Ольга Ярмакова
Вихрь переправ: 3. С собой проститься придётся

Обретший себя

Голова кружилась и трещала, словно накануне он гулял как юный повеса, надравшийся до зелёных чертей. Но память при нём осталась впечатляюще трезвая и кристально прозрачная. Он помнил каждый вдох и выдох, каждый глоток, с которым старая жизнь, точно омертвелая кора, сходила с его расшитого рубцами сердца.

Вчера он твёрдо решил: хватит жить в метаниях памяти, в завывании эха имён, поблёкших и высохших, как прошлогодние листья. Пора двигаться хоть куда-то. А для начала сгодится и эта точка. Точка нового отсчета.

Поморщившись, он высвободился из чьих-то рук, те сонно цеплялись за него чуждыми и бесполезными якорьками. Стараясь не добавлять гула в больной голове, он медленно двинулся к краю постели и тут же наткнулся на новое препятствие в виде тела – голого, женского, сонного тела. Сколько же их тут? Две, три или все пять? Ночью вокруг него вилось пять молоденьких и смазливых куртизанок – каждая так и норовила обойти другую, лишь бы оказаться в его постели первой. Проклятый угар! Чёртова мужская слабость.

Он зажмурился и перелез через спящую девицу, пройдясь животом по её прохладной спине, та что-то устало простонала, но не дёрнулась и тут же громко засопела.

Наконец его ноги опустились на твердь пола. Холод паркета передался ступням, а за ним всему телу. Только теперь он сообразил, что абсолютно гол и понятия не имеет, где его одежда. Подслеповато щурясь в полумраке, – над ложем королевских размеров тускло изливал розоватый свет настенный бра, – он скорее с досадой отметил: девушек четверо. Две девицы лежали по бокам от него, и парочка в изножье. Все блондинки. Его упрямый пунктик.

Та, что справа, даже ничего, только, пожалуй, чересчур тоща. А слева… Лица он не видел, недавняя соседка по постели лежала на животе, утопив в подушку половину лица, а другую его часть накрывали сползшие волосы. Ну и хрен с ней. Дурнушку он бы не подпустил к себе, значит, приемлемая. Что до сладкой парочки, те, безусловно, близняшки, ну или таковыми ему показались. Они даже во сне лежали, прилипнув друг к дружке, ну точно любовники.

Как обычно к горлу подступила дурнота. Нет, дело не в перебранной дозе крови и не в переутомлении – то всё не про него. Эти обнажённые тела, безымянные лица – для него они сливались в одну ночь, не имея начала и конца. Какая-то промежуточная станция похоти. Попытка сбежать и забыть, заткнуть на миг брешь черноты, что не унималась и не думала зарастать. Сколько ночей прошло с тех пор, как он познал горечь? Он всё прекрасно помнил, но отсюда, из спальни с затушёванным светом, в котором голые тела женщин представали всякий раз остовами мертвецов, омытыми кровью, ему чудились столетия. Хотя прошло меньше двух лет.

Надо бы избавиться от шалав; он предпочитал встречать рассвет в одиночестве. Так ему представлялось честнее перед самим собой. Пускай брачные узы давно пали с его сердца, душа же сопротивлялась, и подавляемая ночами, в дневное время неумолимо взывала к совести, для острастки натравливая неподкупную память.

Где же одежда его? Хотя бы брюки, чтобы предстать перед подручными в достойном виде. Пошарив по комнате среди беспорядочно разбросанных островков женской одежды, ему удалось разыскать среди дамских шмоток брюки и рубашку. Измятую и сдобренную засохшей кровью рубашку он накинул, предпочтя не застёгивать. Всё равно ненадолго: как выставит шлюх за дверь, сразу снимет с себя всё, а затем – незамедлительно в душ. Смыть угарную ночь, на этот раз последнюю в бессмысленной череде.

Выглянув за дверь, он обнаружил в сторонке на стуле задремавшего охранника: парень лет двадцати, очевидно, из последних остатков сил держался, неся караул, но юность, бессонная ночь, да и откровенная скука, что уж говорить, доконали паренька. Начальник нахмурился и хотел рявкнуть по обыкновению, но что-то в безмятежном лице спящего переменило настроение и он, подойдя вплотную, негромко позвал:

– Ма́рик, эй, Ма́рик.

Не так уж и глубоко погрузился в сон юнец, как только его имя прозвучало в коридоре, он вздрогнул и нервно встрепенувшись, вскочил со своего места. Близкий вид начальника, к тому же явно подловившего его, Марика, на месте преступления, вконец обескуражил и напугал молодого человека. Он уже изготовился получить нагоняй и открыл рот, дабы начать извиняться, но в сонной голове как назло ничего не возникало – все мысли ещё пребывали в благостной воле дремоты.

– Хоть кто-то выспался, – ровным голосом произнёс главный. – Я тоже хотел бы поспать, но один. Там, – он поморщился, не глядя в сторону спальни, – надо прибраться.

– Хорошо, господин, – тут же с энтузиазмом откликнулся Марик.

– За десять минут управишься? Я подожду в кабинете.

– За пять, господин!

Взгляд холодных серых глаз задержался на лице подчиненного, словно что-то припоминая, но вот он соскользнул с Марика и устремился к соседней со спальней двери – к кабинету.

– Нет, Марик, десять минут, не меньше, – донёсся сдержанный голос босса, он уже направлялся в кабинет и говорил, на ходу, не оборачиваясь. – Негоже провожать дам второпях, даже у путан есть право на достойные сборы.

Парнишка что-то ответил, но его лепетание растеклось в воздухе бессвязностью. Во всяком случае, начальник уловил тон готовности и того было вполне достаточно.

Скрывшись за дверью смежного с опочивальней помещения, он замер. Тьма, впустившая его в свою обитель, царствовала с самого вечера, как только он покинул кабинет в шесть вечера, погасив свет. Если он справа пошарит рукой по стене, нащупает выключатель – мрак канет к чертям в преисподнюю. Правая рука медленно поползла вверх по стене, как вдруг остановилась совсем близко от нужного рубильника и немедленно упала вниз.

Он передумал. Зачем портить тьму, когда на душе свет давно угас? Всё равно он здесь на десять минут. Через полминуты глаза привыкли к черноте, та будто выцвела под его взором, открывая ему всю подноготную его убежища. Стены, облицованные высокими до потолка шкафами, забитыми под завязку книгами. И все издания на одну тему, она заняла его ум с полгода назад, но её навязчивость поразительна: одержимость способна неделями, месяцами собирать крупицы ценности, если воля ей подчинена. А у него воля была не то чтобы железная, – каменная!

Даже громадный письменный стол с главенствующим на нём ноутбуком, утопал в архивных папках с многочисленными свидетельствами, скрупулёзно собиравшимися по всему свету с незапамятных времён. А сколько их распихано по шкафам? Начиная с легенд и детских сказок, заканчивая достоверной статистикой и чёрно-белыми, цветными фотоснимками доказательств.

Отчего же ему не давала покоя мысль о том, что некоторым от природы доставалось чуть больше, чем остальным? Нет, он считал, что это даже чересчур. Если бы дьявол существовал, и к нему можно было попасть на приём, то за ту возможность, что доставалась некоторым с рождения, легко продать не то, что душу – жизнь! Но куда там. Вот если бы заполучить себе в штат этакого счастливчика, тогда б желанная месть уже из призрачной перешла в ранг реалии. Вот тогда бы праведники угодили в его западню, и уж тогда он заставил бы их танцевать на раскалённой сковороде своего мщения.

Он и не заметил, как приблизился к окну, оно располагалось как раз напротив двери. Широкое, вытянутое, с арочным верхом, окно открывало ночную суть, ведь с вечера его никто не зашторил. Так странно, ни единой звезды на чистом, вороновом полотне неба. Лишь одинокий серп-месяц – солнечная прореха в чернильном полотне небес. Мужчина у слепого окна вздрогнул. Он мысленно сравнил себя с небесным одиночкой, и на душе стало ещё гаже и горше: один в своём безмерном космосе страданий и горд настолько, чтобы заслониться от всего сущего, выставив напоказ ни больше, ни меньше – кусочек себя.

За стенкой, в спальне, послышались строгие окрики (то Марик усердствовал, подгоняя сонных дам) и как результат – недовольная перебранка тех с охранником.

В темноте секунды тянутся минутами, а минуты перетекают в часы. Возня и ругань вытекли за пределы спальни и перекочевали в коридор.

– Монстр! Так и передай ему! – донесся за дверью раздосадованный дамский голосок с примесью истерии. – Не мог дождаться рассвета. Сволочь, гонит в ночь.

– Иди, иди, давай, – напирал тут же суровым тоном голос Марика. – Тебе и того довольно. Небось, господин не поскупился.

– Не поскупился, – передразнила его с едкой интонацией та же потаскунья.

– Ну и закройся на замок, – ледяным, беспрекословным голосом приказал охранник.

Надо бы ему вменить: урезать общение с этими особами. Нечего с ними лясы точить, иной раз молчание действует на людей пуще слов. А с другой стороны, повторять подобные ночи он расхотел. Угарные ночи, затмевающие совесть, но бессильные пред памятью. Что толку с них, если после похмелье жёстче и беспощаднее, чем от крови и алкоголя?

Кровь…. Да, когда-то она дала ему краткость забвения. На месяц? Три месяца? А потом? Выяснилось довольно скоро, что он не подвластен зову крови, как большинство. Слабость, что подтачивала многих, в нём обрела столь мощную силу, что за пять месяцев из рядовых вурдалаков он выбился в единственного лидера своего города. А затем, будто застрял в петле времени, повторяя ритуал оргии еженощно, а днями руководя кровавой сетью вурдалачьей группировки.

Голоса в коридоре стихли. Он прошёл к стене, служившей перегородкой меж кабинетом и спальней, нащупал секретный рычаг, нажал, тем самым отворив дверь, замаскированную под книжный шкаф.

Слова шлюхи застряли в его гудящем мозгу: она назвала монстром – кого? его? или Марика? Даже странно, но его отчего-то цепляло простецкое ругательство. А ведь в постели оно имело совершенно иной оттенок и вкус из тех же уст. Ну да, это то же самое, как и с прочими словами: важен смысл вложения, а не внешняя оболочка. Те же понятия "мрачный", "серый", "тёмный" не всегда несут в себе оттенки чего-то зловещего и тягостного. Ведь и грозовая, свинцовая туча – с виду угрюмое создание – может одарить кого-то радостью: разразиться долгожданным дождём.

Он улыбнулся этому размышлению, совсем чуть-чуть, уголками губ, но оказавшись уже у самой постели, на которой царил хаос из скомканных и несвежих простыней, очнулся и помрачнел.

Здание, в котором располагались штаб-квартира вурдалаков и частные покои вожака, не особо удовлетворяло его вкусу и потребности в одиночестве. Народу тут околачивалось прилично по делу и без; он и рад бы всех выпроводить, и те бы подчинились беспрекословно – так возвеличилась его власть – но тем он и отличался от предшественников, что проявлял себя внимательным властителем.

«Как ни борись с природой души, а не вытравишь из себя гуманность, если такова дана тебе вселенной» – так говорила она в ненастные дни его жизни, прошлой жизни. Когда он решился идти по головам, зная – терять больше нечего – её голос вывел его из мрака и удержал то немногое достоинство, что сохраняет в человеке человека. Именно тогда это его спасло и выдвинуло на голову выше всех прочих. Даже самые пропащие и гнусные типы устали от бездушной жестокости и презрения, и стоило дать им крупицу уважения и толику любви, как его возвели в ранг бога. Как ни борись с природой души…

Он с остервенением сорвал простынь, за ней другую и так – пока ложе не стало таким же нагим, как он минутами ранее. Из платяного шкафа, единственного, кроме кровати, предмета мебели, он вынул порцию свежего постельного белья и скрупулёзно принялся выстилать простынь, с маниакальной дотошливостью заправляя уголки и разглаживая мельчайшие складочки. Если «проводы» отработавших куртизанок он сбагривал на подручных, застилку белья не доверял никому, даже горничным. Ещё один пунктик.

В ду́ше, встав под сильный напор обжигающе горячей воды, он задержался на десять минут. Вода, почти кипяток, вытравливала с кожи все запахи, ласки и прочие мерзости, коими он замарался по привычке. Это был ещё и способ сдерживания слёз – боль отвлекала от них как ничто иное. А плакать он не собирался, ни в коем разе, во всяком случае, пока не погрузится в сон, а там он уж не властен над собою.

Обнажённый и мокрый, вытираться после душа сил не осталось, он упал на постель. Влажные волосы тут же пропитали подушку водой, но ему было на то плевать. Тоска не замедлила вгрызться в сердце, подбросив для глубины боли образы тех, кто в будущее с ним не шагнёт. Тело, повинуясь нахлынувшей агонии, выгнулось и сотряслось, из горла вырвался стон горький и бичующий.

– Мария! Дори́ка!

Никто более не слышал от него тех священных для него имён и не услышит. Потому что не достойны. Всё что угодно пусть осквернят, вычернят, обратят в пепел, но только не эти святыни!

Он стиснул зубы крепко, до боли, силясь заглушить стоны. Зажмурил глаза.

До рассвета оставалось около двух часов или того меньше; ему хватит отдохнуть. А днём… Днём всё проще, на виду, в заботах и делах боль притуплялась, и владеть собою было легче. Так просто, что никому и в голову не приходило, каково ему в предрассветные часы.

Усталость всё ж смилостивилась над ним и, спровадив горесть, затуманила разум долгожданным сном.

Шум, что точил его голову, обессилел и стих. Картины, бесцветные, точно в раскраске, проступали тонкими контурами, сменяя друг дружку, разбухая от полнивших их плоские и мёртвые тела красок. Он едва успевал признать ту или иную работу незримого мастера, чья кисть-невидимка окрашивала и одухотворяла полотна прошлого.

Одна – безусловно, прошедшая оргия в его спальне. Столько мрачных оттенков красного, столько грязных подтёков.

Но картина, словно альбомный лист оторвалась и рассыпалась прахом, высвобождая на свет новые образы, свежий эскиз. На нём в круглом зале днём заседал совет вурдалаков, где решались и вершились важнейшие вопросы. А в центре стоял он. Как ему надоел этот дом! Ещё немного он потерпит этот вертеп, но когда-нибудь он переедет далеко отсюда, обязательно на берег океана, как мечтала она, как мечтали вместе…

Тут же события в зале заседаний вспыхнули ярчайшим огнём, и распались пеплом. Ворох из карандашных набросков окружил его и завертелся. В голове озарилось: выбирай.

Он протянул руку и выхватил случайно подвернувшийся листок. Простота линий и сюжета заворожили его взор, оставалось ждать, как краски оживят застывшее действо. Мальчик и девочка в момент знакомства. Их первый встречный взгляд: её – открытый, тёплый, лучистый, его же – изумлённый и недоверчивый. До сих пор он не верил, что существует взгляд подобный этому. Им по четырнадцать лет и отныне начался общий отсчёт биения их сердец.

Картинка истончилась в его руках и искрошилась. Но ничего, ещё много других и он выудил следующую случайность.

Всё те же дети, но уже старше, упивались друг другом на расцветающем нежными красками полотне. Худощавый, высокий юноша с длинными волосами цвета воронова крыла и девушка с пшеничными локонами, достающая ему до плеча. Да, Мария была не из миниатюрных девиц, но стройностью могла поспорить со многими из них.

Мария! Имя ожгло пальцы и вмиг обратило в черноту милую картину. Но он не привык сдаваться, выпростав руку, он сцапал затрепетавший в пальцах рисунок.

Безусловно, то был один из самых светлых дней. Юноша и девушка в свадебных нарядах лучились радостью и давали вечные клятвы. Клятвы, от которых ему уже не откупиться, даже если бы сам того хотел. Если бы можно было воззвать к ним и призвать её к жизни! Он скомкал лист и отшвырнул. Но любопытство сказалось – рука сама собою врезалась в живой водоворот бумажных этюдов и вынула очередной улов.

Их юная семья стала больше. Теперь в его руках жила, дышала и, несомненно, любила его – крохотная дочурка, малышка вобравшая красоту матери и взявшая от отца цвет глаз. Подарок бога, не иначе. Так её и назвали – Дори́ка.

Пальцы задрожали и утратили власть над картиной, лист выпал из рук и канул во тьму, что кипела под его ногами.

Но нет! Ещё не всё! Он потянулся к бумажному вихрю и вырвал сразу несколько полотен, ворох запротестовал громким шуршанием, но подчинился его воле.

Он впился взглядом, выхватывая каждую деталь, не пропуская ни единой точки.

Они втроём у рождественской ёлки. Мария в восхитительном бирюзовом платье, оно так превосходно подчёркивало её светло-синие очи и благородно оттеняло пшеничные волосы, которые с годами сильно отросли. Он возмужал, но по-прежнему носил длинные волосы, правда, аккуратнее, чем, будучи подростком. На нём белый с огромным воротом свитер и синие, почти в бирюзу, брюки – прихоть супруги. А меж ними их малышка Дори́ка. Девочке исполнился третий год. Её нарядили в серебристое платьице, и до чего же она хороша! В отсветах разноцветных огоньков ёлочной гирлянды казалось, будто то не платье, а чешуя русалки, о чём радостно во весь свой звонкий голосок и возвестила свое откровение Дорика.

– Из неё выйдет буйная фантазёрка. Не находишь, Влад? – прошептала ему на ухо жена.

– Как минимум, достойная сказочница, – улыбнувшись, вторил он ей. – Как ты.

Как ты… Эхо в его ушах – стылый ветер. Его взгляд приклеился к иному сюжету.

Дорике семь, а ему и Марии по двадцать шесть. Дочка всё больше напоминала ему Марию – хрупкая, с открытым, честным взглядом и светлыми льняными волосами. Они отдыхали на берегу Северного океана, на одном из Ибисовых островов. Маленький долгожданный отпуск. Позади них в нескольких сотнях метров стоял старинный каменный дом с высоченным забором и ухоженным садом внутри. В окружении пахучего багульника, на скалистом берегу Ярого моря этот особняк сразу приглянулся Марии. Где-то поблизости неистово грохотала неудержимыми водами местная река. Названия никак не запомнить.

– Влад, как бы было превосходно, – сказала Мария, особенно подчёркивая слово «превосходно», – когда-нибудь перебраться сюда, на край земли, и остаться здесь насовсем.

Она перевела мечтательный взгляд на даль солёных вод, и он впервые приметил затаенную грусть в уголках её небесных глаз. Что это было? Предчувствие? Он молчал, обдумывая, а тем временем Дорика подошла к краю берега, обрывистого и высокого не только для маленькой девочки, но и для взрослого.

– Мамочка, папочка, а в море водятся русалки? – спросила она, опасно наклоняясь над обрывом. Тема русалок её так и не оставила.

На него накатила необъяснимая волна ужаса. Он не желал рисковать, и в два счёта подхватив на руки дочурку, шутливым, беззаботным тоном произнес:

– Ты ж моя фантазёрка. Ну какие русалки? Это в книжках их целые моря и океаны, а там, – он небрежно указал в сторону воды, – только рыба, да и ту, чтоб поймать, придётся попотеть.

Дорика протестующее лопотала в защиту своей веры – веры ребёнка в чудеса, её слова обдавали его лицо теплом, но он того не замечал, погрузившись в раздумье. Он-то уже знал, как и Мария, что есть существа куда опаснее русалок. Но как всякий заботливый отец не желал, чтоб дорогое сердцу дитя рассталось с детством прежде времени. Если бы можно было оградить, защитить от всего на свете.

Вот и третий лист. Ворох вокруг отступил от него и вошёл в тень. Других попыток созерцать мгновенья прошлого не будет. Он со щемящей болью в сердце обратил взор к последнему шедевру своей памяти.

Утрата – вот и весь смысл. Сломленный мужчина с волосами цвета воронова крыла один, на коленях у двух свежих могил. Их не стало, Марии и Дорики, три месяца назад. Кто мог знать, что его работа, сомнительные деловые отношения, вмешаются в естественный порядок вещей. И он не знал. Нет, лгать себе можно сколь угодно, но правда о себе напомнит в любом случае. Он уже чувствовал, и впервые тогда – полгода назад на берегу океана с ворковавшей о русалках дочерью на руках. Не остановился вовремя и подвёл их обеих. В случайности он также не верил: не может вот так наехать на пешеходов средь бела дня исправный автомобиль, а после, бросив умирать раненых, умчаться прочь. Ему напомнили о его месте в этом мире самым гнусным образом. Вурдалаки помогли ему выявить след праведника, управлявшего тем авто, они же приняли его в свои ряды чуть позже, когда боль и угрызения совести довели его фактически до безумия. Он отомстил, жестоко, медленно, с лютым упоением. Но боль никуда не ушла. И тогда он понял, что пора сбрасывать шкуру прежней жизни – похоронить там же, где лежали его любимые.

Он взял себе новое имя, старое ничего не значило в новом мире. Вскоре он понял, что намного смышлёнее и сильнее простых вурдалаков – это стало отправной точкой вверх, куда он решил пробиться, во что бы то ни стало. Не ради себя, но ради них. Все цепочки исходили из одних рук, и те руки он собирался вырвать с мясом. Праведники всегда будут соперниками вурдалакам за власть: кто первый, тот и выиграл партию.

Дверь в спальню бесшумно приоткрылась, и в сторону кровати скользнула гигантская звериная тень. За нею в проёме двери образовался Марик, робко взирая в полумрак наглухо зашторенной комнаты.

– Господин, – смущённо обратился он туда, где лежал босс, – ваш прислужник настаивал, потому я его впустил.

– Правильно сделал, Марик, – раздалось из темноты.

Голос ровный, холодный, впрочем, как и всегда, хотя в интонации проскользнула – или причудилось охраннику? – дрожь.

Прислужник, громадный пёс, принюхавшись к застоялому в помещении воздуху, что-то недовольно прорычал и улёгся тут же на полу, подле господского ложа.

– Волкодлака всегда следует пускать, как он того возжелает, – добавил хозяин пса.

Дверь закрылась, восстановив тьму.

Он открыл глаза, не желая долее мучить себя кошмарами. Сну всё же удалось раскошелить его на несколько слёз.

С этой минуты он отрёкся от беготни по замкнутой петле, приняв новую цель и заключая себя в оковы свежей клятвы. Зачем довольствоваться ролью местного князька, когда в твоих руках сила, способная возвеличить тебя до пределов короля? Давно у вурдалаков Терриуса не имелось крепкого верховного вождя, которому бы подчинялись все. Что ж, не год, не пять, пусть даже не десять лет уйдёт на то, но он достанет до высшего пьедестала и тогда бросит вызов тому, в чьих руках цепочки праведников. И тогда он с мясом вырвет эти руки, руки Флегонта Саркара, бросив их к могилам любимых.

Как ни борись с природой души.

Но в нём столько мощи, что он поборется и как! А теперь пора встать, распахнуть окно, надеть безмятежность на лицо и подняться на новую ступень, и пусть кровь с неё польётся ручьями. Неспроста же он взял себе другое имя, безжалостное, лютое – революционное дитя. Раз бог забрал у него свои дары, он на крови создаст новые.

Револьд Астрогор улыбнулся светлевшему в окне небу. Отразившийся в стекле двойник ответил ему ледяной, хищной ухмылкой.

Отсчёт начался.

1. Кредит доверия

Сколько «если бы» должно было сложиться, дабы они могли вернуться назад.

И если бы Матфей не отыскал и вовремя не влил озёрную воду в уста Луции.

Если бы вода не подействовала.

Если бы, промешкав в сомнении ещё несколько секунд, Матфей не согласился на более чем сомнительный договор с людином, что, безусловно, спасло ему жизнь – ведь на обратную переправу сил уже не оставалось.

Если бы не Маргел, кинжал Астрогора в бесновавшейся круговерти ветряного потока настиг бы бывшую фаворитку. Да, попугаю не повезло. Просто чудо, что в его маленьком преданном сердечке хватило жизни доставить назад раненую госпожу, прежде чем тьма втянула последний вдох храброго какаду.

Лишь спустя сутки Матфей прокручивал все эти маленькие «если бы», вероятности, которые могли и имели право повернуть историю в иное русло и уж он, Матфей, точно не сидел бы теперь среди друзей – ошеломлённых, полных негодования и досады.

Его хватились через час, после его необдуманного и бесшабашного скачка в логово главаря вурдалаков. Обдумав всё самое плохое и разбредясь по округе в поисках беспечного друга, ребята всё-таки вызнали всю подноготную: доброе сердце Ми́ры дрогнуло, не устояло перед данным обещанием молчать, и женщина-добродей, что способствовала Матфею в его переправе, открылась его друзьям.

Через четыре с небольшим часа Матфей Катунь и Луция Бавервильд вернулись в отправную точку своего безумного броска, в Щедрый Дом. Один – тяжело хрипя, другая – едва дыша и без сознания. Наверное, благодаря силам людина Матфей отделался лёгким головокружением и парочкой болезненных спазмов в области желудка, которые, впрочем, быстро прошли. Только позже он полностью осознал, что его авантюра была обречена с самого начала, как только он прошёл за ворота Револьдового убежища. Той силы, которой наделила его Мира, хватило в одну сторону, но обратно – что толку увиливать – Матфей бы ни за что на свете не вытянул переправу, будь он хоть трижды всеслух. Да и Луция чудом уцелела, опять же, благодаря чудесным свойствам воды Озера Истины. И ведь, как ни размышлял Матфей, как ни раскладывал свои действия на обдуманные и неосознанные, исход выходил как есть: он не мог оставить девушку там, в красной комнате. Что-то внутри него воспротивилось бросить на волю Астрогора его же шпионку. Незаметно и скоро, за несколько дней Луция стала частью их команды – дружеского круга родственных душ, как бы громко то ни звучало. Как бы чудовищно не было её предательство.

Он оттягивал всю горестную правду. Во всяком случае, до выздоровления той, которой предстояло ещё принять дополнительную утрату – о судьбе прислужника хозяйке ещё известно не было.

Он стойко выдержал заслуженную порцию упрёков и нагоняев, особенно со стороны Юны; он с поразительным для себя хладнокровием робота подробно отчитался за каждый свой шаг, тем самым с потрохами раскрыв истинную причину нахождения Луции в их компании. Затем с бешеной дробью сердца вслушивался в возникший вакуум тишины – всего на минуту, не более, – всматривался в лица друзей, прекрасно понимая, какую бомбу им подбросил.

Естественно, разум отказывался сразу принять горькую пилюлю, требуя подробных, а главное веских – железобетонных доказательств.

– Пусть она скажет! Сама! – не унимался Виктор Сухманов, рьяно бубня самому себе.

Он то принимался нервно расхаживать взад-вперёд в маленькой гостиной Мириного дома, то вдруг направлялся на улицу и там плюхался на ступеньку перед входом, впадая в молчаливый ступор. Лиандр впервые видя своего союзника в подобном гнетущем состоянии, не знал как себя и вести; кот тихонько мяукал и тёрся о штанину, пока рука Виктора рассеяно не касалась дымчатой шёрстки.

Эрик Горденов дальновидно остерегся резко высказываться, также предоставив Луции самой всё рассказать. В конце концов, Эрик не примерял на себя судейскую мантию, да и не желал бы сам оказаться на скамье подсудимых, без права на защиту собственной чести.

Юна пребывала в полнейшем замешательстве: её спасительница? А в глазах Ласточки рыжеволосая девица была кем угодно – прохвосткой, соблазнительницей, даже авантюристкой – но никак не предательницей. Зачем спасать чужую жизнь, рисковать собственной, когда проще простого было исполнить так, как желал того главарь вурдалаков? Что-то не укладывалось в том сюжете, каков выходил из уст Фея, Юна нутром чувствовала, что не так проста подноготная Луции Бавервильд. И лучше пусть она всё расскажет, без утайки.

Рарог, этот вечно ёрничающий по поводу и без, болтливый саламандр, только и смог, что выдать своё фирменное: «ложки – поварешки, от козы рожки» и замолк. Ящер, точно верный пёс, бегал за Юной и норовил поймать её взгляд.

А Сеера? Кошка сохраняла нейтралитет по поводу случившегося. Найдя в домике добродеи уютное солнечное местечко, она удобно устроилась, свернувшись чёрным клубочком. Даже если всем и казалось, что Сеере плевать на всех и вся, то было не совсем верно: должен же кто-то сохранять здравый рассудок и быть настороже, когда остальные паникуют почем зря. Кто-кто, а кошки лучше всех умеют притворяться спящими, когда ведут свою охоту.

Через два дня Луция наконец очнулась. Первый, кого она позвала, не мог откликнуться на её голос. Больше не мог.

– Где Маргел? – тихим, слабым голоском обратилась она к Юне и Мире, а видя, как те понуро отводят глаза, с беспокойством до чёртиков колющим грудь, чуть громче требовала ответа. – Где он? С ним всё в порядке?

Духу достало Анките. На удивление взрослым младшая дочь Миры, спокойно вложила в свою ладонь дрожащую руку девушки – пальцы той ещё не оттаяли от перенесённого испытания. Анкита ровным, но мягким голосом открыла правду о прислужнике-какаду. Ледяные пальцы в ладони девочки обмякли, а затем сжали с такой силой, что их пришлось сбросить.

Нет, Луция не кричала, не стонала и не плакала. Она откинулась головой на подушку и закрыла глаза, стиснув до белизны губы. Отныне она изгой со всеми вытекающими последствиями. Без друзей, без любимого мужчины, без прислужника. О Маргеле думать было вовсе невыносимо: её товарищ, друг, ближе которого не было никого в мире, голос которого ещё раздавался в её голове. Совсем недавно.

А затем настала вторая волна. Без подготовки и предисловий ей бросили в лицо её предательство и потребовали объяснений. Как же это всё вторично и бессмысленно, думала она, да и зачем. Решили судить – судите, гоните, проклинайте. Что сделано – того не воротишь, давно известная истина. Но им того мало, им нужен повод и смысл.

И тогда она сбросила с души завесу, которая служила отменной драпировкой истинной личности Луции Бавервильд на протяжении десяти лет.

На удивление всех, возмущение захлестнуло Виктора Сухманова, он как одержимый, что до последнего защищал Лую, теперь едва ли не поносил ту последними словами. Эрик не был так жесток, но желчи хватило и у него. Матфею нечего было сказать, он выдохся окончательно, физически и морально. Юна прикусила язык, она единственная готова была вскочить и заслонить своим телом бессильную, распластавшуюся на матрасе бледную Луцию. Этот порыв шокировал Юну, но она, как и Матфей, тем более, как бы ни бесился Вик и гневался Эр, они также – все прикипели к рыжеволосой плутовке и считали её подругой. Наверное, от того и было больнее Вику.

Луция пропускала мимо ушей его брань, тонко вымеренный сарказм Эрика раздавался в дали – для неё точно капли воды из крана падали наземь и разбивались напрасно. Всё её мироздание сошлось в одной точке, в частичке света, в солнечном камешке, который она ласково поглаживала пальцами. То, единственное чудо, что волшебной нитью удерживало прошлое, не давало захлебнуться в чёрном ничто, засасывающим разум. Спасательный круг. Луя улыбнулась, вяло, бледно.

Эта её улыбочка вконец взбесила Виктора. Он тут же подскочил к ней и, заметив, куда устремлено всё её внимание, с размаху выбил янтарь из девичьих рук. Улыбка тут же скисла, глаза, в которых жила вишнёвая искорка – померкла. Но Виктору не стало легче, так гадко он никогда себя не чувствовал. Подонок, нашёл с кем тягаться! С девушкой. С той, кто ему…

– А, э-э, Вик, – Эрик Горденов напрягся и сделал предупредительный шаг в их сторону.

Виктор чертыхнулся и отошёл прочь, стыдясь смотреть ей в лицо. Но Луция или как её там не реагировала. Она сидела, плечи опущены, руки повисли, утратив драгоценность – безвольная кукла, сломанная марионетка, ни дать ни взять.

– Как жучок в смоле, – её голос, казалось, тоже надломился.

Первой, как ни странно, очнулась Юна, она подобрала золотистый камешек. Приглядевшись хорошенько, она разглядела в его прозрачной толще крохотную букашку – невольного пленника капли древней смолы и, подойдя к отрешённой девушке, осторожно, с особенным тактом, с каким, наверное, врач общается с особо больным пациентом, взяла упавшую ладонь Луки и мягко вложила утрату на ладонь. Пальцы тут же сомкнулись над сокровищем.

– Откуда он у тебя? Это же янтарь? Верно? – заговорила с ней Юна.

Матфей поразился той заботе, что таилась за тревожным взглядом подруги: сама едва не погибла по вине предательницы, но точно всё решила стереть из памяти или запрятать неприятное воспоминание куда-то очень далеко. Но стоит ли проявлять благородство, когда загонщик тебя подталкивает к пропасти?

– Да, это янтарь, – нервозно, выплёвывая из себя слова, отозвалась Луция. Речь ей далась с натугой, как если бы она задыхалась. – Подарок.

– Наверное, от очень дорогого и значимого тебе человека, – решила проверить догадку Юна.

– Это амулет и талисман. Она так сказала, – Луя продолжала, игнорируя слова собеседницы. Взгляд снова замерцал живыми искрами, прирос к кусочку солнца в ладони. – Она была так прекрасна, но ушла…

Эрик молча покрутил пальцем у виска, ему всё ясно: девчонка тронулась умишком и теперь заговаривается. Виктор отвернулся, и скрестил руки на груди так крепко, что кости заныли. Матфей же, впрочем, как и Юна, внимательно цеплялся за каждое выпархивающее изо рта Луки слово – она не спятила, она впервые раскрывалась там, где всю жизнь строилась стена.

– Кто она? Кто тебе подарил его? – вымолвила Юна, чуть дыша, опасаясь оборвать нить тоньше паучьей.

– У неё глаза были такие… как мои, – голос Луки вздрогнул, как испуганная птаха. – Я посчитала, что она, что она…

Тут её спокойствию настал конец, тело затряслось и зашлось в судорожных спазмах, изо рта вылетел стон боли, копившейся с самого детства, но глаза отказывались проливать слёзы, оплакивая разочарование.

– Нет, конечно, она ею не была! – с горечью и лютостью изрыгнула она приговор, который давно таился на дне её разрушенных надежд. – Если бы была, то не ушла бы, позвала с собою.

Теперь не по себе стало и Эрику, до него, наконец, дошёл смысл, он сочувственно посмотрел на трясущиеся руки, одна стискивала янтарь так, будто желала выдавить из него тот день, что стал точкой невозврата для маленькой Лукерьи Баранки.

Юна легонько положила ладонь на вздрагивающее от подступившей истерики плечо девушки и едва стиснула пальцами. Это подействовало незамедлительно. Лука перевела взгляд на неё и поймала внимательный и полный участия взор. Остатки гордости улетучились, силы куда-то ушли, покинув Луку, и та расплакалась, как маленькая девочка в свой десятый год жизни, как и было когда-то прежде, словно в другой жизни. Она не изжила ту слабость, та всегда шла подле неё робкой тенью, не отставала и ждала своего часа, и дождалась.

– Как её звали, Луя? – Юна выуживала червя боли на свет, выверено и наверняка.

– Она назвалась, а я взяла её имя, нацепила на себя, как платье, и носила. Думала, так я буду с ней, так она со мной будет.

Конечно, Юна уже догадывалась, ребята, судя по их изумлённым взглядам, более туго соображали.

– Зачем? Зачем же так? – полушёпотом со всхлипом вопрошала рыжеволосая приятельница, но не Юну, а уже саму себя. – Для чего она так, если ушла?

Признание нужно. Болеешь не им, в конце концов, какая разница, как зовут человека, главное, каков он изнутри. Имя – лишь платье, одежда, как упомянула Луция-Лукерья. Но ей самой это важнее всех – открыться изнутри, распахнуть себя для себя самой же. Это больно, это невыносимо больно, но любая боль проходит. И Лука простит ту, кого боготворила, простит и отпустит из сердца, но самое главное, она освободит маленькую девочку, даст ей шанс начать всё заново. А ребята всё поймут и помогут. Дружеский круг не распадётся – в то свято верила Юна, читая взгляды друзей, смущённые, позабывшие гнев и обиды, по крайней мере, отодвинув их на время.

И Лукерья заговорила. Её речь временами то сбивчивая и скупая, как морзянка, то стрелявшая подробностями с такой фонтанирующей словоохотливостью, что рассказчица едва не захлёбывалась от наплыва эмоций, выплёвывая слова вперемешку со слюной, постепенно выстроила цепочку, из которой проявилась жизнь настоящей Луки.

Подкидыш. Ёмкое до горькой глубины слово. Судьба сотворила из маленькой девочки подкидыша, сделав отправной точкой отсчёта её жизни стены мирностанского детского приюта Кронса на берегу Лихого моря. Там же ей дали имя – Лукерья Баранка. Значимых дат в её жизни числилось не так много, так что следующим знаковым событием стала роковая встреча с незнакомкой накануне десятилетия. Именно в тот день Лука поняла, что людьми просто манипулировать и использовать в своих целях: смогла же её оставить родная мать в апрельскую бурю у ворот приюта, воспользовавшись шансом, чтобы избавиться от обузы. Так чем же её дочь хуже? Кстати, та незнакомая женщина назвала ей своё имя, в него-то в дальнейшем и нарядилась Лука, когда стены Кронса больше не душили её мировоззрение.

В шестнадцать сбежав из приюта, девушка на год осела в дальнем городке, где работала в местном клубе официанткой днём, а ночью – куртизанкой. К семнадцати годам Лукерья превосходно владела азами манипулирования и обольщения. Оставаться дольше в той дыре, где она не видела для себя перспектив, Лука считала прожиганием времени, и, не придумав ничего лучшего, отправилась скитаться по разным уголкам света. Особенно много путешествовала она, когда в её жизни появился Маргел – это событие стало значительным в её юной, но уже насыщенной жизни.

С Револьдом её свела судьба через два года после подписания договора с прислужником. Астрогор приметил рыжеволосую девицу в одном из отелей Кошивы, вернее хитрое и виртуозное соблазнение метрдотеля девушкой, совершённое на его глазах, привлекло внимание главаря вурдалаков. В тот же день он сам соблазнил Луцию, с целью заполучить её к себе в качестве агента-шпиона. Угодив в группировку Револьда из любопытства, Лука, как и основное большинство, подпала под очарование верховного босса и как результат – влюбилась в него. Два года её фаворитизм считался беспрекословным. Всё пошатнулось, стоило в их стан затесаться белокурой гордячке родом из снежного Мириса со своим неразлучным волком, и тогда власть куртизанки пошатнулась. А уже в скором времени не она, Луя, как ласково звал её влиятельный любовник, а та выскочка, чей взгляд замораживал изнутри, – делила ложе с Астрогором.

Нет, ни она, ни конкурентка, живя средь вурдалаков, к их «среде» не приобщились, то есть кровь пить не стали. Что тому причиной стало? Возможно, сила воли, отсутствие интереса как такового и некая доля отвращения к кровопусканию. Да и Револьд не давил, уважая этакое своеволие и вычурность любовниц среди прочих. Кто ж знает?

Её последнее задание, которым Лука надеялась исправить положение вещей, было из разряда простых и привычных. Теперь-то она понимала, то было заблуждение в корне, она давно утратила любовь мужчины, если та была когда-нибудь. Ей велели быстро внедриться в компанию Матфея, вызвав симпатию или увлечение всеслуха, а затем привести его в ловушку. Но впервые, на рынке, оценив ребят, неглупая отнюдь Луция прикинула, что лучше и эффективнее – «глубже войти в доверие» и дольше дать Матфею пожить в бегах. Это по её расчетам, в конце концов, должно было сломить его дух, и он сам бы добровольно перешёл на сторону вурдалаков. Ко всему прочему, Матфея выручала она не единожды от обиды на Револьда.

Рассказ незадачливой шпионки закончился, больше Лукерье-Луции говорить своим слушателям было нечего. Да и какой смысл? Она в их глазах – предательница, а, как известно: утративший доверие единожды, теряет его навсегда. Сделать ей они ничего не сделают, а вот вышвырнуть за границу своего товарищества – точно выкинут. И она их, ох, как понимала.

Но её недавние спутники и приятели не спешили выносить вердикт, они, молча, переваривали вывалившуюся и, как оказалось, не такую уж весёлую жизнь рыжеволосой подруги. В сравнении с этакой эпопеей их тихая жизнь в Горницах выглядела просто раем.

Пока они набирались духу, чтобы хоть что-то сказать – всё-таки не каждый день подле тебя оказывается в прямом смысле героиня навороченного романа, – Лукерья отбросила с себя простыню, служившую ей одеялом, и, поднявшись, едва не упала: слабость никуда не делась, и ноги еле держали хозяйку. Анкита и Мира ближе всех находились к девушке и тут же подхватили ту под руки, не дав грохнуться на пол.

– Где он? Я должна попрощаться с ним и похор…, – проговорила Лука упавшим с дрожью голосом и запнулась, поморщившись, – предать земле моего друга.

– Мы позаботились о твоём прислужнике, – заботливым, полным сострадания голосом произнесла Мира. Женщина говорила с ней, как мать с ребёнком, которого необходимо пожалеть и успокоить. – Мальчики настояли, чтобы тело было предано земле, как велят обычаи вашей земли, хотя у нас принято отдавать почивших духу священного огня.

– Где? – В тёмных влажных глазах девушки вспыхнули пронзительные вишнёвые искорки.

– У Щедрого Дома. Туда он доставил тебя и там же испустил последний вздох. Его могилка отмечена и когда ты окрепнешь, мы обязательно тебя сопроводим…

– Нет! Я пойду сейчас же! – Лукерья Баранка оттолкнула хозяйку дома, высвободившись из мягких, но сильных рук. Одного взгляда оказалось достаточно, и Анкита тут же отступила от гостьи, выпустив её. – Одна.

Сделав по направлению к выходу из девичьей спальни, где она обитала пару дней, несколько шагов, Лука едва не упала, ноги стали ватными и совершенно её не слушались. Кто-то крепко её подхватил под локоть, перекинув себе на плечо её руку. Юна. Маленькая, юркая Ласточка.

– Я же сказала, что пойду одна, – упрямо шипела Лука, но смотреть прямо в монгольские глаза девушки, которую с первого взгляда едва ли не презирала, не смела.

– Одна ты туда не дойдёшь, – охолонила её Юна, и не думая бросать начатое. – Мы вместе туда дойдём. И не спорь.

Сил спорить у Луки не осталось, она смирилась и подчинилась низенькой помощнице, одновременно испытывая стыд и злость за свою беспомощность. Парни по-прежнему молчали. Виктор стоял спиной ко всем, его лицо – застывшая маска с плотно сжатыми губами – было устремлено в квадрат окна, за которым полдень переваливал на вторую половину.

Всё в той же одежде – некогда серебристых брюках и зелёной шёлковой блузе, – сильно мятой, в пятнах грязи, а кое-где и в крови, босиком, Луция Бавервильд вышла из дома добродеи, опираясь на хрупкую фигурку Юны. Во дворике им встретились сыновья Миры – Ди́лип и Пра́дип, юноши кивнули в знак приветствия, но девушки прошествовали мимо, словно не заметив их.

Подойдя к Щедрому Дому, шатру, в который переправлялась она с Маргелом не единожды, гордость и выдержка Луки канули в небытие, когда её взгляд наткнулся на крохотный холмик земли, свежая корка которого уже подсохла под палящим солнцем до пыльно-песочного состояния. Поверх лежала причудливая россыпь цветных камней и несколько чёрных перьев, воткнутых по центру. Ошибиться невозможно. Она рухнула подле, как только высвободилась от цепкой поддержки.

Обе руки легли на крохотный песчаный курган – всё, что осталось в память о чёрном какаду. Пальцы рассеяно пробежали, погладили блестящие бока самоцветов и замерли на длинных, иссиня-чёрных перьях. Девушку сотряс мощный спазм в груди.

– Про-сти! Прости ме-ня, Маргел! – завыла она в полный голос, неожиданно окрепший и полный такой горечи, что Юна сжалась подле. – Не так! Не так всё должно было… ты достоин… не этого…

Слова захлебнулись в потоке слёз, и Луция Бавервильд склонилась над могилкой прислужника, дав волю своему горю. Отныне она одна, и ничему не под силу исправить непоправимое. Единственный верный друг мёртв, и она причина его смерти.

Когда Лука смолкла и затихла, Юна помогла ей встать и вернуться назад; та не сопротивлялась и не препиралась, напротив, послушно следуя, точно вместе со слезами из неё ушла гордыня и воля.

Когда они вошли в дом Миры, к ним подошёл Матфей.

– Мы посовещались и решили: дальше оставаться нельзя, вурдалаки здесь объявятся – это вопрос времени. Странно, что они раньше этого не сделали. Праведники тоже не далеки. Мира уже договорилась о переправе для нас. Как стемнеет, стартуем.

– А откуда? Здесь нельзя, – озадаченно спросила Юна, Лукерья молчала, её взгляд так и оставался отрешённым, будто она впала в транс. – И куда?

– Отправка: Щедрый дом, – раздался бравый голос Эрика Горденова. – А вот пункт назначения вы узнаете в шатре. Мы так решили, Мире и её семье ни к чему знать, для их же и нашей безопасности.

Хозяйка кивнула в знак согласия.

– Ты сказал «вы», – произнесла Юна, вопросительно оглядывая всех ребят.

– Да, – подтвердил Эрик, – ты и Луция, то есть, Лукерья. Ну, в общем, мы все вместе покинем Раджастпур.

Тут Луция издала сухой, злобный смешок и впервые взглянула в лица всем присутствующим.

– Серьёзно? После того, что узнали обо мне? Взять с собой шпионку вурдалаков – не самый блестящий план.

– Серьёзнее не бывает, – отрезал холодный и, как послышалось девушке, с ноткой гнева голос Виктора Сухманова и добавил. – Держи друзей близко, а врагов ещё ближе.

– Как бы вам не пожалеть потом, – не испугалась ледяного взгляда Лука.

– У тебя нет иного выбора, Луя, – едва ли не промурлыкал Эрик, чем вызвал у той недоумение во взгляде. – Ты теперь – персона нон грата для своих бывших обожателей и, как и мы, вне закона. И мы предоставляем тебе шанс не пустить свою жалкую жизнь в пустоту, а попробовать с нами задать перцу тем, кто довёл тебя до такого финала.

Она внутренне дрогнула, испуг однажды ею испытанный и забытый в детстве, вновь поднялся на поверхность сознания. Надежда на грани краха.

– И все согласны, чтобы я по-прежнему была с вами?

– Почти, – отозвался Матфей, он, как и Виктор, стоял чуть дальше остальных, скрестив на груди руки. – Но они свыкнутся с положением дел, если ты приложишь усилия. Но, если ты отказываешься, силком тебя никто не потащит.

На подобный расклад она не рассчитывала, даже помыслить не смела. Но как же она сможет смотреть им в глаза, как и прежде, после всего случившегося?

– Что скажешь? – перебил сумбурный поток мыслей Матфей. Юна, похоже, только вздохнула с облегчением, после того, как узнала о намерении в отношении бывшей куртизанки Астрогора.

– Я хочу этот шанс. Сгинуть я могу и позже. Спасибо.

– Оставь свою благодарность при себе, – грубо буркнул Виктор и отвернулся.

– Рад, что благоразумие ещё на твоей стороне, – приободрил голос Эрика. – У нас несколько свободных часов, кто как, а я хочу провести их во дворе. Уж больно там тюльпаны хороши, когда ещё доведётся на такую красу полюбоваться.

***

Уже два дня Револьд Астрогор пребывал в странном состоянии. Его попеременно охватывали беспокойство и одержимость, под влиянием коих он слонялся по особняку, стоявшему на скалистом берегу южной оконечности Орангека, или частенько выскакивал на выцветший серый мрамор низких ступеней подъездной лестницы. Оттуда его взор упирался в крепкие стволы вязов, бессистемно разросшихся по всему периметру двора вокруг дома. Рука не поднималась их спилить, как только вспоминалось желание той, из прошлой жизни, о доме на берегу моря в окружении высоких вязов. Вид неаккуратных, заслонявших небо ветвей тут же вводил Астрогора в ступор и суровую задумчивость. Те немногие подчинённые, которым дозволялось по службе проживать в голубых стенах особняка (да-да, они имели небесный оттенок, как глаза той, что давным-давно грезила о жизни в этих краях), в подобные моменты оцепенения босса предпочитали держаться в сторонке и где-нибудь подальше. Хоть и заслужил почтение он своей братии во всех слоях, уж больно крут и непредсказуем был нрав главаря вурдалаков, справедливого, но порой скорого на расправу.

Одна Зино́вия Ру́ссу не страшилась резких перемен влиятельного любовника, сохраняя присущие ей одной хладнокровие и безразличие к происходящему. Ме́льхом, неразлучный с нею Белый волк, не казался столь хладнокровным подле хозяйки, но подчиняясь её воле, сдерживал нередко подступавший к горлу гневный рык. Вот и под вечер второго дня, как сбежали мальчишка с рыжеволосой куртизанкой, оба союзника находились в Зеркальном Зале, терпя скорые вспышки гнева господина и не менее быстрые смены на угрюмую тягость молчания.

– Так почему же ты не отправил сразу вдогонку за ним людей? – спокойное лицо Зиновии, бледное, молочного оттенка, не выражало упрёка или суровости, но в тоне голоса промелькнул намёк на насмешку. Тонкий, молниеносный, как ветерок после штиля. – Был след, его бы настигли и доставили обратно. Или ты передумал?

Конечно же, нет! Но Зиновия права: что встало между всеслухом и им, Револьдом, что затормозило его действия?

– Ничего подобного, – сухо ответил он, раздражаясь простой и ясной истине.

Вновь и вновь разглядывал он отражение Снежной Принцессы, как сам величал Зиновию, зеркала услужливо размножили облик нынешней фаворитки, предоставив мужчине изучать прекрасную, но ледяную наружность во всех аспектах и под доступными углами. И как обычно Астрогор не удержался от сравнения, ставя на чаши весов любовниц, бывшую и нынешнюю.

Огонь и лёд. Затёртое, примитивное поэтическое сравнение. Луя – он по привычке назвал её уменьшительным именем и тут же поморщился – огненная бунтарка, но когда необходимо – покладистая, шёлковая, любвеобильная гетера, что шла ради него на всё. Теперь-то уж никуда и ни на что не пойдёт.

Зиновия – снежная макушка вулкана. По крайней мере, таковой она ему казалась. Покорная, прохладно-ласковая, предсказуемая в определённых пределах. Разве не таким бывает спящий вулкан? Револьду импонировали холодность и странная отчуждённость любовницы – излишняя пылкость ему ни к чему, особенно, когда он уже так близок к свершению долгожданной мести. Опять же, наверное, всё дело в охоте за чувствами дамы: интерес, как и огонь, необходимо постоянно сохранять, подкармливая его сучьями надежды и обещания. Рыжая того не понимала, хоть прекрасно владела наукой обольщения, она горела страстью и выплёскивала ту на его рубцеватое сердце, словно хотела обуглить до черноты. Беловласка, в чьих глазах лёд не плавился, но губы услужливо, правда, с некоторым вызовом дарили скупые улыбки, остужала его страсть, не гася его целиком: ровно столько, сколько необходимо, чтобы держать на коротком поводке.

И подход, и взгляд у обеих совершенно иной. Зиновии плевать, что и как он творил с людьми и их союзниками, какими средствами не брезговал марать перепачканную до черноты душу. Она не поощряла, но и не вменяла ему в вину. Но кареглазая Луция, иное дело. Та робким шёпотом, иль гневным вскриком билась в его голове, она – только теперь до него дошло – боролась за его душу, тщетно силясь очистить своими белыми пальчиками толстенный слой копоти. И тем злила его, бесила до белого каления, до слёз, которые он оставил снам. Именно слёз он не мог простить.

Теперь всё проще. Жаль рыжую, столько дел ещё могла натворить. Он даже согласился бы на её уход к тщедушным мальчишкам, пусть так, лишь бы была жива и не путалась под ногами. Молодые должны жить, а не лежать в земле. Но ей удалось-таки его взбесить окончательно. Проклятие снять невозможно, а раз так…, что уж тут говорить.

– Это из-за неё? – ровный голосок Зиновии выдернул его из мыслей. Револьд поёжился: никому неприятно, когда кто-то дознаётся до сокровенности помыслов. – Ты ещё к ней что-то испытываешь.

Последнее прозвучало не вопросом, а твёрдой уверенностью. Но, опять же, ни капли упрёка или намёка на ревность.

– Какая разница, из-за чего или кого? – Огонёк подступившего гнева, опасная искорка вспыхнула во взоре серых глаз. Ещё чуть-чуть и грозы не миновать.

– Проглоти это уже, перевари и шагай дальше. Эмоции и застарелые чувства – помеха в достижении цели. А ты ещё не забыл, кто твоя цель?

Зиновия и не думала поддаваться на огонь в его глазах, не такая дура, как вертихвостка Луция. Ту сгубила импульсивность и необдуманность. А когда идёшь в жерло вулкана, каждый шаг следует подвергать контролю, пускай он дается через силу, через задушенный гнев в горле, – игра стоит свеч. И Револьдова свеча ярко догорит над жерлом её вулкана, до последней капельки.

Она встала с низенького кресла, которое поставили посреди зала по велению хозяина. Не прибавляя ничего лишнего и не удостоив любовника и тенью взгляда, женщина направилась к парадной двустворчатой двери, волк незамедлительно поднялся на лапы и неторопливой рысцой зашагал за госпожой. В дверях Зиновия задержалась, пропустив прислужника, её прямая, величавая фигура встрепенулась, точно птица после долгого сна, затем двери сомкнулись за куртизанкой, Револьд остался один, в тишине пустого зала.

В отличие от Белого волка, его Волчий пёс не имел привычки следовать за господином всюду и везде. Ещё при составлении договора оба условились о разумной доле присутствия каждого в жизни друг друга. Волкодлак уже вторую ночь кряду не казал носа: как догадывался Револьд, у его приятеля очередной гон; прислужник незадолго до того как кануть в неизвестность, болтал что-то о новенькой волчице, встреченной им у реки в зарослях багульника.

Но сейчас Волкодлак всё равно ничем помочь не сумел бы союзнику.

Револьду вспомнился вихрь в Красной комнате, то бессилие, бушевавшее внутри. И кинжал-то он кинул в порыве необъяснимого отчаяния, скорее от злости на себя, чем на мальчишку. А ведь и всеслух мог не добраться назад, если серебреное остриё его достало. Об этом он размышлял не меньше. Не этого ли он и опасался? Узнать, что все его чаяния загубил обычный кинжал, пущенный им же самим. Не только.

Увидеть лицо той, которую он проклял. Как ни крути, а ведь именно Луции удалось то, к чему стремились многие женщины, но тщетно. Пятнадцать лет он никого не подпускал к своему сердцу, дозволяя телу разрядку с шлюхами разных мастей и, приняв за правило, не повторяться. Настырная девица с волосами цвета меди в вишнёвый отлив и прилипчивым запахом корицы с миндалём, сумела подобрать к его сердцу особый крючок, очаровав и практически подчинив себе са́мого влиятельного вурдалака почти на два года. И что говорить, в её любовь он верил, хоть сам кутал в эту самую любовь своё рубцеватое сердце. Так было удобно и ему и ей, как ему казалось.

Наверное, Зиновия права. Пора шагать дальше. Что сделано, то сделано, хотя он бы всё сделал – повернул время вспять, если бы ему предоставили такой шанс, лишь бы остановить свой язык и не дать Табу Слова оплести паутиной девичий ротик; кончики его пальцев столько раз ласкали её нежные, пухлые губки, а те в ответ всегда мягко льнули.

Да, придётся двигаться дальше. В конечном счёте, вершина горы достаточно близка, и если всеслух мёртв, Револьд всё равно придумает способ подобраться к Саркару, главе праведников больше ускользать не удасться. Но лучше бы для Астрогора и того же Катуня, чтобы он выжил.

Договорившись с самим собой впервые за два дня, вурдалак решительным и твёрдым шагом покинул Зеркальный Зал. Его многочисленные мрачные отражения скрылись за множеством двустворчатых дверей.

***

Флего́нт Сарка́р аналогично Астрогору жаждал поймать вожака вурдалаков. Около тридцати лет всеми правдами и больше неправдами глава праведников служил правому делу, считая его превыше личных.

Если бы семнадцать лет назад, кто-то сказал, что из обычного, посредственного демона по воле случая с годами выйдет вождь, которому давно не было равных, – ни за что не поверил бы.

Тот лучай грамотно обставили всё те же праведники с подачи мелкого по всем меркам управленца в тартарруском провинциальном городке, кажется в провинции Цеглед, название города так и не осело в памяти стареющего Флегонта. По слухам, которые он считал разумной причиной, устроенная жене и дочери автокатастрофа из-за подозрения причастности Револьда к вурдалакам, так как его товарищ был из их числа, послужила толчком несчастному вдовцу примкнуть к выше обозначенной группировке. А дальше по накатанной: карьерный рост и сумасшедший успех, вплоть до самого верха. В отчётах той псевдо аварии, местный князёк тогда указал, что истинной целью тогда являлся сам глава семейства, а не его жена и дочь. Насмешка судьбы – это и, правда, вышел случай. Если бы Астрогор тогда был в той машине…

Но пускай вурдалак и ставил от случая к случаю палки в колёса праведников, он оставался всего лишь демоном, одержимым жаждой мести. А в войне побеждает всегда тот, у кого голова холоднее. Флегонт, как завзятый охотник, получал удовольствие всякий раз, когда где-нибудь стычка его людей с вурдалаками заканчивалась победой. Как удачно пущенная пуля с отравляющей начинкой: медленно и верно яд всасывался в кровеносную систему врага, пророча неизбежную гибель. Правда, вурдалаки не торопились умирать. Вожак у них подобрался на редкость умный и хитрый. А ещё человечный. В том Саркар зрел особую слабость противника, которую он обязательно использует и не раз.

Раздался звонок интеркома, праведник нажал на кнопку.

– Все собраны, ждут вас в конференц-зале, – из динамика отчеканил вышколенный, бесцветный женский голос.

– Хорошо, Ирина. Буду через пару минут.

Секретарь – светловолосая, невысокая, хрупкого телосложения женщина тридцати восьми лет, – достаточно хорошо разобрав и приняв особенности и привычки шефа, никогда не обращалась к нему по имени, лаконично предоставляя ту или иную информацию. Эта сухость и деловитость отношений на протяжении пяти лет вполне устраивала Саркара, не любившего привязанностей, считая, что симпатии делают уязвимыми человека. А брешь ему ни к чему, особенно теперь, когда они с вурдалаком имеют общую цель.

Центральный штаб праведников располагался в самом центре Арконы, негласной столицы Терриуса. Естественно, другие страны так не считали: никому не хотелось отдавать лавры Вирии. Тем не менее, в высоченном небоскрёбоподобном здании прошлого века с заострёнными башенками, подобно узорной короне, пребывала вся основная праведная мощь, что простирала щупальца во все стороны света (и тьмы, если бы так можно было сказать). Высотка, воздвигнутая в середине прошлого столетия и служившая другой влиятельной силе, до сих пор сохраняла по каким-то причинам символ отошедшей эпохи на своём песочно-бежевом остове.

Шеф не промахнулся с заявленным временем: от кабинета до лифта, а там спуск на пару этажей и несколько метров по коридору – заняло даже чуть меньше обещанных двух минут. За двадцать с небольшим лет этот путь с последнего этажа, так называемого Этажа Саркара, до конференц-зала, где проводились важнейшие совещания, решавшие в основном международные вопросы, владыка мог свершать с закрытыми глазами, держа в памяти каждый сантиметр, будь то лестница или лифт.

Громадный по всем меркам зал, вероятно, мог вместить пару сотен людей и даже тогда они не теснили бы друг друга. Высоченные арочные своды белого цвета и вытянутые в полстены окна расширяли и без того объем пространства. Зимой и в ветреные дни здесь бывало довольно свежо – никакие отопительные устройства не способны были сжечь всю кубатуру воздуха, что, впрочем, полностью устраивало лидера праведников. Флегонт Саркар не выносил духоты, в холоде его голове мыслилось явно лучше, чем в натопленном до отказа помещении. А что думали о том подчинённые? Это его как-то мало волновало. Вообще, особо баловать себя и кого-то Праведник №1 не желал, полагая аскетизм в быту и на работе заведомым благом. Когда не на что отвлекаться, работа эффективнее и результат налицо. Потому-то и одежда и облик праведников несли непритязательный, серый цвет – с самого начала правления бессменного руководителя. Вот когда его не станет у руля, тогда хоть чёрта в ступе выставляют на пьедестал и прославляют фанфарами, а покамест пусть обскрипятся зубами в крошево – фиг им с маслом.

Длиннющий, где-то метров в двадцать, стол из сосны (корабельной, как ему как-то подсказали) тянулся вдоль окон, сразу за ним в отдалении на стене располагался громадный жидкокристаллический экран (с полстены, не меньше) для проведения прямых трансляций с филиалами и показа различных презентаций.

Сегодня присутствовали немногие, но лишь самые необходимые Саркару люди, список которых он утвердил накануне вечером.

Босс, как и положено, занял место во главе стола. Саркар нахмурился, стул по левую сторону от него пустовал. Оно и понятно, место любимчика Староду́ба по известным причинам занимать никто не торопился, хотя его хозяину уже никогда не сиживать на мягкой, велюровой обивке. Досконально никто не знал, ведь внутренние операции, утверждаемые Бессменным – как за спиной величали главного праведника, – держались в строжайшем секрете. Но слухи – эти падальщики истины, шептали о неудачной схватке Ефи́ра Староду́ба, что и говорить, будущего сменщика Саркара, с самим Астрогором, из которой выйти победителем любимцу Бессменного не удалось. Равно как и живым. Уж несколько недель пустовало место заместителя, а никто не осмеливался даже упомянуть имя погибшего в присутствии верховного начальства. Его попусту предпочитали не вспоминать, будто и не было. Придет время, старик свыкнется и назначит нового фаворита, который в один прекрасный день усядется на пустой стул.

– Господа, я целую неделю изучал статистику всех наших филиалов, – вместо стандартного приветствия начал Флегонт; присутствующие сразу уяснили – дело с примесью дымка, надо держать ухо востро. – Мне неприятен темп, который взяли наши службы. Подумать, так не мы, а вурдалаки возглавляют правительственный круг. И осведомлены-то они лучше, и опережают нас, будто мы не снабжены аппаратурой по последнему слову техники. И сколько операций сорвано из-за того, что наши оперативники, наши лучшие специалисты…, – тут голос его сорвался, взгляд застыл на пустом стуле слева; пришлось промочить горло, хлебнув воды из выставленного загодя стакана. – А сколько у нас потерь? Так дальше не может продолжаться. Мы теряем престиж, авторитет. Теперь, когда начальник службы безопасности, Ефир Стародуб, погиб, и скажу вам, героически, утаивать от вас внутреннюю информацию не имеет смысла. В начале октября на территории Горниц, нашей северо-западной провинции, появился всеслух.

На этом Саркар сделал паузу, дав подчинённым разразиться изумлёнными охами, «не может быть» и «Дьявол бери». В их неосведомлённость он не верил, но позволил проявить актёрский талант для проформы. Впрочем, возможно, не все верили, что такой прецедент возможет так близко от столицы.

– Итак, господа. Шутки закончились. Я лично направил начальника службы безопасности устранить опасность, которую, как вы все прекрасно знаете, представляет юнец. Это юноша, которого зовут Матфей Катунь. Разбудил его на нашу беду не простой прислужник – ворон из рода Чёрных, те, что величают себя вольными. Эта птица уже некогда имела случай стать союзником другому всеслуху, но та история закончилась печально для юного демона. Так вот, как выяснилось в Горницах, за юным всеслухом охотимся не только мы, а как завелось исстари, и вурдалаки. Это дело настолько серьёзно, что сам вожак выполз из берлоги и явился лично заполучить мальчишку. Стародуб сошёлся в поединке с ним, но удача оказалась на стороне вурдалака.

На этих словах стакан воды был допит залпом, и тут же наполнен доверху из бутылки. Было видно, как Флегонта Саркара сильно трясло, и каждое произнесённое им слово, точно кувалда, вбивало новую порцию дрожи. Босс нервничал и нервозность его была неспроста, сидевшие по бокам стола сразу смекнули. Подобный мандраж у шефа они давненько не наблюдали, разве что в предыдущую облаву, лет эдак двенадцать назад. Тогда юный всеслух-девица оказалась на редкость юркой особой, заставив попотеть все филиалы и босса в том числе. Выходило, что история повторялась.

– Так вот, – подытоживая свою речь, и едва удержавшись от громкого вздоха (не дождётесь!), вернул хладнокровие Саркар, – мы уже дважды потерпели поражение: в Горницах, как уже я сказал, и в Кошиве. В столице Тартаррусы мы облажались наравне в вурдалаками. Слава Дьяволу, хоть там не дошло дело до стычки. Пока мы не готовы открыто действовать против них, впрочем, как и прежде. Только дурак вскрывает свой козырь прежде, чем удостоверится, что у противника нет за пазухой ножа.

При последних словах неуютно себя ощутили все за сосновым столом, и мысленно посетовали, что лучше бы ему быть кораблём, на котором можно было бы дать дёру. Вроде бы босс никого не «порол», но его ледяной и жёсткий взгляд обещал в будущем что угодно, если в этом самом будущем картина не выправится. Даже воздух в конференц-зале насквозь пропитался запахом вождя – едкая смесь ветивера, мускуса и шипра – аж в носу свербело. Впрочем, за тем же пресловутым столом не сыскалось смельчака, который посмел бы дать маломальский совет или высказать своё мнение: невзирая на статус, который каждый из присутствовавших занимал в иерархии праведной братии, последнее и веское слово стояло за Бессменным лидером. А он, ой, как не любил, когда ему дерзили или снабжали советом.

– По последним сводкам, – продолжил Бессменный праведник, – следы мальчишки и кучки юнцов, которых он прихватил с собою, обнаружились в Агнишандире, а именно в столице. Это пока всё, чем мы располагаем. Как вам известно, город до безобразия зарос рынками и так огромен, что поиски могут занять больше недели. Но самое неприятное, – на последнем слове он сделал ударение, – Астрогор там же. Если он нас опередит…. Я не стану озвучивать последствия. Вчера мною лично и моими помощниками были разработаны инструкции.

Перед каждым участником собрания лежала именная пластиковая серая папка. Следуя властному посылу руководителя, папки тут же демонстративно раскрыли.

– Настоятельно рекомендую, нет, требую, следовать им. Думаю, вы не маленькие дети и вам не нужно повторять, что операция носит гриф «Особо Секретно», за разглашение и утечку информации за пределы, обозначенные инструкциями, последуют самые суровые меры.

Называть эти самые меры ему не было необходимости: все и так прекрасно знали, что в случае предательства или головотяпства количество пустых мест за столом из корабельной сосны увеличится. Разжалование у праведников носило только один характер – билет в один конец, в тот самый, в который отчалил Ефир Стародуб. Ни отставок, ни увольнений – никаких следов за пределами братства. Секта она и есть секта, пусть и в благородной обёртке правого дела.

Когда собрание закончилось, и зал опустел, Флегонт Саркар некоторое время сидел в тишине, уставившись в окно. За стеклом на фоне грязно-серого неба горстями проносились первые снежные хлопья, которым не суждено было лечь на землю, ещё слишком рано для зимы, да и тепло, несмотря на слабый плюс.

– Отвратительно, – выговорил стареющий праведник.

Отчего-то именно в ненастные дни тяжесть возраста ощущалась как никогда. И пусть ему всего-то пятьдесят два, чувствовал он себя на все восемьдесят. Но если он поймает мальчишку, то настрой в корне изменится, в том Саркар не сомневался – победы омолаживали его изнутри. А поимка всеслуха – победа побед. Хорошо, что родители парня уже в его руках: рано или поздно, эта наживка сработает, если сыну не плевать на судьбу близких родственников. А покамест…

Флегонт пододвинул к себе тонкую папку с пометкой «Особо Важно» и в который раз принялся вчитываться во все доклады и наблюдения, занесённые службой безопасности, за время слежки в Горницах. После его внимание поглотила увесистая папка, явно затёртая и читанная бессчетное множество раз, на середине обложки значились инициалы «В.А.», первый раздел был подписан: Провинция Цеглед, Тартарруса.

– И почему ты тогда не сел в ту машину и не сдох, как и полагалось? Всё было бы проще для всех, – задумчиво произнёс вслух Саркар. – Но нет!

И с досады швырнул со стола папку.

2. Вопросы без ответов, ответы без вопросов

Только у Щедрого Дома, пресловутого старого шатра, один неказистый вид которого отныне вызывал в её сердце боль, Лука узнала, что отправка состоится через пять минут и не куда-нибудь, а в Ситрич, который бок о бок лежал с Орангеком.

– Серьёзно? Но это так близко от дома Револьда! – не поверила Луция, посчитав услышанное неудачной шуткой или нелепым недоразумением.

Виктор Сухманов поморщился при упоминании главаря вурдалаков, вернее от тона, которым выговорила имя подлеца бывшая шпионка.

– А на то и расчёт, – ровным голосом пояснил Матфей Катунь. – Под носом ищут в последнюю очередь. А нам нужно кое в чём серьёзно разобраться и время тут не лишнее.

«А ещё тебя никто не посвятил, чтобы ты не слила информацию своему бывшему дружку», – мысленно догадалась Лукерья Баранка. И отчего ей стало не по себе, а внутри – в области желудка – что-то закололо, будто копошился обидчивый ёж? Она не имела права на обиды и укоры, стоило благодарить судьбу и людей, не отвернувшихся от неё и вопреки закону разума бравших предательницу с собою. Она и благодарила тех, кто смотрел теперь в её сторону вполоборота. Доверия прежнего теперь не видать, но лучше полпирога, чем тарелка от целого.

Ми́ра сопроводила разношёрстную, но сплочённую невзгодами компанию до самого шатра. Свою лепту как добродей она выполнила с лихвою, пополнив жизненные силы всеслуху и недавней приспешнице вурдалака. У каждого должен быть шанс – так она выразилась в отношении Луки, искренне жалея, безусловно, запутавшуюся, но ещё не потерянную девичью душу. К тому же, лишь сильная воля уберегла девушку от зыбкого пути кровопийцы.

– Этого вам обоим хватит до Ситрича, – напутствовала милая хозяйка. – Если судьба вам будет благоволить, и когда-нибудь волей случая вы окажетесь в здешних краях – двери моего дома примут любого из вас, будь то денем или ночью.

– Я бы с удовольствием вернулся, – браво пискнул Рарог.

Саламандр уже разместился в недрах рюкзака, деловито копошась в ворохе осенней одежды Матфея.

– Вот в твоих намерениях никто не сомневается, – не сдержал усмешки союзник. В ответ последовало недовольное сипение и нарочитое ёрзание.

Следующим сюрпризом уже для всех оказалось присутствие совы среди галок-переправщиков. Точнее филина. Этот представитель своего рода оказался достаточно крупным: около полуметра в высоту. И на редкость ярким и выделяющимся: серо-коричневым окрасом тела в пестрину, жёлтым клювом и перьевыми ушками, густыми и довольно длинными, отклонёнными в разные стороны. Выражение чёрных, непроницаемых круглых глаз угадать не смог бы никто – филин, точно демон, взирал на всё и вся: поди догадайся, что у него на уме.

Матфей внутренне усмехнулся такому сравнению, но ему не так давно погрузившемуся в иную реальность, в голову просто не шло другое сравнение, хоть ты тресни.

– Ох ты, ох ты, – напыжился Рарог, когда немигающий взгляд совиных глаз остановился на нём. – Только дьявольской птицы нам и не хватало в переправщики.

– Точнее, непальского филина, – решил уточнить важный голос Гамаюна. – Не самый, кстати, последний представитель совиного народа.

Напряглись и кошки, что неудивительно: этому черноглазому «демону» не составило бы труда сцапать и расправиться с миниатюрной Сеерой да, пожалуй, и с мускулистым Лиандром.

Сильнее всех взволновало присутствие совы-переправщика Юну Дивию. Она, словно завороженная, приблизилась почти вплотную к филину и восхищённо рассматривала на перьях причудливый узор из тёмных пятен, очень напоминавший «сердечки». Вдруг её осенило, и она, глядя на сову в упор, спросила:

– Но разве совы переправляют? Я считала, что это способны осуществлять лишь несколько птиц.

Тут филин, наконец-то, решивший нарушить тишину, которую уважал больше всего на свете, заговорил, правда, речь его вышла громкой и уж слишком похожей на крик человека, попавшего в беду. Всем стало не по себе.

– Вообще-то, сударыня, для доставки сгодится практически любая птица, – поправил её филин. – Но только в особых случаях. А для регулярных переправ дозволение имеют пять представителей пернатой братии, и совы в том числе. Должен же кто-то работать по ночам, когда галки и во́роны спят.

Матфей донёс смысл слов совы-переправщика только тогда, когда его дёрнула за руку Юна – уж больно впечатлился звуком совиного голоса.

– Вот поэтому и кличут его дьявольской птицей. Услышишь такого в лесу и обомрёшь, – пискнул саламандр, нырнув на всякий случай поглубже в рюкзак.

– Ничего ужасного не вижу в этом. Голос как голос, – резонно прокаркал ворон. – К тому же других переправщиков в здешних местах нет.

– А как его зовут? – Похоже Юна скорее всех оправилась от шока, её интерес не убавился от услышанной «дьявольщины».

– Э́лигос, к вашим услугам, сударыня, – учтиво представился филин.

– Маф, у него нет союзника, раз он подрабатывает на переправах? – решил уточнить Эрик Горденов.

После очередного протяжного совиного вскрика ребята узнали, что прежним союзником Э́лигоса был праведник, но тот погиб в схватке с вурдалаком, вернее с его волчьим псом. И вот уже два года филин пребывал Низложенным, уже и не надеясь, что ситуация хоть как-то изменится.

– Да, знакомая ситуация, – сочувственно промурлыкала Сеера, удивив Матфея неожиданной говорливостью и заинтересованностью. Хотя кто-кто, а она на собственной шкуре знала, что такое быть Низложенной.

– Не на ту лошадку поставил, – пробурчал Рарог из недр рюкзака. – Надо было господина из простых демонов выбирать. Ёлки-иголки, Пигасовы подковки.

– А можно, я с ним переправлюсь? – поинтересовалась Юна у Матфея.

– Вообще-то, с ним отправится Луция, – смущённо отозвался юноша, переводя взгляд на Луку.

Та до сих пор находилась в своём пузыре отчаяния, пропуская мимо ушей всё, что говорили. Сознание то вспыхивало яркой лампочкой, то погружалось в сумеречную трясину безнадёжности. Но эти слова Матфея вытащили её на поверхность, в глазах заблестел крошечный огонёк чего-то большего, чем надежда. Ей приготовили переправщика, не имеет значения даже, какого, но специально для неё. Это значило, что им не плевать, по крайней мере, не всем. Внутри прошелестело и пронеслось зыбким эхом: всё может наладиться, только верь.

– Я согласна, – с горячей готовностью выступила вперёд Лукерья Баранка.

Юна и не думала спорить, она усмотрела хорошую возможность отвлечь приятельницу от горьких мыслей, в особенности же от потери друга-союзника. Да, подругой Лука ещё не была ей, но всё способствовало тому, что в будущем это могло измениться.

Прощание выдалось кратким, без напутствий, но с единственным пожеланием Миры – быть настороже и беречь себя.

Не желая лишний раз рисковать – переправа всё-таки осуществлялась в дневное время – все члены компании и переправщики скрылись под тёмным сводом Щедрого Дома, где, рассчитав и оплатив переправу, произнесли слова договора.

И когда круговорот втянул их тела, расплющивая и растягивая в силовом вихре, Матфей Катунь отчётливо ощутил, как внутри него отворилась дверца, и злобный смешок возвестил будущий приход двойника.

***

Красную комнату изолировали целиком: заколотили дверь, забили досками окна. Чтоб ни единый луч солнца больше не проникал внутрь и не наводнял пульсирующей жизнью крови даже маломальский уголок. Идея исходила от Зиновии, решение принял Револьд.

Она желала поскорее вытравить из его памяти бывшую куртизанку, столь прочно засевшую в его памяти досадным крючком, и первое, что пришло ей в голову – выкрасить спальню в белый. Убить кровь, выморозив её снегом. Нет, жить в тех покоях она б не стала – в том виделся дурной тон, – но цвет зимы обезличил бы в памяти любовника чудный оттенок медно-вишнёвых волос, которые в гаснувшем солнечном свете уподоблялись живому водопаду крови.

И тогда, отбросив соблазн, Зиновия предложила альтернативу – закрыть Красную комнату ото всех, но, в первую очередь, от хозяина дома. Так он сам возьмёт на себя ответственность последнего шага и, вогнав гвоздь в дверь, захлопнет внутри себя лазейку для воспоминаний. И Астрогор согласился.

На исходе третьего дня Револьд вошёл в комнату, отведённую Зиновии Руссу ещё в начале их романа.

Вопреки тому, что фаворитка тяготела к белому, да и родом была из Мириса – края снегов, Белых волков и легенд, – в покоях её пульсировал иной свет. Ох уж эти легенды: за пределами Мириса всех его жителей называли не иначе, как оборотнями, а всё из-за того, что с рождения близки с Белыми волками. Вот и ещё один вымысел – шкура у Белых волков имела нежный, молочно-серый оттенок, который в сумерки отливал бледно-голубым. Именно такой цвет насыщал покои нынешней и теперь единственной куртизанки Астрогора.

Зиновия полулежала на широкой кровати, поверх лазоревого покрывала, её внимание целиком занимала книга, которую она с интересом читала, временами зачитывая отрывки вслух прислужнику. Волк смиренно сидел подле постели, аккуратно пристроив большую голову на краю. Револьд в который раз замер в дверях, завороженный той юной красой, что лучилась в спокойствии и отрешённости девушки. Лазурь, окружавшая Зиновию, – даже платье на ней мягко струилось серебристо-голубым облаком – выделяла безукоризненную белизну кожи, граничившую с болезненной бледнотой, выгодно оттеняла волосы, которые, казалось, ярче лучились платиной. Но сильнее всего выделялись глаза.

Миндалевидные, сапфировые очи обратила на замершего у порога мужчину хозяйка Голубой комнаты, отвлёкшись от чтения. Волк тут же напрягся, поднял голову и устремил хмурый взгляд к двери – досадно для прислужника, когда чужак неслышно входит к госпоже. Для Мельхома хозяин дома и все его люди изначально оставались чужаками. Таков обычай Мириса: ближе союзника у Белого волка никого не может быть. И ничего с этим не поделаешь, это, так сказать, в крови сидит.

– Нужно поговорить, Вия, – попросил он и настойчиво добавил. – Одним. Отправь волка.

Её взгляд не выказал ничего, хотя внутренне она скривилась от сокращения своего имени. Она не понимала эту его склонность к сокращению имён до чего-то ущербно-детского. Но вслух об этом ему никогда не говорила, предпочитая делиться мыслями целиком лишь с прислужником.

– Мельхом, пожалуйста, – произнесли её уста почти что ровным и сухим голосом.

Но от проницательного взгляда Револьда не ускользнула та внезапная теплота в её взоре, посылаемая лишь волку. Нежность, которой ни разу не видел мужчина, но которая доставалась зверю. И в который раз ревность и неприязнь кольнули его изнутри.

Похоже, волка одолевали не менее мрачные эмоции: недружелюбно зыркнув в сторону мужчины, прислужник едва слышно издал рык и нехотя покинул спальню. Наверняка далеко не уйдёт, подумалось Револьду, этот волчара ни за что не удалится от госпожи. Впрочем, как и Волкодлак, который всегда оказывался рядом, когда в нём остро нуждался господин. Но волчьего пса в Голубую комнату союзник не брал – таков уговор с любовницей. Да и ни к чему сталкиваться в одном помещении двум громадным псинам, по какой-то причине оба прислужника не терпели близости друг друга и норовили тут же вступить в бой, как оказывались рядом.

Зиновия отложила книгу на прикроватный столик и рукой легонько похлопала по покрывалу подле себя, приглашая любовника.

Он забрался на кровать и лёг на бок, подперев голову рукой – обычно в такой позе Револьд вёл беседы в постели Зиновии, если они не были заняты более интересным занятием. Ему нравилось находиться в ленивой позиции хищника: лёжа на боку, он сколь и как угодно мог любоваться куртизанкой, а свободной рукой касаться её.

Его чуткое обоняние уловило цветочный аромат духов прелестницы: мягкий, без резкости союз фиалки и гиацинта – любимых цветов Зиновии. И вновь непроизвольное сравнение подняло в памяти восточную смесь корицы и миндаля, неотъемлемый шлейф бывшей. Но несколько глубоких вдохов и свежесть скромных цветов изгнала из его сознания лишнее воспоминание.

Взирая на мужчину сверху вниз, девушка в который раз находила его образ притягательным: тёмные брюки, казалось, удлиняли и без того длинные ноги; чёрная с высоким воротом-стойкой рубашка усиливала бледность кожи, подчёркивая голубовато-фиолетовые венки на длинной шее; угольно-чёрные волосы длинными прядями спускались чуть ниже широких, но тонких плеч. Особенно её привлекал взгляд чистого серого оттенка, в полумраке мерцавший серебром. По какой-то неясной причине лишь она не подпадала под власть гипнотического взгляда вурдалака, смело и открыто, устремляя в ответ свой. В тени он мог сойти за юношу, если бы не глубокие складки морщин на лбу и напряжённые сеточки, менее приметные в уголках глаз. Хотя возраст ему, несомненно, шёл только в плюс. Есть категория мужчин, да и женщин, что старея, хорошеют. Жаль только, что Зиновия не могла полюбить этого, лежащего подле неё мужчину. Её сердце не билось чаще прежде, не учащалось и теперь, когда Астрогор оказывался близко, когда она делила с ним ночами постель. Даже на пике удовольствия – а по части постели он всегда оказывался на высоте – она, испытывая сногсшибательную негу, ни на секунду не утрачивала контроль над эмоциями и разумом. В конце концов, она та, кто есть.

Он не торопился заговаривать первым, прежде поднял свободную руку и, вытянув её, мягко положил на бедро подруги.

– Итак? – подначил его её голос.

Его взгляд, задумчиво устремлённый туда, где покоилась ладонь, встрепенулся и, нехотя перекатился на её лицо. Ладонь едва приподнялась и тихо заскользила по шелковистой серебристо-голубой ткани, такой тонкой, что казалось, её и вовсе нет: тёплая кожа под кончиками его пальцев ощущалась почти что обнажённой. От этого восприятия его сердцебиение ускорилось.

– Мне нужен совет.

Его губы, тонкие, бледные, с едва уловимым налётом розового, изогнулись в слабой улыбке. Это выражение она хорошо выучила: дорогая, мне якобы нужен совет, но не спеши меня вразумлять, я сам себе советчик. Револьд частенько проворачивал этот метод – приходил, притворялся нуждающимся в советах, но на деле уже имел ответы на них. Иной раз Зиновии казалось, что он так тестирует её эрудицию, а возможно, просто тешится. Кто ж его разберёт? Даже находясь ближе всех к нему, она знала лишь часть его самого, то – что он готов был показать. А в тени его хранилища оставалось, ой, как много, чего сокрытого!

Ладонь лениво поползла вверх, взгляд серых глаз потемнел до маренго.

– Что бы ты использовала для нажима на всеслуха?

Слова произнеслись отстраненно, даже несколько буднично, но девушка уловила затаённое напряжение, вшитое тайным стежком меж слов. Ответ она знала давно, впрочем, как давно его дала.

– У тебя есть нажим. Повтори то, что проделал в Дханпуре, только настойчивее, жёстче. Мальчишка в твоей власти больше, чем думает.

Его поза так и оставалась неизменно расслабленной, в то время как ладонь, достигнув холмика груди, алчно обхватила его длинными тонкими пальцами и принялась массировать. Теперь желание отразилось и в глазах куртизанки – они налились океанской синью, казалось, будто зрачки растворились в их глубине. Её руки скользнули под ворот рубашки и принялись неторопливо расстегивать пуговицу за пуговицей. Не спешить – вот, что она внушала себе, сдерживая страстный порыв. Не терять контроль – её основной приоритет.

Астрогор не помогал и не мешал ей освобождать себя от одежды. Два удовлетворения наполняли его одновременно: то, что их соображения сошлись, а значит, он идёт в верном направлении, и предвкушение скорой близости.

– Действовать через мальчишку, – скорее утвердительно, нежели вопросом изрёк он приглушённо, когда блондинка прильнула к его обнажённому торсу.

Позже, когда он оделся и вышел из Голубой комнаты, Зиновия натягивая на себя платье и расчёсывая волосы, обратилась к прислужнику, зная, что тот сразу же вернётся к ней, как только она останется одна.

– Всё слышал?

– Даже то, чего не хотел, – проворчал Мельхом, явно не одобрявший любовную связь госпожи с вурдалаком, но терпевший её в силу причин.

– Это хорошо, что он повторит опыт с новичком. А самое главное, это его идея, а не моя.

– И как обычно, это входит в твой план, госпожа, – с примесью злорадства поддержал союзницу волк.

– Всё входит в мой план, Мельхом. И Нил Хотин – идеальная пешка, что б поставить мат королям.

Она вытащила из ящичка столика украшение для волос: чудный гребень, выполненный из белого перламутра морской раковины, инкрустированный жемчугом и серебром. Девушка любовно погладила пальцами поверхность гребня – верхушка имела форму волчьей головы. Глаза волка переливались радужным опалом, а клыки мерно поблёскивали мелким вытянутым жемчугом. Серебро облицовывало волчью голову гребня, вонзавшегося в волосы двумя зубцами-клыками.

– Принеси мне ноутбук, Мельхом, – попросила она тихим, ровным голосом, собрав на голове волосы в простейшую причёску и вдев вместо заколки гребень.

Белый волк осторожно, насколько позволяла его животная природа, ухватил зубами закрытый ноутбук и аккуратно поднёс, возложив на край постели. Протянутая рука тут же отблагодарила его за внимательность и щепетильность к компьютеру, ласково пройдясь по переносице и меж растопыренных ушей.

– Как приятно, когда всё движется в нужном направлении, – подытожила Зиновия, поднимая монитор.

Улыбка на её лице, нежная, с волнительным румянцем, вспыхнувшая и тут же увядшая, не имела ничего общего с теми, что она дарила любовнику-вурдалаку.

***

Он шёл по длинному лабиринту коридора и изо всех сил старался не выказывать перед подчинёнными своего беспокойства и нетерпения. Пусть считают, что он неуязвим и хладнокровен, даже когда нить ситуации выскальзывает из его крепких рук.

В голове он прокручивал десятки убедительных речей: увещевательные уговоры и строгие внушения перемежались со злобными угрозами и низким шантажом. Флегонт Саркар не брезговал ничем и потому столько лет возглавлял братство праведников. И на этот раз он рассчитывал на успех своей речи. Родители мальчишки (а для него их сын и был мальчишкой, неопытным сопляком, способным натворить дел), если не совсем дураки, должны сознавать, что долго так продолжаться не может. Пока их отпрыск скитается по необъятным просторам Терриуса, с ним и со всеми, кто ему дорог может случиться…

– Мы пришли, – нарушил ход его убедительных доводов сопроводитель, такой же безликий, как и миллион других братьев.

Праведник вынужден был напомнить и без того прекрасно знавшему дорогу начальству: Бессменный будто и не думал замедлять шаг, едва не пройдя мимо серой металлической двери. И вновь совладав с противоречиями внутри себя, а также удержавшись от резкости в адрес подчинённого, Саркар сдержано кивнул и вошёл в услужливо открытую для него дверь.

Конечно, интерьер внутри здания мог являть собой куда более изысканный образец стиля и вкуса, благо организация обладала внушительными капиталами по всему миру. И среди спонсоров, и так называемых «акционеров» было немало влиятельных воротил бизнеса любого направления и публичных особ, но политика, утверждённая раз и навсегда много веков назад, закрепила скромность и пренебрежение роскошью во всём её проявлении во всех аспектах жизни праведного братства.

Потому в подвальном этаже высотки, в которой располагались все важнейшие офисы, в том числе и кабинет самого Бессменного, внешнее убранство мало чем отличалось от верхних этажей, разве что здесь ярче лился из потолочных ламп свет, да вместо коврового покрытия пол приглушённо мерцал матовой плиткой бледно-голубого оттенка. Стены, выкрашенные краской серо-зелёного цвета, кроме редких схем эвакуации ничем не были украшены.

И комната для допроса выглядела так, будто внутри неё когда-то вспыхнул пожар, изгадивший всё внутри несмываемой копотью. Яркий, жизненный рыжий цвет стен замызгали грязно-серые разводы, белый некогда потолок чернел, а пол в слабом свете единственной лампы казался спёкшейся мешаниной грязи, крови и чего-то ещё. Естественно, никакого очага возгорания в допросной никогда не было, к подобному результату привело дизайнерское решение местного психиатра. В помещении не было потайных зеркал или стены со стеклянной перегородкой; всё тот же пресловутый специалист уверял, что когда человек смотрится в любую отражающую его изображение поверхность, тем самым он мысленно не один, и это обстоятельство ободряет и не даёт сильной личности сломаться.

По мнению медика, изоляция человека на несколько часов, одного, в тишине, повергала бы того в состояние крайнего смятения и паники, что благотворно сказалось бы при получении нужной от него информации. И это успешно работало.

На то и был расчёт: поочерёдно сажать в допросную мать и отца мальчишки, чтобы сломать и принудить к сотрудничеству. Первым выпала участь потомиться Юстину Катуню.

Отец Матфея выглядел не лучшим образом, да и чувствовал себя скверно. Не телесно, разумеется. Наделённый от природы отменным здоровьем и хорошо развитый физически, Юстин и за месяц ареста не утратил своей удали, внешне выглядя по-прежнему бодро, если не брать в расчёт определённую неопрятность в одежде, отросшие волосы и получившую зеленый свет бородку. Пропали и очки, что тесно сидели на переносице, их отобрали еще в то утро, когда за ним приехала машина и увезла из дома. Не то чтобы он тосковал по ним, но то был подарок Виды – единственное материальное напоминание о супруге и жизни, которая у него имелась. Прошёл всего месяц, а Юстину ощущалось, что не менее полугода он провёл в безликих застенках праведников. Нет, его не мучили, не пытали, как того ожидал с содроганием пленник, но зато с завидным постоянством таскали по однотипным канцелярским кабинетам, в наручниках и под охраной, и каждый раз задавали одни и те же вопросы, на которые у него не было ответов.

Дверь отворилась неслышно. Юстин Катунь вздрогнул, когда шаги вошедшего гулко нарушили тяжесть тишины, давившую на него не меньше полдня по его прикидкам. На самом деле минуло всего три часа – больше не допускали, иначе разум «подследственного» мог слететь с катушек.

Мужчина, сидевший на стуле, – кроме стула, привинченного к полу, в комнате ничего не находилось, опять же по технике безопасности ради здоровья того же арестанта, – дёрнулся, едва не вскочив, но увидев гостя, бессильно опустил голову. Юстину и хотелось увидеть лицо Виды, и в тоже время он боялся, что она давно в руках серых монстров. Но больше всего он страшился того, что никогда не увидит её милого лица, не вдохнёт цветочный аромат её волос цвета мёда и не услышит её мелодичного голоска, шутливо выговаривавшего – Юс, как звала его только она и никто другой в целом мире. Он же в ответ звал её Ид.

– Добрый день, господин Катунь. Меня зовут Флегонт Саркар, – сухо, по-деловому представился праведник, занимая место напротив сидящего мужчины. Ещё один хитрый трюк: стоять над душой во время допроса. – Очевидно, вы догадываетесь, зачем я здесь?

– Что ж, вам виднее, какое время суток. Я уже давно потерялся во времени, – без тени страха и с долей небрежения отозвался Юстин, едва окинув взором застывшего перед ним главу праведников. – И вы правы, для меня не секрет, для чего вы тут. Но очевидно, случилось нечто из ряда вон, раз сам главарь серо-праведной шайки удостоил меня чести, предстать лично передо мною.

Сарказм в голосе, – да ещё каком! гремящем басом – неприятно удивил Саркара. Он-то рассчитывал, что маринование в гнетущих грязно-рыжих стенах да явление лично самого его сыграют решающий фактор в неуступчивости Катуня-старшего, но вышел явный просчёт. Конечно, ошибки и промахи всегда сопутствуют удачи, но всё же праведник ожидал, что в его случае выйдет чистая победа.

– А вы – крепкий орешек, – не забегая вперёд, продолжил Флегонт Саркар, правда, несколько подобравшись: этот здоровяк на редкость выносливый тип, и только Дьявол знает, что зародилось у него на уме за время томления в четырех стенах. – Любой другой полез бы на стену, а скорей всего и на потолок, если бы просидел в изоляции неделю без единого источника информации. Ни книг, ни газет и журналов, ни музыки и телевидения. Что уж говорить об общении, которое у вас свелось к ежедневному получасовому опросу. Слабо сказать – скука. Тоска.

Юстин тяжко выдохнул носом и удосужил главу праведников не менее хмурым взглядом, в котором к досаде стоящего перед ним мужчины не таилось и жалкого намёка на будущее сумасшествие.

– Другой, – выговорил Катунь и задумчиво почесал подбородок. – Ну, хоть не лишили возможности мыться. Никому не охота вдыхать ароматы вони, даже вам, а? Я бы здесь знатно засмердел за месячишко.

Набиравшая силу щетина донимала его, равно как и неопрятно отросшие тёмно-каштановые волосы, в которых, как он был уверен, седина теперь просматривалась лучше прежнего. Узнику не полагались предметы быта, которыми он способен был нанести себе или охране вред. И теперь, спустя месяц, зеркало ему казалось такой же роскошью, как в пору открытия американского континента – цветастые бусины аборигенам.

– Иногда человек может найти выход даже в тупике, – пространно изрёк Юстин.

Так странно, выпал дополнительный шанс поговорить – того полчаса с допросчиками ему, конечно, не хватало, – а желание вдруг развеялось, язык ленился ворочаться и выдавать слова.

– Что же такое вы нашли в своём тупике, могу я узнать? Мне даже любопытно, как человек умудрился не сорваться в пропасть безумия, пребывая двадцать четыре часа в сутки в закрытом помещении без окон?

Саркару не столько интересен был сам факт, как вероятность нащупать лазейку к пониманию индивида, ведь всё, абсолютно всё – любая мелочь, лежащая далеко за пределами интересующей его области, могла привести к заветной цели.

– Вас интересует мой сын, – не желая подпускать незнакомца к себе так близко, резковатым голосом заявил отец Матфея. – Не надо строить из себя психолога-любителя, я знаю, зачем вы здесь. Я и жив только по этой причине.

«Вот это крепыш! – восхитился Саркар. – Его бы в наши ряды, да побольше таких, как он, тогда бы давно покончили с вурдалачьим гнильём».

Однако он ничем не выдал и доли изумления.

– Уважаю деловую хватку. Что ж, вы правы, нас, в частности меня, интересует, где может скрываться ваш сын и его приятели.

– Я устал повторять, что понятия не имею, где он может находиться, – поморщившись, выговорил Юстин. Эта фраза, порядком приевшись, набила оскомину. – Да и знать не желаю. Ваши гончие псы способны вконец измотать и затравить любого. А знал бы, тем более, ничего не сказал.

Саркар и бровью не повёл.

– По псам специализируются вурдалаки, – решил внести ясность Бессменный. – Кстати, они рьяно ищут вашего сына, пока неуспешно, но это пока. Наши методы более тонки. Вам следует понимать, что рано или поздно Матфей попадёт в руки. Вопрос в том: в чьи? Астрогор, безусловно, церемониться не станет и обратит парня. Долго ли он протянет на крови?

Злость, теплившаяся на дне, подавляемая увещеваниями, на этот раз рванула ввысь. Юстин поднялся и выпрямился, возвысившись над оппонентом едва ли не на голову. Кулаки сжались и дрожали от желания влететь со всего маха в надменное лицо праведника и бить его, бить, пока кожа не лопнет и кровь не омоет костяшки рук.

– А будто бы, угодив в ваши лапы, Матфей будет жить долго и счастливо? – зарокотал гневный бас. – Да вы же его сотрёте с лица Терриуса! Вы боитесь таких, как он, будто всеслух – это чума.

На всякий пожарный Флегонт Саркар отступил назад на три шага, хотя подобная мера в его восприятии расценивалась, как трусость. Но этот взбешённый великан, запертый в клетке, способен был на многое, если его не остудить, если не припугнуть.

– А вы как считаете, это дар Творца или проклятие? – сквозь зубы процедил праведник, внимательно следя за мимикой лица допрашиваемого и неприметно подсматривая за ручищами, от которых могла исходить непосредственная угроза.

Конечно, Саркар свалял дурака, оставшись один на один с доведённым Дьявол знает до какого эмоционального состояния заключенным, но на то был свой, особый расчёт.

– Судя по всему, это наказание Дьявола, – прорычал Катунь-старший. – Бегать, ловить, загонять в угол невиновного человека лишь за то, что он единственный понимает речь животных.

– За подобную способность в древности сжигали на кострах по обвинению в колдовстве, – невозмутимо провозгласил Бессменный, не выпуская из поля зрения светлые глаза Юстина.

– А вы его безболезненно усыпите, как больную псину, так?!

Самообладание разваливалось на части, гнев, копившийся долгое время, требовал свободы. Юстин Катунь шумно дыша и до крови вонзив пальцы в ладони, изо всех сил оттягивал пелену красного, что накрыв разум, могла привести к непоправимому.

– Не нужно утрировать, господин Катунь, – в голове праведника дёрнулась струна. – Вы не глупец, это очевидно. Если парень достанется вурдалакам, они с его «способностью» натворят дел. Это не нужно никому. А мы о мальчике позаботимся.

– Не верю! Вы лжёте! Всё, всё ложь от начала до конца! Вы лжец!

Юстин, теряя контроль, двинулся на оппонента, выставляя перед собой кулаки. Ещё шаг и …

– Подумайте о жене!

Сталь в голосе Саркара, точно плеть с металлическими шипами, прошлась по рукам и лицу. В шаге от недруга Юстин Катунь замер, широкие плечи опали, руки бессильно повисли, разжав кулаки. Если бы он был один у праведников, то не остановился.

– Вы можете разбить кулаки о стену, но знайте: всякий раз, как вы поднимете руку на меня или кого-либо из моих людей, Вида Катунь получит каждый ваш удар – в лицо, в грудь, в живот и так далее.

Флегонт Саркар произносил угрозу с садисткой нежностью, вплотную приблизившись к супругу Виды. Вид великана не пугал, ведь так легко укротить и лишить воли того, кто любит. В этом отношении глава праведников имел безупречную защиту, издавна оградив себя от любой сердечной привязанности, что могла ослабить его позиции власти.

– Знаете, я не буду убивать вас и вашу жёнушку, – с холодной улыбкой пообещал он обездвиженному мужчине. – Сперва я не хотел, но теперь передумал: когда мы отловим вашего сына, а это вопрос времени, вы лично будете присутствовать на его казни.

Не дожидаясь ответа, Саркар повернулся спиной, постучал по двери, та тут же отворилась и захлопнулась за ним.

Юстин Катунь снова остался один. Он сел на пол, беспомощность впервые навалилась на него с таким давлением, что хотелось выть, кричать во всю глотку.

Тут отделившись от ножки стула, к нему подполз уж. Змею спрятать на себе, как выяснилось ещё месяц назад, оказалось проще, чем думалось. Ксафан за несколько дней, с момента похищения господина, добрался до Арконы, а там ему не составило труда прояснить ситуацию с нахождением союзника. Нашлись лазейки, и юркий прислужник отыскал Юстина, как раз вовремя – тот находился на грани отчаяния и помешательства. Хорошо конспирируемые под разговор с самим собой беседы с прислужником и были тем выходом из тупика, той волшебной соломинкой и тайной Катуня-старшего.

– Ничего, гос-с-сподин, – утешительно прошипел Ксафан, его блестящее чёрными бриллиантами тельце, обвилось вокруг безвольной ладони. – С гос-с-спожой вс-с-сё в порядке. Я её навес-с-стил. Она передала вам: не унывай, Юс-с-с.

Этого хватило на полное преображение супруга Виды. Отчаяние скатилось кубарем в глубину, надежда и вера придавили его сверху. Твёрдым и уверенным взглядом Юстин посмотрел на прислужника и, погладив большим пальцем маслянисто-чёрную голову ужа, благодарно кивнул.

– А теперь прячься, дружище, пока они не пришли.

Змейка послушно скользнула к щиколотке правой ноги и, обвив её, скрылась под штаниной.

Входя в свой кабинет, Флегонт Саркар успел остыть от пустого диалога с Катунем. Все средства хороши – всегда был девизом праведников, но в эпоху Бессменного девиз принял форму принципа и нормы для общественной жизни братства. И слов на ветер руководитель братства не бросал. Если нужно, супружницу этого упёртого быка используют в качестве боксёрской груши. Не жаль, если это возымеет силу над упорством.

Бегло оглядев стол, он заметил на включенном мониторе компьютера пульсирующий сигнал о доставке нового письма. Не рассчитывая на что-то стоящее, Флегонт всё же открыл послание и прочитал. В тексте значилось всего два слова – имя и фамилия. Больше ничего. Отправитель, пожелав сохранить анонимность, не подписал письма, да и адрес электронной почты выглядел чересчур простовато – набор из букв. Абракадабра какая-то.

Но имя, обозначенное на белом полотне экрана, показалось знакомым Саркару, где-то он о нём слышал. Нажав на кнопку интеркома, не дожидаясь отзыва секретаря, он потребовал:

– Ирина, мне срочно нужны все материалы на Нила Хотина и вызовите ко мне Ро́слава Ми́тке. Скажите, это срочно.

В другой части помещения встрепенулась громадная птица. Сонно зевнув, серый филин спикировал с высоченного шкафа и, пролетев через весь кабинет, приземлился на край стола.

– Появилась зацепка, господин? – поинтересовался прислужник, тараща на белый монитор круглые жёлтые глаза.

– Похоже на то, Алконост, – рассеяно выговорил полный задумчивости и предвкушения голос хозяина. – Похоже на то.

***

Если бы можно было спрятаться: отыскать крохотную, непроницаемую для любой твари норку и забиться в неё, надёжно закупорив выход, чтоб ничей чуткий нос или зоркий глаз не достал…

Все желания его свелись к единственному – исчезнуть.

Нет, не умереть, а пропасть для тех, точнее для того, кто без спроса вторгался в его мозг и подчинял своей воле, дёргая за верёвочки, словно бездушную марионетку. И ладно бы, если б все чувства умерли ещё в тот день, когда кровь впервые омыла его горло, так ведь нет. Отвратительная беспомощность, временами охватывавшая его тело и выставлявшая его на задворки разума, никогда не притупляла чувства. Каждый нерв в его теле и душе страдал от той тьмы, что наполняла его всё больше. И больше жаждалось крови.

Вопреки прямому приказу, Нил Хотин не покинул землю благословенных, затаившись в крысиной норе Дханпурских трущоб. Проще простого отозваться на мысленный призыв хозяина и, наняв переправщика, унестись обратно в Вирию. Это просто даже для него, хотя переправа давалась ему легко, в отличие от прежних друзей. И вернись он в Гориницы, ничто не мешало продолжить то, от чего его оторвал роковой день в Айвовом тупике: работать в мясном цехе гипермаркета «Атлас» и доучиваться на пищевого технолога.

Учёба дымным облаком виделась теперь его замутнённому взору, по ней он и тосковал и презирал себя за слабину. Его маленький шанс встать на ступень, которая могла возвысить над множеством других. Но как вернуться туда, где из него вынули душу?!

Тут же память не вовремя вытаскивала перед его мыслимым взором друзей. Дружеский круг родственных душ. Лицемеры! Ненависть удушливой волной вскипала, будоража желчь. Как? Как смели они зваться его друзьями? Ведь никто, ни один из тех гадёнышей ничегошеньки не сделал, чтобы помешать твари, прислуживавшей Астрогору. Никто не бросился за Волкодлаком и не отбил «друга» из жуткой собачьей пасти. А ведь ему было так больно и беспредельно страшно!

Когда Матфей и остальные удрали, а вурдалак отыскал своего прислужника, глядя в полные страха глаза Нила, тот с насмешкой заявил, что так всё, оказывается, было спланировано изначально. Конечно, лучше было бы, если б удалось схватить всеслуха, но запасной вариант на то и вариант, чтобы сработать на случай провала основного.

Нет, не сразу его подвергли инициации. Подготовка к ритуалу даже немного затянулась, кажется, ушло около дня или чуть дольше, – он плохо помнил, манипуляции с его сознанием не прошли без последствий, некоторые временные границы приняли зыбкие очертания.

Да и о самом «обращении» ему бы хотелось забыть, хотя в действе отсутствовал жертвенный камень, на который в жанре ужасов должны были его уложить. Не творились и иные священнодейства, будь то бормотание заклинаний главаря вурдалаков в тёмном балахоне с капюшоном и прославления Дьявола. Ничего подобного. Парня с аккуратно промытой, заштопанной и перевязанной рукой привели в кабинет Револьда Астрогора, где тот кратко прояснив ситуацию, поставил перед фактом Нила: или тот соглашается добровольно принять кровь, или это произойдёт против его воли. Нил отказался, и всё прошло по второму сценарию.

Двое подручных держали юношу, поставив того на колени и задрав голову, а Астрогор рассёк себе запястье серебряным кинжалом, после чего поднёс кровоточащей раной к губам пленника. Нилу зажали нос, и выбора не осталось. Тёплая, чуть солоноватая, с металлическим привкусом жидкость заструилась по языку в горло. Опять же, сколько ушло на то время, Нил не помнил – секунды, минуты, всё стёрлось, оставив неизгладимый отпечаток ощущения. Когда его опустили по приказу главного, сильный спазм скрутил живот и организм изверг чужую кровь с болезненной судорогой, обжигая пищевод желчью. Казалось, на этом всё.

– Это нормально, – услышал над своей головой он холодный голос мучителя. – Что нужно, уж впиталось.

И уже ночью впервые он почувствовал в полной мере ту каплю чуждой крови, что отныне, как микроб, завоёвывала и убивала его собственную кровь. Голос в голове разбудил среди ночи и потребовал делать всё так, как ему угодно. И к чудовищному изумлению Нила, тело с готовностью подчинилось приказу, игнорируя волю хозяина. Боль прожигала голову всякий раз, когда юноша предпринимал попытку вернуть себе контроль над телом. В какой-то миг безжалостный голос Астрогора в голове обратился напрямую, сухо и мрачно:

«Если ты продолжишь в том же духе, я взорву твой разум, и ты канешь в слабоумии, но тело твоё всё равно продолжит ходить, бегать и совершать всё, что требуется мне».

– А если я подчинюсь?! – в отчаянии воскликнул пленник, беспомощно озираясь вокруг себя, где кроме него никого не находилось.

«Тогда я позволю тебе сохранить разум и время от времени, когда в тебе не будет необходимости, я буду разрешать тебе жить, как хочешь ты».

Страх сыграл свою роль. Теперь, месяц спустя Нил сомневался, что тогда, заключив сделку с дьяволом, он сохранил свой разум. Астрогор по капле вытягивал из него сущность, всё больше оболванивая и обращая в пустышку. Те же сомнения будоражили и доводили до исступления: как чья-то кровь была способна на губительный эффект? Это точно не магия, да Нил и не верил в подобные бредни. Инфекция? Неизвестный медицине штамм болезни? А это уже попахивало из области фантастики.

Однажды он рискнул напрямую спросить у одного из подручных главаря: дескать, неужели господин через свою кровь повелевает всеми? Или так у всех вурдалаков – кто обращён, тот в подчинении. В ответ он услышал откровенный смешок. Рядовой «упырь» назвал новичка чудиком с богатой фантазией и заверил, что Револьд – не Дракула какой-то, но силой всё ж наделён, а повелевает не всеми, а лишь горсткой нужной ему людей и то, когда это ему нужно.

Кровь, поглощаемая впопыхах или растягиваемая долгими тягучими глотками, успокаивала Нила, заверяла его минутным покоем, отгораживая от хозяина зыбким барьером забытья. Благо доноров навалом – вопрос в цене. И никаких укусов в шею: бабкины сказки остались в книжках, пусть и дальше пугают малышню и легковеров, в жизни всё иначе, хотя без грязи не обойтись.

Иной раз он ловил себя на вопросе – а так ли уж ему хочется сорваться с крючка? Кровь объединяла всех вурдалаков в одну семью, в сеть, из которой уже не выбраться. И возносясь на пик сиюминутного удовольствия, его даже охватывала эйфория, пусть скоротечная, но сладкая и ярчайшая настолько, что подле мёд казался горьким ядом, а радуга – выцветшим шаблоном.

И если бы Нил Хотин обладал хоть мельчайшей крупицей дара Дельфийского Оракула, то заглянув за краешек будущего, содрогнулся бы. Ведь как бывает: горы падают, распадаясь на груды бесполезных камней, в то время как один камешек, угодив в глинистую массу, при удачном ускорении способен сотворить гору. Именно участь подобного камешка проглядывалась за занавесом близившегося грядущего.

«Нил! – требовательно и непререкаемо раздалось в голове у юноши. – Ты нужен и срочно».

Молодой человек, утратив волю над телом, упал на грязный пол подвала, где обитал последние два дня и закатил глаза. Цвет холодного моря сменили грозовые тучи неба. По лицу пробежала судорога, будто кто-то силился протиснуться наверх. Взгляд более глубокий, проницательный и оценивающий прошёлся вокруг, пухлые губы сжались в недовольстве. Веки сомкнулись и задрожали, а рот искривился.

«В какой помойке ты живёшь? И ради этого я тебя сюда отсылал? – сетовал голос Астрогора в голове у Нила, тот же беспомощно слушал не в праве возразить или послать к чертям деспота. – Тебе следовало уже давно отбыть из Агнишандира, Нил. Какого Дьявола ты забился в это захолустье, словно крыса?!».

Как же желалось ему проклясть, послать на все буквы всех известных миру алфавитов живых и мёртвых языков того, кто так грубо и бесцеремонно позволял вторгаться в сознание и помыкать, повелевать и унижать, как ему вздумается! Но язык Нила молчал, точно под него вогнали шприц с анестезией. Нет, в мозг вогнали. Как бы хотелось проснуться и понять. Что это лишь длинный кошмарный сон, а впереди встреча с Юнкой и ребятами, и всё – как и прежде.

«И не мечтай, парень, – оборвал мысленную надежду вурдалак, словно яд, проникающий всё глубже в разум Нила, – пока ты мне хоть каплю полезен, мечты тебе не по карману. Вот выжму тебя до последней капли и – мечтай, сколько влезет, если будет чем».

Последовал неприятный холодный смешок, от которого заныло всё нутро.

«Итак, слушай внимательно: хватит прохлаждаться в Дханпуре, ты мне срочно нужен здесь. Найми переправщика и не мешкай».

Хватка ослабла и связь, столь тесно державшая хозяина и слугу, пропала, будто и не бывало её никогда. Постанывая и потирая виски от подступившей головной боли, Нил Хотин открыл глаза – зимнее море вновь бушевало в его больших круглых глазах.

Может, ему всё причудилось? Но тогда что он делает так далеко от дома? А если он просто напросто болен и всё – плод больного воображения…

Нет, так жаждать глотка крови даже больной человек не способен. А ему сильно хотелось, позарез, так, что хоть волком вой. Один глоток, а там хоть весь мир гори.

3. Горизонты расширяются

Когда-нибудь …

Когда-нибудь он привыкнет к этим бешенным скачкам, успокаивал себя Эрик Горденов, пока голова гудя, словно растревоженный осиный улей, понемногу возвращала себе из тошнотворного кружения цельность.

Утерев пот с лица носовым платком, молодой человек встал на слабые ноги. С волосами что-то нужно делать, за месяц заметно отрастя, те волнистыми каштановыми прядями сильно докучали лицу. К тому же так не доставало бриолина, которым Эр прежде каждодневно умащал шевелюру. Если так и дальше пойдёт, то единственным выходом останется повязать волосы в хвост. Бррр… от этого видения у него внутри всё дрогнуло.

Слезящимися глазами – остаточный эффект переправы – Эрик оценил состояние друзей, шумно отдувавшихся и всхлипывавших, также как и он. Все на месте, прислужники тут же. Снизу что-то легонько ткнулось в ногу – Сеера. Её идеальная чёрная шубка от переброски запылилась, поблекла, став седовато-тёмной. Потому юноша сперва не признал кошку, приняв её за постороннего прислужника. Но стоило нагнуться и пригладить грязный мех на кошачьей голове, как зверёк довольно замурчал, а пыль частично снятая пальцами, освежила былую черноту.

Галки-переправщики покинули их, как только сделка свершилась, остался филин Элигос. Этот факт несколько удивил всех, но протестовать особо никто не рвался, решив предоставить свободному переправщику право следовать с ними. И, кажется, филин был рад прибиться к разношерстной «стае», держась ближе Лукерьи Баранки.

Голова вышла из крутого пике и больше не грозила стремительным заносом к земле, теперь Эрик внимательнее осмотрелся. Не всем было так плохо после переброса из Дханпура, пожалуй, Луция и Матфей твёрдо стояли на земле и казались вполне себе довольными – ни следа, ни намёка на какой бы то ни было дискомфорт. Эрика озадачили взгляд и осанка Мафа: тот держался увереннее, чем когда-либо, а глаза (на мгновение показалось, что они сверкнули золотом) взирали высокомерно и дерзко. Но вот Матфей Катунь шевельнулся и наваждение, охватившее Эрика, прошло – перед ним вновь стоял его былой приятель и в глазах его, как и всегда, проглядывала светлая зелень.

– Ой, а солнце уже катится к горизонту, – донёсся чуток хрипловатый голос Юны Дивии с ноткой не то досады, не то удивления. – А в Дханпуре едва перевалило за полдень. Снова мы потеряли время.

Действительно, дневной светоч низко завис в безоблачной выси над черневшей линией горизонта, свету оставалось властвовать каких-то два часа от силы, а то и меньше.

Эрик, как и остальные участники путешествия, заметил, что воздух в этих местах суше, отдаёт запахом пыли и жарок, впрочем, дыхание зноя уже гасло вместе с дневным светом. Где же они оказались и что за диковинная страна Ситрич? Если они и рассчитывали на какое-то подобие живописности пейзажа, то тут их встретило разочарование.

Бескрайняя унылая степь простиралась во все концы, лишь на западе вливаясь в бугристый дымчатый песок. Будто мышиная орда, отправленная сказочным королём покорять свободные земли, неуклюже перекатывался хрупкий серый пергамент листьев по коричневато-жёлтой прилизанной, точно бриолином, траве. Осень сотворила с этим краем всё, что смогла, выжав все краски и соки жизни.

– М-да, то ещё местечко, – философски изрёк Эрик.

В поднебесье крохотными точками со стороны запада пронеслись два самолёта, оповестив своё пребывание в небесной гавани утробным рёвом. Царапины, оставленные ими на безоблачном небе, навели Эрика на обескураживающие думы: небеса рассекают машины, да что там, на дворе эра машин, а тут, под носом, творятся чудеса, место коим в книжках, но уж никак не в жизни.

– Гамаюн предлагает нам в спешном порядке переодеться в тёплую одежду, – оповестил всех Матфей, раскрывая рюкзак и вытаскивая из него в первую очередь саламандра, – ночи в этих местах холодные, несмотря на время года.

– И всё-то твой ворон знает обо всём, – усмехнулся Виктор Сухманов, наконец, и он очухался, правда, на отношении к Луции это не сказалось – он старательно обходил её взглядом.

– Так ему и более трёх сотен лет, – с долей иронии пояснил Матфей, – и ты бы знал обо всём за столько лет.

Ребята последовали совету ворона-долгожителя, облегчив спины от новеньких рюкзаков с одеждой. Ещё перед отправкой в Ситрич, по настоянию Гамаюна, Матфей попросил сыновей Миры купить Юне и Эрику тёплую одежду, взамен той, что они легкомысленно забыли у стен Белого храма. Старые вещи Виктора, Луции и Матфея остались при них. В средствах юноша не поскупился, благо, и одежда на Дханпурском рынке отличалась дешевизной, не падая в качестве. С размерами было угадано почти удачно, за исключением обуви – тут кроссовки обоим оказались великоваты. Но как сказала хихихающая от примерки Юна: лучше уж пусть пальцы шевелятся, чем упираются.

– Ну вот, поклажа легче, – подытожил Виктор, сложив легкую летнюю одежду в свой рюкзак. – Куда теперь двигать? Что-то тут не то чтобы городом, даже деревней не маячит.

– На запад, туда, где пески, – бегло указал рукой Матфей и шагнул первым, не дожидаясь остальных. – В северо-западную часть пустыни Данаки. Если поторопимся, успеем к полуночи.

Эрик нагнал его и вновь содрогнулся: глаза друга снова полыхнули золотом, отчего взгляд казался чужим, с долей надменности. Нет, это закатное солнце сыграло такую недобрую шутку с обликом Мафа, безусловно. И всё же нехорошее предчувствие чего-то тягостного пробежалось морозцем по спине Эрика, тот поёжился и сунул руки в карманы куртки, мысленно послав все свои ощущения. Через несколько шагов уже все пятеро шли нога в ногу, а прислужники сопутствовали им чуть впереди.

Матфей Катунь боролся. Конечно, сделка обязывала его, но так просто сдать людину своё тело, а самому встать в тень, он не мог позволить. Всегда есть лазейка, и он её нашёл сразу. Вернее, трещинку в чёрном зеркале.

Ещё в раздувшемся от переправы вихре, когда тело ему не подчинялось, подпав во власть круговерти, Матфей расслышал отчётливый треск зеркала, за которым томился двойник. Это было так странно: рёв урагана, сминавшего и трепавшего тело, как безвольную куклу, бил по ушам – тут себя-то не услышишь, а вот как пошла трещинами аспидная гладь зеркального потусторонья – так, пожалуйста, во всех подробностях. Победный возглас людина не то чтобы оглушил, сотряс Матфея изнутри, до чудовищной жути.

Самое скверное последовало после.

Видение окружающего его мира и все ощущения резко принялись сужаться, а сам Матфей будто погружаться внутри себя же, как если бы его вдруг с силой бросили в тёмный чулан. Вскоре вокруг и была тьма, жидкая, вязкая и гнетуще бездушная. Кажется, единственным дозволенным ощущением ему оставили холод, пронизывавший разум, ведь тела он лишился. И всё же руки и ноги были при нём, ими он нащупал стеклянную стену, за которой в маленьком круглом окошке он мог подглядывать то, что происходило наяву.

Эта метаморфоза так напугала его, что он принялся колотить руками и ногами по стеклу: движения выходили замедленными и смазанными, а удары хлипкими и беззвучными. Никаких трещин, даже намёка на их образование на зеркальной поверхности. Как же тогда антиподу удалось её разбить?

«Угомонись, копия, – раздалось вокруг него утробным эхом. – Всё же честно. Я тебе вон сколько раз помогал: и на озере, и в доме вурдалака спас. Без меня ни ты, ни твои дружки бы не протянули так долго. Теперь моя очередь рулить, а твоя – смотреть в замочную скважину. Пардон, в зеркальную. Имей совесть. Даже у демонов она имеется».

На последней фразе жидкая тьма пошла крупной рябью и волновой дрожью.

«Это моё тело! Моё! Не смей так поступать со мной!».

«А ты думаешь, у меня прежде не было телесной оболочки? – вдруг с мрачной злобностью изрекла темнота. – Миллионы лет назад я щеголял по вселенной в таком ослепительном наряде, что тебе и не вообразить, копия. Твоя шкурка – лишь жалкий отголосок того великолепия, коим я был наделён… Но что ворошить ушедшее. Твоё тело мне вполне подходит, немного внешней коррекции и никто ничего не заметит. Так-то».

« Не выйдет! Я всё сделаю, чтобы у тебя ничего не вышло! Я верну себе своё!».

Но тьма ничем не отозвалась, будто он уже канул в её глубинах, прочно увязнув за чёрным зеркалом на веки веков.

И всё ж Матфею удалось отыскать на бесконечно протяжённой вширь и в высоту стене крохотную, едва приметную трещинку.

Это произошло как раз в тот момент, когда переправа завершилась, и все вокруг очухивались после посадки. Матфей устремил всё своё сознание тонким искрящимся лучиком в излучину той трещинки, воображая, что она увеличивается и разрастается в сеть кривых и глубоких расколов. И ему это удалось. Чёрное зеркало задрожало, покрываясь бегущим во все стороны узором расселин и вдруг замерев на долю мига, взорвалось, разлетевшись на миллиарды осколков. И тут же виденное вдали окошко стремительно налетело на Матфея, и в то же мгновение всё было по-прежнему. Мир снова обтекал его, а тело принадлежало ему, но где-то на задворках разума он явственно чувствовал, как за ним подглядывает зеркальный подменыш, скрежещет от ярости зубами и льёт проклятия в его адрес.

По пути Тимофей, людин с золотистыми глазами, которые приметил Эрик Горденов, вновь атаковал его, на миг это удалось ему, но Матфей усилием воли изгнал за чёрную гладь зеркала нечисть. Людин взывал к нему, умолял, уговаривал, угрожал. В конце концов, его речи свелись к философскому монологу, отвечать и потворствовать коему Матфей не собирался, напрочь игнорируя вкрадчивые слова.

«Кто-то давно придумал, что нечисть – это зло, что-то скверное и плохое. Но на свете нет ничего чистого и совершенного. Даже озеро, в котором прекрасно просматривается дно и кажется, что воды́ его ничем не замутнены, на самом деле полно множеством жизней. Чистота в действительности – это смерть. Только там, где нечему расти и дышать, истинная чистота. А нечисть – просто жизнь, затейливая, замысловатая в своих разнобоких ипостасях, но уж какая есть. И нет в ней ничего ужасного. Ужас в голове. Как ты не поймёшь, что и я хочу жить, а не висеть в этой пустоте?!».

То ли Тимофею наскучило говорить с самим собой, то ли и у людинов есть предел силы, но вскоре голос его ослабел и иссяк, как истончается дым угасшего костра. Матфей Катунь с наслаждением шагал по земле, которая облысела и незаметно перешла в жёлто-серый песок, обещая впереди песчаную пустошь, а то и пустыню. Он не знал, как долго продлится тишь в его разуме, но собирался наслаждаться каждой её секундой в полной мере. И сдаваться он так же не собирался, готовясь бороться за самоконтроль хотя бы до смерти.

Проклятый мальчишка. Проклятый трижды! Обдурил меня – меня, которому в подмётки не годишься. Да как ты посмел нарушить сделку?! Неужто ты помыслил, что я так легко сдамся? Ха! Что ж, легковер, считай так и дальше. Любое зеркало, хоть какой ничтожный водоём, да пусть даже плошка с водой – и я выйду. А тебя упеку за сотню зеркальных преград – оттуда ты не то что видеть, слышать перестанешь. И никакая трещина тебе не поможет! Слышишь, копия? Всего один ничтожный шанс…

– Куда же мы идём? Просто хотелось бы внести хоть немного ясности в стремительно утрачивающий ясный свет день, – не вынес долгого молчания Эрик Горденов.

Топанье по песчаному настилу его начинало раздражать, к тому же новая обувь (на то она и новая) уже начинала натирать стопы. В разговоре юноша видел единственный выход отвлечься от неудобства, да и природное любопытство не думало впадать в спячку даже посреди пустыни, в кою их угораздило притащиться.

– К вулкану Шаммал, – кратко ответил Матфей таким тоном, будто всему и вся известно про то место.

Оказалось, что один человек всё же кое-что знал. Лукерья Баранка напряглась и впервые осмелилась заговорить за часовой поход. Солнце плавно входило в распахнутую пасть горизонта, отчего небо на востоке сгустилось пасмурными сумерками, а закатная высь над головами спутников и перед их лицами истлевала розоватыми сполохами и переливами, всё больше слабея и чахнув.

– Уж не к киранлалам мы идём? Это крайне опасно и необдуманно, – тревожно заметила она.

Незаметно песок под ногами исчерпал вкрапления дыма и пепла, его бежевая желтизна набухала всё сильнее сочными оттенками охры и бурой рыжины, сам же песок более не рыхлился под ногами – его песчинки смешавшись с куда мелким по фракции, порошкообразным веществом, образовали твёрдую и шершавую корку настила. Идти стало сравнительно легче. Но вскоре земля уже бугрилась и вздыбивалась целыми мегаполисами губчатых наростов-холмиков, отчего у людей возникло отчётливое ощущение нахождения на иной планете – на Марсе или Луне. Протяженные тени неотрывными двойниками следовали за союзниками, среди же пустынного рифа – набухали, тяжелели, множа чудаковатые наросты. Воздух тяжелел от нараставшего запаха серы, дышалось всё труднее.

– Не своих ли боишься там встретить? – едко подметил Виктор Сухманов. Лука, осёкшись, промолчала.

– Что ещё за ки… э-э, что за черти такие? – навострился Эрик, приготовившись послушать познавательную лекцию.

Очевидно, прислужникам о новом диковинном слове было известно куда больше, и восторга от своего знания никто не торопился выказывать.

– Господин, лучше развернуться обратно, – первым высказался Лиандр, обратившись к Виктору. – Рыжая права: это безумно плохая затея.

Виктор нахмурился и замедлил шаг, упрямство не позволяло так скоро и прямо согласиться с той, кто надломил его доверие. Поэтому юноша решил действовать косвенно, обратившись к тому, кто мог вызнать у любого из прислужников:

– Маф, что тебе известно? И чего так боятся они?

Матфей и сам не знал; всё, что ему посоветовал у стен Белого храма старый саламандр Мардук – походило на слабые намётки: два кочевых народа в разных концах Терриуса, которые что-то могли знать о всеслухах. Но кто эти кочевники, парень знать не знал, а у прислужников расспросить, как-то не удосужился. На выручку как обычно пришёл Гамаюн, ворон устал кружить в воздухе, соперничая с большекрылым филином, и предпочёл частично пешую прогулку с перепрыгиванием по желтоватым башенкам холмиков.

– Место, куда шли и, собственно, уже добрались, – вулкан Шаммал, – наскоро переводил всеслух спутникам хриплое карканье прислужника. – Шаммал – единственный вулкан в мире с кратером ниже уровня моря. Его лава, кстати, мы как раз стоим на ней, то есть, на остывшей её смеси, состоит из серы и андезита. А окружающие вулкан соляные террасы с желтоватыми горками образовались из-за вымывания на поверхность марганца и железа. Причём, вулкан по земным меркам молод – он образовался в середине 20-х годов прошлого века после мощного фреатического взрыва.

– Так вот откуда здесь такое специфическое амбре, – заметил с долей иронии Эрик, прижимая к носу платок.

– Это, конечно, познавательно, но нас больше интересует другое, то, что начинается на букву «К», – вмешался в ознакомительный курс истории Виктор Сухманов с нажимом на упомянутую букву.

– А это как раз следует после, – усмехнулся Матфей спешке друга.

Виктор редко кого подгонял, но уж если начинал, то лучше было его слушать – упёртый парень в таком вопросе. Конкуренцию ему мог составить разве только Рарог. Саламандр уже извёлся, накручивая круги вокруг Матфея и Юны, ящеру не терпелось выложить всё, что он знал, незамедлительно (а знал он, безусловно, больше всех), но пристальный и суровый взор ворона сдерживал пылкость, вот и оставалось – мельтешить под ногами, оставляя на охряной корке цепочки из следов. А когда Гамаюн отводил взгляд – едко показывать язык.

– В окрестностях Шаммала обитает разновидность демонов-кочевников, они зовут себя киранлалами, что означает на их языке «живущие солнцем», – возобновил познавательную лекцию Матфей. – Киранлалы противоположны вурдалакам в некоторой степени: они не могут существовать без солнца буквально. Без солнечного света они бледнеют и увядают. Ночами, дабы поддерживать жизнь, эти люди разжигают огромные костры. Смуглые и загорелые, эти люди не склонны к обгоранию на солнце – оно просто не причиняет им вреда, питая тела. Но кроме солнечного света киранлалы питаются огромным количеством белка, как растительного, так и животного. Склонны к каннибализму.

– Вот! Вот почему не нужно туда идти! – пропищал Рарог и вцепился в штанину союзника от чересчур пронзительного взгляда филина, тот спикировал к тому моменту на ближайший холмик и внимательно слушал Матфея. – Ложки-поварёжки, остались от козы рога да ножки.

– Каннибалы, значит. Весело, ничего не скажешь, – произнёс с иронией Эрик Горденов, ситуация в его глазах обретала новый оттенок. – Твоему лектору, Маф, нужно было сразу начинать с последнего. Всего одно слово, но как заиграло! В следующий раз, прежде чем кидать нас в какие-то экзотические места, сначала ознакомься у ворона об их особенностях.

Юна Дивия хоть и слушала внимательно всё, что доносил до их маленькой аудитории Матфей, не могла оторвать взгляда от окружающего вокруг пейзажа, быстротечно погружавшегося в ночь. Тени, отбрасываемые людьми и прислужниками, а также причудливой холмистой «растительностью», разрастаясь до бесконечности, срастались друг с другом, простирая сумрачную монотонность. Особенно девушку заворожили горки: гигантские муравейники из застывшей лавы, ульи диких пчёл, застывшие кораллы – она видела чудеса в скоплении холмистого андезита. А как поглощаемые ночью краски под ногами напоследок пронзительно вспыхнули огненной охрой! Останься она в Горницах – ни за что ей не видать такого волшебства воочию, хоть сердце и истосковалось по отчему дому. Самая маленькая из их дружеского круга, наверное, единственная не смутилась от упоминания очевидной опасности, усмотрев в ней очередной этап чего-то нового, что прочитав в сотнях книг, увидеть можно лишь самому.

– Выскочка. Крух! – на замечание последовал язвительный ответ Гамаюна.

– Погоди, Фей, – окликнула всеслуха Юна; она оказалась вдруг близко, да так, что в стремительно остывающем воздухе тепло её тела ощущалось неимоверно остро – будто она простирала вокруг себя незримый шлейф жизнетворной энергии. – Зачем мы идем к этим людям, если это так опасно?

– Ну… им может быть что-то известно о таких как я, – запнувшись, выговорил он.

Ему живо вспомнилось признание подруги, невольно подслушанное в доме Миры, и сердцебиение тут же участилось, а кровь прилила к лицу – хорошо, что солнце почти скрылось, а розовато-жёлтый его хвост не способен уже был в полной мере выдать полную гамму красок, и румянец в том числе. Но глубоко внутри раздался злорадный и торжествующий смех.

«Значит, эта крошка тебе дорога, копия. Что ж, теперь и я знаю лазейку. И рычаг давления».

Нет. Он хотел прокричать вслух, но вовремя спохватился: никто не должен узнать, иначе… А что будет иначе? Матфей и сам не смог дать ответ.

– Погоди, эти каннибалы, – Эрик обратился к Лукерье Баранке, в лице которой он видел большего знатока, нежели чей-то ворон, – они могут быть приверженцами праведников или вурдалаков? Не хотелось бы сразу весь букет сюрпризов получить.

– Нет, исключено, – без тени улыбки на шутейный тон юноши ответила Лука. – Они держатся нейтралитета: не выбирай ничью сторону, если дорожись свободой. Но традиции чтят.

– Ну хоть одной проблемой меньше, – делано громко выдохнул Эрик.

– Ничего себе! Легче ему стало, что каннибалы не праведники или упыри! – возмущённо заверещал Рарог. – От этого они не стали меньше каннибалами. Да и саламандр, я уверен, этот кровожадный народец стороной не обойдёт. Это ворону с филином хорошо – они улететь могут в любой удобный момент, а мы с кошками угодим в котёл с похлёбкой.

– Как будто я оставлю союзника на тебя, – презрительно изрёк Гамаюн. – Да ты и себя защитить не можешь.

Если бы Матфей вовремя не встрял в этот «чудесный» диалог, то все присутствующие вполне могли стать свидетелями занимательной дуэли, на которую подбивал «выскочку-зазнайку» ящер, обещая с головы до лап заплевать оппонента ядом.

– Ребят, всё, конечно, замечательно, мы ещё живы и целы, и всё такое, но фонарик-то у нас по-прежнему один, – напомнила Юна Дивия, когда последний закатный лизун над линией горизонта вылинял и сровнялся с кобальтовым небом. – Как мы отыщем этот народ, если я уже с трудом различаю то, что у меня под ногами? А из-за определённых особенностей местного ландшафта, наше передвижение в темноте значительно осложняется.

– Можно отправить птиц, – предложила Лука, – обращаясь ко всем и ни к кому сразу. Темнота, мягко заполнившая собою округу, вернула девушке смелость и былую выдержку. – Пусть ворон и филин полетят в разные стороны, они скорее отыщут то, что нужно нам.

– Хорошая идея, Луя, – похвалил её Матфей, – но думаю, что мой ворон никуда не полетит. Его пора деяний – дневная, пожалуй, только и останется, что попросить Элигоса. Думаю, тебе он не откажет.

Польщённая доверием, Лука тут же подозвала филина, тот послушно заковылял к ней, а когда она, не ожидая ответа, попросила его исследовать окрестность, тот тут же прокричал нечто пронзительно-жуткое и поднялся на крыло. Сделав два низких захода, птица набрала скорость и поднялась выше. Крупное тело Элигоса стремительно уменьшалось, вскоре став тёмной точкой, которая пропала из поля зрения глаз.

– Он не связан договором. Может не вернуться, – почему-то произнёс мрачным тоном Виктор Сухманов.

– Нет, он вернётся, – заверил скорее Луцию, чем остальных Матфей. – Он поклялся своим родом, что отыщет киранлалов и вернётся назад. К тебе, Лука.

– Ко мне, – тихо повторила она и вздрогнула.

– Я бы не уповал на верность этой птицы, – непривычно резко высказался Виктор; его голос походил на натянутую до предела тетиву: того и гляди – порвётся. – Он служил праведнику, и кто знает, может, до сих пор хранит верность серому братству. Вам, разве не показалось странным, что этот переправщик ни с того ни с сего вдруг увязался за нами по доброй воле? Мне это даже подозрительно. К тому же, раз можно подкупить галку, то почему бы Низложенному филину не продаться? Да и где гарантии, что он остался без союзника и правду ли о себе говорит?

Матфей, терпеливо слушавший тираду друга, всё же решил остудить того:

– Так что же ты не отослал Элигоса сразу, как только мы переправились, Вик?

– Я хотел предложить, – в твёрдой речи товарища пробежала рябь смущения, – но девчонки так умилялись. Но я бы не взял его с нами, как… как кое-кого.

Прямой намёк больно хлестнул Лукерью. Она готовилась, что ей придётся ещё немало вынести предубеждений, впрочем, заслуженных, но неприкрытая враждебная резкость от человека, которого она считала до недавних пор наиболее расположенным к ней, болезненно сдавила горло.

– Вик, – предостерёг юношу звонкий и боевой по настрою голосок Юны.

Тот смолчал. Хорошо, что темень сгущалась так быстро, что просматривались лишь контуры друзей – иначе бы всем стало видно, как судорога боли исказила лицо Виктора Сухманова, как стиснулись до белизны его уста, а руки сжались в крепкие кулаки. Но всё, что они различали – его прямой и горделивый силуэт.

Время застыло в липкой ночной плёнке, прибравшей себе всё, что простиралось во все концы света. Докучливый запах серы пробивался под ворота свитеров и кофт, которыми ребята тщетно защищали лица, намертво прилипая к нёбу. Зато на синевато-чёрном поднебесье постепенно просыпались серебристые звёзды, образуя знакомые и неизвестные созвездия. Когда их вдоволь обозначилось на тёмном бархате небес, наконец, соизволила показаться и сама луна. Круглая, без изъяна, матово-золотая монета.

– Эбе, – с восторгом прошептала Юна, вспомнив одну из Вирийских сказок в книжке ворона.

Ей тут же стало интересна одна мысль, вдруг взбредшая ей в голову из ниоткуда: интересно, как бы описал луну Эрик? У него она вышла бы как яичный блин с припёком в жёлто-оливковом соусе. Несомненно, именно так! Но спрашивать она постеснялась – уж больно момент неподходящий, да и они – далеко не герои какого-то там романа из её книжного шкафа.

Подул ветер, не сильный, но обжигающе ледяной. Тут все принялись кутаться в одежду как могли, у кого имелись капюшоны на куртках, тут же накинули на головы. Хуже всех пришлось Луции: при ней имелся легкий плащ, и кофта под ним едва помогала удерживать телу тепло. Девушку затрясло от озноба. К ней тут же приблизилась Юна и, не дожидаясь разрешения, прижалась сбоку, обхватив руками за плечо. Этот трогательный контакт ослабил напряжение в сжатых до предела мышцах Луки, и та ощутила, как от маленькой и до недавних пор презираемой ею девчонки к ней, Лукерье, потекло спасительное тепло.

Дышать стало легче, ветер заметно разбавил пахучее «амбре» серы, облегчив незадачливой компании время ожидания.

У кошек ночное видение, в отличие от людей, идеально, и именно коты-прислужники первыми различили среди звёзд быстро движущуюся в их сторону чёрную точку.

– Похоже, переправщик возвращается, – доложил союзнику Лиандр равнодушным с незначительной долей небрежения голосом. Коты никогда не признают полезными сов, пусть даже те и ночные странники, рассекающие подлунье. А уж ровней и подавно.

Приблизительно то же передала и Сеера Матфею, лишь с той разницей, что в её словах отражалось только безразличие.

Элигос вернулся с хорошими новостями: деревня располагалась совсем неподалёку, западнее от скопления соляных террас, навскидку – в пешем часе.

Эта новость приободрила людей и некоторых прислужников – саламандр оказался не готов к ночному холоду пустыни, а ворон на плече союзника ворчливо сетовал на ночную слепоту, делавшую его беспомощным. Кошки и филин, по понятной причине, держались достойно и стойко.

– Элигос, ты хорошо запомнил, где та деревня? – спросила Лука филина, когда тот уселся на чёрный бугорок застывшей лавы подле неё. Услышав пронзительный совиный вскрик, девушка расценила это за положительный ответ. – Тебе придётся снова подняться в небо и вести нас. Только, прошу тебя, лети ниже обычного, чтобы мы могли тебя различить.

Бывший переправщик откликнулся по-человечески визгливым воплем и тут же, расправив большущие крылья, отчего стал казаться чуть не вдвое крупнее, без труда взмыл над головами стоявших людей. Как и просила Луция, Элигос летел низко и не торопясь, подстроившись под поступь людей.

– А ему, кажись, твоя кровушка пришлась по вкусу, – шутливо заметил Эрик Горденов, поравнявшись и обогнав Луку. – Так и из перьев лезет вон, как хочет тебе угодить.

– Глупости, – беспечно бросила она, но всё же её взгляд пристальнее всех следил за плавным, грациозным полётом филина.

Виктор Сухманов включил фонарик и как мог, освещал земную поверхность идущим позади него. Это, конечно, было слабым подспорьем, но в кромешной тьме, где даже луна не способна разбавить густоту темени, этот жиденький лучик света ободрял и не позволял сбиваться с пути. Юна так и не отпустила плеча Лукерьи, и они обе шли, поддерживая друг дружку, чтоб не упасть, споткнувшись о какой-нибудь подвернувшийся невзначай бугор андезита.

К их удивлению жёсткая корка под ногами вскоре смягчилась редкой травяной порослью. А когда вдалеке отчётливо проступили несколько огненных точек, предположительно гигантских костров, травы на земле прибавилось, правда, та имела скорее сушёный и ершистый вид. Но от сухого шелеста под ногами путникам шлось уже несколько легче, а воодушевление, наполнившее их, одарило впрыском новых сил. Марсианский ландшафт Шаммала остался позади вместе с причудливыми холмиками окаменевшей лавы.

Огни укрупнялись и, точно спасительные очи маяка, вели компанию людей и прислужников к заветному убежищу. К удивлению ребят на пути, словно диковинные грибы, вставали гигантские растения с кронами по форме канделябра. В темноте их распознать издали было невозможно, но в слабом удалённом свете огней силуэты местной флоры проступали всё отчётливее и зловеще. Кто-то из прислужников подсказал, что причудливые древовидные растения всего лишь разновидность суккулента, а именно молочай.

Ещё немного и очертания живых огней обрели ясную форму кострищ, как минимум четырёх крупных и пяти мелких. В контрасте с густой ночью светоч пламени виделся неким живым существом, танцующим ритуальные древние пляски, провозглашающие торжество жизни вопреки всему и вся. Ещё ближе – и слух различил треск жадно поглощаемого огнём древесного топлива. За солнечно-бронзовым ореолом кострищ, словно за полупрозрачным занавесом, проявлялись контуры деревенских домов, сильно смахивавших на космические ракеты. Позже, ближе рассмотрев жилища киранлалов, друзья убедились, что дома их представляют простейшие, но добротные строения из соломы, бамбука и глины, с конусовидными крышами из камыша и дверным проемом. Именно из-за формы крыш жилища издалека и были приняты за космические аппараты.

Но прежде, чем приблизиться и всё хорошенько рассмотреть, путникам пришлось встретиться с охранниками – воинами, принявшими оборонительную позицию, решительно направив в сторону чужаков ружья.

Они бесшумно возникли на пути ребят, изящные, высокие и легконогие – точно их соткала из своей тени ночь. В полумраке и разобрать толком было невозможно, какого рода оружие держат в руках сторожа: копья, палки или… Отголосок огня блеснул металлом на поверхности орудия одного из защитников деревни.

– Стойте! – грозно предостерёг охранник в центре защитной линии.

Все замерли, причем по обе стороны.

Тут Лукерья освободилась от цепких объятий рук соседки и решительно сделала несколько осторожных, но твёрдых шагов вперёд к изумлению ребят.

– Лука, ты что делаешь? – встревожено шикнула Юна.

– Не стреляйте! – миролюбиво воззвала девушка к воинам. – С нами кибвэмека. Нам нужно поговорить с вашим старейшиной, пожалуйста.

Прошло мгновение, никто не двигался, и молчание казалось слишком уж затянувшимся, но после как оброненная песчинка порождает ураган, так сокровенное слово сотворило похожий на пчелиный гул шёпот вооружённых мужчин. Один воин, словно звено от цепи, откололся от группки и бросился бежать в глубь деревни. Но ружья по-прежнему целились в пришлых чужеземцев. Оставалось гадать: упоминание слова, незнакомого для честной компании, но хорошо известного местным обитателям, привело к столь оживлённой перемене в поведении осторожных защитников, или дерзкое обращение девицы вызвало волнение в их рядах.

Короткий и властный окрик со стороны деревни изменил ситуацию – ружья тут же качнулись дулами к земле. Тот, что командовал защитой, выступил чуть вперёд и объявил уже не так сурово, но всё же настороженно:

– Можете пройти к огню. Сначала кибвэмека, затем женщины, а после мужчины.

– И на том спасибо, – тихо съязвил Эрик Горденов.

Матфей Катунь нерешительно вышел вперёд, под курткой таился Рарог, дрожавший от холода – большую часть пути саламандр проделал на союзнике, – но замерший тут же, как только заслышал чужой голос. Когда юноша проходил мимо Юны Дивии, та легонько, почти неприметно дотронулась до его ладони, ледяной и шершавой от промозглого ветра. Матфей вздрогнул, точно искра прошла от её пальцев по его руке к сердцу, согрев моментально всё тело. Неуверенности, как ни бывало, он выпрямился и бесстрашно возглавил процессию.

Группу чужестранцев, растянутую в шеренгу по бокам и сзади сопровождали всё те же охранники. И пусть оружие их больше не целилось в сторону чужаков, всем своим обликом и суровым молчанием они выглядели не менее воинственно.

Костры просматривались лучше и ближе, до них оставалось около ста метров. Но даже на таком расстоянии воздух доносил огненный жар, обещавший либо согреть, либо спалить. Света теперь стало достаточно, чтобы хорошенько разглядеть окраину деревеньки, потому что огонь благоразумно распалили подальше от домов. Оценив размеры главных кострищ, а уже издалека было понятно, что они не маленькие, ребята ахнули: пламя каждого из чётырёх крупных достигало в высоту больше пяти метров, а те, что меньше – около двух метров. Гул от них растекался над землёю и вплетался в человеческую речь, резкую, голосистую, гортанную. Но самым дивным в этом завораживающем светопреставлении было то, что костры горели на минимуме древесного топлива. Ещё бредя по песку, а затем по охряной корке вулкана Эрик и Виктор не раз поднимали между собой спор, для них оставалось загадкой, за счёт чего каждую ночь обитающие на мёртвой земле (а она, безусловно, мертва, стоит только взглянуть под ноги) люди разжигают огонь. А тут ещё костры невиданные по мощи. Конечно, в ход мог пойти всё тот же молочай, или ещё какой древесный задохлик, но много ли их в округе, да как долго бы хватило на бессчетное множество ночей?

Все жители деревни, казалось, собрались, вокруг костров. Теперь тьма не мешала во всех подробностях рассмотреть тех, кому за глаза присудили чудовищный титул каннибалов. В основе своей этот народец оказался поджарым, высоким и стройным, вне зависимости от возраста. С матовой кожей цвета чёрного кофе, с тонкими чертами лица, эти люди обладали удивительными по красоте светлыми глазами и носили, горделиво задрав вверх, бритые головы, будь то женщины или мужчины. Привычные к своему климату, и одежду они носили соответствующую, удобную им: просторные хлопковые тоги красно-огненного цвета, точно отдавая дань уважения покровителю-солнцу, правда, у некоторых под одеждой виднелись и вполне современные футболки и джинсы. Вблизи же животворного огня утепляться во что-то более добротное местным не было смысла – жар здесь стоял адский.

У ног многих крутилось много зверья, но неприятным фактом стало превалирующее наличие среди живности змеиного рода. Никого из прислужников Матфея и его друзей не привело в восторг обилие змей, даже пусть они все безобидны по природе своей. Впрочем и чешуйчатые гады не испытывали радости от незваных гостей, нервозно шипя и торопливо дислоцируясь поближе к своим хозяевам. Но собаки, их тоже оказалось не меньше, выказывали настороженную заинтересованность, готовые по призыву кинуться на чужаков и выполнить свой пёсий долг полностью.

У перепутья меж двух громадин-костров Матфей замер замешкавшись – он растерялся от накатившего на него удушающего зноя и обилия громко перекрикивавших друг друга людей, а потому не сразу понял, когда один из охранников, сопровождавших его, вдруг подтолкнул в нужную сторону. И только тогда взгляд юноши выхватил среди столпившейся кружком группки одного, что выделялся среди прочих. К нему и направился юноша, ведя следом друзей.

Группа расступилась тут же, выпуская вперёд своего лидера. Высокий, стройный, сухощавый старик, на вид около шестидесяти лет, смотрел свысока на пришельцев задумчивым и, как казалось, суровым взглядом. Голова его, обритая гладко, только резче подчёркивала морщины, полосовавшие лицо и макушку. Тело его укрывала короткая карминовая тога, перехваченная плетёным шнуром вокруг талии.

– Подойди, чужеземец, – велел он сильным, утробным голосом, смотря в упор на Матфея. Тот подчинился, отделившись от своих. – Ты впрямь кибвэмека? Тебе подвластен язык любой твари, плавай она в водах, беги по земле и летай она в поднебесье?

– Это так, – кивнул юноша.

Именно в этот момент Рарогу надоело томиться под толстой душной кожей куртки, и он заёрзал, ища выход наружу – всё-таки горячий воздух вокруг огня нагрел и одежду.

Удивление проскользнуло в светлых очах старца, брови непроизвольно сдвинулись вверх, отчего морщин на лбу приумножилось.

– Это мой прислужник, саламандр, – неловко расстегивая молнию на куртке (та отчего-то заедала) пояснил Матфей. – Рарог, уймись, я тебя выпущу, потерпи!

В итоге ящер вывалился из-под полы куртки и с коротким, но пронзительным писком плюхнулся на землю.

– Ну и духотища! Капустны кочарыжки, бабкины маклышки, – заверещал Рарог, обрадованный свободе, но тут же испуганно вскрикнул, обнаружив, что вокруг столько незнакомцев. – А это что ещё за черти?!

И тут же ринулся к Матфею, вскарабкавшись на одну из его ног.

Суровость сползла с лица старика, он захохотал что есть мочи, обнажив ещё целые, хоть и давно утратившие даже намёк на белизну зубы. Ему вторили все деревенские жители – гам вышел ошеломительный.

– Забавный у тебя слуга, – сквозь смех произнёс он. Глаза светились почти детским весельем. – Я, Ади́са, старейшина своего народа. Как зовут тебя, кибвэмека, откуда ты в наших краях и зачем тебе понадобился я?

Когда всеобщий гогот поутих, Матфей Катунь представился сам и назвал своих спутников, а после вкратце рассказал о себе и цели прибытия.

– Значит, ты ищешь тайные знания, – изрёк старейшина, буравя всё также сверху гостя задумчивым взглядом. – Тогда тебе необходимо переговорить с Дабулама́нзи, нашим колдуном.

Старик подозвал к себе мальчика лет восьми, длинноногого и шустрого на вид.

– Чиди́, ступай на окраину деревни, пригласи Дабуламанзи к огню. Давно он пропускает прославление солнца, старый отшельник. Да будь аккуратен, Чиди: старик близорук, хоть и притворяется зорким как сова, пособи ему.

Мальчонка тут же припустил прочь от огня, нырнув в густые тени домов. Адиса по-простому сел на землю, пригласив гостей размещаться жестом по правую руку от себя. С левой стороны от него примостилась женщина одних с ним лет, голову её едва покрывали белёсые завитки коротко остриженных волос. Три молодые девушки сели около пожилой женщины; на их головах, как и у старшей, едва виднелись тёмные отростки кудрявых волос.

Матфей хорошенько всмотрелся в молодые лица и нашёл очевидное сходство между девицами и стариками. Следя за его изучающим взглядом, старейшина представил по очереди тех, кто занимал важное место подле него:

– Моя жена Эфу́а, дочери мои – Суби́ра, Зэ́ма и Идоу́у.

Имя последней и явно младшей прозвучало с особой теплотой в голосе.

– А тот юный сорванец – мой внук, – добавил он с ноткой весёлости и гордости, – сын Субиры, моей старшей дочери.

Из скопления любопытствующих местных отделились две девочки, как потом выяснилось, одиннадцати и шести лет. Обе приблизились к старику вплотную, что-то прошептав тому, затем та, что младше отошла и села подле средней дочери Адисы. Оказалось, это её дочь А́йна. Но девочка старше, худенькая как тростинка, ни к кому не подходила, она присела на колено вождя и доверчиво прижалась к старейшине. Светлые глаза девчушки отчего-то отражали грусть.

– Моя старшая внучка, О́ити, – с нескрываемой нежностью в голосе произнёс Адиса и ласково провёл большой ладонью по детской голове. Девочка улыбнулась. – К нашему всеобщему сожалению, сирота.

Ребята, приняв более-менее удобные позы на земле, второпях скинули верхнюю одежду. Луция же пока предпочитала остаться в своём плащике, наслаждаясь огненным жаром, от которого каждая клеточка её тела оттаивала и воспевала гимн теплу.

– Пока Чиди не привел колдуна, – продолжил старик, – вам, чужеземцам, следует выслушать часть истории Данаки. Части будет довольно, если её рассказать целиком – на то уйдёт не одна ночь. У нас в племени истории говорятся у огня в знак правдивости и искренности перед отблеском солнца. Днём же не до рассказов, жизнь велит работать и в труде своём искать радость. Но прежде, что вы знаете? Вам должно быть что-то известно о нас, иначе, что вам тут делать? Вам известно, что стоит за сутью киранлалов?

От прямого обращения Матфей растерялся, но его выручил Эрик Горденов, уже освоившийся и желавший поучаствовать в беседе.

– Нам известно немного, уважаемый Адиса, – величаво начал он, приосанившись и откинув со лба сильно отросшие каштановые прядки волос. – Вы именуете себя – живущими солнцем. Без солнца вы не можете долго существовать, иначе говоря, вы увядаете. Ночами, восполняя нехватку солнечного света, разжигаете костры. Кстати, очень хотелось бы узнать, за счёт чего вам удаётся достигать пламени таких высот и длительности горения? Ещё о вас известно, что вы потребляете много белка в пищу, и ко всему прочему, даже человеческое мясо. Прошу меня извинить за последнее, если это выдумка, но нас так проинформировала одна умная птица.

Воцарилось удивительное по солидарности молчание. Эрик, да и не только он, все ребята струхнули, что высказанный домысел-слух оскорбил местных и в лучшем случае пришельцев попросят уйти прочь, а в худшем… Об этом лучше даже не воображать.

Но тут возникшее напряжение разорвалось сумасшедшим хохотом. Все, включая именитое семейство, загоготали, зубоскалили, улюлюкали и надрывали от смеха животы, тыча пальцами в сторону гостей, будто те вдруг стали всеобщими шутами-дурилками. От подобного обращения стало не по себе не только компании друзей, прислужники зашипели и возмущённо закричали в знак протеста.

Но первым угомонился Адиса и, выпростав перед собой смуглую жилистую длань, примирительно заявил, хоть остатки веселья ещё и сохранялись в его выразительных очах:

– Прошу не сердиться гостей, если наш смех задел их гордость. Но эти байки, которые выдумали про нас былые белые люди, никак не затихают, а всё кормят новые поколения белых. Признаюсь, когда-то, так давно, что некому подтвердить, в нашем племени случались некоторые события, но к людям с бледной кожей они не имели никакого отношения. И могу поручиться, что теперь в Данаки скорее опаснее шальная пуля, нежели чей-то нож или копьё. В конце концов, мы не дикари какие-то.

На последних словах гогот, приутихший по призыву старейшины, возродился вновь, но гостей он уже не тронул как до того. Матфей, рассеяно улыбнувшись, скорее по инерции, внимательно изучал лицо вождя киранлалов: удивительным ему показался лоб того, расчерченный, словно для игры в крестики-нолики вертикальными и горизонтальными морщинами, что от проявления сильных эмоций проявлялись чётче.

Идоуу на правах любимицы отца подсела ближе к незнакомцу и добродушно сообщила: его и спутников вскоре накормят, как велит гостеприимство. Затем ненавязчиво потёк разговор, из которого выяснилось, что девушка, как и две её старшие сестры замужем, но лишь с той разницей, что мужья Зэмы и Субиры – добытчики соли с озера Ассали, а её супруг – воин-охотник. Идоуу и Уо́ссва женаты около полугода, а потому пока их семья мала, но в скором времени, оба надеются нагнать старших родичей.

– У моего отца большая семья: пять детей – три дочери и два сына, – простодушно с долей гордости пояснила девушка. – Старшие братья, Му́наш и О́чинг, также добытчики соли.

– А где же они? И где ваши мужья? – поинтересовался Матфей.

– Мой муж на охоте, как и полагается. Утром придёт. Мужья же сестёр на озере, туда путь неблизкий, но и их ждут завтра к вечеру. С ними же должен вернуться Очинг. Бедняга, его никто, кроме нас никто не ждёт – надо же было ему родиться с одной любовью в сердце: девушка, которую он любил много лет назад – умерла, так он до сих пор хранит ей верность, так и помрёт один.

– Но вы забыли в разговоре про второго брата, – решил сменить тему собеседник, – он тоже на солёном озере?

– Я никого не забыла, – голосок Идоуу натянулся упрямством и нервом, – наш старший брат имел неосторожность полюбить девушку из другого племени – кафири, у нас с ними вражда уже много лет. Яа была хорошей женой, но не долго. Однажды случилось то, что должно было случиться рано или поздно: произошла очередная стычка между кафири и киранлалами, и угораздило этим двоим влезть в самую гущу… Отец правильно сказал – в Данаки скорее опаснее шальная пуля. Мой брат, первенец моего отца, и его жена погибли в тот день, оставив Оити одну. Теперь её воспитывает Адиса.

– Простите, я не хотел вас обидеть.

– Мунаша и Яа нет уже семь лет. Вы никак не можете обидеть меня или кого-то другого. Разве что Оити, но того не допустит Адиса.

Пока Матфей беседовал с младшей дочерью старейшины, остальных гостей поддерживали разговорами старшие. Под пытливыми замечаниями гостей, киранлалы открыли секрет высокого пламени костров: оказалось, что к кострищам, которые жглись исключительно подальше от жилищ, оно и понятно почему, велись длинные тонкие трубопроводы, в которые подавалась нефть, добываемая особой группой из племени в окрестном озере.

Особый интерес среди детей вызвали волосы Лукерьи, их сравнивали с огнём и солнечным светом, их трогали любопытные детские пальчики, что вскоре порядком доконало и так уставшую от назойливого внимания девушку.

Юна Дивия, обычно говорливая и бойкая, оказавшись в столь экзотической компании людей, обратилась в сплошное внимание, одна в компании Спящая, она не понимала ни слова из произнесённого местными, а потому разглядывала каждую интересную ей деталь и, рассеяно поглаживала Рарога. Тот отчего-то вдруг возомнил себе, что ей нужна защита и, воцарившись на девичьих коленях, наслаждался единоличным вниманием, не забывая попеременно следить прищуренными глазами за всем, что кружило и двигалось вокруг.

Элигос неожиданно нашёл себе собеседника – Импунду́лу, ушастую сову, прислужника Адисы. Не такая крупная, как филин, сова носила оперение земляного цвета и бледно-коричневый лицевой диск с чётким ободком. Её перьевые ушки смотрелись трогательно, да и в целом, птица держалась скромно, но гордо. Гамаюн, как обычно, не делил своего общества ни с кем, выбрав убежище повыше, а кошки улеглись меж союзниками, наслаждаясь долгожданным отдыхом и желанным теплом огня.

– Мне кажется, или воздух здесь не отдаёт серой? – между прочим, заметил Эрик Горденов.

– Ты прав, – поддержал его Виктор Сухманов. – Я даже чувствую запахи еды. Или мне она мерещится.

Прибыла небольшая процессия женщин из глубин деревни – в руках каждая несла поднос или миску с яствами. Вскоре путники всласть наслаждались сочным свиным мясом, приготовленным с вечера и подогретым для гостей; угощались ынджера – большими рыхлыми лепёшками, похожими на блины, из кислой муки злака теф, в которые были щедро завёрнуты жареный картофель, морковь, пряности, рис и тушеное мясо. К еде подали местный алкоголь, тэж, сладковатый напиток, настоянный на корне, листьях и ветках дерева Гейшу с добавлением мёда диких пчёл и специй. На десерт вместе со свежими фруктами подали сухофрукты и орехи. Юна с удовольствием зачерпнула горсть сухих и тонких, как пергамент, кусочков яблока. Сушённые яблочные ломтики вдруг напомнили ей лепестки роз: вяленые, кремовые с розоватым кантом. А угодив на язык, каждая словно сочилась летним сладким соком с приятной кислинкой в послевкусии. Этакий привет ушёдшего лета, песнь отжившей жизненной вехи. И грустно, и сладко.

Пока гости наслаждались вкусом еды и утоляли первичные позывы голода, от любопытствующей массы зевак, взиравших на едоков с не меньшим интересом, будто для них разыгрывался персональный спектакль, отделилось несколько собак, прельщённых мясным духом пищи. Худые, так что рёбра проступали под кожей, голодные псины с опасливой оглядкой осторожничали, не решаясь совсем близко подобраться к блюдам с едой. Несколько раз на них сурово прикрикивал Адиса да несколько охотливых горлопанов заливисто улюлюкали в след драпавшим зверям, но нужда сказывалась сильнее, и твари всё равно возвращались к намеченной цели. Наконец, терпение старейшины сдало и он, вскочив на ноги, притопнул и пригрозил псам палкой, которая как по волшебству образовалась в его руке. Эта весомая угроза возымела желанный эффект, но не на всех: одна особо худющая доходяга увернулась и бросилась прямиком к ближайшей миске с лепёшками. Там как раз сидел Виктор, хмурившийся всё сильнее по мере разгона собак. Его крупная фигура, очевидно, внушила собаченции трепет и в одном кусе от желанной добычи, та замерла, вжавшись в место.

Вик внимательно смотрел на голодного зверя, затем ухватил первую подвернувшуюся под руку лепёшку и бросил тому. Шавка растерялась не меньше толпы, люди, казалось, подавились дразнящими издёвками, адресованными нахальному животному. Но критический момент прошёл, собака подхватила с пыльной земли роскошный ужин и тут же на глазах у всех расправилась с ним.

– Зачем переводить на бесприютную тварь хорошую еду? – с укоризной бросил Адиса расщедрившемуся гостю. – От того она наберётся наглости и совсем перестанет бояться.

– А зачем нужно, чтобы собака боялась? – строго взыскал Виктор. – Если к животному по-хорошему, то оно любить будет, а когда боится – жди от него пакости.

Псина в знак подтверждения правоты добряка, приподнялась и заискивающе приблизилась к нему, отчаянно виляя узким, как у крысы хвостом, и пригибаясь телом. И юноша смело вытянул руку, без колебаний возложил её на голову пса и погладил. Собака признательно лизнула ласкавшую её руку.

– У тебя большое сердце, юноша, – смягчившимся голосом обратился старейшина. – Не сердись, но у нас так принято – выживает сильнейший. А собаки хорошо чувствуют таких, как ты, иначе бы этот беспризорник не подпустил тебя к себе и не признал за главного.

Пиршество не дошло до финальной стадии, когда Чиди привел за руку старика настолько ветхого, что казалось, каждый шаг грозил развалить его на части. Внук Адисы подвел старца к тому месту, где восседала семья деда, помог тому усесться и тут же вернулся к матери.

Высокий, как и старейшина, высушенный годами почти до состояния мумии, старик, которому на вид смело можно было дать сотню лет, если не две, сутулил хрупкую спину. Единственный в деревне, кто носил волосы, длинные, скрученные в толстые молочного оттенка дреды.

– Змея! За ним приползла змея! – всполошился вдруг Рарог и суетливо забегал вокруг Юны.

Змея действительно показалась, заняв боевой пост около древнего пришельца, но с явным намерением защитить того, нежели напасть: сомнений не оставалось – меж ними союз. Однако ж кошки не спешили полошиться и, приподняв головы, удостоили новоявленную гадину внимательными взглядами.

– Што рас-с-скричалс-с-ся, лупоглаз-с-сый? – невозмутимо обратилась змея, не сводя глаз с саламандра. – Никогда не вс-с-стречал з-с-смею?

– Да нет, как раз одну точно встречал, – взволнованно пищал ящер, боязливо отступая за Матфея. – Одного злобного ужа.

– Ты о Ксафане? – переспросил Матфей. – Он и со мной особо не любезничал.

– Не вс-с-се з-с-смеи одинаковы, – выговорила змея. – Хотя уж мне и родственник.

Гладкая блестящая чешуя её длинного коренастого тела в свете пламени отливала оливково-зелёным окрасом, по спине шла тонкая оранжевая полоска.

– А как вас зовут? – поинтересовался юноша. По тону общения он не заметил снобизма или сварливости, присущие отцовскому ужу.

– Её зовут Мокеле́. Она не ядовита. Это домовая змея-аврора, – дал ответ старик и направил взор заволоченных бельмами глаз прямо на Матфея. Союзник змеи был слеп.

– Я и с-с-сама могла с-с-себя предс-с-ставить, – всё тем же бесстрастным голосом высказалась змея.

– Значит, ты, действительно, кибвэмека, – голос его шелестел, как сухие травы в жаркую пору. Замечание прислужника он пропустил мимо. – Не думал, что доживу до встречи с тобой и услышу твой голос. Как видишь, воочию узреть тебя, мне уже не дано – зрение растратили годы. Так что же ты хочешь узнать у старого слепца Дабуламанзи?

Вокруг установилась кромешная тишина, по всей видимости, колдуна или кем он приходился, в деревне почитали не меньше старейшины и, скорее всего, побаивались, как все суеверные люди.

– В Агнишандире один старый саламандр посоветовал мне направиться к вам, к вашему народу, по его уразумению вам что-то известно о таких как я больше остальных, – начал издалека Матфей.

– Та саламандра мудра. Мне кое-что известно, но не так много, – произнёс Дабуламанзи. – Что же именно ты хочешь спросить?

– Мой дар или наказание – я ещё не понял, как это назвать, но проблем из-за него так много, что пострадали мои друзья, и возможно, мои родители. Как от него избавиться и возможно ли такое?

При упоминании родителей юноша сник, не заметив, как печаль и тревога тут же отразилась в глазах Юны и Эрика.

Старик обернулся в сторону старейшины и обратился уже к нему:

– Адиса, на правах твоего советника и старого друга, прошу тебя об услуге: принеси в своих руках миску с родниковой водой, а затем передай этому юноше.

Ни слова возражения не донеслось со стороны главы деревни, безропотно поднялся Адиса и ушёл куда-то, ступая за пределы огненного света.

Пока дожидались, колдун заговорил снова голосом, стремящимся убедить:

– В твоём роду когда-то был «говорящий с тварями» и его особенность передалась тебе. Дар ли то или наказание, как ты говоришь, – не нам решать. То знает лишь Творец, то ведает Солнце. Как лишить тебя силы – о том мне, увы, не известно. Да и надо ли отрекаться от того, что дано свыше?

– Вы не понимаете, на меня объявили охоту и не оставят в покое, пока не изловят или не убьют, причём, второе более вероятно, – с пылом возразил Матфей.

– Я знаю эту историю: псы и совы и меж ними та, что равняет смертью, – загадочно проговорил старик, его слепые глаза, казалось, смотрели сквозь все отжитые эпохи мира. – И на острие – тот, что говорит с тварями. Если можно уйти от волчьих клыков и ускользнуть от совиных глаз, то смерть обхитрить не удастся. Из всех троих она неумолима больше. И пути всех троих выстланы кровью, ибо та – суть их, что движет ими от начала до конца. Больше сказать мне нечего, это всё, что известно.

– Я хочу вернуть всё назад, – раздражаясь от таинственной белиберды старца, заявил парень, поспешно прибавив, – всё, кроме моего умения понимать речь прислужников.

– Не тебе это исправлять и не тебе судить: плохо то или во благо, – равнодушным тоном донеслось из тонких сухих уст.

– Старикан совсем ушёл в древность, мелет чушь про предначертание, а сам слеп по воле судеб, – иронично заметил Эрик в сторонке Виктору.

Последние слова крепко зацепили самолюбие Матфея, и он уже собирался сказать что-то грубое в ответ, но тут вернулся Адиса с глубокой и тяжёлой миской, которую бережно передал в руки всеслуха.

Ужас сковал Матфея, прозрачная вода, отдававшая прохладой, отчётливо проявляла его облик. Глубоко внутри раздался дикий ликующий возглас злорадства. Юноша крепко зажмурил глаза. Идея катастрофически неудачная, но как это разъяснить, не раскрыв тайны?

– Посмотри в воду, кибвэмека, – велел Дабуламанзи. – Оставь свой взгляд на воде. Его я прочту, как читаю души живых и немые крики мёртвых.

Нет. Нет. Нельзя этого делать! Хотел прокричать в лицо живой мумии Матфей, но вместо того, вдруг подчинился, будто помимо его воли сила большая, чем он знал, приказала его глазам открыться.

Ничего не произошло сперва. Отражение смотрело на него под едва будоражившейся поверхностью воды. Но тут искры вспыхнули в глазах и погасли за долю секунды, голова пошла кругом, а затем его, Матфея, словно резко бесцеремонно с силой выдернули из тела и кинули в тёмную бездну. Но тут нечто цепкое ухватило его за руку и вновь зашвырнуло обратно, где он продолжал недвижно сидеть с плошкой в руках, а вода оставалась водой, а не нарастающей темницей из мрака.

– Дай мне, – повелел ему голос колдуна.

Юноша с радостью поспешно избавился от ноши, которая показалась ему тяжелее двадцатикилограммовой гири.

Дабуламанзи приблизил к лицу миску с родниковой водой и надолго уставился в суть её невидящим взглядом. После, как привиделось Матфею, старик едва дрогнул. Наконец, отстранив ритуальный сосуд от себя и отставив его на землю, он вынес вердикт:

– Мне жаль, что ты проделал долгий, и как я догадываюсь, не лёгкий путь напрасно. В мире много чудес и, безусловно, ты – одно из них. Не отчаивайся, говорящий с тварями, и учись жить с даром, что дан тебе свыше.

Он замолк. Адиса дал знать, что пора расходиться по домам, пригласив в свой дом девушек, а юношей поручив другим домам.

От горечи разочарования, Матфей не желал никуда следовать, отчаяние накатило на него ошеломительной волной. Даже ободряющее карканье ворона не дошло до его сознания, так сильно пал он духом. Наконец он встал и, еле перебирая ногами, направился за провожатым, в доме которого ему предстояло заночевать. И только тогда до него долетело шелестящее предостережение колдуна, единственного, кто остался у пламенного светоча:

– Сторонись прозрачных вод, кибвэмека, и всего прочего, что отражает тебя самого. Я видел лишь мельком, но то, что я заметил, встревожило мою душу. Зло пометило тебя.

4. Новые намётки

Он впервые за последние четыре месяца покинул верховный офис, оставив Аркону, ради сомнительной встречи. Всё с самого начала казалось сомнительным – и эта поездка, и тот тип, из-за которого она случилась. Столицу Тартаррусы он недолюбливал издавна, всеми правдами и уловками сторонясь этого трёхслойного пирога. Старая история тому причина, впрочем, у каждого где-то есть история и город с ней связанный, и гложущая до воя неохота в него совать свой нос.

Но сколько же ступеней в этой башне! Он так давно не разминал свои ноги, привыкнув к удобству комфортного и всегда доступного к его воле лифта. Если бы он скакал по лестницам в головном здании вверх-вниз каждый день, то из него вышел бы неплохой спортсмен. Но сколько ж ступеней в этой тесной башне!

Наконец и вожделенная площадка с полуотворенной дверцей. Дверь невысока и такая же древняя как и строение вокруг нее. Тут что сплошь коротышки заведуют?

Не успел он толкнуть дверцу, как расслышал отдалённые голоса, эхом скачущие по внутреннему помещению.

– Хватит юлить, бездельник! Ты испытываешь моё терпение, – нажимал сурово голос, в котором узнавался Рослав Митке, недавно занявший пост начальника службы безопасности. – И что же? Главному праведнику ты ответишь тем же? Вспоминай живее, все детали, взгляды, перешёптывания. Они что-то да сказали в твоём присутствии.

– Да не помню я! Хоть кричи ты на меня, хоть бей! – желчно, но без страха парировал другой – старческий, в котором трудно различить грань между мужским и женским началами. – Эта шайка ввалилась однажды в мой дом, без приглашения, без уведомления, что уже по себе немыслимо. Нагрубили мне, я их и выставил вон, даже не успел толком ответить на их вопросы. Да и было это больше месяца назад. Ты видишь, что я далеко не молод и память моя давно переполнена, чтобы хранить лишний мусор, а те ребята ничего путного не вымолвили. И не надо меня пугать!

Далее донёсся тяжкий и шумный вздох, после которого что-то грузное плюхнулось на нечто мягкое. Тут-то Флегонт Саркар и распахнул настежь дверь, прошествовав внутрь просторного зала.

– Я бы поостерёгся на твоём месте, Счетовод. Моё начальство прибудет с минуты на минуту и тогда…

– И тогда я сам пожелаю побеседовать тет-а-тет с уважаемым господином Счетоводом, – продолжил нейтральным тоном начальник, упреждая новую порцию угроз.

Конечно, похвально рвение нового начальника службы безопасности, но ему до терпеливой обходительности Ефира Стародуба в подобных диалогах далековато.

Просто восхитительно, как праздное помещение столь грандиозных форм смогло разместиться на тонкой, хоть и крепкой башне! На своём веку Саркару как оперативнику и главе братства повидать довелось немало чудес, но эта конструкция переплюнула все прочие. Высоченные стены зала с не менее протяжёнными в них окнами, с арочным сводом, где в полутени проступали пронзительные краски потолочной росписи, – во всём том, казался шутливый замысел былого архитектора: внушить любому, будто здесь прибежище великана, пусть хозяина и нет дома.

Из всех красот и занимательных примечательностей, коими изобиловал зал, интригующим казался громадный стеклянный ящик на постаменте из цельного круглого куска голубого мрамора. Саркару не было надобности подходить, чтобы удостовериться в том, что содержал издали пустой с виду сосуд. Иногда информированность, накопленная за годы служению братству, наводила откровенную скуку – в его жизни почти исчез элемент интриги, которую способно вызвать исключительно неведение.

В этой сказочной пещере Флегонта Саркара интересовал лишь один объект, вернее субъект, и он как раз досадливо пыхтел в стороне, погрузившись едва ли не целиком в массивное, с золотой вышивкой бархатное кресло невыразительного цвета. Напротив сердитого оппонента стоял, впрочем, не сильно возвышаясь, новоявленный начальник службы безопасности.

И в который раз Саркар невольно сравнил Рослава Митке с предыдущим помощником, казалось, этот проигрывал тому даже во внешних данных. На вид около сорока, низковат, худощав, темноволос, с залысинами у лба. Глаза светло-карие, узкие и хитрые, точно лисьи. Нос и тот острый, орлиный, выдававшийся на вытянутом овальном лице. Правда, вот амбиции у новичка больше, чем у покойного Ефира: одевается сплошь в дорогие костюмы серых оттенков, носит роскошные ботинки. Да и себе на уме. Но что ж поделать, и квалификация у Митке лучшая из всех, потому и пришлось взять Бессменному его себе на место левой руки.

– Митке, оставь меня с господином Счетоводом на десять минут, – вежливо, но с ноткой приказа попросил начальника службы безопасности Саркар. – Думаю, мне он не откажет в личной беседе.

От Рослава Митке последовал сухой кивок и скорое удаление за входную маленькую дверцу. На пороге он обернулся и призывно позвал:

– Си́три, за мной! Живее!

Из другого конца зала по паркетному полу пронеслось небольшое серо-бурое существо, в котором, когда оно приостановилось у двери, глава праведного братства распознал белодушку – каменную куницу, прислужника Митке. Зверёк опрометью метнулся за дверцу, как только почувствовал на себе холодный взгляд другого праведника.

– Итак, как видите, я совершенно один, – теперь внимание Флегонта обратилось к хозяину башни, – даже Алконост, не смотря на его ярый протест, оставлен мною за пределами вашего жилища.

Счетовод и не думал предлагать Саркару присесть на что-то подобающее, хотя тут же поблизости стояло несколько довольно миленьких пуфиков. Разгадав нелюдимый нрав, праведник, не смутясь нисколько, невозмутимо придвинул себе ближайший пуф и сел напротив собеседника.

– Спасибо и на том, – желчно проворчал Счетовод, – терпеть не могу в своей обители никакую живность. Я двуногих с трудом сношу, а прочих и подавно сил терпеть не достаёт.

Впервые видя того, кто ведёт счёт двойникам демоновых душ, Бессменный не шибко обманулся в ожиданиях. Да и куда там, когда доподлинно известно, что затворник обжился в своей башне лет шестьдесят назад, уж не меньше. Привлекательность точно ему не грозила.

Из глубоких бархатных, припорошенных пылью глубин кресла на посетителя взирал старик внешности крайне отталкивающей, если не сказать больше, омерзительнейшей. Полнотелый до неприличия, с приличным животом и неприличными грудями. Если бы Саркару не было доподлинно известно, что его неучтивый собеседник – мужчина, то в первые минуты общения принял бы сидевшую фигуру в старом кресле за женскую. Какой мужчина будет источать приторно-сладкую смесь амбры и ещё чего-то? Чувствительный нос праведника зачесался от едкого аромата. «Андрогин. Слащавый гермафродит», – мысленно с отвращением подумал Саркар. Слишком много несуразицы преобладало в этом занимательном персонаже.

Особенно чересчур много жеманства проглядывало во всём облике Счетовода, начиная от его чересчур сверкавшей лощёным блеском лысой башки, увенчанной жалкими остатками былой роскоши – несколькими прозрачными тщедушными волосками. Будто этот срам способен скрыть факт лысины. Продолжая лицом – точно оплывшим огароком свечи, где воск завис в области щёк и при каждом злобном вздрагивании лица грозит оторваться и упасть. И оканчивая внешним обликом старикана: до нелепости яркая и разномастная одежда разных эпох и времён: старинный камзол из карминового атласа, под которым частично проглядывала стального цвета шёлковая рубашка; на коротких свиных ножках красовались тёмно-синие панталоны, которые продолжались полупрозрачными чулками едкого жёлтого оттенка; стопы венчались расшитыми бисером мягкими туфлями с загнутыми носами.

Откровенно говоря, подобный собеседник доверия внушал маловато.

– Господин Счетовод, вы бы оказали мне огромную услугу, если бы постарались припомнить хоть какие незначительные детали, – Саркар постарался придать голосу максимальное благодушие, вложив в посыл всю учтивость, какая была в его резерве.

– Я уже сказал вашему псу, что ничего не помню, – тут же поспешно огрызнулся хозяин. Брыли на лице нервно задрожали. – Прошло немало времени. Я не обязан держать в голове каждый визит. А те юнцы, что они мне? У меня иные заботы.

– И всё же вы мне сильно пособите, если поднимете с глубин памяти своей хоть что-то. Хоть какую-то деталь. Нам очень это помогло бы.

– Я не помню! Слышите вы? Не помню, – упрямился старик.

Флегонт Саркар встал с неудобного пуфика и неспешно направился к аквариуму в центр зала.

– Я понимаю, на вас такая ответственность, сударь, – через спину бросал он фразы учтиво, но уже с большей прохладцей, с каждым шагом приближаясь к цели. – Ваши подопечные. Сколько у вас их? Миллиарды? И за каждым глаз да глаз.

Счетовод, ещё не поняв, куда поворачивается его упрямство, с вызовом ответил, так и, продолжая удобно восседать на своём троне:

– Да уж поважней вашей, сударь!

Наконец праведник оказался перед гигантским террариумом. По скрупулёзным и достоверным отчётам он знал, что стенки стеклянного ящика выполнены из качественного горного хрусталя. И, конечно, же, об обитателях аквариума Саркар прекрасно извещён. Миллионы улиток больших и мелких ползали по дну и стенкам сосуда.

– А что, вы и мою показать можете? – осведомился без интереса в голосе он.

– А чего вам показывать? – грубо проворчал Счетовод, даже не дёрнувшись на предложение. – Отыщите самую скверную, у которой раковина в налёте и трещинах – то ваша и будет.

– Сомневаюсь я, однако, что так есть, – холод усилился в словах Бессменного. Терпение истощилось. – Помимо меня в мире столько типов, рядом с которыми я чище буду. Право, вы ко мне пристрастны.

Эти слова то ли подцепили самолюбие старика, то ли насторожили тоном, в котором уже отчётливо проступало предостережение, но Счетовод вдруг поддался вперёд и, близоруко щурясь, выкрикнул остатки бравады, слепо целясь в незваного гостя:

– Да любой кровожадный убивец, самый что ни есть во всём Терриусе, во стократ лучше вашей особы, сударь! Ваша душа, Дьявол её спаси, насквозь пропиталась мраком и её хоть сто лет стирай хозяйственным мылом – не очистишь.

Внешне лицо праведника никак не отреагировало на допущенную дерзость. Саркар придвинул лесенку-стремянку к одной из стенок террариума и принялся взбираться по ней, пока не достиг края.

– Так странно, – произнёс он задумчиво, – крыши здесь нет, а никто из обитателей не разбегается. А ведь давно могли бы.

– Они и не сбегут. Их держит невидимое вашему глазу поле, – менее желчно произнёс Счетовод, обеспокоенный внезапным интересом к своей святыне, он резво спрыгнул на пол и заковылял к аквариуму.

– Силовое поле, как хитро продумано. А что будет, допустим, с демоном, если его улитка погибнет первее его самого?

К ужасу владельца одного из его питомцев ухватили за раковину пальцы праведника и бесцеремонно оторвали от стеклянной поверхности.

– Что вы творите?! Что задумали?!

– Этот экземпляр вполне здоров – ни единого пятнышка и трещинки. И как будто бы достиг предела роста, – не обращая внимания на подлетевшего и вопящего внизу старика, ровным, холодным голосом сказал Флегонт Саркар. – Что же будет, если сдавить его, расплющить так, чтобы от него слизь и осталась?

– Вы не посмеете! – завопил истеричным фальцетом Счетовод, вцепившись коротенькими толстыми пальцами в ножки стремянки. – Этого нельзя делать!

– Отчего же? – с жутким безразличием отозвался сверху праведник. – Вы же не говорите, что случится.

И от предположения приступил к действию: стиснул бедолагу-моллюска в кулаке, пока меж пальцев не потекла вязкая сероватая жидкость. Дикий болезненный вскрик отчаяния разлетелся по залу, задрожали окна от дробившегося и множившегося эха.

– Вы мерзавец! Зачем это было нужно?! Зачем?

– Так что же происходит с демоном, когда умирает его двойник? – с безразличием спросил Саркар, протягивая руку к новой жертве и отдирая ту с жестоким небрежением.

– Я не знаю! Не знаю! – в отчаянии прокричал трескучим голосом владелец улиток и уже без былой спеси обратился. – Прошу не делайте этого! Отпустите невинную малютку. Что она вам сделала?

Глава праведников разместил крохотную особь в центре ладони, и пальцы медленно принялись смыкаться над жертвой.

– Хорошо! Я постараюсь всё вспомнить. – Выкинул белый флаг Счетовод. – Только не делайте зла этому невинному существу. Отпустите!

– А ведь гибель подопечного на вашей совести, господин Счетовод, – изрёк Саркар и брезгливо стряхнул улитку в недра аквариума. Счастливица даже не догадывалась, как близка была её смерть. – Вспоминайте и живее. Я ведь могу передумать. Стенки аквариума хоть и толсты, но не прочны перед крушением. А если ваш ящик падёт, долго ли проживут ваши подопечные под подошвами моих ботинок?

От вообразимой сцены казни владельца передёрнуло, и он для надёжности отошёл на несколько шагов от своего сокровища. Внутренне Бессменный себя поздравил, но торжествовать победу ещё рано, потому ни взгляд его, ни единый мускул лица ровным счётом ничего не показали поверженному оппоненту. Да и разучился Саркар ликовать внешне, за долгие годы службы полностью удавив в себе всю пылкость, какая была в нём.

Он медленно, смакуя момент, спустился с лестницы и повернулся спиной к террариуму, обращая всё самое себя на Счетовода. Тот же несколько успокоился и, почесав рассеяно дряблую щёку, обратился к воспоминаниям.

– Их было четверо. Да-да, никак не меньше и не больше. Три парня и девчонка, маленькая такая, у неё причёска ещё мне запомнилась – несерьёзная, короткая как у мальчика, волос чёрный с белыми прострелами.

– Это замечательно, дальше, – требовательно подтолкнул голос Саркара.

«Несерьёзная причёска… У самого всего три волосинки и те на клею небось» – подумал Саркар с омерзением глянув на полированную до блеска лысину Счетовода.

Перебирая в памяти, старик будто и не замечал откровенно презрительный взор на себе, вытаскивая на свет все крохи.

– Я успел одному из них ответить на вопрос, какой-то совсем незначительный… что-то такое.. ах да! Он спросил: как им попасть домой? А я тогда увидел, что его улитка далека от родного дома и так ему ответил – дескать, не скоро, на что тот нагрубил мне. Эти юнцы оказались несносными невеждами, да и грубили. Я их выставил за дверь…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.