымова локтем, – помогал америкосу уползти наверх.

– Нет! – громко запротестовал Дым, вдруг осознав, что должен изо всех сил защищаться себя. – Не так было! Я его нашел и стаскивал. Ты, Вань, сам мне поручил приглядывать.

– Он меня стаскивал, – тусклым голосом подтвердил Роберт. – Я отбивался ногами.

– Не было такого, – возмутился и даже слегка покраснел старшеклассник. – Скажите, парни? Мы специально за ними пару минут наблюдали. Жалкий предатель, продался поганым приживалам!

– Нет, – гнул свое Димка, обращаясь к собственным коленям. – Ты же меня знаешь, Вань. Я бы не смог предать, да и зачем? Он – и подбородком указал на Роберта, – больно шустрый. Унюхал что-то, хотел спастись, вот и метался, как подранок. Я решил запустить его пока на крышу, чтобы был в сохранности до начала бойни.

Ванька сверлил одноклассника глазами, и от его взгляда у Димки все внутри ходило ходуном. В бесцветных глазах навыкате читался смертный приговор.

– Ладно, – выплюнул бывший почти друг. – Заприте их в каморке на первом этаже. Потом разберемся.

Их снова потащили, выворачивая руки из суставов. Проволокли до первого этажа, узким коридорчиком завели за пищеблок, туда, где была кладовка уборщицы. Грубо швырнули на пирамиду из ведер и швабр. Дверь хлопнула, отрезая их от тусклого света, от запахов пищи, он переклички поваров в столовой… от жизни.

Глава 5. Запасная принцесса

Через полчаса слуга доставил в карцер поднос с закусками, а также более подходящую для этого места одежду: теплые спортивные костюмы и кроссовки. За едой девочки забыли о потрясениях, они вдруг осознали, как приятно бывает трапезничать, когда напротив не сидят прочие члены семьи: отец с блуждающим взглядом, мать с непроницаемым видом, братья с их вечными ядовитыми насмешками, тщательно замаскированными под невинное подшучивание. И не нужно ежесекундно помнить о прямой спине и манерах. Они веселились, пробовали друг у дружки из тарелок, менялись едой и воображали себя взрослыми королевами, одна из которых нанесла другой визит.

В конце обеда Каста показала на огурце, как делать операцию на сердце, а на помидоре – трепанацию черепа, чем заставила сестру развопиться на все подземелье. И даже тогда никто не призвал их к порядку. Побегав одна за другой вокруг стола, девочки так утомились, что повалились вдвоем на кровать, подальше от кровавых надписей под изрезанным гобеленом – и проспали до вечера.

Через час после ужина их посетил секретарь, вздыхая, объявил, что королева все еще гневается, так что принцессам придется побыть в карцере до утра. И ушел, устало вздыхая, подволакивая хилые ножки.

– А что я тебе скажу! – объявила Дара, когда смолкло шарканье его шагов. Она была глупее, но зато наблюдательней сестры.

– Что не будешь спать на той кровати? Уже говорила. Устроимся опять на одной.

– Вот и нет. Может, мы вообще тут спать не будем! Найдем местечко получше!

– Что такое? – удивилась Каста.

– А то такое, что Вадим Иванович забыл запереть нас!

Дара скакнула к двери и толчком ладони распахнула ее в полумрак коридора.

– Бедненький наш старичок, – вздохнула Каста. – Что ж, мы, конечно, воспользуемся его рассеянностью. Но постараемся вовремя вернуться назад, чтобы защитить Вадима Ивановича от неприятностей. Ну куда он денется, если наша мать выкинет его из метрополии?

Сестры к приключению хорошенько подготовились: переоделись и сунули в карманы по вилке, на всякий случай. А заодно при помощи тупого столового ножа они дружными усилиями выцарапали на стене горделивую надпись:

«АДАРА И РОКАСТА, ПРИНЦЕССЫ И СЕСТРЫ ПО ДРУЖБЕ, БЫЛИ ЗАКЛЮЧЕНЫ ЗДЕСЬ!»

Когда же по их подсчетам во дворце давно наступило время сна, одна за другой на цыпочках вышли из своей камеры.

Коридор все так же светился тусклым мертвенным светом. Принцессы постояли немного, ежась от тщательно скрываемой тревоги, а потом пошли в ту сторону, где еще не бывали. Коридор тянулся очень долго, узкий и унылый, прежде чем девочки обнаружили ответвление в сторону, освещенное несколько ярче самого коридора. Недлинный шагов на десять проход оканчивался солидной дубовой дверью, почерневшей от старости.

Дара испуганно вжалась в стену, но Каста уже дернула на себя медную ручку. Дверь нехотя приоткрылась, и немедленно на девочек обрушилась густая смесь запахов протухшей еды, лекарств, нечистого тела и еще чего-то едкого, очень мерзкого. Перед ними был просторный зал без окон, со светодиодным освещением. Обставлен он был роскошно, вот только все в нем истлело и покрылось пылью, словно никто не входил сюда годами. Оглядевшись, они обнаружили еще одну двухстворчатую дверь в стене, из-за которой пробивался луч чуть более яркого и живого света, чем в зале. Девочки робко приблизились туда и уже готовились отворить, когда вдруг их слуха коснулся протяжный то ли крик, то ли стон с той, другой стороны.

Сестры отпрыгнули в сторону и едва не бросились бежать. Но Каста устояла на месте, а сестра не смела покинуть зал без нее. Она только безмолвно ругала себя, что заметила и озвучила оплошность секретаря.

– Зря мы так испугались, – подумав, сказала Каста. – Наверно, кто-то из придворных или слуг просто нездоров. Ты вот ревешь белугой на весь дворец, заболи у тебя хоть палец на ноге. Стоит ли нам зайти туда, или это не слишком вежливо?

– Дайте мне пить! – взмолился за дверью женский голос. – Пожалуйста, придите хоть кто-нибудь! Ночь так длинна и ужасна, как мне вынести эту муку до утра!

– Нужно уходить, – пролепетала Дара, сделавшись белой, как алебастровый сосуд. – Сейчас кто-нибудь прибежит на зов, увидит нас…

– По голосу несчастной вполне очевидно, что никто не придет, – покачала головой Каста. – И она это знает. Но мы-то здесь, и мы поможем ей.

И она с той же мрачной решимость, с какой утром на улице защищала старого учителя, шагнула к двери, толкнула обеими руками – и дубовые створки послушно разошлись в разные стороны. Легкий крик испуга и недоумения вырвался из уст девочки.

В квадратной комнате у дальней от двери стены стояла на возвышении просторная кровать под серым от пыли балдахином. На ней на спине лежала иссохшая женщина в длинной рубашке, спеленавшей ее тело на манер египетских мумий. По углам комнаты ярко горели, отражались в угловых зеркалах светильники. Женщина не повернула голову в сторону двери, хоть и замерла, жадно прислушиваясь. А потом вдруг жуткий свистящий шепот всколыхнул ее запавшую грудь:

– Это ведь ты? Ты все вспомнил и пришел за мной? О, сколько лет я ждала тебя! Жаль только, что во мне осталось слишком мало из того, что ты прежде так любил. Где теперь мое сильное гибкое тело, которое так нежно ласкали твой руки? Где юное смешливое лицо, которым все без устали восторгались? Не подходи близко, любимый, и не смотри на меня. Ответь лишь – это ты?

– Это мы, – тоненьким голоском произнесла Дара. Своим почти животным чутьем она смекнула, что опасности нет, и теперь стояла рядом с сестрой.

– Кто это? – вскрикнула, словно бы придя в себя, женщина, и попробовала повернуть к дверям голову. Тщетно, похоже, ее длинные пепельно-серые волосы обмотались за столбики кровати и пришпилили голову несчастной к подушке.

– Мы, принцессы Адара и Рокаста. И мы сейчас напоим вас, – и Каста решительно двинулась к стене, туда, где на золотом ажурном столике стоял кувшин с водой.

– Подойдите сюда, – неожиданно властным голосом потребовала женщина. – Чтобы я могла вас видеть. Сейчас же!

Сестры переглянулись, потом взялись за руки. Так вместе они забрались на помост и приблизились к кровати.

Женщина вблизи еще больше походила на мумию, только с живыми, горящими, словно угли, воспаленными глазами. Она жадно вглядывалась в лица девочек.

– Юные наследницы, не так ли? – снова зазвучал ее бестелесный голос. – И держитесь вместе, значит, вас еще не натравили друг на дружку. Уж совсем взрослые, почти невесты. Что ж, теперь ясно, почему меня окончательно забросили. Не нужна, больше никому не нужна! А я ведь много лет лелеяла в душе надежду, что все еще может перемениться. Что ваша мать однажды сгинет, как ночной кошмар, и тогда меня вытащат из этого склепа, вылечат, поставят на ноги. И я возвращусь туда, где мне положено быть.

– Вы знаете нашу мать? – прошептала Дара, заморгала изумленно. – Ой! – это Каста ущипнула ее за руку, она-то уже обо всем догадалась.

Женщина рассмеялась надсадным каркающим смехом.

– Дурочки, как же мне не знать Аркадию? Ведь нас семнадцать лет называли сестрами, как сейчас называют вас. Хотя мы-то возненавидели друг друга в куда более нежном возрасте.

– Так вы принцесса Северина, наша тетя? – всплеснула руками Дара, от потрясения даже припомнив имя родственницы. – А мы думали, вы вышли замуж и теперь живете в другой метрополии.

– Да, пожалуй, это можно назвать и так, – со злобным смешком подхватила женщина. – В другом мире, если точнее! В мире кошмаров и бесконечного ожидания, вот как он называется! Что ж, теперь я хорошо рассмотрела вас. Ни одна из вас не похожа на мать или… на него. Догадываетесь, что это значит? Кого из вас приобрели за хрустящие бумажки? Обеих, не правда ли?

Каста выступила вперед, гордо выпрямилась.

– Да, мы знаем, что мы не сестры, и, скорее всего, не родные дочери королевы. Но мы все равно любим друг дружку… и нашу мать тоже.

– Любите? – издевательски хохотнула женщина. – Глупые девчонки! Посмотрите на меня и осознайте, что одна из вас видит перед собой свою будущую судьбу! Впрочем, я была еще глупее. Я свято верила, что уж точно являюсь дочерью предыдущий королевы, вашей бабки. Мы ведь с ней были так похожи! Я повела себя слишком неосторожно, вот ваша мать и приняла меры. Враз вывела меня из игры – метрополии не нужна наполовину парализованная королева.

– Но почему одна из нас должна оказаться на вашем месте? – спросила Каста, испуганная, едва владеющая дыханием. – Почему вы просто не уехали куда-нибудь… если так ненавидите нашу мать?

– Уехать? Да как такое возможно? Запасной принцессе нет иного пути, кроме как в это подземелье. Ведь королева может умереть, а женщин в нашем мире больше не становится. Кто бы занял тогда престол? И кто знает, как я молилась, чтобы это случилось… болезнь, или покушение, или хоть что-нибудь! Но Аркадия чрезвычайно живуча. Теперь и вы подросли, а значит, все кончено.

И женщина закрыла глаза, словно отгораживаясь от всего мира.

– Позвольте мне напоить вас водой, – напомнила Каста.

– Не стоит, – с невыносимой горечью отозвалась несчастная. – Все кончено, я мне больше нет смысла цепляться за жизнь. Но хорошо, что я повидала вас – теперь мои страдания скрасит мысль о том, что и одной из вас предстоят бесконечные муки. Я смогу вволю помечтать об этом. А теперь убирайтесь!

Но принцессы медлили, точнее сказать, медлила Каста, а Дара просто не смела уйти без нее, цеплялась за руку сестры. Запасная принцесса снова открыла глаза, уставилась на них с яростью, а потом округлила бледные губы и вроде как тихонько свистнула. Из-под ее кровати выкатилось нечто круглое и мохнатое, размером с футбольный мяч, поспешило к Даре и прыгнуло ей на ногу. Девочка пронзительно завопила, осознав, что на ней сидит гигантский паук и терзает жвалом ее брючину, прорывая путь к телу.

Каста мигом выхватила из кармана прихваченную после трапезы вилку, подскочила к сестре и занесла руку над мерзким порождением, целясь в ближайший глаз.

– Не убивай! – с неожиданной живостью выкрикнула Северина. – Это мой единственный друг! Я отзову его!

И снова свистнула. Паук так же стремительно скрылся под кроватью.

– Это ведь не настоящий паук, таких в природе не бывает, – жестко произнесла Каста, вилку она все еще держала наготове. – Это химера, а химеры в метрополии запрещены законом.

– Не выдавай меня, – взмолилась Запасная принцесса, злое ликование на ее лице враз сменила жалкая гримаса. – Его создал для меня один человек… единственный, кто понял, каково мне приходится тут одной, особенно по ночам.

– Можно ведь было просто завести собачку, – пискнула Дара, за что удостоилась полного ненависти взгляда.

– Ладно, пойдем! – сестра за руку потянула ее прочь из этой ужасной комнаты.

В коридоре девочки некоторое время молча смотрели друг на друга, испуганные, потрясенные. Их ошеломила такая беспричинная враждебность и все то, что они только что узнали. Но даже обсуждать такое было невозможно, слишком страшно. Постояв немного, они бросились бежать в обратном направлении, промчались по коридору и нырнули в свой карцер. Захлопнув дверь, Каста схватила сестру за руку и горячо воскликнула:

– Давай поклянемся, Дара, что никогда не позволим, чтобы с нами случилось подобное! Лучше уж убежим из дворца, чем превратимся во врагов! И пусть лучше ни одна из нас не станет королевой, чем мы причиним вред друг дружке! Ты согласна? Ты клянешься?

– Да, клянусь, – с легкой запинкой прошептала Дара. – Хотя я так надеялась и мечтала… но я клянусь, клянусь!

Утром сестер, спящих в обнимку на одной кровати, разбудил бледный от осознания своей оплошности королевский секретарь. Они показались ему похудевшими и повзрослевшими за одну только ночь. И старик, прослуживший во дворце всю свою жизнь и чудом сохранивший в дальних тайниках своей души доброту и человечность, горестно размышлял о том, что не стоило подвергать девочек такому суровому наказанию.

Глава 6. Убивать или быть убитым

Минуту или две Дымов лежал лицом на вонючей влажной швабре, обхватив голову руками, и мечтал умереть прямо сейчас, чтобы без мучений и страшного ожидания. Потом вдруг стало светло – это Роберт в потемках нашарил выключатель. Тусклый желтый свет полоснул по нервам, Димка поднялся, сел на ящик с чистящими средствами и заслонил лицо рукавом.

Он не хотел видеть Роба, не хотел слышать его голос. Прокручивал в голове фрагменты дня и поверить не мог, что несколько часов назад пробегал мимо этой каморки, чтобы успеть до урока затовариться ватрушкой с яблочным повидлом – и все тогда было хорошо. Да просто отлично! Впереди была целая жизнь, а теперь ее нет. Если вдруг завтра он будет живым, то наверняка искалеченным, возможно, парализованным уродом. Это сделают свои, а спишут на америкосов. А Роберта не будет точно, и в этом, наверное, стоит ему позавидовать.

Накрутив себя такими мыслями, Дым все же зыркнул на того, кто был во всем виноват. Сарк сидел на перевернутом ведре с рюкзаком на коленках, сложился пополам и что-то быстро писал на тетрадном в клетку листе. Хлюпал носом, но в целом держался. Закончил, перечитал, шевеля губами, написанное, а потом сложил листок во много раз, уминая сгибы ногтем. Встал и на неловких ногах пошел к Дыму, протянул листок ему.

– Можешь спрятать?

Дымов равнодушно протянул руку, пихнул письмо в карман.

– Нет. Не-ет! – заволновался Роберт. – Сунь его в ботинок под стельку, хорошо? Вдруг тебя обыщут. Я напишу еще, сколько успею, и спрячу на себе. Но я не уверен, что хоть что-то сохранится. От одежды… как и от меня.

– От меня тоже, – содрогаясь, уточнил Димка.

– С тобой все обойдется! Когда снова придут, нужно их уверить, что ты честно исполнял свой долг. Только, пожалуйста, определись, стаскивал ты меня с лестницы или загонял наверх. А я буду громко проклинать тебя за то, что ты не дал мне уйти.

– Не поверят, – слабым движением руки отмахнулся от него Дым. – Они уже все решили.

– Ладно, тогда мы убежим, когда нас выведут на школьный двор.

– Как? – Дым даже засмеялся над мечтами этого идиота – и словно со стороны с удивлением услышал свой смех. – Мы – главные фигуры в этом представлении. Кто нам даст сбежать?

– Мы всех обдурим, Дима. Нас поведет инстинкт выживания. Отец говорил, что сильнее этого инстинкта ничего нет. Нужно лишь отключить все другие мысли и полностью довериться ему.

Дымов вяло удивился: ведь Роберт с отцом и не разговаривал никогда, даже не смотрел в его сторону. А вот надо же, в тяжелый момент сослался на него.

– Ладно, сбежим подальше от школы. А куда пойдем? Нас везде найдут.

– Ну, придумаем что-нибудь. Может, доберемся до другого города, разыграем потерю памяти, попадем в приют. Только нужно далеко уйти, чтоб даже справок не наводили. А лучше знаешь, что сделаем? В метрополию рванем!

Димка даже рассмеялся от такой глупости, покрутил пальцем у виска:

– Совсем дурной? Туда не попасть. Границу метрополии охраняют такие штуки, что тебе и не снились. Про Зону отчуждения слыхал? Иначе все бы туда давно сбежали. Да даже если б и попали в метрополию – что толку? Там говорят так: помог человеку из провинции? Молодец, добрая душа. А теперь уступи ему свой дом, а сам со своими близкими убирайся на его место. На такое никто не пойдет.

Ребята помолчали немного, дыша безнадежностью.

– Это ты из фильмов там много про метрополию знаешь? – спросил Роб. – Даже я о таком не слышал.

– Ага, из фильмов, откуда еще! В смысле даже ты не слышал?

– Просто я жил там, – легко ответил Роберт – и Димка свалился с ящика.

– Что? Врешь! Но почему?.. А, изгнали…

– Никто нас не изгонял, – помолчав, произнес Роб с таким трудом, будто алый платок решил оказать хозяину услугу и задушить его до начала бойни. – Хотя чисто теоретически могли, после смерти мамы. Все семьи, в которых не остается женщин, попадают в группу риска. Малейшее нарушение – и с вещами на выход. Но нам это не грозило, конечно. Отец слишком много делал для метрополии, для королевского двора. Он ведь генетик и инженер, гениальный ученый. Даже для принцесс создавал разные интересные штуки.

– Ты видел принцесс?! – задохнулся Дым. – Живьем?

– Ну не мертвыми же. Играл с ними в детстве.

– Врешь! – завопил Димка, вскочил на ноги и выставил перед грудью сжатые кулаки. – Ты – америкос, кто бы пустил тебя во дворец?!

– Я англичанин, – с грустной улыбкой, словно напоминая давнюю шутку, отозвался Роберт.

– Да какая разница?! Таких, как ты, и здесь с трудом терпят, какие тебе принцессы!

Роберт долго молчал и смотрел на Дымова… как на неразумного малыша смотрел. Тому хотелось броситься, повалить и хорошенько избить соседа, вот только силы куда-то подевались.

– Ты не понимаешь, Дима, – с тихим вздохом проговорил Сарк. – Здесь, в провинциях, вас специально стравливают, чтобы держать в подчинении. Ведь здесь тысячи молодых мужчин и парней, у которых нет шанса создать семью. В метрополии все иначе. Там попробуй ты против соседа слово сказать, что он неправильной национальности – живо полетишь в провинцию или в тюрьму. У нас… в смысле, там главный лозунг: все люди братья, ясно тебе? В школах учат все основные языки, английский, французский. К принцессам приходили учителя – носители языков, я тоже вместе с ними занимался.

Дым слушал, верил и не верил, мотал головой. Мелькала мысль, что перед лицом смерти сосед сошел с ума. Потом сообразил спросить о главном:

– Так вы почему оттуда свалили? Если не гнал никто?

– Отец сам ушел, – коротко ответил Роб, скрипнул зубами.

– Он что, совсем у тебя псих? Как можно уйти из метрополии?!

Молчание. Роб дышал тяжело и с присвистом, похоже, боролся со слезами. Дым ждал и прислушивался – вот-вот должен был прозвучать звонок с урока. И тогда уже все станет неважно…

– Я не знаю, – прозвучал наконец неуверенный ответ. – Отец сказал, он не хочет, чтобы мне промывали мозги. Что он жил там только ради мамы, потому что ее долго лечили. И еще он мог, но не хотел кое-что сделать для метрополии, а королева требовала. Вот он и сбежал.

– А твоего мнения, значит, не спросил?

– Значит, не спросил, – ответил Роберт почти равнодушно. – Я не разговаривал с ним после того, как мы сбежали, только отвечал на вопросы. Теперь жалею. Нужно было поговорить, может, я бы его понял.

Дым как-то выключился на время, утратил интерес к разговору. Потому что подумал о собственной матери, что будет с ней, когда она узнает. И если уедет отец Роберта – а он наверняка уедет после смерти сына – то мама станет легкой добычей, никто ее не защитит. Ей нельзя будет даже выйти на улицу, ведь женщин похищают, даже совсем пожилых. Дыму захотелось вернуться любой ценой, пусть даже придется убить Роба своими руками. Может, если сразу предложить это Ваньке, едва он появится, Сомов сочтет такую идею интересной… Димка как раз обдумывал такой вариант, когда грянул звонок на перемену.

Этот звонок был подобен зову смерти, потому что был с последнего урока, а значит, совсем скоро начнется бойня. Дым в несколько этапов встал на ноги, слабые и дрожащие, чтобы не делать это на глазах тех, кто сейчас придет. Глянул на Роберта: он стоял рядом, белый и дрожащий, и тянул вперед руку. А в пальцах был зажат… нож?

Димка без промедления ухватил Роба за кисть, слегка выкрутил и завладел оружием. Нож оказался охотничий, с лезвием, похожим на медвежий коготь, острый настолько, что даже смотреть на него было больно.

– Откуда взял? – спросил резко. – И чего ко мне подбирался?

– Это мой, – сообщил Роб.

– Откуда твой? Как бы ты смог пронести это через рамку?

– Я не проносил. Купил его прямо в школе – есть такие ребята, что проносят и торгуют – потом прятал в одном укромном месте. Когда ты предупредил, я пошел и взял его, просто на самый экстренный случай.

– Многих бы ты им убил, слабак, – пробормотал Дым, косясь на дверь и прислушиваясь.

– Наверно, нет, – провалами губ шепнул Роберт. – Слушай, а как они убивают? Ну, ваши наших, может, слышал?

– Нет, – буркнул Димка.

– Ладно. Слушай, Дима… убей лучше ты.

– Кого?

– Меня.

– Чего-о?!

– Мне очень страшно, – шепотом поделился Роб. – Я боюсь боли и позора. Ты хоть сделаешь это быстро, а они долго промучают, я знаю. Увидят меня мертвым – и у них не останется претензий к тебе.

– Да пошел ты, – сказал Дым, покрываясь липким потом уже от того, что на секунду вообразил, как делает это. – Сам решай свои вопросы, если невмоготу.

– Сам не могу. Я, наверное, трус.

– Ты точно трус. Нож – это уже что-то. Надо думать не как себя угробить, а как отбиться. Теперь есть шанс, им ведь в голову не придет, что мы вооружены. Выждем момент и…

За дверью раздался топот и гогот. На этот раз прошли мимо, но Димке и этого хватило, чтобы узнать, как сильно он хочет жить. Нож стремительным движением сунул за ремень штанов. Соображал от страха плохо, зато тело словно решило действовать в одиночку, в нем зрела сила и предвкушение.

Шаги вернулись, скрежетнул мерзко дверной замок. Вошли четверо, трое из выпускных классов, уже другие, Сомов впереди всех, держался как главный.

– Берите его! – он указал подбородком на обмякшего Роберта. – Выводите на двор, а мы за вами.

Самый мощный из парней выкрутил Робу руку, тот тихонько охнул, пошел, спотыкаясь, двое отправились следом. А Дымом и Иван остались стоять друг против друга. Димку охватила слабость, мерзко затряслись ноги. Захотелось расплакаться.

– Вань, я в самом деле…

Сомов дернул подбородком и вскинул ладонь, призывая к молчанию.

– Слушай, неважно, что там на тебя нашло, – заговорил с напором. – Я понимаю, всякое бывает. Но пойми и ты: это первое серьезное задание нашей школе от САПа. Не справимся – превратимся в изгоев, америкосы о нас будут ноги вытирать. Как в тридцать шестой школе, ты же в курсе. Там из-за одного только гада-предателя сколько хороших ребят страдает, – с болью в голосе закончил он.

Про тридцать шестую школу Дымов был в курсе. В начале прошлого учебного года там тоже получили от САПа задание с крестом, но какой-то русский парень предупредил америкосов. Его, конечно, наказали свои же, превратили в глубокого инвалида. Но было поздно: САП внес школу в черный список, в назидание другим. Теперь туда отправляют самых отпетых приживал, и они там держат власть, подвергая русских таким унижениям, что сказать страшно. Димка содрогнулся от мысли, что такое может случиться с его школой. Теперь он боялся себя недавнего и искренне верил, что кто-то другой вселился в его тело, когда он предупредил этого гада Роберта…

– Вань, что делать, ты только скажи?..

– Ясно, что делать, – отчеканил Иван. – Пока все идет по плану. Бойня состоится, мы сделаем, что должно. Но Сарка должен убрать именно ты, это ясно?

Дым едва смог кивнуть.

– Вот, возьми, – Сомов шагнул вперед и вложил Димке в руку что-то теплое, гладкое. Тот поднес к самым глазам, посмотрел: настоящая финка со скользящим лезвием. Сглотнул и сунул ее за ремень, туда, где уже был нож.

– Справишься?

– Угу.

– Ты не подведи меня, – попросил Иван, по-доброму попросил. – Я пока никому не сказал, кто под крестом. Чтобы именно ты до него первым добрался. Он должен умереть до того, как накатит полиция. Иначе школе нашей каюк, помнишь?

– Да.

– Ну, тогда двинули.

Путь от кладовки до выхода из школы показался Димке странно-бесконечным, как во сне. Он пробегал здесь бесчисленное количество раз – когда спешил на урок или наоборот сматывался с занятий. А иногда шел нога за ногу и думал, как объяснить родителям очередную красную неприятность в дневнике. Но никогда не думал, что пойдет по этому коридору убивать или быть убитым. С двумя орудиями смерти в карманах, с опустошенной душой и взбесившимся сердцем. Иван сбоку поглядывал на него с суровым предупреждением во взоре.

Школьный двор был просторный, квадратный. Заперт с трех сторон в каменном мешке школьных корпусов, с торца его отгораживал давно заброшенный молокозавод с еще прочными кирпичными стенами. Между заводом и школьным зданием оставался неширокий проход, прикрытый сплошным металлическим забором с калиткой, которую обычно запирали на ночь, ключ был строго у сторожа. Димка глянул и убедился, что парни уже решили проблему, намертво зафиксировав калитку железным штырем.

Америкосы сбились поближе к школе, нервно озирались, заключали наспех какие-то военные союзы. Дым вскинул голову и нашел глазами два распахнутых окна учительской на третьем этаже – их облепили учителя. Толстый старый директор держал в руках трубку телефона и с самым зверским выражением на лице демонстрировал ее собравшимся внизу. Он, конечно, уже вызвал полицию и народную дружину. Но поскольку бойня организована САПом, Дым мог поспорить на что угодно, что те приедут своевременно – то есть, когда все уже будет кончено.

Он почти отправился от страха благодаря дружеской Ванькиной поддержке. Поискал глазами Роберта, но вместо него заметил группу прилипал, в которой никто не выглядел испуганным и обреченным. Очень худой и мускулистый с оливковой кожей тип по имени Лукас появился в их школе пару недель назад и оказался совершенным отморозком. Обычно таких скидывают в тридцать шестую, там все равно уже терять нечего. Когда Дым узнал о кресте, первым делом подумал, что убивать будут Лукаса – он был реальной проблемой.

Вокруг него сгрудились те америкосы, которые прежде были смирные, но с его приходом словно с цепи сорвались. Черный парень из одиннадцатого с копной выбеленных косичек таращился с ненавистью на русских ребят и скалил свои острые белые зубы, за его жирной спиной двое пацанов что-то разглядывали, передавали друг дружке. Неужели оружие? Но тогда одним крестом дело сегодня не ограничится.

– Туда смотри! – ткнул Димку под ребра Иван. – Там твоя цель. Сосредоточься.

Дым послушно глянул на Роба, вытащенного на самую середину школьного двора. Окружали его русские парни из старших классов, приглядывали, но агрессии не проявляли. И Дым знал, почему: по неписанным правилам стремно бросаться на слабака, когда есть цели посложнее. А про крест они не знают. Значит, когда начнется заварушка, про хилого Сарка на время и вовсе забудут.

Димка пропустил сигнал, да его и не было, сигнала. Просто что- то такое неуловимое пронеслось по рядам – и заварушка началась. Те, кто только что произвольно стояли по периметру двора, теперь выстроились в цепь и сплошной линией двинулись к школе. А под фронтальной стеной Лукас завертелся волчком, вскинул руку – и грохнул выстрел. Стекла учительской словно взорвались, осколки сверкнули в лучах солнца так нестерпимо ярко, что кто-то даже ахнул:

– Граната!

Но Дым успел заметить: Лукас стрелял по верху окна, учителя успели отпрянуть и не пострадали. Умный ход, теперь нарядам полиции придется поторопиться: «обстрел школы» звучит гораздо выразительнее, чем «драка на пришкольной территории». К сожалению, лично для Дымова этот выпад америкосов ничего не менял.

– Ну, пошел! – заботливый друг толкнул в плечо, и Дым побежал туда, где Роберт остался в полном одиночестве. На бегу выхватил и зажал в каждом кулаке по ножу. Роб стоял и вертел головой с отчаянным видом человека, которому вроде представился шанс бежать – вот только некуда. За его спиной были лишь мертвые окна заброшенных цехов, забитые наглухо железом, слева школа, справа высокий забор. Тут Сарк заметил бегущего к нему Димку, и вроде как успокоился, обмяк и постарался с последним мужеством не отворачивать голову.

Дым бежал быстро, лишь в паре метров от Роберта затормозил. Увидел, что глаза у того плотно зажмурены, и рявкнул:

– Эй!

Роб приоткрыл один глаз, вздрогнул от блеска двух лезвий, начал сумбурно давить из себя слова:

– Они все-таки тебя послали. Не знаю, что сказать. Просто делай. Записка… отцу…

– Придурок, – сказал Дым до жути усталым голосом. – Не строй из себя героя. А давай начинай пятиться, будто страшно напуган.

– Я и так напуган. Пятиться-то зачем?

– Делай, что велено. Курс строго на север.

Глава 7. Вот мы и невесты

Понедельник начался тревожно и странно: юных принцесс без особого пиетета разбудили на рассвете. Толпа народа со встревоженными лицами вторглась в их спальню, чего никогда не случалось прежде. Тут были и персональные горничные, и парикмахер, и парочка придворных портных, и, конечно, секретарь Вадим Иванович, еще более усохший за последние месяцы. Во влажных глазах секретаря плескалась тревога.

– Что случилось? – первой пришла в себя Каста. – Война с другой метрополией? Нас снова пытались похитить?

Но Вадим Иванович уныло помотал головой:

– Принцессы, попрошу вас как можно быстрее собраться и проследовать за мной в Тронный зал. Там вас дожидается королева Аркадия.

– Мама? – пискнула Дара и принялась лихорадочно перебирать в памяти их с сестрой возможные прегрешения за последнее время.

– Но мы не видели нашу мать уже неделю, – тихо проговорила Каста, вглядываясь в лицо Вадима Ивановича, полное печали. – А теперь такая спешка, почему?

В ответ секретарь острым подбородком указал на суетящийся персонал, давая понять, что при них обсуждать ничего не станет.

После молниеносного душа фрейлины во главе с королевской камеристкой помогли девушкам облачиться в очень странные платья: темные и строгие, с юбками ниже колен и длинными узкими рукавами. Платья были явно пошиты в спешке – в процессе одевания суетливо обрезались нитки, что-то подкалывалось и убиралось вживую. Никаких украшений к платьям не полагалось. Парикмахеры, заполучив принцесс в свои руки, уложили их волосы в строгие взрослые прически. И только в самом конце на их шеи были надеты колье из жемчуга в венецианском стиле.

Сестры тревожно переглядывались: платья сильно походили на траурные, которые следовало надевать в случае кончины высокопоставленного чиновника или кого-то из рода Дарумов. Но все же чем-то неуловимо отличались, к тому же платья на столь печальные случаи у них уже имелись, не имело смысла шить новые второпях. Наконец, обслуга была отослана прочь, вот тогда Дара и Каста выжидательно уставились на секретаря.

– Не слишком хорошие новости, принцессы, – начал Вадим Иванович, ежась и похрустывая пальцами – ему тяжело было сообщать печальную весть. – Неделю назад ваша мать во время встречи с мэрами провинций почувствовала себя нехорошо. Ее внезапный уход из кабинета газеты объяснили недовольством работой мэров, и отчасти это верно – но все же причина была совсем другая. Королеву Аркадию осмотрели лучшие врачи метрополии, а также некоторые приглашенные светила из соседних. Сегодня, прямо сейчас, состоится государственный совет, на котором вы обязаны присутствовать.

Девушки ошарашенно переглянулись, потом Дара шмыгнула носом и приготовилась разреветься. Но секретарь взмолился:

– Девочки, милые, не время плакать! Вы должны быть сильными, ведь вы же принцессы! Одна из вас когда-нибудь будет управлять всей метрополией. Тем более, ничего ужасного вы на совете не услышите, даже наоборот, – тут он ободряюще подмигнул каждой по очереди выцветшим от старости круглым глазом, намекая на какой-то приятный сюрприз. – Просто постарайтесь, когда увидите мать, не подать вида, что она, м-м-м… несколько изменилась. Держите себя в руках. Обещаете?

– Обещаем, – ответила за обеих Каста и строго посмотрела на сестру.

Секретарь шумно выдохнул, попятился к двери и поманил их за собой.

В Тронном зале, предназначенном для самых больших и торжественных собраний, уже толпилось множество придворных и городских чиновников, всячески норовящих скрыть свою растерянность. Но первым делом девушки посмотрели на помост зала – и содрогнулись. Каста крепко сжала руку сестры.

Там, почти повиснув на ручках великолепного трона, как-то нелепо, боком сидела их мать. Видно было, что королева прилагает невероятные усилия, чтобы выглядеть, как обычно: она высоко держала тщательно причесанную голову и буквально прожигала взглядом каждого из присутствующих. Но при этом левая сторона ее все еще красивого гордого лица оставалась пугающе мертвой, оцепеневшей, уголок рта безвольно сполз вниз. Когда королева Аркадия чуть поворотилась, чтобы взглянуть на кого-то в дальнем углу зала, ее левая рука соскользнула с подлокотника и сломанной веткой закачалась в воздухе. Стоявший рядом незнакомый человек, возможно, врач, тут же кинулся к ней, поймал вышедшую из повиновения руку, почтительно уложил на прежнее место.

– Ой, – жалобно пискнула Дара. – Что с нашей мамочкой?

– Молчи и делай вид, что ничего не происходит, – Каста сжала ее плечо, задвинула себе за спину. – Как будто мы все эти дни были рядом с мамой.

Среди присутствующих девушки с удивлением обнаружили даже своего старшего брата Рима, который после громкого скандала с матерью проживал вместе с супругой вне дворца, в элитной части Города и почти никогда не навещал родных. Ни с кем из пяти братьев девочки не были близки, знали их не лучше, чем любого наемного служителя и уж точно не испытывали привязанности. В детстве им категорически запрещалось играть вместе, все вокруг вечно повторяли на разные лады:

«Вы, принцессы, главное сокровища метрополии, а игры со старшими мальчишками бывают небезопасны».

Да и принцы явно не питали хоть мало-мальских родственных чувств в отношении сестер. Теперь, став старше, Каста догадывалась, почему.

Рядом с королевой на второй части сдвоенного троне (чуточку пониже и поскромнее) сидел с потерянным видом, понуро опустив голову, король Вольдемар. Яркий свет тронного зала безжалостно подчеркивал его отечное лицо с будто бы стертыми чертами, сизую кожу носа и вислых щек, слезящиеся глаза. Он выглядел так, будто только проснулся и не в силах осознать, что здесь происходит. Король лишь на миг оживился при появлении дочек и даже изобразил шуточное приветствие, принятое в их раннем детстве: показал две ладони с широко разведенными пальцами, потом сжал их в кулаки и стукнул себя в грудь. Жест означал: «Вы два моих солнца в одном моем сердце». Но выпал из реальности раньше, чем сестры вспомнили, как нужно на это приветствие отвечать.

Между тем секретарь Вадим Иванович занял место сбоку от трона королевы, откашлялся и начал говорить неторопливо и обстоятельно. В зале разом повисла настороженная тишина.

– К сожалению, дамы и господа, принцы и принцессы, для нашей метрополии подошла пора, которую принято называть временем испытания. Королева Аркадия, которую мы так горячо любим, уважаем за стойкость и непрестанную заботу о нашем государстве, вынуждена посвятить некоторое время своему бесценному здоровью. Которым, к сожалению, ее величество пренебрегало много лет, забывая себя ради своего народа. Для полного исцеления, по прогнозам самых лучших светил науки, ей потребуется месяц, максимум два…

Каста при этих словах вскинула голову и скептически глянула на секретаря: книги по медицине она тоже читала и очень сомневалась, что дело ограничиться парой месяцев.

– …Конечно, королева продолжит трудиться, следить за соблюдением порядка в метрополии и в провинциях, – продолжал секретарь. – Однако лично я сделаю все возможное, чтобы помешать ее величеству в этом, и призываю всех последовать моему примеру!

Сдержанные, настороженные смешки в зале.

– А также взять на себя хотя бы часть ее трудов. Но наша королева верна себе: в этот нелегкий период ее величество предлагает начать крайне важное мероприятие, которое случается не так уж часто, но всегда доставляет массу хлопот нам, слугам короны, и море удовольствий населению метрополии. А именно: традиционный выбор женихов для наших юных принцесс Адары и Рокасты. Мы начинаем подготовку к Турниру.

– Что? – прошептала в ужасе Каста и тут же прихлопнула рот ладонью.

– Ой! – вскричала Дара и залилась краской недоверчивого счастья.

По Тронному залу волнами пробежали шепотки и переглядывания. Чуткие уши Касты ловили обрывки фраз: «Да, похоже, дело плохо», «На целый год раньше срока, принцессам только шестнадцать», «Как бы не начались беспорядки».

Секретарь с непроницаемым видом переждал момент наибольшего оживления, снова откашлялся и продолжил:

– Да, мы любим и ценим этот обычай, возникший не слишком давно, но уже ставший замечательной традицией. Ведь как иначе в нашем мире молодые люди могли бы испытать себя? Как бы мы узнали, на что способна наша молодежь теперь, когда заботами наших правителей войны остались позади?

– Ага, и как в кратчайшие сроки уничтожить пару сотен лишних парней… – отчетливо произнес голос у сестер за спинами. Каста резко обернулась, но обнаружить смельчака не смогла, люди стояли слишком плотно.

– В этом состязании постепенно, этап за этапом, проявятся и станут для всех очевидны лица двух лучших молодых людей нашего нового мира, отважных и сильных духом юношей, на которых еще долгие годы будет равняться подрастающее поколение. Традиционно к состязанию допускаются молодые люди от шестнадцати до двадцати лет, независимо от национальности, социального статуса и количества денег на счетах родителей. Главное, чтобы они были граждане нашей метрополии и ученики школы гладиаторов «Стальные скелеты».

Сильное оживление в зале.

– Однако у нас есть, чем вас удивить, – с хитрой улыбкой объявил королевский секретарь. – По желанию королевы в этом году определенный процент участников будет набран из юношей, проживающих за пределами метрополии, то есть в провинции. Разумеется, до начала Турнира они еще успеют пройти курс боевых искусств в школе «Стальные скелеты» и получить все необходимые навыки.

Вот тут уж зал всерьез заволновался, но больше всех, конечно же, принцесса Дара.

– Что?! – ахнула, забывшись, почти в полный голос девушка. – За нашу руку будут состязаться дикари? Да они же перебьют всех нормальных ребят! А потом еще соберутся в банду и вырежут весь Город, как в том жутком фильме, ну помнишь, Каста?! Их нельзя сюда допускать!

Голова королевы судорожно дернулась, она метнула на дочь убийственный взгляд – но это и все, на что она была теперь способна. Зато на удивление всем вдруг заговорил король:

– Детка, не глупи, – молвил король Вольдемар таким сиплым голосом, будто не подавал его пару месяцев и позабыл, как это делается. – Они вовсе не дикари. Ваша мать считает, что приток свежей крови не повредит нашей славной метрополии.

– Но они даже читать-писать не умеют! Только мычат и на всех кидаются! Я в фильмах видела! – не унималась Дара.

– Молчи, – прошептала сестре в затылок Каста, но та была безутешна. Ведь речь шла о том, что было для нее важнее всего на свете – о выборе будущего мужа.

– Чушь! – рубанул рукой по воздуху король, и многие глянули на него с изумлением. Как будто только что его заметили или вообще подзабыли, кто это такой. – Они все заканчивают десять классов, к твоему сведению, а потом еще получают специальное образование. В провинциях ребят специально держат в учебных заведениях как можно дольше, чтобы ограничивать уличную преступность. Так что знают они побольше кое-кого, кто вечно заваливает подарками придворных учителей, лишь бы не приставали с уроками.

На последних его словах Дара слегка порозовела и заметно съежилась. А Каста прошипела ей на ухо:

– Молчи, идиотка, ты забыла, откуда родом наш отец?

– Ну, я полагаю, принцессы могут вернуться в свои покои, – глянув на девушек, поспешил сказать секретарь. – Главное для себя они уже узнали и им есть о чем пошептаться. Подготовка к Турниру начнется уже сегодня, я лично прямо сейчас отправлюсь в «Стальные скелеты», чтобы поставить в известность директора школы господина Акилу Людоса. Представляю, какое оживление эта новость вызовет среди тех, кто уже обучается там. А сейчас мы обсудим…

Каста поскорее выволокла сестру из Тронного, потому что у той, похоже, еще не иссякли вопросы и возражения.

– Нет, ну ты представляешь, – продолжила убиваться Дара уже в общей комнате сестер. – Вместо хороших женихов – какие-то дикари, к которым и подойти-то страшно.

– Никто и не просит нас к ним подходить, – резонно возразила сестра. – Ты же прекрасно знаешь, как все это происходит. Первые отборочные туры пройдут вообще без нашего ведома, нам представят уже самых лучших, сливки, так сказать. А к тому времени дикарей, как ты их называешь, может уже и не остаться. И вот это меня в самом деле огорчает: они не в равных условиях с парнями из метрополии, их легко убить…

– Но и они могут убить самых лучших! – перебила Дара и захлюпала носом. – Самых интересных и симпатичных претендентов из знатных семей! А потом в финал пройдет не пойми кто – и изволь среди них выбирать, да? Сама не заметишь, как окажешься замужем за каким-то уродом!

Утомленная разговором Каста закатила глаза:

– Никто не заставит тебя связать жизнь с уродом. Выбор женихов – дело добровольное.

Дара притихла, справилась со слезами и принялась грызть губы – верный признак, что задумалась, а такое в целом случалось с ней крайне редко.

– Ну да, я всегда так думала, – призналась через минуту. – Но теперь что-то сомневаюсь.

– С чего вдруг? – удивилась сестра.

– Ну вот возьмем нашу мать… и отца. Не могу поверить, что она сама его выбрала, добровольно. Вот не могу и все тут!

Тут Каста от души расхохоталась, всплеснула руками.

– Ну ты сказанула! Чтоб нашу мать и кто-то заставил! Дара, да что с тобой такое?! Все еще толком не проснулась?

– Да, ну почему она тогда вышла за него? – надулась девушка. – Ведь наверняка много было других достойных. А отец… честно сказать, он ужасно жалкий.

Она со всхлипом вздохнула, но и глянула на сестру с победным выражением во взоре.

– Ты, сестричка, тупая невежа и никак с этим не борешься, – сурово припечатала ее Каста. – Иначе бы знала, что наш отец во времена последнего Турнира был совсем другим. Настоящим героем, он спас десятки людей во время пожара в развлекательном центре. Хотя только что прибыл в метрополию в качестве волонтера и еще даже не добрался до школы «Стальные скелеты». Ему было тогда четырнадцать лет, он обманул вербовщиков, лишь бы попасть туда. Отец долго пролежал в больнице, залечивал ужасные шрамы, а после был в порядке исключения зачислен в гладиаторский корпус, и через три года принял участие в Турнире. На всех состязаниях наш отец был в лайковых перчатках, и люди думали, что он таким образом старается казаться благородным. Газеты постоянно издевались над ним. А потом оказалось, что незадолго до Турнира ему в очередной раз пересаживали кожу.

– Откуда ты все это знаешь? – заморгала изумленно Дара.

– Ой, да просто читала старые газеты, смотрела хронику, хоть некоторые материалы и нелегко было достать. Главным образом я искала сведения о тетке, конечно. После того случая, помнишь?

– К-конечно, – не очень уверенно ответила Дара. Прошел уже год после тех событий, когда девочки сперва были наказаны, а потом сбежали из карцера и встретили свою тетку, Запасную принцессу Северину. Случившееся тогда больше казалось ей кошмарным сном, к которому она старалась не возвращаться ни в памяти, ни в разговорах с сестрой.

– Знаешь, сестренка, нам ведь совсем о другом нужно волноваться, – сказала Каста и еще больше нахмурилась.

– О чем еще? – удивилась Дара. – А, о маме? Но она же скоро поправится, разве нет? Мама никогда прежде не болела.

– Быстро она не поправится, – отчеканила Каста, слегка побледнев. – Наша мать очень тяжело больна, Дара, пойми это. Потому и Турнир на выбор женихов устроили на год раньше, чем принято. Думаю, мать хочет посадить одну из нас на престол в обход своей сестры – Запасной принцессы Северины. А ты знаешь мать: она всегда добивается своего.

– Ну и отлично! Вот подберем себе хороших мальчиков. – Дара даже зажмурилась от сладких мечтаний. Сестра в сильном раздражении схватила ее за плечи и с силой встряхнула пару раз.

– А-да-ра! Ты нечего не забыла? Ты помнишь наш разговор с теткой Севериной тогда ночью?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.