Мы на всех путях дойдем до чуда!

Этот мир — иного мира тень,

Эти думы внушены оттуда,

Эти строки — первая ступень.

валерий брюсов

Мы не понимаем происходящих событий,
в том числе чудес, потому что смотрим
с изнанки и видим узелки и торчащие нитки,
но если зайти с лицевой стороны, мы увидим, что ангел вышивает полный смысла
и красоты узор.

из бесед
с натальей леонидовной
трауберг

Евгений Водолазкин

Чудо как необходимость

Чудо, по Далю, это “всякое явленье, кое мы не умеем объяснить по известным нам законам природы”. Ни в малейшей степени не оспаривая автора живаго великорусскаго, задаешься вопросом: а законы природы — не чудо? Не чудо ли, что хаос превращается в космос?

Как все неорганизованное, хаос предшествует космосу. Иной порядок логически несостоятелен. Впрочем, и после воцарения космоса хаос не то чтобы совсем ушел. То тут, то там он подмигивает нам из разных интересных точек — будь то Бермудский треугольник или какое-то шотландское озеро. Не сказать, что сводки оттуда отличаются убедительностью. Значимо скорее то, что увлечение масс такого рода сведениями говорит о неистребимом влечении к хаосу, к изнанке бытия.

Мир Божий — это гармония, которая характеризуется вовсе не тем, что “не кончается объятье”. Да, наилучшим образом гармония проявляется в вещах красивых вроде небесных светил, радующих нас — каждое в положенное ему время. Но в природе существует и единство несходного. Даже антагонистического. Пищевая цепочка — несмотря на откровенную жесткость отдельных ее звеньев — это тоже род гармонии. Сюда же можно отнести и сосуществование человеков, которые суть общественные животные.

Здесь ассоциация невольно возвращает нас к пищевой цепочке: что ж, мы, люди, умеем есть друг друга. Очень даже. Следует признать, что цивилизационный слой чрезвычайно тонок — и смывается первой же серьезной волной, будь то революция, война или голод, а под этим слоем — такие бездны… Добрососедские отношения в одночасье сменяются доносами, а вечерние шахматы под липой — безмолвной и сосредоточенной резней. Хаос, иначе говоря, не дремлет, из чего со всей очевидностью следует, что космос — чудо.

Это не значит, что в пределах возникшей гармонии не может быть дальнейших чудес. Иногда отлаженный механизм законов природы начинает сбоить: вошли во взаимодействие не те шестерни, заржавели зубцы — мало ли что случается с механизмами. В таких случаях обращаются к Механику.

Это, так сказать, соображения общего характера. Теперь — о вещах самых что ни на есть конкретных. Я спрашивал у своих друзей, было ли в их жизни чудо. Почти все ответили, что было. С позволения собеседников рассказываю о двух из них.

Первый случай связан с Александром Аузаном (для своих — просто Сан Санычем) — выдающимся экономистом, чьи идеи развиваются сегодня его многочисленными учениками. В 2000 году Сан Саныч ездил на конференцию в Дурбан (ЮАР). Страна непобедившего апартеида решила продемонстрировать ученым гостям национальный сафари-парк, полный животных, для наших широт нехарактерных.

Сопровождал исследователей гид, разбиравшийся в местной фауне не хуже, чем гости в экономике. Подобно опять-таки экономистам, он не боялся разочаровать свою аудиторию плохим прогнозом и сообщил, что вследствие недавних дождей животные спрятались и увидеть их, скорее всего, не удастся. При этом с каждого гид взял расписку, что машину он не покинет (угроза нападения львов), а также не будет брать с собой оружие. Расписка предполагала, что экскурсанты едут на свой страх и риск и не будут, так сказать, в претензии, если кто-нибудь из представителей местной фауны их съест. После того как бумаги были подписаны, джип со смельчаками отправился в путь.

Как это нередко случается в сфере экономики, действительность разошлась с прогнозами. Животных экскурсанты встретили. Что больше всего поразило Сан Саныча — так это розовый цвет всех увиденных им зверей. У гостей складывалось впечатление, что они смотрят на мир сквозь розовые очки. Романтический этот цвет объяснялся тем, что обильными дождями размыло местную розовую глину и все животные, как по команде, приобрели цвет окружающей среды. Все — кроме крокодила, не пожелавшего покинуть ряды зеленых.

Часа через три езды по розовой поверхности участники конференции увидели розового слона.

Где баобабы вышли на склон,

Жил на поляне розовый слон.

Смею утверждать, что из всех присутствующих эти строки мог вспомнить только Сан Саныч. Рожденный в СССР, он знал эту песню. Помните? “Боба и слон”, фильм нашей юности.

Много веселых было в нем сил,

Скучную обувь он не носил.

Да, не носил. Но остальное с песней, увы, не перекликалось. Розовый слон был очевидным образом разъярен и несся прямо на машину. Джип мгновенно дал задний ход, но пространства для маневра у него не было: за спиной путешественников бурлила разлившаяся от дождей река. В обычное время ее еще можно было как-то преодолеть на джипе, но сейчас об этом не могло быть и речи.

С хладнокровием исследователя Сан Саныч поясняет, что африканские слоны немного меньше индийских. Но вообще-то тоже большие. Даже не будучи зоологом, можно предположить, что в сложившейся ситуации разница между породами не сыграла бы значительной роли.

Пассажиры джипа лихорадочно припоминали текст инструкции. При виде приближающихся зверей в ней предлагалось сразу же закрыть окна. Неизвестно, какие звери имелись там в виду, но совершенно ясно, что не слоны. Сминая джип, как консервную банку, слон едва ли стал бы рассматривать, закрыты ли в нем окна. Все приготовились к худшему.

Оттягивая развязку, скажу о подоплеке события, состоявшей в непростых отношениях между слонами и носорогами, поскольку проблема коммуникации — она и в Африке проблема. Короче говоря, есть на районе два главных авторитета: слон и носорог. Не лев, заметьте, не крокодил, а именно слон и носорог.

Эти парни, как апокрифический Китоврас, никогда не сворачивают с дороги. Что в тот памятный день и привело их к столкновению. Слон оказался сильнее и отправил носорога в форменный нокаут. Одержав чистую победу над соперником, слон поднял голову — и увидел джип, который в воинственном угаре принял за еще одного носорога. Если вспомним историю с ветряными мельницами, то поймем, что такое происходит не только в царстве животных. Слоны, как и люди, видят ровно то, что ожидают увидеть. Победив одного носорога, розовый слон был полон решимости победить и другого.

И вот он, момент чуда. Перед мчащимся в ярости слоном на дорогу садятся четыре птицы. Что за птицы, откуда слетели? С неба — больше неоткуда. Пестрые, размером с гуся. Марабу? Трудно сказать. Одним словом, райские птицы. И слон — останавливается. Он завороженно смотрит на птиц и как бы погружается в раздумья.

О чем думают в такие минуты слоны? Этого не знаем ни я, ни Сан Саныч. Может быть, розовый слон жалел розового носорога, который медленно приходил в себя неподалеку на обочине. Джип объехал слона, что называется, на цыпочках. Но теперь это был другой слон. Совершенно мирный. В свой губастый рот он осторожно вкладывал подобранные хоботом листочки.

Все выдохнули. “А какой некролог пропал! — прокомментировал произошедшее Сан Саныч. — «Затоптан слоном в Южной Африке»”. Да, в наших условиях такого некролога не дождешься.

Но произошло ведь, по сути, чудо. Которое оказалось гораздо действеннее инструкции по сафари. Вспоминал ли в тот ответственный момент Сан Саныч какие-то молитвы? Не знаю, я у него не спрашивал. Но, думаю, вспоминал.

О втором случае я услышал от Дмитрия Петрова — полиглота и остроумного человека. Однажды на совместном нашем выступлении его спросили, можно ли выучить язык во сне. “Можно, — ответил Петров. — Есть только одна проблема: когда просыпаешься, всё забываешь”.

Весной 2013-го, если не ошибаюсь, года Дмитрий читал соотечественникам курс итальянского языка. Локация, как любят сейчас говорить, для итальянского курса оптимальная — город Рим. В Страстную субботу неожиданно возникла идея поехать всей группой в русский храм. Желающих отправиться туда с Дмитрием было семь человек. Можно предположить, что степень готовности отстоять долгую службу была у всех разной. Как это всегда бывает при коллективных перемещениях, раздались голоса, что трудно будет поймать машину, что в субботний вечер в городе пробки и что в храм, скорее всего, не успеть.

На серьезный лад всех настроило уже то, что к группе из восьми человек неожиданно подъехало два пустых такси. Одновременно. Когда же по пути следования машин пробки стали активно рассасываться, все уже были готовы к чему-то необычному.

Храм Николая Чудотворца, находящийся возле вокзала Тermini, был переполнен. После крестного хода его покинула очередная группа туристов, появилась возможность войти внутрь. Петров с учениками и вошли. Стоя в притворе, рассматривали церковь.

Внезапно один из священников направился в их сторону. Дмитрий посторонился. Он испытывал особое спокойствие того, кто знает, что ничьего внимания не привлечет и идут точно не к нему. Но священник шел именно к Дмитрию. Этот высокий, статный человек напоминал Моисея, перед которым расступалось море. А потом, конечно, смыкалось. Сказав, что его зовет настоятель, священник повлек Дмитрия через весь храм к Царским вратам.

Дальше все происходит как во сне. Задав пару полагающихся вопросов, Дмитрия благословляют на службу. Его облачают в стихарь и дают два листа с текстом. Дмитрий не скрывает своей растерянности, но настоятель жестом дает понять, что объяснения оставляет на потом, а сейчас нужно участвовать в службе.

Началось чтение Евангелия от Иоанна. Чтецы выстроились полукругом и по очереди читали текст на разных языках. Дмитрию достались немецкий и английский переводы. Еще несколько человек прочитали стихи Евангелия после Дмитрия.

После службы чтец Дмитрий спросил у настоятеля, что это было. Тот ответил коротко: традиция. Из более подробного ответа следовало, что в Страстную субботу в память о двенадцати апостолах на двенадцати языках читают Евангелие от Иоанна: на греческом, латинском, арамейском, церковнославянском, армянском и других.

В 23:30 настоятель, по его словам, осознаёт, что в этом году на службе некому прочесть Евангелие по-английски и по-немецки. В ту же минуту он начинает усердно молиться о том, чтобы это упущение было исправлено. Оканчивает моление в 23:50. Окидывает взглядом храм и — видит полиглота Дмитрия Петрова.

“Я тут же батюшку за вами и отправил, — подытожил настоятель. — Мы ведь все вас знаем: весь наш приход учит итальянский по вашему курсу”. Он светился спокойствием. Не сомневался, что по его молитве просимое будет дано. Скорее удивился бы, если бы этого не произошло. Это был тот самый тип священника, о котором говорит один из чеховских персонажей: идя во время засухи молиться о дожде, он брал с собой зонтик.

Мне кажется, что вера в чудо — важное условие его сотворения. Видя эту веру, Бог нарушает естественные законы. А еще чудо должно быть необходимым. То есть тем, без чего ничего не получится. Оно может быть явлено в тот момент, когда естественные законы уже бессильны. Только Бог выше таких законов, и явление чуда всякий раз это обстоятельство подтверждает.

Однажды у меня был творческий вечер в Хельсинки. После выступления — принятая в таких случаях автограф-сессия. В условиях заграницы — занятие не из простых. Все дело в именах. Подписывать ведь просят конкретным лицам. Не очень легко это было в европейских странах, но все познается в сравнении. Что значит цветущая сложность, я понял, подписывая книги в Японии, Китае и Вьетнаме. Даже финны со своим сверхсложным языком не казались мне впоследствии чем-то непреодолимым: имена-то у нас во многом общие.

Тогда, после выступления в Хельсинки, возникла сложность, с финнами не связанная. Ко мне подошла русская дама и попросила подписать книгу женщине, у которой последняя стадия рака. Добавила: у нее ребенок одиннадцати лет. У меня опустились руки. Человек не просто уходит, хотя и просто здесь — совсем не просто. Он уходит в страшной боли, потому что никто не позаботится о ребенке так, как мать.

Что я мог написать? Что она выздоровеет? Чтобы не теряла присутствия духа? Я молча сидел с ручкой в руке, а очередь терпеливо ждала. “Напишите что-нибудь”, — тихо повторила дама. И вдруг я подумал, что мне, которому нечего сказать, необязательно что-то говорить самому. Можно напомнить слова тех, кто знал, что сказать. И я написал строку из церковного песнопения: “Бог идеже хощет, побеждается естества чин”. Подумав, приписал русский перевод: “Там, где захочет Бог, преодолевается естественный порядок вещей”.

Когда мы с женой вышли на улицу, шел дождь. Он смывал слезы, с которыми как-то удалось справиться в зале. Это был тот случай, когда настоятельно требовалось чудо, и — оно могло совершиться. Совершилось же оно с Александром Исаевичем Солженицыным, победившим рак. Можно предположить, что этим исцелением ему предоставлялась возможность написать его великие книги, в том числе, конечно же, “Раковый корпус”. Но здесь начинается та область причин и следствий, которая нам, мягко говоря, не вполне доступна.

И в моей жизни было настоящее чудо, оно произошло в самый тяжелый ее момент. Это глубоко личное, и я не буду об этом рассказывать. Просто хочу сказать, что чудеса случаются.

Григорий Служитель

Священная геометрия случая

Нам обещали праздник, мы в него верим.
Может быть, мы не дойдем, может быть, его нет.
Или дойдем, но нам покажется, что он не тот. Нет, он был,
но уехал. Праздник уплыл в другую страну. Но мы его все-таки найдем. Как приятно умирать по дороге на праздник.

римас туминас

Магия — дело рук человеческих, а чудо — это привилегия скучающего божества, которое по своему усмотрению вмешивается в расчерченную раз и навсегда драматургию нашей жизни. Я верю в чудо хотя бы потому, что оно невероятно, немыслимо и невозможно. Ведь чем чудо невыполнимее, тем, наперекор здравому смыслу и земной логике, оно ближе к свершению.

Школа

Недавно, гуляя по городу, я увидел у мусорного контейнера выломанный дверной косяк с отметками роста. Есть свойства и повадки сугубо русские. Например, показать язык зеркалу, вернувшись за чем-нибудь домой. Присесть помолчать на дорожку. И нигде больше, кажется, не отмечают рост детей на дверных косяках. Я подошел поближе. Сначала появился Антон. До шести лет он, судя по всему, был единственным ребенком. Но вот уже есть Ася, которая растет так быстро, что в восемь обогнала своего старшего брата и дальше зазор между ними только увеличивается. Потом целые три года наблюдения не ведутся. Но вдруг объявляются еще и Петя с Олей. Сразу взрослые и высокие. Почерк совсем другой, похоже, мужской, и засечки выписаны не карандашом, а маркером, крупными печатными буквами. Когда Асе исполняется двенадцать, рядом с ее именем возникает неряшливо перечеркнутое слово коза, а потом пропадает Петя и жизнь детей безвестной семьи застывает. И вот я вижу этот косяк на помойке. Наверное, после рождения дочери мама развелась, снова вышла замуж, и новый супруг въехал в ее квартиру со своими детьми. Что-то случилось с Петей, а дальше… ну дальше, должно быть, пришлось продавать квартиру, потому что семье не хватало жилплощади. И новые хозяева затеяли ремонт, выломав из дверного проема чужую реликвию и выставив ее к мусорному контейнеру. Детство по-настоящему заканчивается тогда, когда родители больше не записывают наш рост на дверных косяках.

У меня не так много вопросов ко вселенной. Если точнее, их всего два. Первый: что все-таки означали буквы “См.”, которые учителя ставили вместо оценки под домашкой? И второй: почему из третьего класса мы сразу перепрыгнули в пятый? Куда подевался четвертый класс? В конечном итоге кто-нибудь зачтет нашему поколению тот непрожитый год? Станет ли он премиальной надбавкой к уже отмеренному сроку жизни? Несуществующий четвертый класс как пустота между замерами роста. Впрочем, есть вопросы, на которые и не хочется знать ответы. Так Джон Китс обвинил Ньютона в том, что тот “расплел радугу”, научно объяснив ее природу.

Детская жизнь длилась, но никак не была названа. Ведь в детстве вещи не ищут своих имен. Искать или, точнее, знать названия — это и есть главная задача школы. Я не возвращаюсь в своей памяти в школьные годы с любовью, как не возвращаются в места обид и поражений. Школу я вспоминаю, как ежедневный бой. Так вот, все лучшее, что связано у меня с тем долгим периодом, как бы не имеет отношения к самой школе. Конечно, есть те, кого я вспоминаю с нежностью. Например, Игоря Петровича, учителя русского и литературы. Человек он был прямой, натура, как говорится, цельная. Любой вопросительный знак разгибал в восклицательный. Требовал ясности не только от нас, своих учеников, но и от самого русского языка. Сложносочиненные предложения в наших работах кромсал без жалости. В глазах его застыл строгий именительный падеж, а на лице играл гипертонический багрянец. Он давно умер. Или, скажем, Ольга Валерьевна, учительница географии. Помню, как удивлялся, когда смотрел, как она водит мелом по доске: жил себе какой-нибудь трилобит сотни миллионов лет назад, имел свою небогатую, но все-таки биографию. Питался скудным океаническим пайком и вполне был этим доволен; по-своему любил свою трилобитиху, скорой, но яркой любовью. А потом через круговорот зодиакальных эр, через апокалипсисы цивилизаций он вдруг обнаружил себя в московской средней школе, в кабинете географии, на доске; маленькой известковой точкой в какой-нибудь букве А. Ольга Валерьевна напишет фразу, потом сотрет ее тряпкой. И так, спустя миллионы лет, трилобит внес свою лепту в мое образование. Знал бы он, что его ракушка обратится со временем в интеллектуальный капитал, он бы крепко задумался и на всю жизнь остался печальным.

Кстати, о капитализме. Мое первое представление о капитале в девяностые — это вкладыши (были такие фантики, которые прилагались к жвачкам). Их коллекционировали, их воровали, за них дрались. Но, главное, на них играли. Игра была элементарной. Усевшись вкруг на полу в рекреации школы, каждый участник протягивал в общую стопку по три-четыре вкладыша картинкой вниз. Потом скидывались на каменьножницы, кто играет первый. Задачей было так хлопнуть ладонью по стопке, чтобы как можно больше вкладышей перевернулись лицевой стороной (именно они и считались выигранными). Стоимость вкладышей сильно варьировалась. Машины из жвачки Turbo были самыми дорогими. Ниже в иерархии стояли роботы-трансформеры Grendizer, потом шли какие-то советы влюбленным от Love is, ну и в основании пирамиды валялись девальвированные Дональдаки и Тип-топы. В нашей школе скоро образовался свой олигархат. Вкладышные активы обменивали на бирже за спортзалом. Или продавали. За сорок крутых вкладышей можно было купить целый глазированный сырок. По школе ходил слух, что какой-то безумец в балахоне группы ONYX меняет пятьсот вкладышей на картриджи для приставки “Денди”. Но я этим слухам не верил. Одного из тогдашних нуворишей я недавно увидел на плакате. Стал депутатом, участвует в выборах.

В детстве я думал, что каждое утро на небо восходит новое солнце. Я долго не верил, когда меня убеждали, что это не так, потому что есть знание школы, которое нужно для того, чтобы нас между собой уравнять, и есть твое субъективное знание, которое, несмотря на свою абсурдность, отличает тебя от других. Я вырос в учительской среде. Моя бабушка, преподавательница французского, ни разу за всю жизнь не покинув пределы СССР, знала Париж лучше многих парижан. По открыткам, романам, снам. Она могла водить по нему экскурсии с закрытыми глазами. Ее город — воображаемый, не эмпирический, но лично для меня еще более живой, чем “настоящий” Париж. О взаимосвязи знания и воображения Борхес пишет в эссе “Сон Колриджа”: “Монгольский император Кубла-хан в XIII веке видит во сне дворец и затем строит его согласно своему видению; в XVIII веке английский поэт Колридж, который не мог знать, что это сооружение порождено сном, видит во сне поэму об этом дворце. Если с этой симметричностью, воздействующей на души спящих людей и охватывающей континенты и века, сопоставить всяческие вознесения, воскресения и явления, описанные в священных книгах, то последние, на мой взгляд, ничего — или очень немного — стоят”.

Чем прекрасно прошлое: память и воображение сплетены в канат, в котором одно от другого уже неотделимо. Вообще мне кажется, было или не было гораздо интереснее, чем быть или не быть. Вот, к примеру, вспоминаю один вечер из детства. Мороз, горка у школы с темнеющей ледяной дорожкой. На мне комбинезон, ненавистный вязаный шлем, из рукавов торчат две варежки на резинках. Подо мной санки, за мной — мама, готовая с короткого разбега запустить меня с горки вниз. Мне это развлечение безразлично, но если мама думает иначе — хорошо, молча сделаю вид, что люблю ездить на санках с горки. Помню, санки в моем детстве делились на две фракции: с продольными планками и с поперечными. Лихачи отвинчивали металлические спинки. Говорили, что спинка значительно ухудшает аэродинамические характеристики болида. Тихоходы, наоборот, подкладывали к спинке подушку, вручали поводья родителям, и те тягали обоз на горку, тащили его до подъезда. Ленивые, сонные души. Помню, какой скрежет поднимался, когда санки съезжали с заснеженной дороги на асфальт, под которым пролегала теплотрасса, а потом опять бесшумно катили по снегу. У моих санок были продольные планки желто-синего цвета. Спинку я не откручивал — ее украли, пока санки на привязи ожидали моего возвращения из булочной. На них я садился в позе Русалочки из порта в Копенгагене. Спускался я быстро и умел неплохо маневрировать. Все-таки моих санок уже давно нет. Где-то они сейчас? На какой свалке истлели? Какие костры истопили?

Мои самые важные воспоминания о школе не имеют отношения к учебе. Главное, что происходило со мной в эти годы, как бы вынесено за тетрадные поля (которые придумали в Средневековье, чтобы крысы, объедая бумагу, не задевали текст). К слову, кто-то подсчитал, что средневековый крестьянин за всю жизнь получал столько информации, сколько мы сейчас получаем за один день. Зачем она нам нужна? Иногда о человеке больше говорят отметки его роста на старом дверном косяке. Так вот одно из моих главных воспоминаний о школе — влюбленность в Олю Войкову, которая поощряла, но не разделяла моего чувства. Однажды она отмечала в школе свой ДР. Я помогал ей развешивать по стенам класса гирлянды, надувал шарики и связывал их ниткой, разносил мандарины по партам, расставленным по периметру класса. Когда мы закончили, Оля сказала, что ее сердце все равно будет принадлежать Косте Арустамяну. Потом она съела конфету, свернула пустой фантик и положила его обратно в конфетницу. Она сказала, что теперь в этом фантике вместо конфеты живет святой дух. И я до сих пор в это верю. Недавно встретил Олю на улице. У нее все очень хорошо. Они живут с Костей, и у них трое детей.

Театр

Выхожу на улицу из служебки после спектакля “Мастер и Маргарита” (я в нем играл Коровьева). Налетает с визгами стая девочек-подростков. Окружили меня, затихли, переводя дыхание, и снова загалдели: “Ай, не он, не он. Не Ваня. Где Ваня Янковский? Где наш Ваня? Отвечайте немедленно, где Иван!”

Смотрю, мужик какой-то неподалеку в машину садится, указываю в его сторону:

— Так вот же он, Ваня!

Стая закричала “а-а-а-а-а” и полетела на мужика. Только одна девочка как-то замешкалась, вернулась ко мне и спросила застенчиво:

— А вы кого играли в пьесе?

— Я? Да так. Никого… Я — автор.

Мимо паническими зигзагами, с лютым бибиканьем проехало авто, облепленное подростками.

— А, — разочарованно потупилась девочка, — молодцы, хорошо всё придумали. Распишетесь?

— Без проблем.

Она протянула программку и розовый фломастер. Никогда не видел автографа Булгакова, но у меня получилось что-то интенсивно-экспрессивное, с тройным тулупом, каскадом, изящным курбетом и, конечно, двойным “фф” на конце.

“Главное — величие замысла”, — любила повторять Анна Ахматова, за ней Иосиф Бродский, а вслед за ними простой пехотинец русского репертуарного театра Сергей Аброскин. Был у нас в театре “СТИ” спектакль “Мариенбад” по повести Шолом-Алейхема. На репетициях придумали, что каждый актер выберет себе какой-нибудь напиток, наиболее подходящий его персонажу, и будет пить его на протяжении всего действия. В общем, кто-то прикладывался к стеклянной фляжке с коньяком, кто-то потягивал из огромной кружки пиво, а Сергей Аброскин, исполнитель роли неврастеничного портного Бройхштула, пил молоко. Пил ярко, пил талантливо, но из глиняного стакана, так что ни один зритель оценить его задумку не мог. Шли месяцы, годы, и однажды после очередного спектакля актерский коллектив, посовещавшись, отправил меня к Сергею с вопросом. Я долго переминался с ноги на ногу, наконец собрался с духом и выпалил: “Сергей, возможно, стоит все-таки попробовать наливать молоко во что-нибудь прозрачное?” И робко прибавил: “Нет?” Сергей посмотрел в окно, глубоко затянулся и ответил: “Главное — величие замысла!” — затем многозначительно поднял вверх указательный палец и удалился прочь.

На днях купил пиво и, позабыв страх божий, впервые, кажется, в этом тысячелетии решил выпить его, не прячась, среди белого дня, прямо на улице. Сел в сквере у Чернышевского, помолчал, улыбнулся солнышку и открыл бутылку.

В автозаке было светло и прохладно. Поэтично ложилась тень от решетки на пол, и что-то там еще красиво переливалось. Я из задержанных был первый, поэтому пришлось еще час ждать, пока автозак заполнится и мы, запев хором “славное море, священный Байкал”, тронемся в отделение. Так вот, к чему я. Выяснилось, что из шестнадцати моих попутчиков четверо, включая меня, оказались актерами, а товарищ старший лейтенант уже в отделении признался , что после школы пробовал поступить в театральный в Нижнем. То есть если представить, что все население России — это бывшие, настоящие или будущие задержанные, то получается, что каждый четвертый среди нас — артист драмы и кино. Морали не будет.

Когда-то очень давно, кажется в МХТ, я смотрел моноспектакль канадского режиссера и актера Робера Лепажа “Обратная сторона Луны”. Там был эпизод, в котором главный герой заходит в бар, напивается и за стойкой рассказывает бармену про первого человека, вышедшего в открытый космос, — то есть Алексея Леонова. Он объясняет ему разницу между американским астронавтом и русским космонавтом: “Понимаешь, астронавт ищет звезды, а космонавт гармонию”. Он выпивает еще и еще, и дальше сцена, построенная, в общем-то, на очень простой оптической иллюзии, но ни до, ни после я не видел, чтобы театральный ход мог настолько сильно воздействовать на все органы чувств. То ли это был сон, то ли мечта о полете, то ли и то, и то… На сцене под небольшим углом было поставлено зеркало. Лепаж ложился на спину перед этим зеркалом вместе со стулом так, что в отражении мы видели как бы совершенно обычно сидящего человека. Он вел рукой вправо, влево. Поворачивал голову. Чуть склонялся в одну строну, в другую. И вдруг в какой-то момент он делает медленный кувырок назад, но мы, уже позабывшие, что наблюдаем за отражением, видим, как человек, наплевав на все законы физики, взлетает со стула ввысь и зависает в воздухе. Это было невероятно. Я помню, что тогда я впервые услышал, что это такое, когда весь потрясенный зал одновременно вздыхает. И так продолжалось минут пять или семь (огромное время по сценическим меркам). Это был танец свободного человека, который отменяет гравитацию — то есть груз необходимости. В конце он так же медленно “опустился” на стул. И это было одним из моих главных театральных впечатлений. Да, чуть не забыл. В зале в тот вечер оказался Алексей Леонов. В конце спектакля он подошел к сцене и пожал Лепажу руку. Это ли не театральное чудо?

Футбол

В 2016 году чемпионат Англии по футболу завершился сенсацией — победителем впервые в своей истории стал скромный клуб “Лестер Сити” из одноименного города. Чтобы было понятно: согласно ставкам в букмекерских конторах перед началом сезона, коэффициент на победу “Лестера” в английской премьер-лиге равнялся ничтожным 5000. Выше ставки были на то, что Элвис Пресли еще жив, а Леди Гага станет президентом США. Так вот, в 2015 году тайский владелец “Лестера” Вишай Шривадданапрабха уволил старого тренера и назначил на его должность Клаудио Раньери, не самого титулованного, но, что называется, крепкого профессионала. Задача перед клубом стояла одна — не вылететь в низший дивизион. В целом назначение Раньери не вызвало особого энтузиазма ни среди болельщиков, ни среди специалистов. Не совсем было ясно, с чего вдруг немолодой, неизвестный в Англии тренер удержит на плаву бесперспективный “Лестер”. Тем удивительнее было наблюдать сезон, в котором Лисы (это прозвище “Лестера”) ни с того ни сего начали громить всех подряд. От грандов вроде “Челси” и “Манчестер Юнайтед” до таких же скромных, как он сам, клубов-середняков: “Норвич” или “Сандерленд”. Никаких звездных игроков в трансферное окно “Лестер” не купил и купить не мог. Клуб на три четвери состоял из футболистов, с которыми продлевали контракты из года в год. Но. К примеру, средний по всем показателям нападающий Джейми Варди (в 28 лет!) по окончании золотого сезона превратился в главное открытие не только АПЛ, но и всего мирового футбола. Феноменальное достижение “Лестера” нельзя объяснить ни простым везением, ни ослабленностью основных претендентов на титул. К тому же “Лестер Сити” оформил чемпионство досрочно, и результаты чужих встреч принципиального значения для него уже не имели.

Очевидно, что логикой смертных, нашей приземленной арифметикой объяснить триумф “Лестера” невозможно. Остается один вывод: в чемпионстве “Лестера” свою роль сыграли потусторонние силы. Точнее, одна сила. Еще точнее — король Англии Ричард III.

Тут сразу надо сказать, что мало к кому из заметных исторических личностей память потомков оказалась столько пристрастна. Да, Ричард III не отличался манерами и мягким нравом, но все-таки от шекспировского образа исчадия ада он был далек. Или лучше так: реальный Ричард мало чем выделялся на фоне своих современников. Козни и интриги, в которых он, конечно, знал толк, вполне вписывались в общий стиль эпохи. Он действовал строго “по моде” тогдашнего времени и был не лучше и не хуже остальных приближенных к власти. А время было в королевстве трудное. В результате Столетней войны Англия была вынуждена навсегда отказаться от своих владений на севере Франции. Казна опустела. Страна увязла в гражданской войне. Собственно, это и была Война Алой и Белой розы. В 1483 году умирает король Эдуард IV. Формально преемником должен стать его сын, но, судя по всему, он был рожден не одной из царствующих королев, а одной из многочисленных любовниц своего отца. Поэтому Ричард III, который приходился королю братом, посчитал, что в очереди на престол он автоматически обходит всех конкурентов и становится первым. То есть не совсем автоматически. Все-таки некоторым особо опасным претендентам Ричард III помог сойти с дистанции. Сейчас разобраться, кто на самом деле имел больше прав на английскую корону, почти невозможно. Точно известно одно. Ричард царствовал недолго и очень скоро вывел из терпения даже своих сторонников. 1 августа 1485 года состоялась битва при Босворте, в предместье (внимание!) города Лестера. Войско Ричарда III потерпело сокрушительное поражение. Сам король был убит, а на трон взошел Генрих VII, родоначальник новой королевской династии Тюдоров. У Тюдоров права на престол были весьма призрачны, так что посмертное очернение Ричарда III имеет вполне простое и внятное объяснение: моральный и физический урод Ричард III Плантагенет получил по делам своим, а благородные Тюдоры вернули королевству мир и процветание. Тело убитого Ричарда раздели и выставили на площади Лестера. Потом без монарших почестей, без тризны и панихиды оскверненный труп бросили в могилу у церкви неподалеку. Вот. И тут начинается самое интересное.

Во время реформации XVII века церковь сносят, и останки короля считаются навсегда утерянными. Впрочем, остаются письменные свидетельства, что где-то в районе алтаря Ричард и был захоронен. Со временем на месте церкви разбивают сад, затем строят викторианский дом, а уже в XX веке организуют автостоянку. В 2012 году в центре Лестера начинаются археологические раскопки. Через 6 часов 35 минут ученым удается обнаружить труп со связанными руками и признаками сильного сколиоза. На теле скелета насчитывают до десяти колото-резаных ран. Чтобы избавиться от последних сомнений, ищут по всему миру и находят оставшихся потомков короля; проводят генетическую экспертизу. Их митохондриальные гаплогруппы полностью совпадают.

И вот 26 марта 2015 года тело Ричарда III Плантагенета было торжественно перезахоронено в кафедральном соборе города Лестера. На церемонии присутствовал Бенедикт Камбербэтч, который внезапно тоже оказался дальним родственником короля. Он прочитал по случаю стихотворение Кэрол Энн Даффи “Ричард”. Последний король Англии, убитый на поле боя, спустя пять веков наконец упокоился с миром, а через год футбольный клуб “Лестер Сити” впервые в своей истории оформил невероятное чемпионство. Назовем это последней чудесной милостью короля.

Но есть еще и другое чудо, свободное, как пел Стинг, от “священной геометрии случая”, от тайных знаний алхимии и тринософии, от ошеломляющих достижений науки.

Моей дочери полтора года, а в это же время два года назад мы с женой завели приложение для будущих родителей. Оно отсчитывало недели и дни до родов, сообщало, какой новый орган у ребенка формируется, какие части тела вырисовываются. Все это было видно на трехмерной модели. В мутной взвеси плавает огромный зародыш. Две черные ягоды вместо глаз. Гениальный выпуклый лоб, как у дельфина. Короткие, как у муми-троллей, ручки. Сквозь матовые желатиновые стенки просвечивают тонкие веточки артерий, дальше — темное полесье будущих ребер. Когда фигурку приближаешь, то становится слышен частый настырный бой сердца. А еще через несколько месяцев на скрининге уже можно было разглядеть ее лицо — изображение было каким-то жидким, изменчивым, и казалось, что кто-то гадает на горячем воске. Из этой подвижной магмы выявлялась то шея, то губы, глаза, подбородок. И моя будущая дочь словно подпирала рукой щечку, как скучающий школьник в ожидании перемены. И вот она появилась на свет, заняла свое собственное, отведенное только для нее место. Она осваивает мир, которому, надеюсь, научится доверять, вопреки горю и страданиям, которыми он переполнен. Потому что зла хоть и больше, но оно слабее добра. И эту истину принять и усвоить очень тяжело. И мне кажется, что это меня теперь заново вынашивают, что это я дозреваю, довырисовываюсь, довеществляюсь, как будто это во мне недоразвился какой-то очень важный орган, без которого, как оказалось, жизнь не была полноценной. И я уже не знаю, как я без этого органа жил. И жил ли?

Татьяна Толстая

Струзер

Что ты вынесешь из горящего дома? Что ты вывезешь из ледяного, осажденного города?

30 ноября 1941 года. Ленинград. Еще не вечер, но на улице — темно, и во всех окнах затемнения, и фонари этой осенью, конечно, не горят. И транспорт не ходит.

Два пожилых человека вышли из дома 73/75 на Кировском (некогда Каменноостровском) проспекте, пересекли неширокий двор-курдонёр, оглянулись в последний раз на еле различимые при свете звезд окна своей квартиры — суждено ли воротиться? — завернули направо за угол и побрели на север.

Он высокого роста, в тяжелой шубе, с небольшим чемоданчиком — большой взять не разрешили, ведь самолет крошечный; она маленькая, худенькая, ему по плечо. Она пытается отобрать у него чемоданчик:

— Миша, ну дай я понесу… Ну нельзя тебе…

Но он только качает головой:

— Все хорошо, Танюша. Эта ноша не тянет.

Стемнело, и с Невы дует сырым морозом. Пройти вдоль Лопухинского сада, переименованного новыми властями в садик Дзержинского. Взойти на мост через Малую Невку. Дальше будет Каменный остров, и там уже нет асфальта, а торцовые мостовые размыло наводнением еще в 24-м году, и теперь там только булыжник и скованная морозом вздыбленная земля — колдобины и рытвины. Были кое-где деревянные настилы, но ленинградцы растащили их на растопку. Топят и заборами, и книгами. Горит и синий Флобер с золотым тиснением, и маленький зеленый Мериме.

Это мои дедушка и бабушка Лозинские. И им надо пройти по темному и бесснежному городу, по промерзлой земле, по рытвинам и кочкам шесть километров — до Комендантского аэродрома, до самолета, который вывезет их из блокадного города на Большую землю.

Они еще не старые: ему 55, она годом младше его. Почему они идут с таким трудом? Дойдут ли?

Михаил Леонидович Лозинский, мой дедушка по матери, перевел “Божественную комедию” Данте: в 1936 году “Ад”, в 1939–40-м — “Чистилище” и за месяц до войны закончил писать примечания к нему, составившие целый том. А потом оставалось перевести “Рай” — и тут началась война.

Это были несравненные, никем не превзойденные переводы. Академик И.И. Толстой писал Лозинскому: “Чтобы передать текст Данте так, как передали его Вы, надо не только знать в совершенстве итальянский язык, ему современный, и историческую обстановку, но надо, чтобы в человеке звучали струны самой высокой и чистой, подлинной поэзии”.

Сам Лозинский позже говорил в интервью: “Я отдал семь лет жизни на то, чтобы сильно почтить память Данте, и счастлив, что довел дело до конца. Три части, сто песней, 14 233 стиха — это немало… Чем глубже я вникал в «Божественную комедию», тем больше преклонялся перед ее величием. В мировой литературе она высится как горный кряж, ничем не заслоненный”.

Дедушка был тяжело болен. Помимо эмфиземы легких, у него была акромегалия — заболевание гипофиза, при котором увеличиваются в размерах кисти рук, стопы ног и черты лица оплывают, словно бы скованные маской. И каждый день очень сильно болит голова. Спасался он от головной боли цитрамоном, но я не знаю, можно ли было раздобыть цитрамон в блокадном Ленинграде в ноябре 41-го года?

А еда, где им было раздобыть еду?.. Только что, 20 ноября, была установлена самая минимальная за всю блокаду норма — смертельная норма — 125 грамм. Рабочим полагалось, так уж и быть, 250 грамм хлеба, всем остальным — 125.

Лозинские были “всеми остальными”. Им еще повезло: Михаил Леонидович был еще и членом Союза писателей, так что он, скорее всего, получал какой-то дополнительный паек или был прикреплен к какой-то столовой. Потому что на 125 грамм хлеба выжить было нельзя. К февралю умерла половина города, миллион человек.

Я смотрю туда, в тот день, в тот темный день, случившийся за десять лет до моего рождения, с такой тоской и тревогой, словно он не миновал, а еще только предстоит. Я должна знать, как все это было, и с волнением и благодарностью ищу и нахожу в интернете почти все, что мне нужно: и температуру — ноль градусов, страшный ленинградский ноль, погода, при которой происходит большинство обморожений, как нас учили на уроках гражданской обороны, и количество осадков — нет осадков. Есть звонкая промерзшая земля. А вот 20 ноября, в день, когда сократили норму выдачи хлеба, было 11 градусов мороза. А накануне того — минус 14, и все это без снега. Наверно, Нева замерзла. Наступление темноты — 16:48. Я думаю, они вышли засветло, но пока шли, стемнело.

Зато луна в тот день хоть как-то освещала путь, было три четверти от полной луны. А небо затянуто тучами? Не пишут.

Перейти Малую Невку, Каменный остров, Большую Невку и дальше, дальше. Черную речку перейти, по правую руку будет место дуэли Пушкина, и нельзя не обернуться на него, нельзя не постоять: в темноте памятник едва различим, но мы другими глазами смотрим, так что мы всё видим. Постояли, передохнули — идем дальше.

Им разрешили взять с собой только самое необходимое. А что есть самое необходимое для переводчика Данте?

Исследователи архива Лозинского пишут: “Его архив составлял десятки папок, содержащих разнообразные изыскания, рефераты, конспекты, наблюдения, списки, чертежи, выписки, фотокопии и проч… Сохранились папки, позволяющие составить представление о фундаментальной предварительной работе, проделанной переводчиком. Среди них, в частности, “Библиография Данте” (картотека с “дантеаной” и переписка с учеными), “Книги о Данте” (конспекты десятков монографий о поэте и его эпохе, а также труды по истории, философии и искусствознанию на пяти языках), “Материалы к «Божественной комедии»” (реальный и лингвистический комментарии), “Просодия Данте” (стиховые переносы, классификация рифм и т.п.), “Рифмы” (списки рифмующих окончаний по всем песням), “Слова” (лексические возможности русского языка)”.

Весь день накануне бабушка Татьяна Борисовна кроила и пришивала к дедушкиной шубе внутренние холщовые карманы. Туда вошли словари староитальянского языка, справочники, конспекты, комментарии, писчая бумага, копирка. Может быть, часть картотеки. В чемоданчик он уложил “Рай”, оригинал. А теплые вещи — ну, наверно, они надели их на себя. В квартире не было ни воды, ни огня.

Когда дедушка был мальчишкой, они с братом Гришей сочиняли какие-то стишки, от которых в памяти остались строчки:

…И отправился в дорогу,

То одную, то другую

Пред собою ставя ногу.

Он рассказал бабушке — вот так и мы с тобой идем, — и они оба посмеялись. Когда смеешься, легче.

Место дуэли Пушкина — это примерно полпути, но дальше дома кончаются, ориентиров нет, и они идут вслепую, наугад, голодные, но в чемоданчике у него “Рай”, а рядом верная жена — идут как-то, волочат ноги.

Михаил Леонович Гаспаров называет перевод “Божественной комедии” “изумительным”, “прочным и точным”, “образцовым”, “незыблемым и монументальным”. То же можно сказать и про самих Лозинских: прочные, точные, незыблемые и монументальные.

Но настал тот миг, который и должен был настать: они заблудились. Холодное пустое поле, посвист ветра, ни огонька. Ни одной живой души кругом. И силы кончились. И они решили, что тут они и умрут, потому что идти некуда. Дедушка поставил чемоданчик с “Раем” на промерзлую землю, они сели на чемоданчик в обнимку, взялись за руки и стали ждать последнего сна.

И конечно, начальные строки “Ада” звенели в их ушах:

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Каков он был, о, как произнесу,

Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу!

Вдруг из темноты выскочила темная фигура. Человек (если это был человек) споткнулся о них. Вгляделся в лица:

— Михаил Леонидович, это вы? Татьяна Борисовна! Это Струзер! Не помните меня?

— Какой струзер?..

— Фамилия моя Струзер! Я был у вас в гостях, мы были студентами, мы шумели, а вы, Татьяна Борисовна, попросили не шуметь, потому что Михаил Леонидович работает! А вы вышли к нам, Михаил Леонидович, и поклонились! Я узнал вас! Вы на самолет? Самолеты замаскированы, вы их так не увидите. Пойдемте, отведу вас! Я тут работаю!

И Струзер подхватил чемоданчик с “Раем” — “Тяжелый! Что там у вас? Кирпичи?” — и повлек дедушку с бабушкой к невидимым, укрытым от глаз самолетам.

…Потом была Казань, потом Елабуга, где тоже было голодно, но не так, как в Ленинграде, и даже была картошка, подумать только, а маленький внук, полуторагодовалый Миша, названный так в честь деда, не умел еще ходить, но выполз из дома, нашел грядку с луком, выкопал луковицу и ел; плакал, но ел, словно знал, что это хорошо и полезно.

И дедушка перевел “Рай”, и написал к нему том комментариев, и вернулся в свою квартиру в доме 73/75, в свой неразворованный кабинет, к своим несожженным книгам, и кончилась война, и он получил за перевод “Божественной комедии” Сталинскую премию I степени и увидел еще внуков — и даже я родилась, — и столько в большой нашей семье было случаев неожиданной помощи ниоткуда, неожиданного чудесного спасения, и тогда все смеялись и говорили: ну, понятно, обычный струзер!

Они жили долго и умерли в один день. Они не узнали о смерти друг друга. Когда бабушке сказали, что Михаил Леонидович не переживет этой ночи, когда уже бежали к нему с бесполезными кислородными подушками, она, не в силах услышать страшную весть, ушла к себе и приняла огромную дозу снотворного. В суматохе и беготне никто этого не заметил. Так она не узнала, что он умер в ту же ночь, а он не узнал, что умерла она. Друг для друга они остались навсегда живы.

Смерти нет, есть дорога, ведущая сквозь тьму и тернии к новому рассвету, и в конце ее — невидимый для земных глаз черный челн, корабль с багряными парусами, белый ялик, резная ладья или хорошо замаскированный самолет, — каждый что хочет, то и увидит, и идти по этой дороге легко, и вы не собьетесь с пути, мои любимые: там уже ждут вас и Данте, и Вергилий, и Пушкин, и брат Гриша, и все, все, кто ушел туда раньше вас. И светлый струзер с белоснежными крыльями перекинет для вас золотые сходни с берега на лодку и передаст вам прозрачный чемоданчик с сияющим “Раем” внутри:

— Сказали: это для вас.

Майя Кучерская

Заяц белый, где ты бегал,
или Сувенир на память

1 Вьюжную ночь с 28 на 29 декабря Петр Васильевич Курочкин, сорокадвухлетний менеджер крупного столичного банка, проспал как убитый. Открыв глаза, Петя обнаружил, что лежит на боку, по-детски подложив ладонь под щеку, в голове — приятная пустота, а в теле легкость. Еще не рассвело, но ночник-звездочка уже горел, и было в его теплом сине-голубом свете что-то таинственное, манящее. Ночник включила Катька, значит, она уже встала.

Странно, давно Петя не просыпался с ощущением такого острого, но совершенно беспричинного счастья. Вчера он гулял на корпоративе, выиграл в беспроигрышной лотерее отличный набор для туриста, спел в караоке любимую “Группу крови”, потом даже немного потанцевал, вернулся поздно. Но что он такое пил? Да как обычно — виски с колой…

Петя потянул носом — что-то там на кухне уже жарилось, сладко зевнул, хрустнул косточками и почувствовал на голове непонятный зуд. Зудело темя. Он попробовал почесать… не может быть. Там, где последние лет восемь, к некоторому его огорчению, проступал голый кружок лысины, сейчас обнаружились короткие и мягкие волосы. Петя растерянно провел ладонью по загадочному меху и понял, что мех мохнатится и дальше, взмывает над головой и крепится к какому-то, что ли, хрящу… а рядом, рядом растет еще один длинный хрящ, тоже меховой. Петя осторожно нажал сзади на тот, что рос правее, — хрящ оказался гибким, легко согнулся, и тут Петя вскрикнул: перед ним опустилось заячье ухо, точнее, аккуратный овальный кончик — розовый и пушистый.

Счастье как рукой сняло. Он ощутил неприятную кислоту во рту и холодок в районе солнечного сплетения. Какой дурацкий все-таки сон! Петя перевернулся на спину, в этом положении ему всегда особенно крепко спалось, вытянулся, но понял: что-то снова ему мешает; на этот раз там, где кончается спина, появилось какое-то инородное щекотное тело.

Он сунул руку вниз, проскользнул под резинку — сзади, аккурат на копчике торчал прежде никогда здесь не замечавшийся хрящик, покрытый все тем же знакомым плотным и мягким мехом. Петя зажмурился. Полежал. Сердце гулко стучало, сна не осталось ни в одном глазу. И тоскливое подозрение — нет, никакой это не сон, а невероятная, кошмарная, но самая что ни на есть реальность — забило в грудину злым клювом. Он вскочил, бросился в ванную — изучить природу неясных явлений в зеркале, но тут же столкнулся с Катькой.

Катька шла его будить. В легком халатике, всегда желанная, жена поднималась пораньше, чтобы приготовить завтрак на всю семью. Увидев мужа, Катька застыла.

— Ми-илый.

И тут же дикий и невероятно обидный хохот согнул его благоверную пополам.

— Это, что ли, после вчерашнего корпоратива? — только и сумела она выдавить из себя. — А что? Тебе идет. Ты просто зайка…

Новый приступ хохота не дал ей закончить.

Петя побагровел и двинулся в ванную, но дверь была заперта. Там, конечно, заседал Лёнька, их сын, второклашка.

— Сколько раз тебе говорил — пользуйся своим… — проскрежетал Петя в закрытую дверь.

У детей имелся свой, отдельный туалет, возле детской.

— Да его внезапно на кухне что-то прихватило, — попыталась объяснить сквозь смех Катька.

— Что здесь смешного? — уже почти проорал Петя и бросился к зеркалу в коридоре.

Но тут дверь ванной распахнулась, и в коридор вышел уже умытый, хотя еще и одетый в пижаму сын, он скользнул по папе взглядом и деловито уточнил:

— К Лизке в садик сегодня, на утренник?

Спокойная реакция сына, как ни странно, приободрила Петю, он дошел наконец до коридорного зеркала.

Самые ужасные опасения, которые он не смел пока сформулировать, сейчас же подтвердились.

На него смотрел голый, плотный, покрытый темным, уже седеющим волосом мужчина в красных боксерах, с небольшим круглым брюшком и сердитыми глазами. А из привычной и такой знакомой лысины росли аккуратные заячьи уши. Белые и мохнатые. Выглядели они не как крепкие уши матерого зайца, а как детские. Такие должны были бы украшать какого-нибудь совсем юного зайца, максимум подростка, но почему-то украшали его, руководителя отдела по работе с партнерами, человека вполне солидного, уважаемого, с которым никакой такой вот хери случиться никак не могло! По определению. Петя подергал сначала один отросток, потом другой, потянул — ушки и не подумали поддаться. Дернул посильнее, с тем же успехом он мог попытаться выдернуть свои настоящие уши. Сомнений не было: самозванцы росли прямо из головы и были его собственными вторыми ушами, помимо обычных человеческих, которые лопоухо, как-то очень по-родственному, но словно немного потерянно торчали на положенном месте с самого дня рождения.

Петя снова, уже без всякой надежды, сунул пальцы к копчику — меховой шарик тоже торчал на месте.

— Кать, ну что ты ржешь, — обреченно прошелестел он. — Как я теперь…

“Пойду на работу”, хотел он сказать. Но не смог. Жена явно не понимала масштаба бедствия, а главное, что оно — реальное. Что это не маскарад и не шутки.

Катя тихо подошла к нему и тронула его сзади, там, где трусы неприятно вздымались, оттянула резинку.

— Ой! — произнесла Катька. — Хвостик.

И ее накрыл новый приступ смеха.

— Папа теперь зайчик! — воскликнул Лёнька, до сих пор, оказывается, тихо стоявший здесь же.

Петя выпучил глаза и покраснел.

— Вон! — закричал он. — Быстро в свою комнату одеваться. Опоздаешь в школу!

Тем временем Катя, наконец отсмеявшись, осторожно ощупывала его уши, легонечко тянула то одно, то другое, только теперь она начала догадываться, что мужу ее в самом деле не до смеха и ушки у него выросли не декоративные.

— Ты мой бедный. Так не больно? — спрашивала она жалостливо. И вдруг дернула посильней.

— Больно! — заорал Петя. — Ты совсем? Скорую вызывай по страховке!

— Скорую?

— Да! Буду резать.

— А если… снова отрастут? На старом месте? И хвост же еще… Может, лучше пока не трогать?

— Проклятье, — только и простонал он в ответ. И добавил совсем уже тихо: — Плакали наши Альпы.

Лететь на курорт они должны были уже завтра, там и собирались встретить Новый год.

Но Катька только легкомысленно махнула рукой: “Главное, чтобы ты был здоров!”

Из дальнего конца коридора послышалось цоканье — проснулся до сих пор дремавший на своем одеяльце Дик. Петя подобрал его много лет назад слепым щенком у речки на даче. Дик сделал несколько шагов, принюхался, внимательно посмотрел на хозяина и, словно бы вспомнив о родстве с троюродной легавой по дедушкиной линии, сделал стойку и гневно, отрывисто гавкнул.

— И ты, Дик, — обреченно вздохнул Петя.

— Завтракать будешь? — деликатно перевела разговор на другую тему Катя. Она хорошо знала, что после корпоративов у мужа просыпается зверский аппетит. И нет той силы, которая изменила бы этот закон.

— Что-то не хочется, — услышала Катя. Впервые за десятилетнюю совместную жизнь. И только теперь насторожилась всерьез.

— Может… тебе морковку почистить? — растерянно пробормотала Катя, но Петя только качнул головой, вернулся в спальню и плотно затворил за собой дверь. Взял Катькино круглое зеркало, перед которым она обычно наводила марафет, и начал исследование. Да, уши росли точно из лысины, рядышком, белым мехом прихватило и небольшой островок между ними, и темя чуть ниже. На просвет уши были нежно-розовые, теплым розовым цветом отливал даже густой белый мех. В голове они сидели крепко, как два побега на грядке, однако новых слуховых ощущений не прибавилось, значит, были чистой декорацией. Что, пожалуй, внушало надежду. Или ему просто хотелось надеяться хоть на что-
нибудь?

2В дверь поскреблись. Папина любимица, четырехлетка Лизка с распущенными волосами, в ночной рубашечке с утятами уже входила в комнату. Аккуратно закрыла за собой дверь. Ей, конечно, всё уже донесли.

— Папочка, — выдохнула Лизка. Дочка приблизилась к нему и осторожно коснулась стоящих торчком ушей. Медленно провела по ним ладошкой.

Это оказалось довольно приятно.

— Зайка мой любимый, зайка мой беленький. Зайка мой мягкий, — приговаривала Лизка и гладила папе ушки.

Петя почувствовал, что глаза у него становятся мокрыми и что, как ни странно, все в этом мире не так уж отвратительно.

— Я сегодня на утренник стишки про зайчика буду рассказывать, — продолжала убаюкивать его Лизка, — хочешь, прочитаю тебе?

— Конечно, — кивнул Петя, и знакомый стишок потек, а потом поскакал по кочкам.

Сидит, сидит зайка,

Сидит зайка серый

Под кустом, под кустом.

Охотнички едут,

Едут, скачут в поле,

Во пустом, во пустом.

Произнося стихи, Лизка смотрела на папу, широко распахнув свои темно-серые глаза и словно пытаясь его баюкать. Он кивал ей в ритм.

— И еще один мы учили, — продолжила дочка, когда стишок кончился. — Заяц белый, где ты бегал? — Лизка запнулась. — Ой, дальше что-то не помню…

Петя вздрогнул, он тоже не помнил, что там дальше, но саму присказку хорошо знал, ее почему-то любил повторять при встрече его старый закадычный друг и однокурсник Андрюха.

Последний раз они виделись почти год назад.

“А может, это как-то связано? — рассеянно думал Петя. — Сегодняшний утренник, стишки, Лизка, Андрюха”, — но мысли этой не суждено было оформиться и сложиться: дверь с треском распахнулась.

На пороге стояла Катька. В руке она сжимала мобильник и почти кричала:

— Эпидемия! Ты такой не один. У некоторых еще вчера вечером выскочило! Кто-то как и ты. Проснулись, а они… зайцы! Но не только. Кто медвежонок, кто бельчонок, кто барсучок! — Катька опять не выдержала и прыснула. — Одни мужики, в основном начальники, почти все тоже… без волос. Пока только в Москве.

Жена быстро листала перед его глазами цветные картинки Инстаграма — на фотографиях мелькали растерянные и отчасти знакомые лица. С наросшими рыжими, темными ушками и, очевидно, хвостами… Был и ежиный случай — умную круглую голову одного знаменитого миллионера покрыла густая поросль темных иголок.

Радио, всегда вещавшее у них на кухне, сообщило, что в настоящий момент в Москве зафиксировано тридцать восемь подобных случаев странного “озверения”, как сострил ведущий (идиот!).

— А я пока подожду, — раздумчиво произнес Петя, — фиксироваться. Что у нас там на завтрак, кстати?

После завтрака Лёнька побежал на автобус их частной школы, Катя повела Лизку в детский сад, на утренник, а Петя позвонил главному и шепотом рассказал, что его свалил жуткий грипп, потеря голоса, жар, рвота. Протрубил по ватсапу отбой водителю, надиктовал длинное голосовое с инструкциями ассистенту Насте, попросив отменить три назначенные на сегодняшний, последний перед Новым годом рабочий день совещания. Наконец, оделся в домашние джинсы, старенькую клетчатую рубашку, заштопанную, но любимую, еще раз безнадежно взглянул в зеркало и отправился к себе в кабинет.

Это было самое тесное помещение их квартиры, но все необходимое здесь имелось: стол с компьютером, полки с книгами, диван на случай передохнуть от работы. Работал он здесь обычно по выходным, собирался немного и в каникулы. На полках стояли фотографии, и впервые за долгое время Петя остановился: вот он в байдарке — еще совсем молодой, кудрявый, голый по пояс, — крепко сжимает весло и смотрит так весело. А вот и вся их компашка: Андрюха, Рома, Валерка, Илюха. Когда-то они сплавлялись каждое лето и даже в зимние походы ходили. Но последнее время виделись только на днях рождения. И то чаще всего он не попадал, вечно был в командировках или работал до ночи. Или ехал с семьей куда-нибудь покататься на горных лыжах, положение обязывало.

Петя вздохнул, поискал Андрюху в телефоне и написал ему краткое сообщение: с Новым годом, Андрюх, чё как куда? Сообщение зависло.

Петя сел за стол, открыл почту, ответил на два самых неотложных письма и погрузился в новости. Данные обновились. Было зафиксировано уже 283 случая — к бурундучкам, белочкам, медведям прибавились лисята, оленята, бобрята! Продолжение явно следовало. Интересно, что пострадавшие в основном отказывались от разговоров с журналистами, в сети гуляло только две фотографии, сделанные со спины, — лисенок (из круглой желто-розовой лысины торчали два рыжих ушка) и олененок (на яйцевидной голове росли коричневые ушки и пока еще совсем маленькие рожки). И лишь четыре человека на условиях строгой анонимности описали появление хвостов и ушей.

Все было очень знакомо: превращение происходило во сне. Лишь у одного из собеседников (имевшего, как выразилось сообщавшее об этом издание, “отдельные медвежьи признаки”) эти признаки возникли после крепкого вечернего сна, в который человекомедведь погрузился после работы. Проснулся он к полуночи, вскочил с ощущением необъяснимой эйфории, впрочем тут же и оборвавшейся: он увидел свое отражение в стеклянной дверце книжного шкафа…

К середине дня город уже по-настоящему лихорадило. Петя листал каналы и надивиться не мог: рынок отреагировал на эпидемию с волшебной скоростью.

Два ателье уже предлагали шапки новой модели, с учетом “анатомических особенностей черепа”. Салоны красоты призывали сделать на ушах праздничный пирсинг. Косметологические клиники продвигали новый тип операции по ампутации ушей и хвостов, и это несмотря на то, что сразу несколько хирургов, согласившихся прокомментировать феномен трансформации, дружно повторяли, что с операцией спешить не стоит и лучше понаблюдать за динамикой. Телеканалы захлебывались новостями об очередных метаморфозах и включали интервью с жертвами странного вируса. В соцсетях немедленно начали искать глубокий символический смысл происходящего и подозревать, что пострадали лишь те, кто близок к власти, но это не подтверждалось фактами, — в итоге все, как водится, вдрызг переругались.

Вскоре на смену заступили и психотерапевты. Они предлагали пострадавшим бесплатную, впрочем и платную, помощь. Энергичная, коротко стриженная дама-коуч в сиреневых очках на своем канале в Ютубе советовала нарисовать таблицу “было/стало” и записать в один столбик, что было возможно прежде и что станет — теперь, порадоваться перспективам и принять ситуацию. Ролик немедленно набрал миллион просмотров. Ближе к вечеру подросток Грета взволнованно объясняла взрослым, что они просто доигрались, вот пусть теперь и наслаждаются естественными последствиями варварского обращения с природой.

Наконец, вернулась Катя с детьми, и Петя отключил все это мельтешение, вырубил мобильник.

3Весь вечер он играл с детьми. В прятки, лего, в “папа нас смешит”, имаджинариум и любимое Лизкино чаепитие с участием всех кукол и зверей. Петя изображал зайку. Дети хохотали, ползали по Пете, вскоре почти перестали обращать внимание на его дополнительные уши, в общем, были совершенно счастливы щенячьим заливистым счастьем. Папа был с ними, папа с ними играл.

Когда Катя увела их умываться и спать, сидя на детской табуреточке перед столом с игрушечным чайным сервизом, Петя достал мертвый телефон, включил, но и не подумал идти в новости и мессенджеры. Сделал в “Заметках” табличку “было/стало” и записал в первый столбик: “Я никогда уже больше не смогу: руководить, получать столько money, нагибать партнеров, выбивать из партнеров то, что нужно моему банку, выступать на совещаниях, увольнять, орать на подчиненных, лебезить перед начальством, ездить каждые две недели в командировки, уставать как пес”.

Он выдохнул и застрочил дальше: “Теперь я смогу играть с Лизиком и Лёнькой, ходить с ними на прогулки в парк, веселить детишек в детских садах, быть артистом малого жанра, сниматься в фильмах, превратиться в суперзвезду детских сериалов, быть полезным объектом для научных исследований, чаще бывать дома, тусить с Катькой, ездить к маме, встречаться с людьми не только по делу, поехать, наконец, с ребятами на рыбалку, третий год зовут”. Его поразило, что второй столбик получился намного длиннее.

Новая, гораздо более веселая и человеческая жизнь засверкала перед ним радужным озорным светом, волна утреннего счастья и легкости внезапно снова накрыла его и сделала невесомым.

Умытые дети пожелали папе спокойной ночи, Катька включила им сказку и позвала Петю на кухню. Налила в бокалы брют и произнесла совсем простой тост: “С новым счастьем!”

В минуты усталости он столько раз говорил ей, что мечтает лишь об одном — забыться и уснуть. Никаких совещаний, деловых завтраков и обедов, никакой тонкой и тошнотворной игры между министерством в столице и высшим начальством в Лондоне, этого вечно лежащего на плечах гранитного небосвода ответственности и гулкого одиночества, известного каждому даже не слишком важному начальнику. Он больше не атлант — просто человек, муж, папка.

Звякнул мобильник: это была эсэмэска от Насти, ассистентки. Петя, не читая, отправил ей мигающую гифку-елочку и короткий текст: “На каникулах меня нет, с наступающим!” И снова отключил мобильный.

4Все кончилось в одночасье. Не прошло и пяти дней.

Ранним утром 2 января, когда страна медленно выбиралась из анабиоза, Петр Васильевич Курочкин и остальные официально выявленные и невыявленные пострадавшие обнаружили, что их мохнатые уши исчезли, а хвостики сгинули.

Петя почувствовал, что свободен, проснувшись на рассвете. Катька посапывала, отвернувшись к стене. Петя уже освоенным движением провел ладонью по голове, такая у него завелась привычка: изредка поглаживать свои ушки, проверять, как они там. Но на этот раз ладонь провела по знакомой голой лысине. Там было так же пусто, как прежде. Петя медленно провел по голове ладонью еще раз, на всякий случай — ничего. Скользнул вниз: исчез и хвост. Как никогда и не было. Петя усмехнулся, замер, и сейчас же чувство потери больно укололо сердце.

Да, поездку в Альпы пришлось отменить, но это были счастливые четыре дня — свободы, новой близости с родными, их жалости и его совсем другой, более благодарной любви к ним. Как же славно они встретили Новый год! Сколько смеялись.

Нет, не проклятие это было, а настоящий новогодний подарок.

Петя тихо поднялся, с помощью все того же Катькиного зеркальца изучил осиротевшую лысину и обнаружил на голом, покрытом легким пушком поле три коротких белых волоса. Подумал-подумал и решил их не трогать. Пусть растут, а что? Сувенир на память.

Он усмехнулся и взял молчавший все эти дни мобильный — поглядеть, как там у остальных, тоже обратно очеловечились? Он не сомневался, что да. Телефон ожил, засиял знакомыми приложениями и десятками полученных в эти дни нечитаных эсэмэсок.

Первой была Андрюхина: “Через три дня стартуем, на озере такой клев, говорят, офигенный, ты с нами?”

Вениамин Смехов

Чудотворец

Я всегда знал, что одним из чудес моей жизни была в 1960-х дружба с Высоцким, но только недавно, оглянувшись назад, я понял, что не поблагодарил его за невероятный подарок — ведь именно Высоцкий привел меня в кино. Как это было?

В 1964 году родился Московский театр на Таганке. Мне повезло: Ю.П. Любимов, собирая новую труппу из тех, кто играл в дипломном спектакле по Брехту “Добрый человек из Сезуана” в Щукинском училище, и тех, кого он решил оставить из прежнего Театра драмы и комедии, позвал меня продолжать работу на этой сцене. Большая часть актеров подверглась увольнению из-за реорганизации старого коллектива.

В “Добром человеке” я получил роль Третьего Бога и после двух месяцев репетиции 23 апреля участвовал в празднике нашей премьеры. Эти чудеса — Таганка и ее золотой век, 1964–1980, — уже описаны многократно в литературе о театрах России. Предмет моего рассказа — первые годы дружбы с Владимиром Высоцким и Валерием Золотухиным. Любимов занимал нас троих в важных ролях, и наше близкое общение шло и в стенах театра, и за его пределами.

Моя роль в “Добром человеке” — второго плана. Золотухин играл и пел песни Водоноса, Высоцкий играл Янг Суна, безработного летчика — это два главных персонажа. В домашних встречах — на днях рождения или на свадьбе Володи и Людмилы Абрамовой — тема театра и всех событий вокруг него обсуждалась подробно и горячо. Параллельно спектаклям Валерия и Володю приглашали на киносъемки.

Володя уходил в кинопериод — с головой, с полной растратой энергии, души, любви. Кино — один из предметов его страсти. “Кино найдет себе другого, а мать сыночка — никогда” — этот афоризм Юрия Визбора к Высоцкому не имел никакого отношения. Кино Володя любил. Всегда плотное слияние с персонажем, если кинематограф претендует на натуральность передачи событий, то почему бы не стереть грань между игрой и жизнью. В период подготовки — земной грешный артист любил, когда гримеры прихорашивали, “улучшали” его лицо, очень нравился себе в усах и при бороде — всё так… но когда надо сниматься, то вы следа не обнаружите актерского красования! В бороде или без, он душу вытрясет из себя, из партнеров, из киношников, чтобы вышло все как задумано, чтобы без поблажек и без ссылок на головную боль!

С Володей и Золотухиным мы часто спорили тогда на тему кино. Я ругал киноактерство — и в шутку, и в крик говорил: “Имея такой театр, такую работу, таких зрителей, экран можно любить из чистого фанфаронства и из суеты чувств”. Они смеялись: “Ты хоть раз попробуй сняться в хорошей роли, все свои глупости забудешь. Это, конечно, другая профессия, но раз она дается в руки, почему не попробовать?” А я шумел, что и пробовать противно, потому что киноартисты в большинстве своем — покалеченные славой, легкостью забот и больные честолюбием люди.

Все-таки они меня переубедили. Золотухин снялся в “Пакете”. Высоцкий порадовал ролью в “Коротких встречах”, и там была встреча с очень чистым кинематографом. Сегодня и Кире Муратовой, и Михаилу Швейцеру, и Александру Митте, и Станиславу Говорухину, и всем мастерам, кто не убоялся “риска”, — поклон от миллионов за то, что снимали артиста Высоцкого. Володю любили все наши лучшие кинорежиссеры, но снимался у лучших он крайне редко. То ли ролей не выпало, то ли риску убоялись, то ли мешал стереотип мышления: долго держалось мнение, что певец и поэт не является таким уж сильным актером…

Ни Володя, ни Валера из деликатности при мне о работе в кино не говорили. При чем тут деликатность, спросите вы? А вот при чем. Оба товарища знали мою ситуацию. С третьего курса меня приглашали сниматься. Традиционно киношники посещали дипломные показы во всех театральных институтах: в Школе-студии МХАТ, у щукинцев, в ГИТИСе, Щепкинском… Благодаря этому появлялись новые имена на экране. Со мной повторялось одно и то же. Меня разглядел режиссер фильма. Меня зовут на пробы. Я стараюсь. Режиссер уверяет, что доволен мною. Звучит обещание: “Вам позвонят”. Но никто не звонит. Тогда я сам звоню ассистенту или режиссеру. Далее без подробностей: режиссер готов меня снимать, но некто из худсовета против. Я понимал: бывает, — и не переживал, но, когда это повторилось в десятый раз, стал просить объяснений. Режиссеры уклонялись от ответа. Ответил единственный — Генрих Габай, хороший режиссер, герой войны, к тому же муж дочери мейерхольдовского актера — Сергея Мартинсона. Габай звал меня на главную роль в фильм “Лебедев против Лебедева”. Он признался: “В работу утвердили нескольких снимавшихся ранее актеров еврейской национальности — Леонида Сатановского, Леонида Броневого и Владимира Рецептера, но все они — представители менее явного национального типа, чем вы, поэтому Лебедева будет играть Владимир Рецептер, а вам не разрешили. Мне очень жалко”.

Это был уже 1965 год. Я рассказал друзьям. Валерий не среагировал, его, алтайского мужичка, национальный воп-
рос не волновал. Володя — сам полукровка, его это задело, и он сильно матерился. Спустя два года я понял, что особенность характера Высоцкого — быть очень внимательным к приятелям и реагировать на несправедливость. Он не верил, что я легко смирялся, и считал мой оптимизм, с которым я относился к кинозапретам на фоне трудов и успехов Таганки, показным. По-моему, он именно тогда задумал вовлечь меня в кинематограф. И однажды ему это удалось, что я понял только теперь, спустя более чем полвека.

Итак, 1967 год. В Измаиле-городе идут съемки фильма “Служили два товарища”. В главных ролях Олег Янковский с Роланом Быковым, двое красных товарищей, и Владимир Высоцкий — поручик Брусенцов, их враг — белогвардеец. Володя обратился к авторам сценария, друзьям Валерию Фриду и Юлию Дунскому, с идеей: хорошо бы дописать его герою второго товарища, а то красные — парой, а он — в одиночестве. И сценаристы придумали белого офицера с благозвучной для антисемитов фамилией — барон Краузе. Высоцкий, конечно, предвидел мою не самую восторженную реакцию: маленькая роль в кино при ведущем положении в театре… Но хорошо знал силу своего влияния на нас — жертв земного притяжения. Эту свою черту описал в песне:

Если я чего решил — я выпью-то обязательно,

но к этим шуткам отношусь очень отрицательно!

Между прочим, у Пушкина на эту тему было чуть скромнее: “Когда на что решусь, уж я не отступаю”. У Володи на мою унылую реакцию было два контраргумента: “Во-первых, превосходный режиссер Евгений Карелов и блестящие актеры: Быков, Папанов, Саввина, Крючков, наша Демидова; во-вторых, билет на самолет уже у меня, мы летим вдвоем, и я тебе покажу, какая это сказочная штука — кино, и не возражай, пожалуйста!”

Невозможно спрятаться от его убежденности. Высоцкий не выносил упрямства перед очевидностью. Факт налицо: режиссер, роль, полет, Одесса, все свои, увлекательность сюжета, профессиональный интерес. А человек упрямо сопротивляется. Еще два раза, сверкая очами, повышая голос до опасного тона, повторяет аргументы… Если и после этого не согласишься, неизвестно, чем кончится буря гнева…

Я согласился попробовать. Не хочу подробностей о том, почему так и не исполнилось желание Владимира “прописать”, продлить существование моего персонажа, провести его через фильм. Но вот несколько моментов проявлений характера Высоцкого вспомнить уместно. Он умел влюблять в свою стихию и любил удивлять людей — радостью, новостью, добром. Полет в Одессу — и мы обсуждаем общие дела в театре.

Володя от всей души расхваливал приметы натурных киносъемок. Зачем сидеть в Москве — в свободные от театра дни, в кино интересно с первых минут: самолет, смена впечатлений, смотри: снижаемся в Одессе, здорово!

Старенький самолет из Одессы в Измаил. Человек пятнадцать. Все сидят рядом, шум моторов невообразимый. В манере Деда Мороза он зовет меня балдеть: “Глянь, дурачок, справа красавец-лиман, глянь влево: море! Черное! Понял? Это у тебя уже настало кино! Понял?!” Я ему на весь салон машины: “Да, не кричи, я понял! Одессу в жизни ни разу не видел, а там у моей мамы все детство проходило!” — “При чем тут твоя мама, мы уже летим в Измаил!”

Высоцкому мешает восторгаться… насморк. Он учит меня, мучая себя: вот что надо делать, если заложило уши… “Гляди и повторяй: я быстро жму двумя пальцами слева, двумя справа на уши и на ноздри и часто-часто сглатываю. Прошла закупорка — все равно быстро-быстро, часто-часто”. Мне не надо, но он требует! И сам без передышки жмет и на меня давит. Я тоже жму, раз ему надо, а он придирается, корректирует мое исполнение. Я думаю: “Мне-то не нужно, но ему, видимо, так легче, веселее? Может, учительство отвлекает его от противности процесса”. А когда сели в Измаиле, он быстро пробежал к встречающим и сообщил, что самолет — ветеран, что летит смешно, но что у нас заложило уши, поэтому мы не заметили, как долетели. Нет, он не наивен до такой степени, наедине он мне скажет чуть позже: “Ты не смейся, чудачок, ты теперь уже научился растыкать закупорку — ты меня еще вспомнишь”.

А потом по дороге к съемочному городку фильма “Служили два товарища” — советы, подсказки, уговоры не теряться, хотя я вроде и так не теряюсь. Но он что-то чувствовал такое, в чем я и себе не признавался. В театре — опыт, роли, все знакомо, а тут — явный риск осрамиться, и перед кем — перед киношниками… Он говорил, поучал, но мне казалось, что он не меня поучал всем выгодам киноработы, а сам себе прибавлял уверенности в собственной избранности — в мире актерских будней-праздников.

Гм… Доехали. Володя стремительно вводит в чужой мир, на ходу рассыпая подарки положительных эмоций. Знакомит с группой, и о каждом — коротко, с юмором и с нежностью. Оператор — чудо, ассистенты — милые ребята, звуковики — мастера и люди что надо и т.д.

Пространство для съемки охватило скромный участок высокого берега над Дунаем. Вдали от пушек, штаба командиров процесса и волнующейся массы бессарабских колхозников в виде царских и белогвардейских солдат на реке примостился домик-поплавок. В нем проживали прибывающие артисты. Нас поселили в двойной каюте. Володя не уставал ошарашивать новичка сказочными подробностями: “Такую реку мощную видел когда-нибудь? Дунай в школе проходил, самую главную реку в Европе, как у нас Волга, а?!” Я балдею, подойдя к окошку. “А мужиков там и сям, с удочками, видишь? Это, Венька, румыны! А тот берег, где чистые беленькие домишки, это что, по-твоему? Это, друг мой, Румыния, и мы с тобой фактически в загранке, в Европе, а почему?! Только потому, что мы с тобой попали в кино!” — торжествовал Высоцкий. За дверью нас зовет зычный командирский голос Славы Берёзко, ассистента режиссера: “А ну-ка, москвичи-лодыри, быстренько топаем на площадку. Женя Карелов жаждет с утра узреть Высоцкого с бароном-другом!”

И мы добрались до холма над рекой и обнялись с милейшим хозяином кинотворения. Женя призвал Славу. Слава взял в руки свое орудие — мегафон, он же — матюгальник, и завопил на весь берег Дуная: “Внимания, массовка! В честь прибытия на съемки двух великих народных артистов лучшего театра Москвы и Европы — Таганки — Владимира Высоцкого и Вениамина Смехова — дружное наше армейское ура!” И троекратная мощная волна мужского хора накрыла вечернюю гладь главного европейского водоема: “Ур-ра! Ур-ра! Ур-ра-а-а!!!” И счастливый Володя резко двинул левым локтем в мой правый бок. Я повернулся к нему, и он одними губами прокомментировал: “Кино!”

Дальше — вечер у Карелова, разбор завтрашней съемки, ночь бесед с Володей о кино и поэзии, наши безостановочные обсуждения и театра, и Любимова, и Володиных песен — их жанра, речевой музыки, рифм и подтекстов… Как ему дороги были его первые стилизации городского романса и как его посещали сомнения об органике песен-сказок. В то лето я подготовил предисловие к возможному сборнику его стихов, и это даже обсуждалось в редакции “Юности”… Помню какие-то варианты названия: “Владимир Высоцкий — дитя и хозяин стихий”, “Игра стихий и стихи Владимира Высоцкого”. Имелось в виду — стихия (в его песнях) военного времени, стихия человеческого риска, мужество в спорте, стихия праздничной энергии языка, событий, нравов…

Переворачиваю мой бинокль памяти, приближаю давно прошедшее… Получаю раннее утро первой съемки, грим, переодевание в вагончике — с добрыми хозяйками костюмерами, гримерами; репетицию с Кареловым, обживание точки съемки… И непривычно, и знакомо по театру. Нравится строгость, четкость в движениях, замечания Виктора Белокопытова — кинооператора, забота реквизиторов и первый прогон эпизода: спешка Брусенцова и барона Краузе — пора захватить свое добро и — к двум коням, и — вон отсюда! И на ходу поручик, увидев в отдалении обоих красных, забирает у меня ружье, целится, стреляет, убивает Андрея Некрасова (Янковский), и мы убегаем, исчезаем… Я в ужасе от легкости “делового” убийства, эпизод сыгран. Еще репетиция, и — первый дубль снимается. Володя мне очень нравится в непривычной сердитой спешке, в небрежном обращении ко мне — забрать мое ружье, вести эпизод, не реагируя на растерянность партнера и его нежелание соучаствовать в убийстве. Это рифма к той роли опекуна в кино, которую поэт проводит со мной в реальности. “Ты другой, Веня”, — говорит он мне за ужином в гостинице. “То есть?” — спрашиваю я. Высоцкий смеется: “Тебя усы изменили так, что я тебя за ними не узнал. Доброй ночи”.

Высоцкий знал про кино все. Казалось, он может работать за всех — от режиссера и оператора до монтажера и каскадера. Впрочем, каскадеры-дублеры здесь исключались. Все сам. Известно, что он с ранних работ в кино не просто овладел конным спортом, но даже вольтижировал, совершал цирковые номера верхом на лошади. И как дитя стихий впадал в абсурд…

Доброе утро не обнаружило в нашей каюте моего добрососеда! Высоцкий = Высоцкий. С семи утра снимают наших дублеров, скачущих на наших лошадях, — на дальнем плане, на красивом гребне горы. И режиссеру Карелову не удалось отговорить Володю: “Отдохни, пожалуйста! Ваша сцена в два часа дня! И тебя в этом кадре никто не узнает, твой дублер в похожей амуниции сам себя не узнает на экране!” Высоцкого эта логика не устраивает: он осваивал конный трюк в 1963 году, к фильму “Штрафной удар”, и отважно совершал сальто — с одной лошади на другую под присмотром Михаила Пуговкина… — хотя монтаж трюка был гарантирован и без его рискованного прыжка.

А теперь, в 1967 году, Володя в час дня вернулся в нашу каюту, принял душ… И не успел выйти и по-честному похвалиться успехом, как вбежал к нам Женя Карелов: “Веня, где Высоцкий?! В душе?! Ф-фу! Что ты, я не психую, я хотел поздравить этого фаната-конника”.

Володя переодевается, и опять — на коня. Три часа скачек, съемок, пересъемок того крохотного кадра, где его и мой герои появятся верхом — очень далеко, на горизонте… Все завершилось хорошо, и Высоцкий благородно похвалил снятый материал и “мой успех” в дебюте.

Возвращаемся в Москву. Самолет Одесса — Москва. Рядом с нами Андрей Тарковский, у которого “Андрей Рублев” лежит “на полке”, но он надеется, что скоро фильм выйдет, хотя он ничего не дает в нем менять. А пока Высоцкий обсуждает с режиссером идею “Гамлета” (это за четыре года до нашего спектакля). Тарковский говорит, что он с удовольствием поставил бы пьесу в Англии, тогда бы два месяца — на освоение языка и контакт с актерами, а еще два — собственно постановка. И что надо реализовать метафору о кровавом времени, должно быть много крови, в Англии это пройдет. Все это обсуждается не без юмора. Вдруг напряглись: затих один мотор. Высоцкий комментирует. Оба, видимо, и в самолетах разбираются, не только в “Гамлете”. Перечисляют достоинства нашего самолета. Опять напряглись: ничего себе, второй заглох. Я отвлекаю вопросом: сколько осталось, мол, и успеем ли до оглушения оставшихся моторов приземлиться. Володя продолжает дискуссию о двигателе, о шасси, еще о чем-то темном для меня. Через некоторое время оба заявили, что третий тоже заглох. Правду сказать, следов испуга я не заметил, но озабоченность и интерес к технике явно повысились у моих соседей. Я перебиваю, нервно задираясь пародией на Высоцкого: “Володя, чего волноваться! Ты же отлично знаешь аэрогидрофаллические потенции нашего лучшего в мире парапсихофюзеляжа, а также — какая прелесть, скажи, этот турбоэлектронный, ангелохранительный и вместе с тем совершенно шестикрылый аэросерафим”…

— Дурак! — резюмировал Высоцкий. И сразу же оба успокоились: вновь загудели из трех “отдохнувших” целых два!

Потом я выяснил, что шутливо-бодро-озабоченное состояние духа прикрывало настоящее волнение, и уж я-то совсем зря острил, ибо не понимал, чем в самом деле грозил этот рейс.

А через три дня в Москве я получаю телеграмму: срочно лететь в Измаил — на пересъемку, елки-палки! Володя звонит.

— Вызов на съемку, получил?

— Получил.

— Ну и как, летишь?

— Лечу. Без настроения, Вова.

— Дурачок, пересъемка — это к лучшему, понял?

— Понял… чем мужик бабу донял…1

В Измаиле, в той же каюте, Высоцкий объясняет повод пересъемки. Эпизод хвалили, но Ролан Быков, пристрастный соучастник съемок фильма, отругал Карелова и гримеров — за мой внешний вид: “Какой он, к черту, барон? Он, в этих усах, типичный генацвале!” И наутро меня срочно снимают — безусым бароном. Снялся, принял душ, уехал в аэропорт Одессы, улетел в Москву.

Володя звонит ночью домой (не теряет контроля поручик Брусенцов): “В театр не опоздал? Как прошел спектакль?” — “Всё отлично, ваше благородие, как твоя смена?” — “Нормально, Венька, я рад, что ты звучишь добро, без дурацкой меланхолии, спокойной ночи!”

Дело сделано, слава богу, и как партнер Высоцкий должен был идти своим путем до конца съемок. Но как чудотворец, оказалось, он приготовил для меня еще один необычайный подарок.

По дороге на съемки я вскользь упомянул про то, что не знаю Одессу, а о знакомстве с городом, где прошло детство моей мамы, я мечтал. Володя запомнил мои вздохи в аэропорту — жалко в таком городе бывать транзитом, и где-то в разгар осени того же 1967-го я получил новую телеграмму с солидной подписью режиссера и директора группы “Служили два товарища”: меня опять требуют в Измаил. Причина: наш материал в браке! Видимо, они помогают Высоцкому окончательно влюбить меня в кинопроизводство… С трудом выискиваю два свободных от спектаклей дня, кляну себя за мягкотелость, а кино — за фокусы; лечу, конечно, без настроения. В аэропорту, прямо у трапа — ого, сам Высоцкий. И — ни одного мосфильмовца. Володя стоит и качается с пяток на носки. Глаза — плутовские. Сообщает: едем не на съемку, а на два выходных его дня, и он на свою голову берет меня в Одессу. Почему? Потому что моя мама детство провела в Одессе, а я там — еще ни разу! Понятно, меня ненадолго хватило на возмущение…

Володя показывал город, который всю жизнь любил, и было ощущение, что он его сам выдумал… и сетку проспектов, и пляжи, и платаны, и Пушкина на бульваре, и Дюка Ришелье, и яркие, жаркие подробности морских боев обороны, и вообще жизнь одесского порта. Мы ночевали в “Куряже”, общежитии киностудии, на Пролетарском, ныне Французском, бульваре. Там, вскладчину, решали проблему обеда — в походном режиме. Много арбузов было съедено — это я точно помню. Рядом с Володей — Слава Говорухин, Шура Фадеев2, Гена Воропаев3 (с ним и его другом Лёвой Милиндером4 дружба моя продлевалась уже в Ленинграде, в их родном акимовском Театре комедии). А напротив общежития — дом киношников. Вышли с Володей во двор — в окне второго этажа Кира Муратова… Через тридцать пять лет в Москве, в Доме кинематографистов, после премьеры ее фильма “Чеховские мотивы” подошел, поздравил и спросил: “Кира, а помните…” — “Помню, как нас познакомил Володя!..”

Я за два дня, кажется, узнал и полюбил тысяч двадцать друзей Высоцкого. Актеры, режиссеры, писатели, моряки, одесситы и москвичи… Сижу зрителем на его концерте в проектном институте. Сижу на прощальном ужине, где Володя — абсолютно непьющий тамада и внимательный хозяин. Да и весь двухдневный подарок — без единой натуги, без ощущения необычности, только помню острые взгляды в мою сторону, быстрая разведка: ты в восторге? всё в порядке?

Фильм “Служили два товарища” ждал большой успех. Роль Высоцкого высоко оценили коллеги и зрители. И сам Володя заметно гордился успехом и фильма, и своего героя. Что до моего скромного участия, об этом говорить нечего, однако характер Высоцкого не мог допустить пессимизма в свой адрес. И чудотворец элегантно завершил наши совместные “открытия” в кино.

Через несколько месяцев после выхода фильма на всесоюзные экраны Высоцкий заходит в театре в нашу общую гримерку и дарит мне книжечку, изданную Госкино: “Служили два товарища”, со сценарием и массой фото из фильма. “Вот, напиши мне что-нибудь на память о наших с тобой съемках”. Второй экземпляр книжки он дарит мне, с уже готовой надписью-автографом. Я хотел поскромничать (какое там мое участие) — Володя крепко похвалил издание: “Среди героев фильма тут две твои фотографии!” И, пролистав, явил меня в двух видах: барон Краузе в усах и он же без оных! И я, не скрыл своего удовольствия, написал ему благодарственные слова.

Надеюсь, что архив Высоцкого, в том числе подаренная им книжка “Служили два товарища”, в целости сохраняется в РГАЛИ, куда я отдал все кажущиеся мне важными для потомков автографы и документы. А мой автограф, вместе с книжкой, после смерти Володи хранится у Марины Влади, в ее части архива.

Стихами же Высоцкого по-честному горжусь:

Служили два товарища

В однем и тем полке,

И третьего товарища

Варили в котелке.

Пусть солнце киногения

Не так уж, чтоб взошло, —

Твое изображение

Есть в книге, всем назло.

Но вот в умах брожение

И рвение за гения —

Есть в книжице изъян.

Всегда уверен в Вене я:

Его изображения —

Да, наводнят “Экран”.

Мои ангелы небесные приняли это пожелание всерьез — и с тех пор меня стали звать и снимать в кино!

Глянул в “Википедию”: с 1967 до 2020 года я, оказывается, участвовал в шестидесяти девяти художественных, документальных, теле-, мульти- и иных фильмах. Но то, что поэт назвал “наводнят «Экран»”, — это можно считать осуществленным только два раза. Первый на студии “Лентелефильм”, в 1982 году, по моей сказке “Али-баба и 40 разбойников” (звуковой альбом фирмы “Мелодия”, 1981) — популярный фильм для очень многих миллионов зрителей. Второй случай, так сказать, “бешеной популярности” — “Д’Артаньян и три мушкетера”. Снимал фильм и его продолжение Юра Хилькевич, друг Владимира Высоцкого.

После барона Краузе я стал графом де Ла Фер. В Театре на Таганке через десять лет после барона Краузе я исполнил роль князя тьмы — мессира Воланда. Граф, барон и князь — меня “повышали в социуме”!

О совпадениях. В 1978 году в Одессе в соседних павильонах снимались два фильма — “Место встречи изменить нельзя” и “Д’Артаньян и три мушкетера”, и мы с Володей оказались рядом.

Знаменитый герцог Арман Эммануэль дю Плесси де Ришелье — потомок кардинала Ришелье, врага моего Атоса и остальных мушкетеров — был во Франции министром иностранных дел при Людовике XVIII. После французской революции, приехав в Россию, дружил с Александром I, по каковой причине стал градоначальником Одессы и генерал-губернатором Малороссии и Бессарабии. Высоцкий, обожатель Одессы, уверял меня, что Арман Эммануэль дю Плесси де Ришелье стал в России генералом и отвоевал Измаил, конечно, для будущих съемок фильма “Служили два товарища”. Звали его в Одессе никаким не Дюком, а просто Эммануил Осипыч, и всё. А мой славный коллега по Театру на Таганке и по фильму “Три мушкетера” Саша Трофимов хорошо сыграл кардинала Ришелье, а на съемках в Одессе отказывался именоваться Арман Иванович, а гордо представлялся: “Арман Жан дю Плесси де Ришелье!”

Слава Говорухин — режиссер фильма “Место встречи изменить нельзя” — во время съемок учился водить машину. Как-то он попросил меня, к этому времени водителя с трехлетним стажем, немного поездить с ним по городу. Вместо себя в качестве режиссера он оставил Володю Высоцкого. Мы со Славой с переменным успехом перемещались по Одессе на новом и первом в жизни Славы автомобиле. Я — в качестве тренера-надзирателя. Говорухин — в качестве экзаменуемого. На каком-то повороте он воскликнул: “Представляю, с какой детской радостью Вова сейчас дает режиссерские команды световикам, актерам, звукорежиссеру и рабочей бригаде!” Позднее Володя говорил, что народ на съемочной площадке был непослушным и без дикого крика дело еле тянулось. А Слава хвалил Володин успех: за одну смену он втрое превысил лимит пленки и времени!

И еще о совпадениях. В 1980 году, осенью, пережив смерть Высоцкого, я оказался в Тартуском университете по приглашению великого ученого-слависта Юрия Михайловича Лотмана. Там я узнал, что автором большого здания знаменитого университета был вероятный предок моего героя из фильма “Служили два товарища” — обрусевший немец Иоганн Вильгельм Краузе. В Тарту я выступал на вечере памяти Владимира Высоцкого. После выступления, общаясь с Лотманом, я благодарил его за книгу о “Евгении Онегине” и монографию о Пушкине. Памятно его согласие с моими замечаниями о некоторых сходствах в характерах обоих поэтов: Пушкина и Высоцкого. Как для Пушкина были определяющими чувство дома, личное присутствие в биографиях его персонажей и чувство собственного достоинства, так было и у Володи. Юрию Михайловичу это показалось интересным и справедливым.

Сегодня мне восемьдесят четыре года, и я ровно в два раза старше Высоцкого: ему навсегда сорок два. Я все еще снимаюсь и только что приехал со съемок. “О, как я поздно понял…” — вертится у меня в голове строчка из Давида Самойлова, — что по молодому легкомыслию не догадался, какое чудо совершил тогда, в 1967 году, Высоцкий, преодолев запреты и втянув меня в мой первый фильм “Служили два товарища”… и не поблагодарил его… Теперь и время, и место наших встреч не вернуть. И я обращаюсь в небеса: “Спасибо, Высоцкий, спасибо, Володя, актер по закулисному прозвищу Высота!”

Шамиль Идиатуллин

Только там радость

Снег шел, падал, поднимался, метался и недвижно висел, будто пыль в солнечном луче, и не было ему ни конца ни краю, сплошная белесо-серая середина между белесо-серой дорогой и белесо-серым небом. Снег то с траурной торжественностью оседал толстыми пушистыми хлопьями и лишь в последний миг, спохватившись, со всей дури кидался на лобовое стекло, размазываясь в мучную кляксу, то съеживался на ветру в твердые крупинки, расчерчивал мир быстрыми диагоналями и переходил к обдуманным затяжным атакам с разных сторон. Снег размазывался по стеклу полосами мутноватой глазури, оставляя прозрачными лишь небольшие лунки, как на картинке из детской книжки, и сбивался в комья, обволакивая дворники вспотевшей сахарной ватой. Снег изо всех сил давал понять всему, что движется, что лучше не двигаться, а залечь в теплую уютную норку и под шорох, скрип и свист за таким вот окольцованным инеем окном с картинки заниматься чем-нибудь приятным или хотя бы полезным, — и сил этих у снега было куда больше, чем у всего, что движется.

Но движение — это жизнь, а неподвижность, стало быть, наоборот. Движение же вслепую — лучший способ с жизнью расстаться.

Поэтому Насыр продолжал движение, до боли в висках и в затылке пялясь сквозь сужающуюся амбразуру, пока не приходилось все-таки останавливаться на обочине и почти уже без горестных вздохов выскакивать со скребком наперевес, чтобы громко содрать ледовую оболочку со стекла и выбрать из полостей и щелей дворников гроздья синеватых от незамерзайки жемчужин. Перед этим Насыр, конечно, вглядывался и в обочину, и в зеркала, чтобы не впилиться куда-нибудь и не поймать распахнутой дверцей невнимательную машину.

Машин не было. И обочины были пустыми, всегда. Ни торопливых путников, ни прикорнувших машин, ни терпеливых бабушек под остановочным козырьком. Одна только женщина.

Насыр вздрогнул.

Женщину он заметил, лишь завершив в такт надсадному скрипу со скрежетом врубаться в ледовый пласт по периметру лобовухи и смахнув остатки снежной пыли щеткой. Скрип издавала под порывами ветра жестяная табличка с автобусным расписанием. Насыр, когда выскакивал из машины на предостановочном пятачке, не вглядывался, конечно, в тень павильона, вот и не заметил женщину, которую маскировала еще и одежда — длинное темное пальто, почти сливавшееся со сгустком мрака, даже на взгляд куда более стылого, чем пуржистый ветер над дорогой. А светлое пятно лица могло оказаться, например, следом крупного снежка.

Насыр вздрогнул сильнее, поспешно запахнул расстегнутую куртку и крикнул, в основном чтобы набраться уверенности:

— Подвезти вас?

Светлое пятно чуть качнулось — ага, значит, все-таки человек, а не след снежка — и снова застыло.

Похоже, соображалку уже отморозила, подумал Насыр с беспокойством и сказал громко, но убедительно:

— Все равно в город еду, давайте подброшу. Автобусы сегодня после обеда раз в час ходят, замерзнете.

Светлое пятно не шевелилось. Боится, понял Насыр с досадой. Она-то мое лицо видит. Может, всех таких боится.

Он добавил уже тише:

— Я таксист, в Осинки клиента отвез, на обратку никого не нашлось, пустым еду. Вас за так довезу.

Насыр подождал, застегивая куртку, хмыкнул и шагнул к машине. Не хочет — не надо. Ей, в конце концов, жить. Ну или не жить.

Силуэт шевельнулся — как именно, Насыр не разглядел, но сразу сообразил, что женщина посмотрела на часы на запястье или в телефоне, почему-то не давшем ни малейшей подсветки.

— Еще рано, — сказала она.

Тихим грудным голосом сказала, но Насыр услышал: как раз стих ветер и прервался тоскливый скрип. Он сам едва не заскрипел от внезапной колючей дрожи, взбежавшей от лопаток к макушке, и ответил:

— Помирать всегда рано. Заболеете или еще чего хуже. Давайте хотя бы до Московской подброшу, там магазины и кафешки сегодня допоздна. Или куда удобно. В тепле ждать приятней.

Она опять двинула, кажется, рукой — очевидно, все-таки с телефоном, и до Насыра дошло:

— А, вы такси заказали на конкретное время? Так я преду-
прежу сейчас диспетчера, что перехватил, а с водилой рассчитаемся, нормально все будет. Там опять вся система упала, и приложение, и навигатор тоже, вообще ничего толком не работает. Да вы знаете, небось. Телефон снова телефоном стал, чисто позвонить.

Он усмехнулся и для очистки совести уточнил:

— Поедем, а? А то я потом изводиться буду, а тут дубак, а вы одна, и вообще.

Насыр был почти уверен, что женщина не пойдет и коли не замерзнет здесь, так отстудит себе все на свете, коза упрямая. Поэтому он собирался, как тронется, позвонить Трофиму или Боре, которых диспетчеры использовали в таких, не слишком частых, но все-таки регулярных, случаях.

Не дождавшись ответа, Насыр кивнул и сел в машину. И снова вздрогнул, потому что одновременно с его дверью захлопнулась правая задняя дверь, а женщина, оказавшаяся изумительно проворной, щелкнула ремнем безопасности и замерла на диване, глядя на Насыра через зеркало, но как будто прямо в глаза.

Не женщина это была, а девушка. Ослепительная.

Глаза у нее были красивые, черные, и сама она была очень красива, очень молода и очень бледна. Еще бы, столько на морозе проторчать.

Растекшаяся от заднего сиденья волна холода сунулась Насыру за ворот и к бокам. Он поежился и поспешно включил печку, бормоча, что сейчас тронемся и согреетесь сразу. Сзади тут же дохнуло жаром, аж шея взмокла и мгновенно высохла. Насыр смутился, убавил градус, включил поворотник и начал выезжать из кармана, но тут же дал по тормозам.

Мимо пролетел темный спорткар, опасно вильнув и заорав сигналом, звук которого стремительно менялся согласно какому-то физическому закону. Насыр вдохнул в тон сигналу, пробормотал: “Вот… летчик”, с трудом оторвал от руля холодные мокрые пальцы и вытер их о штаны, похвалив себя за то, что не выругался при девушке. Да не только в девушке дело. Не выругался — всяко молодец, ибо сказано: “Не злословьте” и сказано: “Тот, кто слышит и судит каждое слово, всегда рядом”.

А если бы я на печку не отвлекся и успел выехать на дорогу, он бы в меня обязательно врубился, с ужасом осознал Насыр и снова принялся вытирать ладони о штаны. Или догнал бы на следующем повороте, там как раз слепой участок. А сбрасывать скорость водитель спорткара, похоже, не привык.

Девушка громко вздохнула. Ну да, сели и не едем, кругом на километры никого, вечер надвигается, и кто его знает, что водитель задумал.

— Все нормально, уже трогаемся, — поспешил успокоить Насыр.

Он дисциплинированно посмотрел в боковое, потом в верхнее зеркало и ободряюще улыбнулся. Девушка в ответ не улыбнулась. Она смотрела в зеркало, прямо в глаза Насыру, серьезно и даже строго. Сидела девушка уже не прямо, а очень расслабленно, и пальто у нее, оказывается, было расстегнуто и сверху, и снизу, и белая кожа сияла, сверху и снизу, ярко и остро, как галогенка или даже язычок ацетиленового пламени.

Так же ярко и остро Насыр понял, что под пальто на девушке ничего не надето.

Понятно, почему так озябла, подумал он машинально и спохватился: что, даже на ногах ничего? Ну, ниже ослепительной и совершенно чеканной коленки?

Длиннющая узкая голень переходила в длиннющую узкую лодыжку и длиннющую узкую ступню, так что нога походила на мускулистую анаконду-альбиноса. Вправду босиком, понял Насыр. Это как же она до остановки-то дошла? И откуда? Или ее выбросили там?

Но тут девушка сняла ногу с ноги и, не отрывая угольного взгляда от зеркальца, неспешно развела мраморные коленки.

Насыра опять обдало жаром, уже не понять, сзади, спереди или изнутри. Он поспешно отвел глаза, снова вытер руки о штаны, вернул рычаг на нейтралку и сказал, предварительно откашлявшись:

— Вы если про оплату беспокоитесь, не беспокойтесь. Не надо ничего.

Сзади молчали. Насыр пожал плечами и раздраженно добавил:

— Если так хочется, можно на телефон бросить.

Сзади донесся шорох. Насыр нерешительно глянул в зеркало и расслабился. Теперь белым светилось только лицо девушки, а силуэт был беспросветно темным, даже лежавшая на коленях ладонь, вроде пустая, но выставленная так, будто держала телефон. Сидела девушка уже прямо и смирно, даже снова успела пристегнуться, кажется.

Насыр, запнувшись, с некоторой досадой продиктовал номер. Девушка принялась чертить темным пальцем по темной ладони, нет, по кожаной перчатке, — снова нет, не перчатка это, а все-таки телефон, и да, экран у него совершенно без подсветки, как у читалки на электронных чернилах.

— Сумма на ваше усмотрение. Но лучше на эти деньги подарок кому-нибудь купите. Хоть себе, а лучше детишкам, соседским, допустим, или племяннику. Печеньки там, игрушку. Правда, мне приятней будет.

Он сказал это больше для себя или того самого всегдашнего судьи-слушателя, чем для девушки, которая вряд ли привыкла не получать, а делать подарки, тем более детям — молодая больно. Понизив голос, Насыр совсем для себя пробормотал привычно: “Бисмилля”, снова проверил дорогу по зеркалам и тронулся, стараясь не отвлекаться на ухваченный пристальный взгляд сзади. Не пристальный даже, а пронзительный. Пронизывающий.

Смотри, кривляйся, ногами болтай, да хоть закувыркайся там, только меня не трогай и сама будь здорова, подумал Насыр мрачно. Девушка, кстати, может вправду быть нездоровой, не умственно даже, это бы ладно, кто сегодня здоровый-то, а физически — раненой, простуженной или просто голодной.

— Слушайте, может, вы есть-пить хотите? — спросил он. — Вот водичка, и шоколадка вроде была, если что.

Он выудил из держателя бутылочку, мельком подумав, что такая может и побрезговать, поэтому добавил:

— Долго голодать нельзя, особенно на холоде, не пить тем более.

Протянуть воду назад Насыр не успел. Опять заныло в затылке и онемели пальцы, в ушах загудело, и все вокруг стало непонятным и неправильным. Он уронил бутылку в держатель, вцепился в руль, вильнул, отскакивая от обочины, тут же аккуратно, чтобы не занесло, затормозил, остановился и вгляделся в зеркало. Уже не обращая внимания на заднее сиденье, Насыр врубил аварийку и дал задний ход.

За снежным бруствером обочины барахталось что-то похожее на крупную собаку или поддельного медведя. Вернее, человека в ростовом костюме медведя.

Насыр остановился, чуть не доезжая, и выскочил из машины.

Не было никакого ростового костюма, но человек был. Женщина в просторной бежевой куртке, распахнутые полы которой и сбивали с толку, как и заснеженные уже волосы, болтавшиеся не в такт ветру.

Женщина пыталась выбраться на дорогу через снежный вал, отделявший асфальт от заснеженного поля. Ни перелезть поверху, ни пробиться насквозь сил у нее не хватило. Она тыкалась в снежные комья головой и плечами, застывала и тыкалась снова, оставляя темные пятна.

Что за женский день сегодня, подумал Насыр с отчаянием. И почему с каждой женщиной всё хуже и страшнее? Наверное, так в жизни устроено. Но почему именно сегодня все это началось — вместо салатов и плова в семейном кругу?

Он прыгнул на бруствер и ухватил женщину под мышки. Женщина немедленно обмякла, став неподъемной. Насыр напрягся было, стараясь не обращать внимания на слишком сильный и сладкий запах духов, но тут же одумался. Дерганья и перетаскивания могут разодрать что-нибудь надорванное или еще как-то повредить. Он осторожно разжал руки, так, чтобы женщина не уткнулась носом, вернулся, не чувствуя снега в ботинках, к машине, сдал еще и, покряхтывая, загрузил женщину на переднее сиденье.

Насыр выпрямился, подождал, пока из глаз уйдет белесая пелена, и осмотрелся.

Фиолетовая корма торчала из снежного поля в полусотне метров. Кривой след, продранный спорткаром, уже затягивало пушистым слоем, как грядку укрывным текстилем.

Насыр сел за руль, подъехал к точке, в которой жирный и кривой тормозной след нырял в помятый бруствер, выскочил из машины и побрел как мог быстро по небрежно взрытой полосе, увязая сперва по колено, потом по бедро.

Водитель спорткара, насколько понял Насыр, впрямь попытался пройти повороты на полной скорости. Это было опасной ошибкой. Еще сильнее водитель ошибся, дав по тормозам, причем дважды. Сперва, когда машину занесло — и в результате спорткар, потеряв управляемость, пошел юзом. Второй удар по тормозам заставил спорткар, подпрыгнув, улететь с трассы в заснеженное поле. И это тоже можно было бы пережить — кабы снег не скрывал то ли валун, то ли прикопанный бетонный блок, в который спорткар и врубился на полном ходу.

В этом водитель был, конечно, уже не виноват. Но кучка мелких оплошностей и ошибок часто складывается в беду, которая сжирает и совсем непричастных.

Насыр не стал изучать препятствие, остановившее спорткар со смертельной бесцеремонностью. Он сразу прогреб к водительской двери и заглянул, смахнув снежинки, через стекло, нижняя рамка которого застыла вровень с уровнем сугроба, — спорткар засел с сильным креном на нос и левый борт.

Стекло было как экран древнего телевизора с издыхающей лучевой трубкой: трудно понять, что он показывает, а что отражает. В салоне темно, вокруг смеркается, к тому же мешают отражения снежного поля и собственных плеч, а еще сильнее — белесая пелена утомления, снова растянувшаяся вдоль глаз. Насыр нашарил и рванул ручку двери — та не шелохнулась, — проморгался и снова прильнул к стеклу.

За стеклом светлые, темные и совсем черные пятна и полосы шевельнулись, сложившись в четкую картинку. Матовый чехол, растянутый поверх руля и приборной доски, был подушкой безопасности, поблескивающая округлость на ней — бритым виском водителя, неловко уткнувшегося в подушку свернутым носом и правой скулой, а лениво шевелящиеся змейки на округлости — струйками крови.

— Э, брат, ты жив?! — заорал Насыр, стуча в стекло.

Подушка, висок и краешек век в тени еле заметной глазницы, кажется, затрепетали — возможно, от стука. И что-то шевельнулось в глубине салона.

Насыр вгляделся и вроде бы разглядел еще одно лицо, странно знакомое, похожее на след снежков в темном холодном углу.

Оно слегка качнулось, вроде как кивая, и голова водителя тоже слегка качнулась, будто соглашаясь, и тут же шевельнулись плохо различимые плечи и шея, обмякая, а кожа на лбу и скуле будто обвисла, а под глазом, наоборот, чуть втянулась и пожухла, как лепестки сорванной позавчера ромашки.

Насыр бывал на похоронах и видел аварии со смертельным исходом. Он знал, что мертвый человек совершенно не похож на живого. Этот стал мертвым.

Мертвых следует помнить, но заботиться надо о живых.

Насыр развернулся, обошел машину с кормы и добрел до пассажирской двери. Она была приоткрыта, снег вокруг изрыт и закапан темным. Пятна неравномерным пунктиром сопровождали широкую неаккуратную борозду, криво уходящую к дороге. Не отвлекайся, напомнил себе Насыр и присел перед щелью, чтобы вытащить пассажира с лицом, похожим на пятна снежков.

Пассажира на переднем сиденье не было.

Насыр попробовал рассмотреть через небольшое стекло, полузанавешенное чем-то изнутри, задний диван, которого в спорткаре может и не быть, ничего не разглядел и, пыхтя от напряжения, попытался просунуться в приоткрытую дверь. Никого там больше не было — только водитель, безнадежно мертвый даже в этой проекции, похожие уже не на чехлы, а на мешки из-под муки подушки безопасности, обвисшие поверх бардачка и боковой стойки, полутьма и неприятный дымно-сладкий запах. Насыр даже не успел насторожиться — понял, что это смесь парфюма, мужского и женского, с перегаром и вонью пиропатронов, которыми выстреливаются подушки безопасности.

— Есть тут кто? — спросил Насыр на всякий случай, просунул руку за спинку кресла и пошарил вслепую.

Рука почему-то опять заледенела, а когда Насыр подался назад, заледенел и затылок. Как будто на него легла ледяная ладонь, длиннющая и узкая. Белая.

Насыр выпрямился так торопливо, что едва устоял на ногах, — а на миг даже показалось, что не устоял он, а с легкостью китайского акробата ушел в заднее сальто. Насыр качнулся, чтобы утвердиться попрочнее, и глаза резанула белая пустота, распростертая во все стороны, как будто он все это время бродил по фантастическому лабиринту из ледовых экранов, занятых изображением высокой четкости, и вдруг их разом выключили.

Белую пустоту прорезала лишь тонкая нить, уходящая в бесконечность впереди, странная, вроде черная, но иногда вспыхивающая огнем то ли алым, то ли фиолетовым, и почему-то