Александр Зуев
Иноки – воины России: шаги в бессмертие

Русский пехотинец, победивший Ясу Чингизхана
Пролог

Солнце было пронзительно ярким, оно слепило и обжигало глаза, вызывая радужные всполохи, но тепла не давало, прижимало к земле холодным потоком света и вместе с зимней поземкой пело великую, унылую песню пустыни. Взрослые, откинув пологи юрт, ругались и хулили богов, прикрывая слезящиеся глаза руками…

Весь мир великой Гоби ненавидел этот яркий свет, заунывную песню ветра, и только ребятня была довольна. Солнце почему-то не резало им глаза, и ветер не мешал. Дети с визгом гонялись друг за другом и, что было совсем недопустимо, хватали за хвосты мохнатых лошадок. Удивительно! Маленькие, злобные, кусачие животные снисходительно прощали то, за что взрослый был бы оглушен крепким, как седые гобийские камни, копытом. Возня и шум раздражали жителей стойбища, которые, завернувшись в скверно пахнущие овчинные шубы и, продолжая богохульствовать, начинали заниматься своими взрослыми делами.

Высокий, плечистый мальчик в большом, грубо скроенном тулупе, стоял в стороне от взрослых и от детей; их примитивные заботы и мелочная суета вызывали у него раздражение. Его плоское некрасивое лицо с широкими даже для монгола скулами выражало холодную отчужденность. После того, как он злобно, по-звериному, поколотил двух подростков – заводил детских бесшабашных игр – его побаивались и не трогали. Дети вполголоса его звали «чокнутый», но дразнить боялись. И отводили глаза, когда упирались в его равнодушный брезгливый взгляд. Мальчик преуспел в воинских искусствах, стрелял из своего особенного лука лучше, чем многие взрослые.

У плечистого молодчика была еще одна странная причуда – ходить в юрту Ноорта-нойона и наблюдать за пленниками-китайцами. Его глаза явно оживлялись, когда он начинал смотреть на крохотную, хрупкую китаянку – Сю Джу, жену китайского сотника, захваченную вместе с мужем во время недавнего похода монголов. Несмотря на то, что подростку-кочевнику не было и 11-ти, он был на две головы выше китайской пленницы. С удивлением взирал он на маленькие, угловатые ступни китаянки, которые были чуть не в два раза меньше его широких костистых пяток. Глаза его резко сужались от нестерпимого желания подойти и потрогать руками белоснежную кожу на пухлых щечках пленницы, вдохнуть аромат волос, уложенных в пышную замысловатую прическу. Боясь насмешек, подросток грозно поводил широкими плечами и брезгливо-презрительным взглядом окидывал пышно убранную юрту. Его не интересовали богатства, яркие шелковые китайские ткани, развешанные вдоль округлых стен вперемежку с золотыми украшениями. Ему безразлична была судьба мужа маленькой китаянки, который содержался отдельно. Он еще более чем сородичи презирал малорослых и слабосильных китайцев, склонных к роскоши и раболепию. Решительно разворачивая плечи, молодой монгол небрежно откидывал полог юрты, широким шагом проносил ногу через порог (у монгол считалось дурной, смертельной приметой наступить на порог юрты) и уходил в белую кипень снега и солнца.

Ему не нравилось устройство этого мира. Он презирал каждодневную суету соплеменников, замешанную на примитивных повадках дикарей-кочевников. Он считал мерзкими короткие военные набеги на таких же диких и свирепых соседей или на развращенных роскошью слабосильных китайцев. Житье одним днем. Без будущего. Без устремлений.

Нежная, крохотная Сю Джу будила неясные, но жгучие, подавляющие своей огромностью мысли. Зарождалась страсть. Не любовное томление, вызванное неутоленным желанием. Нет, то была страсть переделать мир. Сделать свою слабую рассеянную человеческую суть великой и незыблемой, началом начал… Мальчик презрительно сплевывал сквозь зубы, сопровождая плевок коротким рычанием: «Разве с этими людишками можно что-то сделать, разве можно переделать этот их мир!?». И следом приходила великая идея – их мир надо разрушить. До основания. И построить другой, собственный, по новым, созданным именно им правилам жизни.

Обычные размышления подростка прервались непривычным гвалтом и гомоном взрослых голосов. Случилось что-то важное. Все обитатели становища сбежались поглазеть. А зрелище было необычайное, даже для видавших виды старых воинов. Пленные китайцы взбунтовались! Точнее один из них – муж крохотной Сю. Он ухитрился серьезно поранить спрятанным игрушечным кинжалом доблестного монгольского воина, который принялся за свое обычное дело: удовлетворять свою мужскую похоть с пленниками. Сегодня настала очередь китайского сотника. Он стал единственным, кто не хотел покориться. И вот теперь всему племени удалось увидеть окровавленный мужской орган старого крепкого воина и вывалившиеся из широкого разреза в нижней части живота несоразмерно маленькие красно-белые бусины кишок. Воин, отважно проявивший себя во многих кровавых стычках, вдруг завыл необычайно тонким предсмертным воем. Сородичи раненого в растерянности стояли полукругом. Старший брат умирающего держал в левой руке безжизненной куклой избитое, изломанное тело китайского сотника, казавшегося рядом с громоздким монгольским воином карликом-марионеткой. Наконец кто-то принялся оказывать помощь раненому, а его старший брат пошел искать древесный ствол покрепче. Через минуту застучал зазубренный монгольский тесак, оттачивающий орудие казни. Одно лишь помешало озадаченному палачу: китайский сотник никак не хотел приходить в сознание. Пришлось сажать его на кол без услаждающих душу воплей.

Когда раздетый донага китаец скукожился и безмолвно поник на бок на суковатом колу, все молча разошлись. Ни у кого не было никаких эмоций: ни сожаления, ни злости. Процедуру прерывал лишь тонкий вой жертвы, приглушенный войлоком юрты. Палач, брат умирающего, оставшись один, пробормотал неуместную хвалу богу Сульдэ и отправился вглубь становища, подальше от предсмертного воя.

Рослый подросток, стоявший позади толпы, не спешил уходить. У него не было интереса к казням, к зрелищам. Просто надо было знать и понимать холодным трезвым умом что это и зачем это. Когда толпа начала расходиться, молодой монгол почувствовал спиной ЕЕ. Словно маленький, но сильный когтистый зверек пробежал жесткими колючими лапками по оголенной коже. Крохотная Сю стояла сзади маленькой сгорбленной статуэткой. В ее застывших глазах не было боли, страха. Только застывшая вселенная. Точнее, умирающая вселенная, бывшая некогда огромным миром чувств, мыслей, ощущений, насыщающим жизнь в мириадах клеточек мозга и тела, соединенных великой гармонией бытия. Теперь все умирало, гасло. Во всей полноте монгольский юноша вдруг ощутил величественную скорбь умирания, распада маленькой вселенной. Спокойным, плавным движением развернул широкие плечи и, взяв за тоненькое запястье, увел китаянку в ненавистную, вонючую юрту Ноорту-Нойона…

В эту ночь подростку не спалось. Разразилась обычная в это время года снежная буря. Очень странным был ветер: он яростно визжал, словно тысячи погибающих насильственной смертью вдруг решились объединить свой предсмертный вопль. Тем не менее звуки человеческих голосов проникли сквозь откинутый полог юрты: китаянка сбежала! Ее для проформы поискали вокруг вздрагивающих от ветра юрт. Но никто не пошел вдоль цепочки крохотных следов на север от становища: даже привычным к буранам монголам преследование в такую ночь казалось непосильным.

Мальчик собрался почти мгновенно. Одев свою прочную, толстую меховую шубу, натянув на голову большой треух из грубо обработанной овчины, неслышной тенью скользнул из юрты. Кошачьим зрением, угадывая в темноте быстро исчезающие под напором ветра следы, заскользил на север. Скоро темные, округлые вмятины скрылись под сугробами. На какой-то миг удача улыбнулась ему: из-под сугроба выглянуло что-то пушистое, бурого цвета. Но тщетно, развороченный сугроб оказался пустым. В руках мальчика лишь бились по ветру маленькая беличья шубка китаянки. А самой ее нигде не было. Понимая, что счет идет на минуты, монгол бешено заметался концентрическими кругами… Бесполезно. Жаркий пот под шубой скоро стал похожим на ледяной душ: беснующийся ветер проникал под одежду и отнимал последние силы.

Но ветер не знал, с кем имеет дело. Монгол был научен всему, что необходимо для выживания. Выбрав сугроб побольше, мальчик вырыл узкую норку и ужом скользнул в нее, завалив вход и оставив небольшое отверстие для дыхания. Свернулся калачиком, прикрыв каждый кусочек тела большой овчиной. Заледеневшие ноги ощутили приток жизненного тепла. Вместе с теплом пришел сон, точнее – погружение в странные, неведомые ранее грезы. Знойным ветром ударили в лицо видения, яркие и четкие – загадочные дороги в безлюдных каменистых пустынях, по которым неспешно продвигались воины, одетые в диковинные доспехи, грозно позванивающие в душном воздухе. Вскоре выплыли сверкающие голубой эмалью купола, высоченные колоннообразные строения, огромные, утопающие в зелени города, обнесенные высоченными стенами. И тысячи, сотни тысяч опущенных голов, покорно склоненных перед ним, покорившиеся именно ему. Услышал подобострастный шепот: «Повелитель! Повелитель Вселенной!». А еще он увидел тысячи, десятки тысяч отрубленных голов с выкатившимися белесыми глазами, сложенных в громадные зловонные горы. Смрад заполнил все пространство вокруг. Почувствовав, что задыхается, монгол рванулся к заваленному выходу, отчаянно заработал руками, но поверхность оказалась неожиданно близко. Внешний мир встретил ярким и мощным ударом солнечного луча. Утреннее гобийское солнце на свежем морозном воздухе резко и жестко кололо своими лучами. Но главное – всего в двух десятках шагов из сугроба торчал клочок иссиня-черных волос. Одним рывком преодолев пространство, монгол лихорадочными движениями откопал китаянку. Она лежала ничком. Ветер растрепал ее прекрасную прическу, тело сжалось в скорбный комочек, но на лице осталась теплая, восхищенная улыбка. На щеках крохотными алмазами застыли прозрачные капли. Несомненно, это были слезы счастья. Она нашла свой рай.

Широкие плечи подростка вздрогнули. Монголы не знали поцелуев, поэтому, нагнувшись, он лизнул хрустально белую щеку и ощутил солоноватый привкус… И в тот же миг мир остановился и стал другим, совсем другим! Это было как рев тысячной стаи хищников! Как удар тысячи молний! Он узнал свое предназначение; он понял, какой надо устанавливать порядок! Он подчинит весь мир этому порядку, и все будут счастливы. И каждый получит то, чего достоин. Порядок и справедливость – вот для чего он явился на этот свет. И пусть тысячи, сотни тысяч умрут по его велению во имя этой цели! Мальчик поднял к небу руки и низким хриплым голосом сказал что-то. И был услышан. Серебряная молния скользнула с небес к воздетым рукам, и нечто вошло в молодого монгола.

Его имя было Темучин. Позже его стали называть Чингисханом, покорителем Вселенной. Он создал великую военную империю, основой которой явилась знаменитая Яса. Долгое время Яса была столпом огромной и могучей державы. Но пришло время столкновения миров. и победил в этой схватке человек, которого назвали Игуменом всея Руси!

Монахи-воины

Будущее любой нации создается сплавом прошлого и настоящего усилиями больших масс людей. Каждая страна выбирает свой путь, покоряясь каким-то странным неизведанным закономерностям. Для могучей, огромной России явственно проявлена важнейшая закономерность: порою устремленность и жертвенность совсем небольшой части народа, превысившей таинственную критическую массу, в короткий, сжатый невидимыми силами момент времени спасает от падения, увядания, гибели всю нацию и приносит благодать многим последующим поколениям, не всегда понимающим и принимающим этот великий дар из прошлого. Пробудить это понимание – значит дать последний шанс выбраться из очередного, самого сложного тупика национальной истории

Преподобный Сергий Радонежский¹ короткой летней ночью 17 июня 1370 года не спал, вдыхая пряный аромат дубравы, слушал уханье ночного филина. Он только что узнал время своего ухода из этого мира, возрадовался, что еще успеет услышать о разгроме ненавистной Орды и падении оков с многострадальной Руси. Он ожидал в эти дни прибытия в обитель очень важного, загадочного посетителя.

Вспомнились годы юности и молодости, когда он почувствовал свое предназначение и начал нести Слово Божие. Тогда он впервые познал, насколько велика разница между духовным учением Спасителя и миром плотских забот, в который были погружены люди, озабоченные стремлением выжить в этом жестоком обманчивом мире.

В проповедях, звучавших как колокола тревоги, он призывал к терпению и покорности воле Божией, к смирению, но бесконечно думал о страданиях простого люда, о том тумане и мраке, которым закрыто было будущее русского народа, утерявшего веру в себя и своих правителей.

А правители Руси, копируя повадки ордынцев, рвались рьяно к одному – получить от всесильной Орды право на сбор ясака – дани с русских княжеств, использовав право сильного, ободрать как липку, да оставить тайком себе треть собранного. Таковы были нравы князей. Все они хотели властвовать, опираясь на дикую силу Орды. Ордынские ханы с насмешкой и издевкой наблюдали за этой позорной, зачастую кровавой междоусобной враждой князей да бояр.

Могучая Орда все глубже вторгалась в русские просторы. Огромный паразит пустил ядовитые щупальцы в самое сокровенное – в сознание русского человека, истощив его внесенным ощущением бессилия и безнадежности будущего. Превращенные в вечных данников – райя², русские люди уже почти смирились с неизбежностью проживать жизнь согбенно, влачить свои кандалы от младенчества до старости.

Преподобный со скорбью осознавал, что матери не хотят рожать рабов-данников, что все меньше становилось ратников в княжеских дружинах. Россия тихо увядала. Первым уходил сломленный Киев, могучий некогда и мудрый. Еще жила Киево-Печерская лавра, еще западали в душу киевлян проповеди православных иерархов, еще воодушевлял духовный подвиг монашеских общин. Но увядание побеждало. Невидимый червь точил народную душу. И вот уже хозяйничают в Киеве литовские князья. Речь литовская и польская на улицах забивает русскую. Да все чаще звучит речь кипчакская³. И смиренно горбятся плечи русичей, придавленные иноземным мечом и иностранным словом.

Об этом выстраданно думал Отец Сергий. И великое таинство свершалось бесконечно долгими ночами, когда молитва уже не успокаивала душу Преподобного. Знал и понимал: духовный подвиг его становился безупречным примером. Тысячи разуверившихся молодых русичей шли к нему как к последнему жизненному приюту на земле, постригались в монахи с одной мыслью – уйти от безысходности, уйти от гнета, обрести духовную свободу, дорога к которой была закрыта в мирской жизни. Но более всего им хотелось уйти от печальной обреченности.

Победиши враги твои

Игумен узнал посетителя сразу. Узнал по глазам. Десять лет назад угловатым хрупким подростком он приходил в обитель с группой псковских паломников. В тот далекий день чудотворца Сергия посетили странные образы будущего. Такое с ним случалось и ранее, но в этот раз будущее предстало перед ним совершенно иначе: с грозным лязгом мечей и победными криками русского воинства. Он увидел эти дальние образы в восторженных глазах подростка, узрел события, которым только предстояло произойти в отдаленном будущем. Глаза паренька излучали не только восхищение и преданность. Они словно пытались рассказать о чем-то необычайно важном для судеб русичей.

Тогда, десять лет назад, великий Игумен Земли Русской увидел мгновением и запомнил образ из будущего – молодого крепкого мужчину в необычной одежде, с непривычным оружием. Мужчина с ясными, пылающими внутренним светом глазами словно рассказывал о своей судьбе, вплетенной в судьбу России. В его горящем взгляде виделись развивающиеся победные стяги возродившегося русского воинства.

Преподобный запомнил в тот момент каждую деталь встречи. Внутренний голос тогда назвал дату – ровно десять лет спустя мальчик, став именитым воином, вернется и принесет благую весть, благодаря которой широко распахнется дверь для всей страны в новый мир. И вот теперь этот славный воитель, Даниил, стоял в центре храма, низко склонив голову. Преподобный глазами приказал страннику подойти поближе. Осенил его крестом и сказал, глядя в глаза:

– Я ждал твоего прихода. Не отходи никуда. После службы надобно с тобой поговорить. Разговор будет долгим, поэтому пройди на монастырскую кухню и скажи, что я велел принять тебя. Они знают, что это значит. Ступай…

Преподобный знал о посетителе много, ему была дана эта удивительная способность познания внутренней сути каждого человека, но ему важно было охватить объемным взором, осмыслить все развилки его жизненного пути, оценить сделанный выбор. Даниил не любил рассказывать о себе, поэтому его повествование было сбивчивым, нестройным. Родился он на западной окраине псковских земель. Родители его были из захудалых бояр, до того обедневших, что сами, всем своим небольшим, попавшим в немилость родом, запахивали небольшой семейный надел скудной земли. Семья решила уйти подальше от политики, войн, разбойничьих налетов шаек грабителей и жить простой сельской жизнью. Даниил, сбиваясь, перескакивая с одного участка жизненного пути на другой, рассказывал о многом: о своей службе в монгольских войсках, о дисциплине, превращающей монгольские рати в жестокую военную машину, бездушную, непоколебимую, не знающую ни страха, ни пощады. Описывал искусство стрельбы из удивительных составных монгольских луков, чью тетиву не мог натянуть даже крепкий русский ратник. А еще он рассказывал о тайных разведчиках, купцах, скоморохах, юродивых бродягах, дервишах, князьях, полководцах, снабжающих монгольских ханов самой важной, глубинной информацией о противниках. Поведал и о том, что, попав новобранцем в ордынское войско, с усердием изучал воинскую науку монгол, кавказских народов, грузинского царства, великой Трапезундской империи. Немало места в его рассказе было посвящено новому оружию, выбрасывающему с неслыханным грохотом свинцовые шары на дальние расстояния. Особо описал фортификацию каменных оборонительных стен и башен, способных выдержать любые штурмы и тяжелые удары катапульт. Такого оружия, таких знаний на Руси не было. Не было и воевод, владеющих воинским искусством нужного уровня.

В первый же вечер доверительной беседы Данилы положил перед Игуменом Земли Русской широкий тяжелый пояс, крепившийся изнутри к плечам, набитый золотыми монетами, тяжелыми золотыми перстнями с бриллиантами и драгоценными камнями высшей пробы. Рассказал, как добыл и сберег все эти сокровища для того, чтобы передать великому Игумену, поскольку ему одному дано знание пути возрождения земли русской.

Потом поведал Преподобному о дерзких, не поддающихся привычному осмыслению планах защиты Русского народа от ига Орды и, что еще опаснее – от покорения западным крестоносным воинством под руководством папских легатов.

Семья отрока Данилы

Каждый вечер в условленное время Даниил являлся к Игумену и продолжал свой рассказ о себе, об открывшемуся ему миру Золотой Орды, о тайных силах степной империи и ее уязвимостях. Но более всего Преподобного заинтересовала печальная история семьи молодого человека, решившего посвятить всю свою жизнь служению Отечеству.

Семье Данилы, жившей в небольшом уютном селе Озерном (название это пришло от озера, на берегу которого деревня и расположилась) долгие годы детства и отрочества, несказанно везло в неспокойное время, когда крестьянин сажал сбереженную голодной зимой пшеницу не зная, будет ли он ее собирать. В любой момент могли налететь разбойные ватаги, стремившиеся ограбить всех, кто встречался на пути. Они не могли напасть на города, охранные крепости. Зато добычей становились крестьянские семьи, когда нерадивые княжеские дружинники не замечали прорыва грабителей в охраняемые волости и села. Грабительские шайки состояли не только из ордынцев. Бывало, что и свои, русские, и православные литвины налетали с целью пограбить, взять силой накопленное серебро, продовольствие и припасы, отложенные на черный день, да забрать в полон, свезти на невольничьи рынки женщин и детей.

Однажды Данилка, которому только-только минуло двенадцать, возвращался домой из соседнего села, где гостил у родного дяди, добродушного гиганта Митяя. Начало смеркаться и он решил срезать обходной путь и пройти через густую березовую рощу, лежащую на полпути от дома до деревни Митяя. В самой густой чащобе услышал стон – то был стон мужчины, терпящего тяжелую, невыносимую боль. Услышал и призывы к Господу Богу о даровании легкой смерти. Поняв, что страдает человек православный, Даниил свернул с тропинки и громко позвал:

– Слушай, дядя, я Данила Кулагинский, хочу помочь тебе, поскольку я православный человек и должен тебе по силам помочь.

В ответ в густом кустарнике, совсем недалеко от тропинки, он увидел в кустах человека среднего роста, русоволосого с белым веснушчатым лицом, лежащего раскинув руки в зарослях орешника. У мужчины была разбита голова. Огромная рваная рана, нанесенная, похоже, булавой, была покрыта сукровицей, наползающей на левый глаз. В левом бедре застряла обломленная стрела. Рядом с раненым валялся лук необычной конструкции и наполовину заполненный колчан с толстыми длинными стрелами. У правой руки лежала кривая татарская сабля в отделанных серебром ножнах. Отец научил Данилу разбираться в оружии и снаряжении, потому он понял, что перед ним один из злейших врагов русских крестьян – бродник. Из тех, что небольшими, злобными, опасными разбойничьими шайками бродят по растерзанным татарами русским землям. Раненый разлепил спекшиеся губы:

– Слушай меня, Данила, я младший княжич из Галицких. Слышал о таких? Зовут меня Михаил. Никакой я не бродник, просто к ним подался, чтоб смерти избежать от моих родных братьев. Они заподозрили меня в намерении захватить княжеский престол и решили тайком убить. Наняли дружинников Ольгерда, самых опытных убийц. Помоги мне вылечиться, либо похорони достойно, если от ран помру. А я найду, как тебя отблагодарить. Запомни, тебе моей благодарности на всю жизнь хватит.

Мальчик не терял времени. Пока раненый рассказывал о своих печалях, развязал заплечный мешок. Достал малую бутылку из обожженной глины, открыл затычку и подал ее княжичу. Потом вынул завернутый в тряпочку кусок пирога и отрезал третью часть. Подал ее раненому. Тот жадными глотками поглощал родниковую воду из бутылки. Напившись, перекрестился:

– Пришла ко мне божья благодать, верую теперь, что буду жить и смогу тебя, мальца, отблагодарить. Я ведь тоже ребенка жду. Недавно женился и очень хочу, чтоб был у меня сын, такой вот как ты.

Ощупал раненую ногу, измерил взглядом направление вхождения в ногу стрелы:

– Знаешь, голову мне не очень сильно повредили: просто содрали кожу с левой стороны. Это ничего, заживет с Божьей помощью. А вот рана ноги куда опаснее. В живых останусь с Божьей помощью, если вот эту поганую стрелу вытащу, а ты мне поможешь. Наконечник должен мимо кости пройти. Я вот сейчас навалюсь. А ты помоги мне упереть обломок стрелы. Вот воткни в землю поглубже мой меч. В него упрем стрелу. Помогай!

Данила вытащил саблю из ножен. Прицелил ее рядом с раненой ногой, воткнул в податливую почву и уперся рукой в навершие. Прошептал: «Давай!».

Княжич перекрестился, и ухватившись одной рукой за колено мальчика, напрягся в неимоверном усилии, проталкивая наконечник стрелы через живую плоть, зарычал от боли, чтобы не потерять сознание. Когда каленый наконечник с зазубринами, щедро политыми кровью, показался из раны, Данила потянул наконечник на себя, обернул тряпкой и обломил. Следующим движением ухватился за обломок с оперенной части и потянул стрелу на себя. Древко с чавканьем вышло из раны. Княжич дернулся и затих, потеряв сознание.

Данила, удивляясь себе, туго перевязал тряпицей рану, прижал пальцами входное и выходное отверстие, чувствуя горячее биение кровотока. Долго держал руки на ране, унимая кровь, подтянул узел на тряпице, останавливая кровь. Раненый очнулся и сразу ухватил Даниила за правую руку:

– Сам Бог тебя ко мне послал и матушка с того света подмогла. Теперь точно жить буду и долги отдавать. А я ведь многим должен. Тебе первому – добром и духом, серебром, да чем захочешь. А есть и те, кому булатом, стрелой с каленым наконечником. Лучше меня в нашем роду стрелков нет. А к тебе просьба – ты уж обо мне никому не говори. В звериное время живем. Ищут меня наемные убийцы, опытные, матерые, обозленные хуже зверей – троих из них я положил из лука своего татарского. Расскажешь отцу, матери, брату, соседу – мне живым не быть. Тогда все твои труды по моему спасению напрасными будут.

На рассвете следующего дня Даниил принес княжичу кринку парного молока и половину краюхи хлеба. Матери отдал кусочек рубленого серебра, взятый у княжича, и пояснил, что пообещал принести продукты торговым людям.

Через два дня на третий княжич стал подниматься и осторожно прохаживаться в стороне от тропинки. Времена были такие, что тот, кто будет долго лечиться да отлеживаться – обречен на скорую гибель. Тем более ему, за кем охотятся наемные убийцы, надо быть подобным молодому волку – зализать свои раны, да продолжить охоту на охотников.

Михаил оказался князем памятливым, добрым. Через три месяца, осенью, в село въехала небольшая дружина . Всадники были в добротных кольчугах и латах, Предводитель в теплом ярко синем кафтане поверх кольчуги, нашел избу Данилы, поклонился в пояс родителям, обнял Данилу:

– Неужто не признал?

Молодой князь представился:

– Я князь Михаил Галицкий. Парню вашему жизнью обязан. Теперь мы с ним братья. Через пару лет в дружину к себе возьму. А пока пусть со мной в Коломну к дяде моему в гости съездит. А вам в дом дарю пару добрых коней и десять рублей серебром.

Кивнул небрежно через плечо, принял от помощника мешочек с серебром, передал деньги отцу.

Через месяц с небольшим Данила вернулся возмужавшим, с богатыми подарками, дорогим монгольским луком, двумя колчанами толстых крепких стрел, мечом из булатной стали. Главным подарком князя был вороной конь редкой стати: высокий, с длинными мускулистыми ногами, гордой осанкой, большими умными глазами. Такой конь мог проскакать версту за одну минуту. На конях этой редкой породы ездили знатные князья благородных кровей. Вечером всей семьей пошли в лежащую рядом с селом березовую рощу, где показывал родителям, братьям, сестрам искусство верховой езды, стрельбу из лука. Правда, стрелял из лука обычного русского. Монгольский лук ему предстояло еще долго осваивать. Ведь монголы обучали мальчиков стрельбе из степного лука с трех лет. К пятнадцати годам монгольские мальчики били в цель с четырехсот шагов, пробивали любую броню. Но Данила стал хорошим учеником. По всему было видно, что воинские навыки он освоит быстро и ни в чем не уступит монгольским всадникам.

Вся семья радовалась успехам Данилы и свалившимся на них благоденствиям. Решили через месяц перебраться в Псков. Беда пришла за несколько дней до намеченного переезда. Грабители пришли ночью перед рассветом, бесшумно взяли деревню в кольцо так, чтобы никто не успел выскользнуть, предупредить о смертельном нападении…

Это был один из столь частых в те времена набегов небольших, злобных шаек, создаваемых тевтонами для охоты на простых людей-землепашцев в псковских и новгородских землях. Русь переживала тяжелые времена – с востока беспощадная Орда выжимала все соки, не сумевших заплатить дань сельчан обращали в рабство, угоняли в Сарай-берке, Укек, Казань. Оттуда колонны плачущих детей и женщин гнали в Кафу для продажи в рабство османам. Более жестокими становились набеги с проклятого Запада.

Литовский плен

Набеги тевтонов и литовцев были для селян не меньшей напастью, чем Ордынское иго. Там хоть ордынские законы поддерживались ханами и мурзами, зачастую бродяжьи шайки ими же уничтожались. А вот налеты меченосцев, а потом тевтонов были куда опаснее.

В селе кто-то успел ударить в тревожное било. Отчаянный звон разбудил селян с опозданием. Деревенские пахари непроизвольно, в гневе безнадежности оказали сопротивление. Один из мужиков простым крестьянским топором разбил шлем налетчика, удар пришелся по виску. Убитый оказался сыном предводителя. Озверевшие бандиты, возглавляемые тевтонским рыцарем, учинили жестокую расправу, перебили всех мужчин. Спалили и семейный дом Данилы, главу семьи зарубили мечами, а жену и детей забрали в полон.

Предчувствуя грядущую смерть, отец Данилы, Михаил, обхватил лицо парнишки холодными ладонями и заговорил каким-то чужим стальным голосом, как будто вещал с того света:

– Смотри на меня! Глаза в глаза! Слушай и запоминай в душе и сердце, поклянись самой страшной клятвой. Затаись! Не показывай свои ратные умения. Потом, в нужное время глухой ночью перережь охрану и спаси мать, братьев и сестер. Чую, меня убьют. А ты сделай вид, что покорился, что слаб, немощен. Поплачь, погорюй по-детски по моей кончине. Пусть гудит большим колоколом у тебя внутри мой родительский и Божий наказ – отомсти и спаси семью, заклинаю тебя!

Отец умер кротко и покорно, вышел к грабителям безоружным, со склоненной головой, в надежде, что жену и детей не тронут – ведь они —дорогой товар для продажи. Когда длинный литовский меч с широким лезвием с хрустом вошел Михаилу в верхнюю часть живота, он все же успел посмотреть в сторону Данилы ясным предсмертным взглядом, передавая ему остатки жизненных сил.

Бандиты завершили свое черное дело к рассвету. Ранним утром погнали связанных пленников на запад. Спешили уйти от дружины псковского посадника. Прошли трое суток безжалостным маршем. Кнутами из крепкой бычьей кожи нещадно хлестали пленных – знали, псковские ратники могут пойти по следам, и тогда их ждет мучительная расправа. Таких наемников в плен не брали. В этой гонке четверть пленных – двадцать человек не выдержали, упали на родную землю и были добиты бандитами.

Даниле в ту пору было 13 лет. Несмотря на юные годы, он хорошо усвоил уроки княжича Галицкого – метко стрелял из лука, стал хорошим мечником, убойно метал копье. Об этом не знали немногочисленные охранники, сопровождавшие несколько полоненных семей, женщин и детей в жестокий тевтонский плен. Юный Данила вел себя покорно, безропотно сносил побои и издевательства, нарочито громко плакал, когда его пинками погоняли в дороге. Только мать всей душой прочувствовала, как с холодной, тщательно скрываемой страстной ненавистью подросток готовил страшную месть. В одну из ночей, когда до тевтонской крепости остался всего один дневной переход, когда холодным смертным дыханием повеяло тевтонское рабство, пришла пора мести. В предрассветное время, как это часто бывает, тяжелый сон сделал бесчувственными самых крепких бойцов. Даниил освободился от небрежно завязанной пеньковой веревки, завладел мечом, луком со стрелами. Ему потребовалась всего минута для того, чтобы пятью стрелами поразить всю охрану – пятерых заснувших стражников, хлебнувших перед сном хмельной браги. Стрелял в упор, в открытые шеи. Потом добивал копьем и мечом, хладнокровно, с непонятно откуда взявшимся умением. После этого так же не спеша разбудил мать, двух младших братьев и двух сестер, оседлал всех лошадей, пристроил торбы с едой на дорогу, собрал все оружие и увел всех лошадей охранников лесными узкими извилистыми дорогами. В дороге накрепко внушил матери, братьям, сестрам – никому не рассказывать о том, как были уничтожены пятеро охранников.

Выручили захваченные лошади, на которых усадили мать и девочек, закрепили тюки с едой и оружием. Через четыре дня бесконечной гонки по лесным тропам в изматывающем страхе погони беглецы были в Пскове…

Данила в сердце Орды

Псков встретил беглецов холодно, даже враждебно. Не выручало и то, что Прасковья и Данила с братьями рассказывали о гибели деревни, о негаданном ночном освобождении незнакомыми ратниками. Им не поверили. Даниле удалось продать за полцены угнанных лошадей и семья смогла купить небольшую избу в деревне Чернуха в трех верстах от Пскова. Там удалось закрепиться, благо попались доброжелательные соседи. Да и священник, крепкий еще старец Серафим, взялся помогать семье в делах житейских: поспособствовал выделению земельного участка, с семенами. Наконец, Данила стал у плуга, в нем быстро укрепился невидимый стержень главы семьи. Он рьяно взялся за хозяйство: в первый же год поселения засеял большой участок неприхотливой рожью, благо семена выделил сам священник. И не прогадал. В засушливое лето почти вся засеянная односельчанами пшеница сгорела, только рожь и выручила. Всей семьей собрали серпами урожай. Свезли рожь на мельницу и получили отличную ржаную муку на всю зиму. Научился с братьями ловить бреднем рыбу в соседней речушке. Каждый вечер, несмотря на усталость, кровавые мозоли на руках, Данила брал хорошо припрятанный лук со стрелами, кривой степной меч, щит, копье и упорно тренировался в просторном сарае, оставшемся от прежних хозяев. Не знал, что слухи о его воинских умениях сослужат ему подлую службу.

Псков и Новгород не знали оккупации, не испытали на себе могучую военную силу Орды. Но рука захватчиков дотянулась и до псковщины. Сильна была Орда и взимала ежегодно дань серебром, товарами, людьми. Подлые псковские бояре и воеводы во всем потворствовали захватчикам. Воинский навык Данилы не стал секретом для бояр, искавших рекрутов для ордынского войска. Когда ему подступал семнадцатый год, группа конных дружинников из Пскова приехала в Чернуху с одной целью – забрать крепкого паренька на бессрочную воинскую службу в ордынское войско. Руки ему сразу на всякий случай повязали и предупредили:

– Будешь сопротивляться – спалим дом и заберем в псковскую казну все имущество.

В те страшные для Руси времена русские рекруты в рядах монгольских армий сражались в далеком Китае, брали штурмом огромные, населенные сотнями тысяч жителей, окруженные толстыми стенами города в Малой Азии. Немало из них несли сторожевую службу в Афганских горах, погибали в засадах в горных ущельях непокорной Грузии, отбивались от косогов (предки современных абхазов) – гордых конников, облаченных в крепкие кольчуги.

Вся ордынская пехота, как и конница, была поделена на десятки, сотни, тысячи, корпуса в десяток тысяч. Везде десятками, сотнями, тысячами командовали избранные воинами командиры. Никакой чингизид не мог стать воинским начальником, если его не избрали воины. Так говорила Яса (главная книга наставлений Чингиз-хана). И никто не смел ее нарушать. В этом была огромная сила монгольского войска.

Монголы берегли как зеницу ока свою конницу, состоящую из монгол и татар, но с набранной на покоренных землях пехотой не церемонились. Везде в первых рядах, на самых опасных участках стояла разноплеменная пешая рать, скрепленная страхом смерти за любое нарушение приказа, за любую попытку сберечь свою жизнь. Если с поля боя сбегал один воин, казнили весь десяток, трусил десяток – истребляли всю сотню.

Данила верил в свое предназначение, легко и внешне беззаботно, без лишних трагедий влился в воинскую учебу. С первых же дней воинских тренировок показал свои умения стрелять из добротного степного лука, умело отбивал удары монгольской сабли, ловко орудовал копьем. Глава учебного отряда, где новобранцев обучали военному ремеслу, кипчак Бердибек с начала обучения выделял его и ставил в пример остальным рекрутам. Пришедший проверить обучение воинов тысяцкий Маматкул остановил тренировочный бой, пристально глядя на Данилу вытащил свою саблю и сам испытал будущего ратника. Для этого молчаливый Бердибек передал ему собственное оружие. Данила ни одного удара не пропустил и заставил его изрядно попотеть, вращаясь вокруг соперника словно бабочка вокруг лакомой добычи. Тысяцкий, изрядно вспотевший и разозленный, использовал в конце концов преимущества своей гибкой сабли дамасской стали и хитрым приемом, воспользовавшись способностью прочнейшего клинка пружинить и изгибаться, выбил из руки Данилы его тяжелую саблю. Но и здесь Данила не оплошал. Длинным кувырком обошел стальной наступательный круг сабли противника, перевернулся через голову и легким движением ухватил рукоять выбитого оружия. Этому приему его обучил лучший мечник западной Руси, князь Михаил. Маматкул расслабленно махнул уставшей рукой, вложив саблю в отделанные серебром ножны. Посмотрел исподлобья на Данилу, удивленно зацокал языком и приказал Бердибеку на кипчакском:

– Этот гулям скоро будет в первой сотне моего тумена. После первого успешного боя назначь его десятником, а там посмотрим, начну обучать его конному строю. Нам такие гулямы очень нужны.

Маматкул развернулся и косолапо переставляя кривые ноги направился к своему боевому черному, с коричневым отливом скакуну.

Данила с трудом привыкал к питанию, установленному в монгольской армии. И всадников, и пеших гулямов во время походов кормили вяленым мясом, густо просоленным и выдержанным в специально устроенном подседельном пространстве. Еду запивали кумысом. Во время стоянок варили шурпу из баранины, заправленную ржаной мукой с добавлением степных трав. Питание было добротным, но однообразным. Благо армию Орды кормили многочисленные покоренные народы. И еще одно отметил про себя Данила. Все монгольские всадники старше тридцати лет страдали подагрой. Пешком они передвигались косолапо и неловко. Зато всадниками были отменными. Если надо и спали на ходу. Особое восхищение вызывали монгольские лошади. В скорости передвижения они уступали лошадям российских, кавказских пород. Зато эти кони были до фантастических пределов неприхотливы. Зимой они могли выковыривать из-под снега остатки прошлогодней травы и питаться даже прелыми листьями. Незаменимы они были в бою, передвигались быстро, послушно. Каждый монгольский конник, ведя за собой две-три заводные лошади, мог за день преодолевать расстояние в сто двадцать верст!

Данила, словно предчувствуя свое предназначение, внимательно, увлеченно изучал быт, воинские навыки монгольского войска. В многонациональных татаро-монгольских туменах было много рекрутов из мордовских сел, Волжской Булгарии, многочисленных кавказских народов. Но более всего Данилу интересовали китайцы, искусные саперы и лекари, без которых не было бы ни одной победы монгольской державы. Искусные китайцы имели тысячелетний опыт создания различных метательных орудий: катапульт, баллист, стрелявших огромными камнями, горшками из обожженной глины с горючей смесью, гигантскими стрелами. Китайские инженеры владели тайнами изготовления зажигательных порошков и земляного масла, применяемых при штурме крепостей. Теперь Данила понимал, почему крупнейшие российские города держались всего несколько дней и не могли устоять против мастерства китайских инженеров.

Особое восхищение вызывало искусство китайских лекарей, умело лечивших самые тяжелые болезни. В те времена любая, на первый взгляд, неопасная рана, несла угрозу смертельной лихорадки от заражения крови. В результате большинство раненых умирало. Кроме того, большая часть армии зачастую гибла не в сражениях, а от различных болезней, таких как кровавый понос (дизентерия), выкашивающих при эпидемиях основную часть воинов.

Китайские лекари придирчиво осматривали, ощупывали новобранцев, заставляли раздеваться догола. В первые недели пребывания в войске в учебном отряде поили их отваром из целебной степной колючки, строго требовали коллективной гигиены. Так Данила узнал, какую воду нельзя ни в коем случае пить в походах, как уберечься от заражений разными болезнями, как сохранять воду в бурдюках при рейдах по безводным пустыням и кипчакским Сары-озекам. Впервые увидел, как китайские врачи, применяя опиум, обезболивают проведение непростых хирургических операций. Однажды на его глазах неопытный всадник упал с лошади на полном скаку и, ударившись о пенек, разбил себе голову. Неудачника отнесли к китайским лекарям, которые, опоив его маковым раствором, вскрыли специальными бронзовыми и калеными стальными инструментами череп, удалили скопившуюся под черепом кровяную жижу и скобами особой конструкции скрепили черепную коробку. И через неделю неудачливый гулям начал выходить на прогулки, а вскоре и вовсе поправившись, гарцевал на своем строптивом скакуне.

Так постигал Данила тайны побед многонациональной татаро-монгольской армии и учился иноземному воинскому искусству…

Еще одним увлечением стал кипчакский язык – язык детей великой степи. Монгольский язык в Орде был незаметно утрачен и все ханы, все племена, пришедшие с Бату-ханом, в Астрахани, Сарае-Берке, Укеке, Казани говорили на кипчакском. Язык давался Даниле легко. Так простые, звучные сельские припевки на молодежных вечерних посиделках в русских селах легко запоминаются и звучат словно эхо птичьих перепевов в утреннем лесу. Данила с удивлением обнаружил: тюркский (кипчакский) язык оказался необычайно звучным и выразительным и потому легко усваивался. Данила настойчиво досаждал десятника Бердибека вопросами, выясняя, как звучит то или иное слово. Учился гортанному произношению слов, слогов, произношению слогов с резкой грозно шипящей буквой «к» и последующих гласных «а», «ы». Старался напевать мечтательные, порою заунывные тюркские песни.

В учебных поединках в полную силу «работал» только с сотником, десятниками. С товарищами по обучению старался не показывать рьяно свои преимущества, не пользовался их заторможенностью, промашками, за что его неоднократно поругивал Бердибек, который, выстроив новобранцев, внушал:

– Все вы сейчас легкая добыча для степных шакалов. Вы должны стать настоящими мужчинами, способными одолеть любого врага. А сейчас вы похожи на баранов, которые покорно идут на бойню. Вы жалкие людишки! Учитесь драться насмерть, прикрывая друг друга. Кто не научится – тот мертвец в первом же бою. И помните, наш главный секрет, наше главное умение – быть одним телом, одним духом войны!

После таких внушений Бердибек становился злым, жестким, придирчивым, направо и налево раздавал пинки и оплеухи, оставлявшие приличные синяки на телах рекрутов.

Однажды вечером в старую дырявую юрту новобранцев ввалился Маматкул. Многозначительно, начальственно оглядел всех рекрутов, нашел Данилу и поманил крючковатым пальцем. Шумно задышал перегаром кумыса и фряжского вина и жестом приказал ему идти рядом на полшага сзади. Приостановился, шаркнул ногой несколько раз по твердой красно-коричневой земле и медленным скрипучим голосом сказал:

– Слушай, урус, ты станешь великим воином, если, конечно, не будешь прикончен в первом же бою, как это обычно и бывает. Через три дня мы выходим в поход на косогов. Они хорошие воины. Но мы их побьем, разобьем конные ряды, после останутся только их кости по степи. Но и мы, как водится, принесем богу войны Сульде свои жертвы, то есть вас, плохо обученную и слабо вооруженную пехоту. Вы будете приманкой для их конницы, а конники и солдаты они отменные, много лучше ваших хиляков. Мы сделаем вид, что убегаем и выведем их лучшие части на вас. Они постараются перебить вас всех без остатка. Знаешь, такая бойня – как охота, увлекательное занятие. Так вот, пока они будут с вами возиться, мы их окружим с флангов и зажмем в мешок. Уничтожим всех. Но и вас почти всех тоже к этому времени никого не будет в живых. Я не должен тебе все это рассказывать. Но я видел твою отвагу, твои умения и решил дать тебе такую вот маленькую возможность выжить, – сотник показал Даниле маленькое, сжатое пространство между большим и указательным пальцем правой руки. Добавил:

– А еще я видел твои умные глаза. Ты знаешь много, ты стараешься узнать и понять все больше и больше. И у тебя есть предназначение. Грех не дать тебе совсем маленького шанса выжить. Поэтому я дам тебе ничтожную возможность остаться в живых. И сохранить свою жизнь и честь. Ты заслужил это. А получится у тебя или нет – решит Всевышний.

На следующий день всем новобранцам выдали оружие: короткие копья, кривые сабли в примитивных ножнах, круглые остроконечные шлемы и небольшие тяжелые деревянные щиты. Данила внимательно осмотрел все – копья с короткими наконечниками были малопригодны в ближнем бою. Даже неумелый всадник с легкостью перерубит древко. Такие копья можно только метать с близкого расстояния. Круглые тяжелые щиты наспех сделаны из непросушенной березы. Стрелы такой щит не пробьют, увязнут. Но уж очень тяжелыми, неуклюжими оказались эти щиты, неудобны толстые кожаные ремни, в которые нужно продевать левую руку. Зато выданные сабли стали лучшей частью вооружения. Умеренно кривые, длиной почти в метр с крестовиной в десять сантиметров, с плавным изгибом и небольшим весом. Данила повращал саблю хорошо заученным движением кисти руки. Вокруг собрались новобранцы, нерешительно примеривающие, пытающиеся осваивать непривычное оружие.

Появился мрачный Бердибек, что-то беззвучно шепчущий толстыми губами.

«Проклинает весь белый свет», – понял Данила. Ведь за плохо обученных рекрутов ему головы не сносить. А впрочем… Война все спишет.

Наконец, мурза перестал шептать и хрипло бросил Даниле :

– Тебе Маматкул приказал явиться. Только не задерживайся.

Данила быстрой походкой прошелся по хаотично суетящемуся лагерю и успел вовремя: конь Маматкула уже стоял оседланный у его юрты. Маматкул вручил ему два настоящих степных лука и два колчана мощных длинных стрел с особым черным оперением. Не гладя в глаза, хлопнул его по плечу:

– Аллах Акбар! Я хоть и принял мусульманство, все же буду просить Бога Сульде, чтобы он тебе помог.

К берегам Саксинского моря

Через три дня тумен конников (десять тысяч воинов) на добротных конях вышел в дальний поход к Саксинскому морю⁴. Для многоопытной и непобедимой конницы этот поход не был дальним. Данила увлеченно рассказывал вышагивавшим по пыльным дорогам товарищам трагическую эпопею разгрома родной Руси.

Всего век с небольшим минул с тех пор, как несколько туменов конницы во главе с ханом Бату выступили примерно по этому же маршруту и направились в сторону Европы. По пути они взяли мать городов русских – Киев, вырезав всех жителей. А так как великий киевский князь Даниил Галицкий с семьей, в сопровождении дружины бежали под крыло венгерского короля Белы, то монголы двинулись по их следам дальше – в Европу. Конные армии шли к европейским границам с невиданной доселе скоростью – преодолевали ежедневно почти по сто верст (каждый всадник имел по 2—3 запасных коня). Всего несколько недель потребовалось монгольским туменам, разделившимся на две группировки, разгромить в генеральном сражении 9 апреля 1241 года польско-силезско-тевтонскую армию (с присоединившимися полками франкских рыцарей). Венгеро-хорватская армия погибла в генеральном сражении всего двумя днями позже, 11 апреля. Была с ходу взята венгерская столица Пешт и несколько десятков польских, чешских, венгерских, хорватских городов. Монгольская конница подошла к Адриатическому морю и готова была захватить всю остальную часть Европы. И тут монголы остановились и спешно повернули назад. Римский папа провозгласил победу над степняками, объявил стремительный уход вражеской орды следствием собственных обращений к Господу Богу. Однако настоящая причина была в другом – скончался великий хан и предстоял курултай, на котором могли победить враги главного командующего монгольской армии, Бату-хана. А это означало для него верную смерть и полное уничтожение его большой семьи.

Дальние дороги

Дальние дороги сплачивают, располагают к общению. Данила рассказывал новобранцам, товарищам по несчастью, обреченным на рабскую участь, истории тех времен, которые он услышал от начитанного галицкого княжича Михаила. Вокруг него на стоянках собирались десятки слушателей, о чем не преминули доложить сотнику и тысячнику. Все ожидали смертельного наказания Данилы. Однако реакция была обратной. Подъехавший к месту стоянки Маматкул, не слезая с коня, широко улыбнулся Даниле:

– Яшанг! (молодец!) Больше рассказывай славных историй о силе монгольского оружия, о Великой Ясе. Пусть все твои слушатели знают – в завтрашнем сражении мы будем победителями. Головы наших врагов на ваших пиках будут вам всем наградой. В знак уважения из личного бурдюка Маматкула отлили целую чашу выдержанного кумыса и вручили ее Даниле. Пришлось выпить все до дна, отчего у неудачливого рассказчика весь день недовольно урчал живот.

Великое, безбрежное Время, казалось, слилось с поражающими сознание просторами степей и перелесков, плывущих навстречу новобранцам. Первую часть пути по правому берегу Итиля (древнее тюркское название Волги) две тысячи пехоты, приданной лучшей монгольской коннице, прошли пешком. Здесь, у небольшого глинобитного города Укек их встретили всадники на крепких длинноногих скакунах – бродники, вольный народ. Данила много слышал о них от молодого Галицкого князя, нашедшего в свое время пристанище в бродницких становищах. На первый взгляд, этот народ представлял собой разношерстную, лишенную всякой дисциплины толпу. Более половины из них были русоволосы, имели простые русские крестьянские лица, курносые носы и голубые глаза. Все бродники разговаривали на русском языке. Из чего Данила заключил, что большинство из них – это беглые русские крестьяне, сбежавшие от русских бояр и князей, либо те же русские крестьяне, попавшие в басурманский плен и сумевшие сбежать. Но было среди них также много смуглолицых, узкоглазых, с иссиня-черными волосами в типично кипчакской одежде. Бродники никому не выдавали беглых и никто не смел посягать на их вольности, поскольку они были союзниками монгол еще с времен сражения на Калке. (В 1223 году, когда разрозненное русское воинство подверглось страшному разгрому. Сам Субэдей-Багатур от имени Чингисхана даровал им особые привилегии.) Часть из них имела кафтаны хорошей выделки, добротные сапоги из тщательно выделанной кожи, кожаные колпаки с заостренным верхом, опускающимся на правую сторону. Но большинство было одето в простые льняные рубахи и кожаные панцири, усиленные большими стальными бляхами. Особым выглядело вооружение бродников – длинные тяжелые копья с полуметровыми закаленными трехгранными наконечниками, легкие овальные щиты, обтянутые бычьей кожей. Многие всадники имели степные добротные луки, у некоторых к седлам прикреплены самострелы, сработанные в итальянских мастерских в Кафе (город на Крымском полуострове вблизи современной Керчи). Вооружение завершали добротные кривые сабли, схожие с теми, что получили рекруты несколько дней назад. Разношерстное воинство, на первый взгляд, представлялось простым сборищем степных искателей легкой добычи. Однако такое впечатление оказалось ошибочным. Внезапно прозвучал длинный пронзительный свист, за ним два коротких посвиста более высокого тона – словно дротики, внезапно брошенные в цель. Тотчас бродники выстроились в линию четким длинным прямоугольником по двадцать пять всадников в ряду, всего четыре ряда, повернувшись лицом к Волге. Ровными рядами в небо смотрели длинные наконечники копий.

Перед строгим строем конников появился всадник в богатом доспехе, в нарядной стальной кирасе с черным отливом и островерхим черным шлемом. Всадник громко прокричал что-то, подняв вверх правую руку с длинным изогнутым клинком. Потом произнес короткую речь. Говорил по-русски. Ветер относил его слова. Однако Данила все же уловил отдельные фразы. Сотник говорил о воинском долге, о славе, о добыче. Упомянул о Великом хане и беклярбеке Мамае. Следом раздались два длинных свиста и один короткий пронзительный. Сотня мигом развернулась и неспешно тронулась вдоль берега.

Данила понял, что бродники организовали свое войско по монгольским правилам (десяток, сотня, тысяча, десять тысяч). Все перестроение прошло за несколько минут без суеты, окриков, ржания лошадей. Вглядевшись увидел, что в рядах славянские лица, обрамленные длинными русыми волосами перемеживались не только с кипчакскими, но и с кавказскими, отличавшимися гордой посадкой головы, носами с горбинкой. Сотник что-то громко вещал вслед, из обрывков фраз было понятно, что он опять говорил на русском языке. Едкая степная пыль, поднятая копытами конников, желто-серым облачком накрыла уходящую сотню. Уплывающая колонна всадников словно мираж растворилась в горячем степном мареве.

Данила провожал их долгим взглядом, мысленно воспарив над стройными рядами всадников. Внезапно ощутил себя в самой середине уходящих всадников. Под ним был вороной длинноногий конь, нервно перебиравший копытами, словно собирающийся сорваться в карьер. Понял – вот она судьба, затаенная пока в образах. Подсказка была явная – найти момент и уйти к бродникам, прихватив с собой с десяток соратников, только вот как уйти? Ведь беглых гулямов даже бродники выдадут всесильным ордынцам. Остаться в ордынской пехоте – значит, стать бессловесным придатком неумолимой ордынской военной машины и обречь себя на бесславную гибель посреди безлюдных степей.

Выход один – надо ждать большого сражения, в котором все они, ордынские пехотинцы, станут добычей для противника. В кровавой мясорубке надо суметь защититься, затаиться, выжить и потом незаметно уйти, выбравшись из горы трупов. И только на войну спишут их исчезновение…

В висках застучало так, что Данилу качнуло в сторону. Он ткнулся в плечо Павлу, рекруту из мордовского села по кличке «Плясун» (это прозвище рекрут заработал за неловкое подпрыгивание при обучении бою на саблях). Плясун едва удержался на ногах, спросил незлобливо:

– Ты чего? Размяться захотел?

Данила криво улыбнулся:

– Знаешь, пятка вот зачесалась. Теперь прошло. Не боись. Более не буду.

Южнее, в сотне верст от Укека многочисленную пехоту погрузили на большие, почерневшие от воды и ветра баржи и, отталкиваясь длинными шестами, поставив небольшие квадратные паруса, двинулись вниз.

Пока грузились на баржи, разбирали увесистые черпаки; ими всю дорогу предстояло черпать накапливающуюся воду с днища. В неспешной утомительной работе Данилу сопровождали образы, целые картины событий, которые рождал его неугомонный мозг. Эту черту – мыслить образами, замечать молниеносные движения противника – заметил в нем его наставник, молодой Галицкий князь. Он был немало удивлен, когда Данила рассказал о том, что может видеть полет стрелы, пущенной им в цель. За сотую долю секунды до опасного выпада он улавливал движение напарника в учебном поединке. Особо князь удивлялся рассказам о событиях, в которых участвовал отец, сопровождавший новгородского князя в Сарай-Берке. Было много пересказанных отцом сцен его участия в битве при Синих Водах, когда татарское войско побежало под ударами русско-литовских отрядов, и потом было перебито. Тогда рассказы отца превращались в голове Данилы в реальные картины, в которых он как бы просто стоял рядом и смотрел со стороны, с возвышения, как в страшной рубке падают люди и кони, как летят отрубленные руки, а тяжелые стрелы пробивают кольчуги с чавкающим, звонким шлепком.

Вот и сейчас Данила видел, как идет безжалостное сражение, как вокруг его товарищей нарождается защитный завал из мертвых лошадиных туш и человеческих тел. Потом виденье ушло, поскольку легким толчком его заставили взять ковш и выгребать воду за борт. Вернувшись в реальность, Данила увидел, что, несмотря на усилия рекрутов, вода на днище судна не убывает. Дело в том, что баржа под весом пехоты погрузилась в воду и в результате появились новые щели из плохо проконопаченных швов между досками. Так в течение трех дней новообращенная ордынская пехота черпала воду из старой черной баржи. Все ругались сквозь зубы, но недовольства не показывали. Ведь иначе пришлось бы топать сотни верст и нести на себе все снаряжение и запасы еды.

Великая Замятня

В десятке новобранцев был кипчак по имени Тохта, с загадочным прошлым – бывший телохранитель великого чингизида, хана Абдуллы по имени Тохта. Он являл собой типичного монгольского воина. Среднего роста, крепкий, кривоногий, с могучими пологими плечами. Тохта за минуту выпускал точно в центр мишени два десятка убойных стрел, умело бросал в цель копья. Особо он поразил рекрутов умением выписывать своей кривой саблей дамасской стали смертельный круг, в пределы которого не могла залететь и птица. Пояснил, что так тренировали кешик – монгольскую охранную гвардию. С самого своего основания эти профессиональные убийцы уничтожали заговорщиков и смутьянов из числа родственников и приближенных великих ханов. Тохта доверительно рассказал Даниле о своей истории службы в секретных элитных войсках монгольской империи. Родился он в жарких кипчакских степях, воспитывался в семье сотника охранных войск крымских Чингизидов из рода Джучи. Тогда по всей Орде начались кровавые междуусобные стычки. Чингизиды воевали между собой за власть необычайно жестоко. Однажды Тохта, перебравший настоявшегося кумыса, в один из душных вечеров рассказал Даниле о своем недавнем прошлом, о том, как он попал в самый центр кровавой межклановой свары. Его взяли в охрану хана Абдуллы, который волею судьбы вознесся очень высоко по тем временам – стал ханом Золотой Орды, опередив с десяток соперников. Тогда чингизиды обратили свою беспредельную жестокость друг на друга, устраняя всех возможных соперников. В одну из осенних ночей 1363 года Абдулла вызвал к себе своих лучших нукеров и приказал уничтожить «под корень» всех своих родичей-соперников мужского пола. Десятку, в котором состоял Тохта, было поручено истребить род одного из младших Джучидов, в него входило шесть детей в возрасте от полугода до пяти лет. Глубокой ночью головорезы ворвались в богато отделанные юрты и, выхватывая мальчиков из постелей, перерезали всем горло. Тохта не смог. Услышав детские предсмертные крики, мольбы о помощи, он вскочил на коня и ускакал в степь. Знал, что за это наказание будет одно – смерть, но не смог участвовать в этом зверстве. Про себя решил: «Уж лучше смерть, чем убийства детей».

Тохта несколько дней и ночей скрывался в камышах, потом ушел к родичам в Сары-Озеки. Через год узнал, что Абдулла и его мать Тайдулла⁵ предательски убиты. По обычаю всех детей, близких родственников даже младенцев его рода вырезали.

Захвативший в Орде власть царевич Мухаммед-Балак простил Тохту, сохранил ему жизнь, но направил его рядовым пехотинцем для искупления вины (хотя в отношении этого властителя никаких, даже самых малых проступков он не свершил. Его преступление, тем не менее, было самым тяжким – он нарушил дисциплину, не выполнил приказ, поколебал веру в кешик; за это карали смертью).

Тохте было запрещено садиться на коня. Лишить монгола права восседать на степном скакуне – это было тяжелейшим наказанием для мурзы (к которым себя, как и все кешик, относил Тохта).

Через три дня ордынская пехота высадилась на берег и форсированным маршем пошла в сторону Дона. Впереди них пылила конница бродников, выбрасывающая на десятки верст вперед группы лихих всадников, ведущих разведку в безлюдной степи. У монгольских военачальников одной из ведущих военных заповедей было – знать все об обстановке вокруг движущегося войска. Для этого чуть ли не ежечасно в разные стороны галопом уходили небольшие разведывательные отряды с запасными лошадьми. Позже Данила узнал, что у ордынцев существовала и «дальняя» разведка: сотни разведчиков под видом купцов, странствующих дервишей, или просто слепцов в сопровождении мальчиков-поводырей. Монголы вербовали информаторов и в правящих элитах стран, с которыми предстояло воевать. Вся сила, весь опыт Орды были устремлены на одно – на войну, на победу и захват новых территорий, новых данников, новых рабов. Монстра войны научились кормить за счет побежденных.

Вечерами, когда уставшее воинство засыпало мертвым сном, Данила с Тохтой вели долгие беседы о том, как уйти из отрядов смертников, каковыми являлась монгольская пехота, как вырваться из смертельной хватки Орды.

Тохта однажды рассказал Даниле увиденную им сцену уничтожения монгольской конной сотни в одном из горных ущелий Кавказа. Сотня опытных всадников возвращалась из карательного рейда в отдаленное горное село. Поселение приказали разорить, население уничтожить за дерзкое сопротивление степной державе. Такие показательные акции стали обязательным кровавым примером для устрашения всех покоренных народов и неукоснительно выполнялись. Но кто-то успел предупредить гордых горцев. Часть населения они успели увести в горы. Остались только старики и старухи. Их перебили, забрали коров и баранов из загонов, поэтому каратели возвращались назад медленно. Это и погубило грабителей.

Горцы устроили им засаду. Дождавшись обремененную добычей сотню, завалили огромными валунами и осколками скал вход и выход у одного из горных ущелий с крутыми, местами отвесными склонами. Потом обрушили горы камней на идущую медленно колонну. Это была смертельная ловушка. Часть конников, получив смертельные удары огромными камнями, корчилась в предсмертных судорогах у копыт своих лошадей. Другие всадники, оглушенные грохотом камней, задыхаясь от удушливой каменной пыли, застыли в растерянности. И тут случилось невозможное: горцы – мужчины, подростки, оголенные по пояс, с обритыми наголо головами, вооруженные только длинными кинжалами (другого оружия, кроме кинжалов и матыг, у них и не было), выскочили из-за огромных валунов и низко пригибаясь нырнули под лошадей, целясь в их незащищенное подбрюшье. В один миг сотни отборных монгольских скакунов забились в предсмертных судорогах, придавив упавших всадников, залив их кровью, засыпав резаными кишками. В следующий миг горцы уже резали глотки всадникам, едва успевшим натянуть всесильные луки. Несколько монгольских воинов пытались подняться вверх по крутым склонам, яростно отбиваясь от нападавших. Им даже удалось зарубить с десяток горцев. Но тем страшней была их смерть, поскольку они успели осознать, что разбудили такую ненависть, от которой нет спасения. Последний из оставшихся в живых, сотник в желтой епанче, знаменитый в монгольском войске лучник уверенно уходил вверх по склону. Навскидку бил из своего лука без промаха по преследователям, поднимаясь все выше и выше. Эту сцену увидел Тохта, взобравшийся по валунам с другой стороны завала, поскольку шел со следующей сотней, посланной вдогон погибающей, для перегона ожидавшейся обильной добычи.

Сотник бил расчетливо, поражая тех, кто приближался к нему, и медленно уходил вверх к спасительной верхней кромке завала. Один из горцев подхватил тело убитого стрелой подростка, со скорбным криком выставил его перед собой и с нечеловеческой силой, прыжками, стал приближаться к лучнику. Тот заметно занервничал, стрелял уже не так точно, бессмысленно тупо пробивая уже поверженное тело. Преследователь последним рывком настиг его, выбил лук и сжал костистые ладони вокруг горла. Грабитель захрипел, забился в предсмертной судороге; кровавыми пузырями пошла пена из сведенного гримасой смерти рта.

Таким Тохте запомнился финал этого побоища. Тогда он по-настоящему усомнился в могуществе Ясы, в непобедимости монгольского войска. Сомнение породило крамольные мысли и поставило ряд вопросов о праведности незыблемых правил кочевой империи, пришло внутреннее перерождение, поиски нового жизненного пути на острой грани жизни и смерти.

Тохта вел свое повествование шепотом, маскируя за обычными фразами безумную кровавую судьбу своего народа, чья трагическая история слилась с трагедией горцев. Старался не описывать кровавых подробностей. Но сам смысл и трагедии его рассказов запали глубоко в душу, меняя привычное видение мира и людей.

Помолчав, он сказал:

– Ты, Данила, умный, ты умеешь управлять своим умом и другими людьми. Ты видишь будущее. Я пойду за тобой, поскольку для меня, да и для других, кто пойдет за тобой, это единственный путь продолжения жизни в этом сумасшедшем мире. Ты придумаешь и, наверное, уже придумал, как нам вырваться из западни, в которую мы все попали.

В самом деле, у Данилы родился спасительный план, он предложил выбрать пару десятков надежных пехотинцев и в самый напряженный момент смертельного сражения создать вокруг вал из телег, поверженных лошадей и тел погибших, затаиться. Для этого нужно хорошее оружие, надежные длинные копья, хотя бы пять-шесть отменных лучников. А главное – лишить наступающую на пехоту конницу основного преимущества, коней. Об этом был особый разговор.

Главная сила жизни на земле русской

Игумен Земли Русской спал мало, в скорби о потере времени садился за трапезу. Считал с сожалением каждую минуту, потраченную на житейские дела. Драгоценного времени не хватало на очень важное, на то, что пылало ярким пламенем, потом обдавало дикой зимней стужей – размышлениям о напастях, о тяжелейших испытаниях, выпавших на долю русского народа. Все больше сил и времени забирали хлопоты о создании новых монастырей, чья жизнь становилась обязательным условием жизнеспособности Земли Русской. Правящие Русью князья и бояре первыми попали в кровавую мельницу, которая перемолола всех без разбора, оставив лишь внешнюю видимость чести и достоинства. Сознание власть предержащих было раздроблено правилами степной державы, больше похожими на угрозу удара топора по оголенной шее – держать в страхе и подлой корысти всех и вся. Страх, созданный великим воителем Чингисханом, был всеобъемлющим, а корысть – простым и надежным инструментом порабощения княжеских и боярских душ.

Яса – закон великой власти («Их засаг хууль») собрал воедино огромную массу народов великой степи. Превратил разрозненные массы кочевников в единую военную машину, сокрушающую на своем пути малые и большие народы, стирающие с лица планеты целые цивилизации. В 1206 году от Рождества Христова Яса соорудила в массовом сознании народов огромный котел, в котором плавились народы, претерпев великую боль и адские муки. В нем почти все страны, многочисленные этносы превращались в самый прочный в мире сплав, самое могучее оружие, несущее смерть, разрушение. И новый великий порядок.

Преподобный понимал, что нравственные основы русского народа год от года владычества Орды становятся все более хрупкими. И потому одна мысль пролетала вспышкой молнии в сознании великого человека: «Успеть бы!».

Уединение и молитва – вот к чему он стремился всю свою жизнь. Об этом мечтал – приблизиться к великому таинству служения Господу Богу, отдать всего себя великому делу духовного окормления соотечественников. Однако мирские дела имели свою степень притяжения, свою меру необходимости.

Первые мысли о новых делах, о нарождении всенародного отпора, выстраданного полутора веками рабства и унижений, посетили великого игумена, когда он покинул созданную им обитель Живоначальной Троицы. Причиной его молчаливого ухода стало безудержное стремление его родного брата Стефана стать игуменом созданного Свято-Троицкого монастыря. Это происшествие стало полной неожиданностью и большим потрясением для всей обители. Преподобный Сергий не стал спорить, убеждать брата, собирать общину. В один вечер собрался в дорогу и, никого не предупреждая, ушел из обители.

Переночевал один в глухом лесу, погружаясь в размышления о путях Господних, о слабости духа человеческого, не способного противостоять житейским соблазнам. Глубокой ночью, в глубине чащи, насыщенной ночными звуками, уханьем ночных охотников филинов, к нему пришло видение мальчика, восхищенного встречей с Преподобным и ушедшим от него с неясной еще, но очень сильной идеей служения Родине. Вместе с мальчиком он прошел череду тяжких испытаний и становления истинным воином, чья невиданная внутренняя сила создавала вокруг духовную атмосферу, способную преодолевать неимоверные испытания. О чем мечтал юноша Даниил сейчас? О том, чтобы быть услышанным самим Преподобным и услышать его совет, одобрение или порицание. Особо важно было поделиться еще только зреющим планом построения могучей защиты и возрождения России, о создании единой духовной и военной силы, способной скрепить духовной силой всю военную мощь государства. Великий Игумен всея Руси прочел молитву и обратился к небесным покровителям с просьбой сохранить Даниила и дать ему силы и умения свершить задуманное. Сила, исходящая от Великого человека, была настолько велика, что весь лес вокруг замер в страхе и недоумении, в невольном желании склониться перед великим действом…

Утро принесло успокоение. Бессонная ночь принесла Преподобному очищение и бодрящую утреннюю свежесть, насыщенную уверенностью в пророческом предназначении ночных видений. Игумен всея Руси омыл лицо утренней росой и направился в Махрищский монастырь, где игуменом стал его духовный друг Стефан. Там он был встречен так, как встречает близкого семья. Вся монашеская братия собралась послушать проповедь великого человека, чье слово становилось безусловным руководством к действию для каждого верующего христианина на Руси.

Но недолго гостил он у друга. На следующий же день в сопровождении инока Симона обошел много пустынных, заброшенных мест и нашел пристанище на реке Киржач. Там он и основал новый монастырь. Впереди был очередной, трудный этап Великого Строительства государства российского. В эти дни у Преподобного все чаще случались видения, в которых настойчиво звучал голос мальчика из далекого псковского княжества. Вначале паломники с тех мест, коих он, как всех других, опрашивал о судьбах простых христиан, живших в провинциях, рассказали об уничтожении целого псковского села. Потом пришла весть о спасении маленького Даниила и его служении младшему князю Галицкому. Затеми паломники рассказали о печальных судьбах русских новобранцев, призванных на монгольскую воинскую службу.

Между тем великий Игумен все чаще видел события вокруг молодого воина. Всей душой ощущал нравственный подвиг и призыв юноши, решившего посвятить всего себя служению Отечеству под руководством великого Наставника. Не раз в своих видениях Преподобный помогал укреплению его духа, способного свершать подвиги и защищать жизни своих товарищей по несчастью.

Уловил Игумен Земли Русской и попытки пытливого ума молодого сотника разгадать загадку успехов монгольской армии и найти пути спасения Родины от ордынского ига. И поразился творческому, многогранному взгляду молодого воителя, способному заглядывать в будущее, рождать новые идеи и тактику военного преобразования Отчизны. Мысленно представил себе смертельные опасности и неимоверные трудности пути молодого воина и послал ему благословение и нравственные силы для преодоления всех напастей.

Выжить любой ценой

Две тысячи ордынских пехотинцев словно растворились в бескрайней степи. Все они ощутили себя песчинками, унесенными могучим степным ветром в неизвестность, в бескрайние просторы. На пятый день пути они ушли от Волги на юго-запад. Стоял август. Удушливая жара испепеляла, выжигала мозг даже у самого крепкого человека. Далеко впереди ввысь поднимались столбы пыли – это тумен тяжеловооруженной монгольской конницы двигался к Величавому Дону, главному водному духу здешних мест. А потому назвали Аланы все реки этой местности как последующие после него – Ардон, Фиагждон, Урсдон, Кармадон. И где-то вдали за горизонтом их ждало вожделенное море, до которого они вряд ли дойдут. Где-то ближе к морю они должны исполнить свою роль подсадной утки и безвестно покинуть этот негостеприимный мир.

Отупляющее движение, строгие порядки монгольского войска рождали внутреннее смирение, готовность безропотно умереть в предстоящем сражении. К Дону шли дальней дорогой: то ли пытаясь скрыться от разведчиков врага, то ли проводники были негодными. Более сотни верст, пройденных за три дня, поглотили все силы горе-пехотинцев. Под вечер третьего дня они увидели вдоль левой обочины степной дороги неровное бугристое поле, сплошь усеянное гипсово-белыми то ли корневищами огромных, вырванных с корнями деревьев, то ли костями животных. Когда подошли поближе, поняли, что второе предположение было ближе к истине – только кости были человеческие. Сотни выбеленных солнцем и степными ветрами скелетов лежали в разных позах. Часть из них разбросали в разные стороны по полю какая-то дьявольская сила или дикие животные. В нескольких десятках метров от основной груды скелетов лежали фрагменты черепов, ребер, бедренных костей.

Передние шеренги уставшей пехоты оторопело остановились, шедшие следом невольно навалились на них. В пыльном степном воздухе повисла зловещая тишина. Ее прервали визгливые крики сотников, десятников: «Вперед! Что столпились как бараны?».

Идущий рядом с Данилой Тохта выругался по-кипчакски, смачно сплюнул и вполголоса рассказал:

– В прошлом году этим же путем шла небольшая ордынская армия наказывать горцев – аланов. Здесь и произошло сражение. Даже не то, чтобы сражение, так себе, обычная в наше время резня. Только вот погибла в основном ордынская пехота, полегло примерно полтысячи таких же, как мы новобранцев. Остальные разбежались. Правда потом ордынский конный тумен потрепал аланскую и грузинскую конницы. Только вот мертвых пехотинцев хоронить никто не стал. Знаешь, свыше нам не случайно показали, какая судьба нас всех ждет. Так что давай вечером будем решать, как нам всем не стать жертвенными барашками.

Во время короткой ночевки Данила, Тохта, Плясун и еще пятеро новобранцев – Митяй, Никодим, Муслим, Сергей, Никита – жарко обсуждали будущее. Последнее слово было за Данилой. Он презрительно пнул ногой легкое копье, лежавшее рядом:

– У нас один путь – продержаться во время лобовой атаки конницы. А для этого нам нужно хорошее оружие. Во-первых, копья с коваными длинными наконечниками, с длинной металлической окантовкой, чтобы копье не перерубили, чтобы оно не сломалось от удара об лошадиный панцирь. Такие копья есть у бродников. Придется выкупить. Надо также выкупить полуметровые прямые, острые, как бритва, кинжалы – вспарывать вражеским коням подбрюшье. Затем, перед нашим и соседним десятком надо выкопать узкую длинную, неглубокую траншею, чтобы первый ряд коней сломал передние ноги и полег перед нашим строем. Чтобы траншеи выкопать, надо хотя бы пять-шесть заступов (лопат). Я видел, они тоже есть у бродников, притороченные к седлам. Кроме того, нам надо достать хорошие щиты. Те, что нам выдали, разрубят мечами в первые минуты. Что очень важно: нам нужно в бою работать парами. Один с щитом и копьем, второй с луком. Для того, чтобы отстоять небольшое пространство, нам нужно создать с десяток таких вот пар бойцов, умеющих стойко стоять плечо к плечу, спина к спине…

Решили собрать денег для покупки у бродников всего необходимого. Те, конечно же, запросят тройную цену – ведь нет рядом торговых рядов, не с кем торговаться, нет кузниц и кузнецов, способных отковать такое оружие. Данила расстелил льняное полотенце с вышитым красной нитью жаворонком (подарок матушки в дорогу) и аккуратно уложил на нее весь свой резерв – три рубля серебром – увесистые граненые, ровно обрезанные бруски с маслянистым матовым отливом. Тохта не спеша снял с шеи и достал через голову свое сокровище – закрепленную на сыромятном ремешке, завернутую в тряпочку фигурку. Развязал ткань и осторожно уложил фигурку в центр полотенца. Это был золотой Будда, искусно выполненный талантливым мастером, сумевшим передать неземное божественное блаженство на лице. Вскоре на чистой ткани лежали несколько рубленых кусочков серебра, два золотых перстня и золотой Будда.

На следующий же день представилась возможность выкупить у бродников оружие и заступы. Данила еще раз убедился, эти степные жители – жестокие дети великой степи, заматеревшие в неимоверно тревожной, непредсказуемой жизни, наученные всем правилам выживания, готовые к любой неожиданности. С разрешения сотника Данила с Тохтой сходили вечером в стан союзников. Взяли с собой примерно половину собранных денег и драгоценностей. Разговор поначалу не заладился. Бродники не шли на дружеские контакты. Однако, когда Данила сказал, что их пехотные начальники разрешили закупку оружия (ведь они союзники!), торги начались. Когда Данила откровенно заявил, что у его друзей-пехотинцев есть лишь одно желание – выжить в предстоящей войне, взгляд у бродницких начальников потеплел.

По наблюдениям Данилы, они были людьми, привычными к обманам и в то же время являли собой наивных детей степи. Среди них выделялся тот самый сотник, что выстраивал конную сотню неподалеку от их строя. Он являл йстатного молодого мужчину тридцати лет по имени Вакула, с васильковыми глазами, словно освещающими собеседников голубыми лучиками из смуглого, обожженного степными ветрами лица. Во время торгов он внимательно рассматривал новобранцев, словно давал какую-то важную оценку каждому из них. Прервав на минуту начатую торговлю, кивнул Даниле:

– Пойдем, потолкуем. Понимаю твои мысли, вижу в них отражение своих, и потому хочу дать тебе один совет.

Когда они отошли на десяток метров, Вакула резко развернулся на каблуках, приблизил свои сверлящие въедливо васильковые глаза к лицу новобранца:

– Мы, бродники, – тоже русские люди, православные, те, кто ушел от князьев и бояр, главных губителей народа. Мы – вольные люди, сами себе хозяева. Все мы вырвались на свободу, ушли от несправедливости нынешних правителей и осваиваем земли на Дону и Волге. Мы принимаем русских людей, кавказцев, бегущих от рабства, от хищников-князей и бояр, пьющих кровь простого народа. Ты вот не знаешь, что наши предки, бродники, на Калке охотились особо за князем Мстиславом Удатным, негодяем из негодяев. Хотели мы его в плен взять и судить вместе с другими за все преступления. Так он бежал позорно, да при бегстве перерубил и утопил все лодки на переправе, чтобы русское войско не переправилось вслед за ним. Обрек на гибель всю киевскую рать. Тогда все бродники думали, что русские князья одумаются, прекратят усобицу, войны и грабежи, сплотятся и отведут страшную беду от настрадавшейся Руси. Ан, нет, алчность князей выросла в разы, а вместе с ней вспыхнули бесчисленные распри. Так что спустя двадцать лет после Калки вся Русь в ордынское рабство попала – это Божья кара. И жаль, что более всего простому люду все беды достаются.

– Ты, чую, малец упорный, задумал жизнь свою и своих друзей спасти. Это правильно. Мне тоже не нравится, что вас, русских людей, превратили в живую приманку. Но ты должен усвоить, что уйти тебе к нам, бродникам, никак нельзя. Мы вас не примем. Договор у нас есть с Ордой. Старый договор, еще с тех пор как мы вместе с монголами сокрушили все русское и половецкое воинство при Калке. И хотя случилось это почти полтора века назад, у нас, у бродников, свежа память о подлых князьях – главных виновниках всех бед русской земли. Так вот, запомни, мы не выдаем всех беглых, кроме тех, кто служит в ордынской армии. Жаль, конечно, но на нас не рассчитывай. Если хочешь выжить и друзей своих спасти – уходи от Орды на Кавказе. Там легко затеряться.

Между тем торги продолжались. По кругу пустили большой тяжелый деревянный ковш со свежесваренным пивом. А когда бродники увидели золотую фигурку Будды, их глаза загорелись, руки задрожали в стремлении прикоснуться, погладить неведомого Бога, сделанного руками искусного мастера. Тохта это тоже отметил и с азартом стал выторговывать оружие. Особо его интересовали копья с длинными коваными трехгранными наконечниками. К наконечникам были приварены тонкие стальные трубы метровой длины – в них вставлялись прочные деревянные древки из просушенной сосны. Такое копье трудно сломать или перерубить. Пехотинец мог упереть копье в землю и принять на него несущегося во весь опор коня.

В свой лагерь вся кампания вернулась довольная, пригибаясь от веса тяжелых копий, хищных кинжалов, добротных степных луков. Их удалось прибрести аж пять штук! Настроение у пехотинцев заметно улучшилось. Оружие сразу же распределили среди двух десятков бойцов. С разрешения сотника и десятников стали тренировать пехотинцев в создании углубленной линии обороны. Сотник и десятники не возражали – им тоже хотелось выжить.

От пехотных начальников пришла весть – разведка бродников заметила разъезды вражеской конницы. В эту или следующую ночь они могут напасть на спящий лагерь.

Данила с Тохтой собрали своих сторонников, усадили в широкий круг. Тохта предупредил, что конница аланов налетает обычно на рубеже ночи и рассвета, когда сон самый крепкий. Бьют зажигательными стрелами по юртам. Потом, дождавшись, когда люди проснутся и вскочат, обстреливают мощными стрелами с коваными, тяжелыми наконечниками суетящихся, едва очнувшихся от сна людей. При этом самих всадников не достать, их не обстреляешь, поскольку они скачут конными лавами вдоль границ лагеря. Каждый всадник успевает за минуту выпускать по двадцать смертоносных стрел. Так что защита от такого нападения одна – остаться лежать, прикрывшись щитом, немного приподняв одну его сторону, противоположную нападающим.

Данила в ту ночь рассказывал товарищам о предупреждении бродницкого начальника Вакулы, о прошедшей полтора века назад битве на Калке, показавшей всю ничтожность русских князей и бояр, не способных защитить свой народ от Орды. Он рассказывал о своей мечте – посетить еще раз единственную надежду русской земли Святую Троицко-Сергиевскую обитель, увидеть и услышать Преподобного Сергия, ощутить особый смысл Священного писания. Его пытливый ум бился в поисках истины, в поисках смысла жизни. Проповеди Преподобного звучали по всей Руси как призывный колокол в ночной тиши, предупреждающий о бедствии! Особо звучал призыв к любви и милосердию!

Время вверять себя Богу

Данила, Тохта, Плясун и еще двое новобранцев направились к сотнику и испросили разрешения усилить ночную охрану. Сотник уже знал о возможном нападении врага. Разрешил добровольцам укрепить постовых. Тохта широкими жестами указал направление движения вражеской конницы. Данила сразу же разметил линию, по которой начали копать небольшие узкие траншеи – ловушки для лошадей. В их распоряжении были семь заступов, выполненных из добротной кованой стали с прочными березовыми черенками. За пару часов с небольшим выкопали два ряда траншей в локоть глубиной. Данила сам делал все разметку, располагая линии траншей перпендикулярно предполагаемому движению конницы. Траншеи замаскировали срезанными ветками кустарника.

Спать никто не хотел. Ночь была темной, едва улавливались силуэты ночных стражников и добровольных помощников. Тохта, житель степей, вещал вполголоса:

– Обычно ночами в степи поют разные птицы, пищат, пересвистываются сурки, мыши, выбравшиеся на поверхность. На них охотятся крупные степные птицы. Они громко хлопают своими могучими крыльями. Сверчки поют свои звездные песни. Эту ночную жизнь можно слушать до самого рассвета. А сегодня никого не слышно. Вся живность попряталась под землю или ушла подальше от нас, потому что знают, что такое конная лава, несущаяся во весь опор. Значит, враги где-то рядом. Ждут своего времени. Их мингбаши (командиры тысяч) строят конников так, чтобы они друг другу не мешали, не закрывали во время скачки пространство для стрельбы. Для этого каждый лучник должен скакать строго в своем ряду на определенном расстоянии. В каждом ряду будут двигаться всадники с факелами, указывая сектор обстрела. Так великая степь научила своих детей истреблять друг друга.

Даниле показалось, что весь мир застыл в ожидании. Скоро задул холодный, насыщенный странными запахами ветер.

– Дух смерти, – подумал он.

Под утро всех начало клонить в сон. Плясун как-то нелепо захихикал:

– Эх ты, Тохта, знаток военного дела! Светлеет уже, а никого и близко нет. Видать испугались они нашего воинства, особенно доблестного Тохту.

Когда он завершал свою нелепую шутку, в мертвой тишине небо на востоке осветилось каким-то особым, кроваво-красным цветом, земля глухо загудела, затряслась мелкой дрожью. Это тысячи конских копыт глухо застучали по застывшей в тревожном ожидании земле. Вздремнувшему Даниле показалось, что кто-то неведомый, всемогущий и всеведующий принялся трясти земную твердь, жестокими короткими ударами заставляя ее болезненно дрожать, принимая боль от ударов огромной массы конских копыт.

Данила молвил: «Началось». Плясун громко икнул, нижняя челюсть его затряслась в такт сотрясениям земли.

Тохта успел прокричать: «Ложись!». Все новобранцы растерянно ощупывали вокруг себя жесткую колючую землю в поисках щитов и оружия. И всего через несколько секунд утробный гул наполнил воздух. Тысячи толстых оперенных стрел прошли над ними на высоте человеческого роста, разорвали и зажгли походные шатры. Стрелы с зажженными наконечниками, смоченными земляным маслом (так называли нефть, добываемую близ Баку), шли так плотно, что срезали центральные и боковые опоры шатров. Для этого часть стрел имела широкие плоские наконечники, заточенные под тупым углом. Новобранцы вскакивали, пытаясь отбежать от горящих тканей и сразу же падали, сраженные мощным потоком стрел.

Тохта и Данила громко кричали: «Лежать! Лежать!». Но эта команда была услышана лишь несколькими десятками пехотинцев, получившими эти установки от них заранее. Остальные же метались по лагерю даже после ранения стрелами, не успев пробудиться от сна, превратившегося в ночной кошмар. Данила, громко ругая себя, прокричал: «Всем ползти на мой голос! Щиты, копья, луки держать при себе». Через минуту, когда прошла первая конная лава и ливень из стрел прекратился, три с небольшим десятка пехотинцев со щитами подползли к ним. Тохта прокричал:

– Всем слушать меня! Кто хочет остаться в живых, пусть лежат рядом и слушают мою команду! Прикрыться щитами! Сейчас я всех расположу так, что когда встанете, составите единый строй. Укрываемся щитами и выставляем копья. В первом ряду становятся все, кому достались длинные копья бродников. По моей команде встаем и упираем пику тупым концом в землю. Скоро они ударят по лагерю конным строем. Слушать мою команду!

Второй раз конная лава, двигаясь в обратном направлении, прошла вплотную к лагерю спустя десяток минут, когда стали различимы силуэты всадников. И опять лавина стрел ударила по ордынскому воинству. Только в этот раз не было никакой паники и суеты. И живые, и мертвые лежали ничком на негостеприимной земле. Живые со всей силой, с желанием выжить прижимали щиты к себе. В этот раз попаданий стрел в живую силу было на порядок меньше.

Не успел стихнуть топот копыт, как Тохта закричал: «Все в строй! Первая линия будет здесь». Его крик дружно подхватили сотники и десятники.

Данила окриками собрал небольшую команду и заставил воздвигнуть перед строящимися войсками небольшой вал из остатков шатров, кусков войлока. Сюда же подтащили походные телеги с имуществом, сбросив с них продукты, бурдюки с водой. В это же время с десяток пехотинцев лихорадочно копали длинную узкую траншею – ловушку для конницы. Кому не хватило заступов, копали чем попало: топорами из обозного имущества, кончиками сабель. Сотники, десятники зычными голосами подгоняли работающих. И все это под аккомпанемент стонов и криков о помощи раненых, которым некогда было помогать. А убитых и раненых было много – больше четверти воинов не смогли встать в строй. Часть раненых все же встали в задние ряды. Лекари и товарищи успели их перевязать, остановить кровь. Все понимали – сейчас их жизнь зависит только от них самих. Десятники, сотники обходили ряды, делали страшные лица, говорили о почетной смерти на поле боя и позорной смерти трусов.

Благодаря усилиям и прозорливости Данилы и Тохты десятки центральной части строя понесли совсем небольшие потери. Это были как раз десятки Тохты и Данилы. Оба они, по молчаливому согласию формально назначенных командиров, вступили в командование десятками этой группы строившейся пехоты.

Счет шел на секунды. Тревожное ожидание столкновения и кровавой резни, казалось, растянулось на века, превратив ожидание в горячий сгусток отчаянного желания выжить. Когда раздался громобойный рев боевых труб, напряжение лопнуло, разбило хрупкую защитную скорлупу надежды. Безмолвно замершие ряды совсем молодых юношей, не успевших стать воинами, разом выдохнули, мысленно произнеся «Началось!».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В описываемое время отец Сергий Радонежский был игуменом Троицко-Сергиевского монастыря. Однако мы, по прошествии веков, после канонизации, представляем его истинно Преподобным и можем писать это слово с заглавной буквы.

Вернуться

2

Райя – в древней мусульманской терминологии – иноверцы, ставшие вечными данниками. Подразумевалось, что это люди второго сорта, обязанные вовремя платить дань и исполнять беспрекословно другие обязанности.

Вернуться

3

Кипчакская речь – один из видов тюркского языка, на котором говорили многие этносы на Востоке.

Вернуться

4

Древнее название Азовского моря; в XIV веке его чаще стали называть Балык-денгиз, что означает «Рыбное море».

Вернуться

5

Та самая Тайдулла, великая ханша, долго державшая в руках власть в огромной Золотой Орде, по чьему приказу казнили и миловали степных ханов и подвластных русичей, чьим именем назвали славный русский город Тулу, основанный как летняя ставка ханши.

Вернуться