Мария Борисовна Афанасьева
История Николаевского кавалерийского училища
(1823–1917 гг.)
Монография

* * *

© Афанасьева М. Б., 2023

© АИРО-ХХI, 2023

© «Пробел-2000», 2023

* * *

Посвящается светлой памяти Л. В. Жуковой блестящему преподавателю, специалисту в области военной истории и чуткой наставнице, побудившей автора погрузиться в изучение истории Николаевского кавалерийского училища и ставшей примером высокой образованности и жизненной мудрости

Введение

Услыша ласковое ржанье
Желанных вороных коней,
Чье сердце, полное вниманья,
Тут не запрыгало сильней?

М. Ю. Лермонтов

Кавалерия – это особый род войск, отличающийся своей подвижностью, маневренностью и успешно показывающий свои преимущества в разные периоды нашей истории. Совершенно не случайно при описании каких-либо значимых военных баталий неизменным спутником воина-защитника выступает конь, являвшийся главным помощником в бою и благородным другом. Между тем успех всего дела зависит от того, насколько отлажено работает этот союз вместе, определяя необходимость соответствующей подготовки кавалериста.

В процессе общей специализации учебных заведений появились организации, призванные обеспечить должный уровень профессиональной подготовки русской кавалерии, а также «окультурить» и дисциплинировать представителей офицеров гвардии. Имея намерение реализовать эти планы на практике по инициативе Николая (будучи великим князем) 9 мая 1823 г. появилось новое учебное заведение – Школа гвардейских подпрапорщиков, с которой и началась история Николаевского кавалерийского училища. Эксперимент оказался успешным, поэтому было принято решение продолжить начатое, методично реализовывая планы Николая по реформированию армии, взволнованного после событий на Сенатской площади. Специализация учебного заведения расширилась, включив в сферу своей деятельности, помимо пехоты, еще и гвардейскую кавалерию. Изменения отразились и в названии, – с 12 июля 1826 г. учебное заведение было переименовано в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, а в обиходе его питомцев обозначалось как «Славная школа».

С момента своего создания Школа имела свое особое место в системе военно-учебных заведений, подчеркивая привилегированный состав ее воспитанников. Значительные коррективы в работе организации произошли в 30-е гг. в связи с общей тенденцией к централизации и унификации структуры всех военно-учебных заведений. Возрастной состав воспитанников омолодился, а Школа по своей учебной структуре приблизилась к 4-х классному училищу. В 1838 г. прежний двухгодичный курс увеличился вдвое. Два младших класса соответствовали третьему и четвертому общим классам кадетских корпусов, а два старших – специальным. Дальнейшее переименование заведения связано с упразднением звания подпрапорщика, – с 1859 г. и в честь своего августейшего покровителя Школа с тех пор называлась «Николаевское училище гвардейских юнкеров».

В ходе реформы военно-учебных заведений в русле преобразований Д. А. Милютина училище было преобразовано в специализированное кавалерийское военно-учебное заведение, а пехотное отделение было упразднено. В 1864 г. закрепилось окончательное название заведения – Николаевское кавалерийское училище. Два старших класса приравняли к курсу военных училищ, а младшие классы составили подготовительный пансион. Период модернизации училища растянулся. Новая волна преобразований, выраженная в новых инструкциях, регламентировавших учебный процесс, относится к 80-м гг. XIX в. В 1890 г. при училище была сформирована казачья сотня («Царская сотня»).

С началом нового столетия произошло переосмысление постановки кавалерийского дела, в том числе вопросов образования и строевой подготовки в военных училищах, что отразилось в обилии новых инструкций и циркуляров, извлекались уроки «маленькой и победоносной» войны. Несмотря на множество примеров героизма и самоотверженности солдат и офицеров, война показала неподготовленность армии к реальным военным действиям и морально, и профессионально. Признание этого обстоятельства стало одной из причин увольнения военного министра А. Ф. Редигера. Новый военный министр (В. А. Сухомлинов) будучи выпускником Николаевского кавалерийского училища, поощрял развитие кавалерийского дела, но эти преобразования не были завершены. В годы Первой мировой войны изменилась традиционная система подготовки и обучения в военно-учебных заведениях Российской империи, – военная необходимость обуславливала производить ускоренные выпуски, число которых с 1914 по 1917 гг. достигло восьми.

С падением монархии для училища наступили самые темные времена. Заведение не присягало Временному правительству, а с приходом большевиков его судьба была окончательно решена, – воспитанники были отпущены в отпуск, а заведение опустело. Революция развела его питомцев и разбросала по свету многочисленных выпускников, однако все это богатое наследие не исчезло бесследно, а продолжало свое существование, как в советской военной школе, так и за рубежом.

Изучение опыта Николаевского кавалерийского училища на всех этапах его существования позволяет рассмотреть в новых проблемных постановках различные аспекты истории русской армии XIX – начала XX вв., а также многие вопросы, относящиеся к социальной и культурной истории Российской империи того времени.

* * *

Первые попытки зафиксировать и сохранить историю «Славной школы» принадлежат самим участникам образовательного процесса – преподавателями и представителями административного аппарата учебного заведения[1].

Работы, посвященные истории Николаевского кавалерийского училища, призваны были передать новому поколению воспитанников память о «Славной школе», но делали это в официозном ключе, выставляя на первый план преимущественно парадную сторону жизни училища, не ставя перед собой цели проводить критический разбор и анализ работы этого заведения. Все это проводилось не только ради сохранения истории училища, но и стало продолжением воспитательных мер по воспроизводству нового поколения молодежи, используя примеры прошлого для формирования служебно-правильных нравственных ориентиров юношества – привить любовь и уважение к своему училищу и военному делу в целом.

В связи с этим становятся особенно заметны несоответствия формальной административной воли и восприятия этого процесса обучения изнутри, нашедшего отражение в разнообразном творчестве воспитанников – от воспоминаний до карикатур.

Юбилейные даты традиционно заставляют людей подвести черту в многолетней работе, навести порядок и привести в соответствие документы и материалы, поэтому не случайно наиболее крупные работы появлялись именно по случаю круглых дат. Одной из них стал «Исторический очерк Николаевского кавалерийского училища», изданный генералом В. А. Потто. В своей работе Потто дал первую периодизацию истории училища, разложив историю учебного заведения на пять периодов, – от учреждения Гвардейской школы до начала преобразований 1860-х гг.[2] Своего рода дополнением исследования Потто стало новое издание – «XXV годовщина Николаевского кавалерийского училища», составленная адъютантом училищ ротмистром Н. Н. Буковским под редакцией начальника училища генерал-майора А. А. Бильдерлинга. В ней представлен уже следующий этап развития этого учебного заведения – с момента его преобразования в эпоху «Великих реформ» и до его 25-ти летнего юбилея[3].

Последним крупным обобщением работы учебного заведения стала работа П. П. Шкота, подготовленная по случаю 75-ти летнего юбилея Школы, – «Исторический очерк Николаевского кавалерийского училища, бывшей Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров». Периодизация Шкота затронула еще более широкий временной отрезок, разделяя историю училища на четыре этапа: 1823–1826, 1826–1838, 1838–1864, 1864–1898 гг.

Временные отрезки, выбранные Шкотом, по сравнению с его предшественниками отличаются большей протяженностью, маркируя наиболее значительные перемены в организации учебного заведения, зафиксированные в нормативных актах[4]. Несмотря на отмеченные достоинства работы, данный труд не может считаться полным и исчерпывающим изложением истории данного учебного заведения, так как автор оставил нерешенными ряд важных вопросов и заключений, многие из которых не вписывались в формальные рамки, в которых действовал исследователь. К тому же, поскольку данная работа вышла в 1898 г., она не могла вместить в себя всю историю развития училища, а именно один из интереснейших его этапов – с конца XIX – начала XX вв. На историю последнего по хронологии, но не по значимости этапа развития училища проливает свет специальное юбилейное издание, посвященное развитию Казачьей сотни, открытой в училище в 1890 г[5]. Первая мировая война нарушила нормальный порядок жизни учебного заведения, а переход на ускоренное обучение и перенапряжение сил вынудили отложить издательство крупных работ на неопределенный срок.

Таким образом, дореволюционные составители, стремясь в первую очередь увековечить память об учебном заведении, задали общее направление для дальнейшего изучения этой темы, что впоследствии вело исследователей по уже проторенной дорожке.

После революции интерес к истории данного училища значительно ослаб, специальных работ не издавалось, за исключением эмигрантских воспоминаний, статей и небольших памятных книжек за рубежом. Лишь в конце XX и начале XXI вв. ввиду усиливающегося интереса историков к исследованию истории военного образования, воспитания и военных традиций, появилось больше работ, затрагивающих историю Николаевского кавалерийского училища.

Изучение истории Николаевского кавалерийского училища было бы неполным без обстоятельного погружения в общую тематику военного образования и работу ее отдельных институций, так как данное училище являлось неотъемлемой частью единого организма, – системы, претерпевающей эволюцию на всем пути своего развития в XIX – начале XX вв. Безусловно, столь широкая предметная область привлекла огромное множество исследователей.

Уже в середине XIX века произошло осмысление деятельности военно-учебных заведений, среди которых развивалась, в том числе, Школа гвардейских подпрапорщиков[6]. В первые годы советской власти интерес к истории дореволюционного военного образования заметно снизился и вновь пробудился лишь в 1940-х гг. в связи с открытием суворовских училищ[7], благодаря чему упрочилась практическая полезность изучения прежнего опыта работы военно-учебных заведений. Мощным импульсом для развития военной истории и образования стала Великая Отечественная война. Советская историческая наука дала нам множество крупных специалистов, которые, особенно во второй половине XX века опубликовали ряд фундаментальных исследований по данной тематике[8].

С наступлением эпохи перестройки и до настоящего времени интерес исследователей, да и внимательных читателей к нашей теме продолжает неуклонно возрастать[9]. За последние десятилетия вышли исследования, отличающиеся большей творческой свободой и широтой охвата материала, привлечением новых, ранее недоступных источников. Благодаря этому в них поднимаются новые проблемы: специфика подготовки отдельных учебных специальностей, формирование нравственного и культурного облика воспитанников военно-учебных заведений, вопросы военного воспитания и педагогики, корпоративности училищной среды и др.

Не менее интересной является проблематика повседневной жизни воспитанников военно-учебных заведений и офицерства в целом[10], а также изучение ментальности представителей различных социальных групп, в том числе русского офицера.

В общем русле исследования военных традиций проводится изучение одного из интереснейших феноменов, распространенного в закрытых мужских сообществах военно-учебных заведений, – «цука». Как известно, это явление традиционно связывалось именно с историей Николаевского кавалерийского училища, что способствует тому, что все большее внимание исследователей тяготеет к различным аспектам и социокультурным явлениям, проявлявшим себя именно в этом учебным заведении. Примечательно, что даже сами современники воспринимали «цук» совершенно по-разному: одни боролись с ним и выступали в роли строгих критиков «дикого обычая», другие – оправдывали и поощряли процветание неформальных традиций. Однозначного ответа по данной проблематике мы не найдем и у специалистов[11].

Интерес к истории данного учебного заведения наблюдается в настоящее время не только в России, но и из-за рубежа. Исследователи Финляндии занимаются поиском и изучением службы своих соотечественников, в том числе являвшихся выпускниками Николаевского кавалерийского училища. Наиболее популярные в Финляндии выпускники этого заведения – К. Г. Маннергейм, В. А. Альфтан и Г. Е. Эльвенгрен. Результатом этой работы стала публикация на финском языке списка воспитанников-финнов, обучавшихся в 1828–1917 гг.[12]

В настоящем исследовании использованы методы, разработанные в рамках различных направлений исторической антропологии, но наиболее полезной методологической базой для написания этой книги стали ресурсы военной антропологии[13].

В контексте военной антропологии анализируются ценности, представления, верования, традиции и обычаи социальных групп в ситуациях подготовки к войне, назревания войны, ее хода, завершения и последствий. Одно из направлений военной антропологии – социологическое – направлено на изучение культурных аспектов военной организации, воинского быта в мирное и военное время. Применительно к теме настоящего исследования жизнь воспитанников военного училища представляется возможным изучать в контексте их профессии, их основного ремесла – военной службы. Центральное место в предметной области военной антропологии занимает военная культура. Она определяет представления человека о войне, армии, военной службе и влияет на его поведение в мирное и в военное время.

* * *

Материал данной книги основан на богатом комплексе исторических источников, включающем в себя законодательные акты, многочисленную делопроизводственную документацию, сочинения военных теоретиков и педагогов по вопросам военного образования и воспитания, многочисленные издания Николаевского кавалерийского училища и его выпускников, материалы периодической печати, источники личного происхождения, а также произведения художественной литературы и изобразительного искусства. Для исследования привлекались опубликованные и неопубликованные источники.

Весьма ценный набор делопроизводственных документов находится в Российском государственном военно-историческом архиве (далее – РГВИА) в фонде № 321 – «Николаевское кавалерийское училище». В нем находится документация этого учебного заведения с момента основания в 1823 г. и до его ликвидации в 1917 г., а также материалы ликвидационной комиссии (1918 г.). Примечательно, что в сообществе воспитанников училища наряду с центральной бюрократией велась неофициальная документация, регламентировавшая деятельность неформальных организационных структур, в частности, отражала работу «Корнетского комитета»[14].

Специфика работы с данными видами источников состоит в тщательном критическом сопоставлении сведений официальной документации и частного творчества, среди которого наиболее ярко выделяются эго-документы. Источники личного происхождения основаны на уникальном опыте личности и пережитых эмоциях участника изучаемой исторической реальности. Данные источники прекрасно дополняют друг друга и позволяют исследователю всесторонне рассмотреть встречающиеся в них паттерны и заполнить лакуны, добиваясь большей корректности при анализе источников. Для этого необходимо обратиться к документам, которые создавались непосредственными участниками изучаемых событий – выпускниками данного учебного заведения и преподавателями.

Самым известным выпускником данного учебного заведения был М. Ю. Лермонтов, который провел в гвардейской Школе со слов поэта «deux années terribles». Уже в стенах Школы он написал свои известные стихотворения: «Уланша», «Юнкерская молитва», «Петергофский праздник» и др. В них Лермонтов ругал военную муштру и строгие порядки, отмечал своих друзей, разделявших его увлечения. Лермонтовское время Школы отразилось в многочисленных воспоминаниях современников и однокашников поэта, с которыми он вместе учился и совершал различные проделки[15]. Имея саркастичную натуру, М. Ю. Лермонтов любил рисовать карикатуры и высмеивал в своих стихах различные курьезные моменты, случавшиеся в юнкерской жизни.

Удивительные страницы из жизни юнкеров «Славной школы» представлены в многочисленных воспоминаниях следующих поколений воспитанников[16], причем комплекс воспоминаний выпускников, обучавшихся во второй половине XIX – начале XX вв., является более многочисленным[17].

После революции многие выпускники учебного заведения оказались в иммиграции и, живя уже на чужбине, стремились запечатлеть уходившие в небытие сюжеты об их юности, проведенной в училище, потерянных друзьях и прежней привычной жизни в целом. Данные сочинения написаны под влиянием ностальгии об ушедших днях, поэтому их авторы склонны несколько приукрашать действительность и выставлять напоказ более привлекательные стороны их жизни, зачастую игнорируя иные, менее завидные аспекты, ведь, как известно, память человека избирательна. Эти свойства отражают четкую селекцию в выборе сюжетов повествования. Вместе с тем эмигранты сохранили богатые сведения о различных внутренних традициях училища и неуставных отношениях, которые намного слабее представлены в иных источниках[18]. Воспоминания николаевцев активно печатались в многочисленных эмигрантских периодических изданиях[19], а также публиковались отдельными работами. Многие из них переиздавались уже в современной России[20].

Воспоминания выпускников дополняются другим мемуарным комплексом, создававшимся стоявшими по другую сторону учебной кафедры, – педагогами. Среди них можно выделить воспоминания Н. А. Епанчина «На службе трех императоров», которые содержат ценные сведения не только об эпохе Александра II, Александра III и Николая II, но и о его педагогической работе, так как Епанчин умело сочетал служебные обязанности с научной и преподавательской деятельностью. В училище он был преподавателем тактики и истории конницы в 1882–1900 гг. Рассуждения Епанчина занимательны возможностью сравнительного анализа организации учебного процесса трех сравнительно однородных учебных заведений. Епанчин часто сравнивал Николаевское училище с Павловским (в котором он учился) и Пажеским корпусом (которым он руководил)[21]. Интересные сведения о работе административного аппарата представлены в неопубликованных воспоминаниях генерала М. С. Тюлина, занимавшего должность помощника инспектора классов в конце XIX в. и работавшего под началом строгого и придирчивого руководителя, – П. А. Плеве[22].

В настоящее время воспоминания и другие исторические источники все чаще публикуются и переиздаются, а тематика данной книги не теряет своей актуальности и продолжает увлекать не только специалистов, но и простых читателей, которые с удовольствием читают мемуары и произведения художественной литературы. Дальнейшее изучение истории Николаевского кавалерийского училища приобретает еще больший смысл ввиду того, что к нам стремительно приближается важная юбилейная дата, – в 2023 году исполнится ровно 200 лет с момента учреждения «Славной школы».

Глава I
Развитие учебного процесса в Николаевском кавалерийском училище

1. Обучение в Школе гвардейских подпрапорщиков в первой половине XIX в.

Становление и развитие системы военного образования в России прошло долгий путь. Уже во время правления Павла I проявилась тенденция к превращению кадетских корпусов в специализированные военно-учебные заведения, но именно в Александровское время обозначился процесс складывания военного образования в единую систему. Существовало множество образовательных учреждений различной направленности, не имеющих единой организации и управления, но постепенно с развитием военно-учебных заведений развивалась и система управления ими. В действующих заведениях усиливалась дисциплина и регламентация внутренней жизни, распространялись армейские порядки, учреждались новые предметы и возрастали требования, предъявляемые к их воспитанникам.

Примечательно, что долгое время механизм управления военно-учебными заведениями не достигал централизации, и наблюдалась разноголосица различных ведомств. Так, например, великий князь Константин, проживая в Польше, формально оставался главой сети военных школ, а для решения текущих дел был учрежден Главный директор Пажеского, кадетских корпусов и Дворянского полка, а Непременный совет о военных училищах был преобразован в Совет о военно-учебных заведениях. Отсутствие единоначалия в управлении расстраивало работу на местах и зачастую приводило к бюрократической путанице.

В связи с расширением сети учебных заведений углублялась их специализация, и военное направление приобрело более обособленный характер. Общей задачей для государства стала необходимость наладить целостную, а не эпизодическую подготовку офицеров, состоящих из лиц, получивших фундаментальные азы военного образования.

В рамках реализации этой задачи в 1823 г. была основана Школа гвардейских подпрапорщиков, ставшая впоследствии наглядным образцом для открытия других специальных школ (Школа армейских подпрапорщиков при главной квартире 1-й армии в Могилеве, юнкерская школа при 2-й армии в Тульчине и корпусные школы при гренадерском и пехотных корпусах 1-й армии и др.). Гвардейская школа находилась вне общего подчинения ведомства военно-учебных заведений и подчинялась особому начальству, сохраняя привилегированный статус своих воспитанников наряду с прославленным Пажеским корпусом.

Для общего надзора за процессом обучения был назначен инженер-генерал К. И Опперман. Его присутствие в Школе имело больше формальный характер – он занимался подачей рапортов и иных сведений при необходимости. Действительным знатоком всей внутренней жизни Школы был ее командир, который по своей должности подчинялся не только Опперману, но и командиру Отдельного Гвардейского корпуса, а также лично Николаю.

Командиром Школы был назначен полковник лейб-гвардии Измайловского полка П. П. Годейн, а во главе учебной части находился инспектор классов. Первым инспектором классов стал полковник генерального штаба И. Ф Деллинсгаузен. Ему подчинялись преподаватели, назначавшиеся командиром гвардейского корпуса преимущественно из офицеров гвардейского генерального штаба, артиллерии и инженерного корпуса. При подборе преподавательских кадров стремились выбрать лучших, хорошо зарекомендовавших себя специалистов. Например, математику вел подпоручик гвардейского генерального штаба Н. Н. Навроцкий, русский язык преподавал Я. В. Толмачев, составитель известного на тот момент учебника «Правила словесности»[23].

Командиру подчинялся весь личный состав Школы. Его персона тщательно выбиралась среди лучших штабс-офицеров гвардии командиром корпуса, и он занимал должность по высочайшему усмотрению. Аналогичный порядок существовал для назначения обер-офицеров. Предпочтения отдавались кандидату, достигшему чина не ниже поручика. Старший из них назначался ротным командиром, становясь правой рукой командира Школы. Все основные должностные лица были высочайше утверждены, что говорит о высокой заинтересованности императорской фамилии в результатах их работы.

С момента возникновения Николаевского кавалерийского училища и по мере его развития высочайшие особы традиционно покровительствовали учебному заведению и заботились о его процветании. Школа гвардейских подпрапорщиков была утверждена указом Александра I, но наибольший интерес к развитию военного образования проявлял его младший брат Николай в бытность еще великим князем. Проект учреждения учебного заведения был подготовлен лично им, и в дальнейшем он пристально следил за его развитием уже в своем новом качестве. Личное присутствие и вовлеченность Николая в этот проект проявлялась даже в более мелких деталях и процедурах. Так, например, во время церемонии торжественного открытия Школы Николай лично позаботился о ее строевой организации – разделил подпрапорщиков на капральства и назначил фельдфебеля и отделенных унтер-офицеров[24]. Николай лично составил инструкцию для управления Школой, тщательно отбирал штат, следил за внутренним порядком[25].

Восстание декабристов в значительной степени способствовало преобразованиям в военной сфере, особенно развитию сети военно-учебных заведений, в которых воспитывались представители дворянства. В числе одной из главных причин восстания Николай называл «пагубную роскошь полузнаний», тем самым подчеркивая необходимость развития военного образования и воспитания[26].

Важные перестановки в системе управления учебным заведением произошли в 1826 г. в связи учреждением Комитета по военно-учебным заведениям. Важной заслугой комитета становится и принятие основных регламентирующих документов – «Проекта Общего положения и Устава для военно-учебных заведений», утвержденных в 1830 г.[27] По новому положению все военно-учебные заведения разделялись на три класса. К первому относились губернские кадетские корпуса и Дворянский полк, ко второму – Пажеский и столичные сухопутные кадетские корпуса, к третьему – артиллерийское и инженерное училища и Морской кадетский корпус[28].

Создавая Школу гвардейских подпрапорщиков, Николай желал установить более строгие требования для нового поколения офицеров, которые должны были получить специальное образование. По его замыслу подпрапорщики, находившиеся на службе в полках, но пренебрегшие обучением в Школе, все еще могли производиться в офицеры, но теряли старшинство, ожидая свободных вакансий, число которых было невелико, а лучшие из которых заканчивались еще быстрее. Поэтому наиболее амбициозные молодые люди должны были понять ценность получения образования и пойти учиться в специальное заведение. Старшинство в Гвардейской школе определялось в соответствии с тремя основными критериями: успешное освоение военных наук, исправность по фронту и благонадежное поведение[29]. Новые установки должны были расположить к учебе и создать конкуренцию в среде воспитанников. Ожидалось, что выходцы из этого учебного заведения изменят облик гвардии, и это подразделение все больше будет соответствовать своему привилегированному статусу.

В отличие от кадетских корпусов и Дворянского полка в Гвардейской школе на первом месте должно было находиться изучение специальных военных дисциплин, которые воспитанникам необходимо было освоить в течение двухгодичного срока обучения. При подготовке и реализации учебного плана предполагалось отталкиваться от действительных характеристик контингента поступающих, которые к моменту зачисления уже должны были обладать достаточно серьезной базой начальных знаний по общеобразовательным предметам, включающим языки (русский и один из иностранных), арифметику, геометрию, алгебру, историю и географию[30]. При этом уровень исходных знаний кандидатов был различным исходя из разнообразных возможностей получения этих знаний для выходцев из дворянской среды в разных учреждениях и вне их: от домашнего образования до окончания университета.

Этот опыт позволял поступающим успешно сдать вступительные испытания, хотя на заре учреждения Школы в условиях некомплекта учащихся экзамен зачастую становился лишь формальной процедурой, представляющей собой преимущественно социально-сословную фильтрацию. К обучению допускались молодые люди, достигшие 17 лет и подавшие прошение о зачислении в гвардейский полк. Это правило приводило к тому, что возрастной состав воспитанников был неоднородным: с 17-ти летним юношей вместе учились 23-х летние мужчины[31].

Вместе все воспитанники составляли роту. Рота не представляла собой единую монолитную среду, поскольку подпрапорщики сохраняли связь со своим полком, в котором они числились, носили полковую форму, а присягу подпрапорщики приносили под знаменами своих гвардейских полков.

Для обучения воспитанников предполагалось ввести следующие предметы: «тактику простую, начиная с воинского устава в самой подробности до соображения малых маневров; правила форпостной службы и малой войны, начиная с устава рассыпного строя и стрелкового учения; полевую фортификацию и артиллерию; рисование ситуации, глазомерную съемку, составление рапортов по всем предметам, изучение воинских и гражданских законов и порядка военного судопроизводства, географию, историю, обучение солдат»[32].

В первые годы существования Школы программа была краткой: гимнастика и танцы не преподавались, иностранные языки не являлись обязательными. Со слов воспитанников их учебная программа, за исключением военных дисциплин, была проста для освоения, особенно для тех, у кого на момент поступления уже имелось хорошее образование[33].

Для некоторых воспитанников училищный курс был совсем простым ввиду хорошего багажа знаний, полученных еще до поступления. Например, Д. С. Бибиков – герой поэмы М. Ю. Лермонтова «Петергофский праздник» – во время своего пребывания в Школе (со слов своих однокашников) интереса к учебе не проявлял, но всегда был первым во всех предметах[34]. Находились и такие, кому выучить даже четвертую часть курса было не по силам, а кому-то лишь с трудом удавалось ответить только на один вопрос из всех. Стремясь сдать экзамен, они просили своих товарищей делать особые пометки на билетах для облегчения обнаружения нужного билета, а другие должны были тянуть другой. В отличие от других общих соглашений подобное дело было услугой, оказываемой только хорошему товарищу[35].

В 1826 г. на заседании Комитета по военно-учебным заведениям обсуждались новые учебные планы и программы по общеобразовательным и специальным предметам, которые впоследствии были утверждены как общие для всех кадетских корпусов и Гвардейской школы и сохранились в неизменном виде вплоть до милютинских преобразований[36]. Эти программы применялись и при обучении новых воспитанников, так как в том же году при Школе открылся эскадрон юнкеров гвардейской кавалерии. С тех пор учебное заведение готовило офицеров не только пехоты, но и кавалерии. Комитет составил «Сравнительную таблицу сведений о нынешнем устройстве учебной части в Пажеском корпусе, Главном Инженерном училище, 1-м кадетском корпусе, 2-м кадетском корпусе, императорском Военно-сиротском доме, Морском кадетском корпусе, Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров», в которой отразились разные подходы к использованию новых учебных материалов и пособий[37].

В 1833 г. было сформировано специальное учреждение, в ведении которого находились военно-учебные заведения, – Штаб по управлению военно-учебными заведениями – во главе с генерал-лейтенантом А. И. Кривцовым, которого впоследствии сменил Я. И. Ростовцев[38]. Гвардейская школа в соответствии с высочайше утвержденными «Общими положениями для военно-учебных заведений» подчинялась Штабу и относилась к заведениям второго класса.

Несмотря на наличие значительного потенциала, эффективность действующей системы подготовки к началу 30-х гг. была крайне низкой ввиду небольшого числа воспитанников при выпуске, больших финансовых затратах, слабости организации учебного процесса, недостаточной корпусной и учебной дисциплины. Один из выпускников тех лет буквально заключил: «Хотя мы и ходили до лагеря в классы, но ничем не занимались»[39].

Понимая все несовершенства системы подготовки кадров в Гвардейской школе, Николай, вдохновленный успехами кадетского образования, решил кардинально реформировать это учебное заведение. Он был твердо убежден, что правильное воспитание офицерства – залог безопасности и процветания всего государства, а прививать необходимые благородные идеалы лучше с ранних лет. Такими учреждениями, по его замыслу, должны были стать кадетские корпуса, ориентированные на малолетних воспитанников. Для проведения своих преобразований Николай создал Комитет о военно-учебных заведениях, одним из самых активных участников которого был Г. В. Жомини, разработавший универсальную программу для кадетских корпусов.

С целью дальнейшего сведения системы военного образования к единообразию, в 1837 г. началось преобразование Школы по образцам кадетских корпусов. Согласно новому положению вместо Школы подпрапорщиков и юнкеров учреждалось военное училище[40]. В ходе этих изменений контроль деятельности этого учреждения усилился, хотя полного слияния с кадетскими корпусами в организационной структуре все же не произошло. Так воплощались планы Николая по «окультуриванию» юных представителей дворянской молодежи, которые были значительно более восприимчивы к воспитанию, чем их старшие предшественники.

Данный проект преобразования был окончательно утвержден в 1838 г. Учебное заведение находилось в ведении главного директора Пажеского, кадетских корпусов и Дворянского полка, а все постановления для военно-учебных заведений второго класса были обязательными для исполнения. Учебное заведение, долгое время стоящее особняком, встраивалось в единую систему подготовки военных кадров.

В связи с этими преобразованиями происходили перемены в области управления учебного заведения и организации учебных групп. После реорганизации училище управлялось директором. Требования к руководителю заметно возросли, – кандидат на эту должность помимо высочайшего доверия и признания своих заслуг в области военного дела обязательно должен был иметь генеральский чин. Управление учебным процессом, как и ранее, находилось в руках инспектора классов, а рота – ротного, а эскадрон – эскадронного командующего. Три последних должны были быть в чине не ниже полковника или подполковника[41].

Заведение по-прежнему выпускало офицеров пехоты и кавалерии и в соответствии со своим профессиональным назначением училище состояло из двух подразделений: роты (120 чел.) и эскадрона (80 чел.). Каждый из них делился на четыре отделения, во главе которых стояли унтер-офицеры. Старшим чином в роте был фельдфебель, а в эскадроне – вахмистр. Эти звания давались лучшим воспитанникам, которых выделяли по совокупности достижений в учебе, строевой службе и отличавшимся безукоризненным поведением[42].

С момента образования Гвардейской школы одной из ее ключевых проблем стал хронический недобор воспитанников. Администрация заведения пыталась устранить это неприятное положение путем привлечения дополнительного числа поступающих, которых можно было найти, в том числе среди недостаточно успешных кандидатов Пажеского корпуса. Гвардейская школа была привлекательна для них как своим привилегированным статусом, так и возможностью сделать в перспективе военную карьеру, особенно при выпуске в гвардию. По окончанию курса воспитанники производились в офицеры: лучшие из них попадали в гвардию, а остальные – в армию.

Возраст воспитанников после преобразования учебного заведения стал значительно более юным – места молодых мужчин заняли мальчишки. В училище принимались по особому экзамену юноши 14–15 лет, причем допускалось принимать и тех, кто старше или младше на 6 месяцев назначенного возраста. Подростковый возраст считался наиболее восприимчивым к овладению науками и приобщению к военному порядку. Это были живые, активные молодые люди, обучению которых необходимо было уделить самое пристальное внимание.

Приемная кампания в связи с новыми требованиями упорядочивалась и приобретала большую формализацию. К открытию приемных дат составлялся список кандидатов на основании прошений, ранее поданных в училище от имени родителей или иных родственников. Для зачисления в Школу юноши предоставляли набор документов: свидетельство о рождении и крещении, о дворянском происхождении, формулярные списки службы отцов, документы о перенесенных инфекционных заболеваниях (оспе), о здоровом телосложении, о наличии средств на обучение, а также реверс (для обеспечения себя в кавалерийской службе). К этой кипе бумаг прилагались документы, подписанные родственниками и свидетельствующие о готовности содержать будущего воспитанника во время всего срока обучения[43].

Можно заключить, что в училище допускались юноши, достигшие необходимого возраста и являвшиеся выходцами из благородных и состоятельных дворянских семей или имевшие покровителей в их числе. При этом кандидатура поступающего рассматривалась в контексте достижений его родственников, поощрялась династийность, проявляющаяся в стремлении юношей продолжить путь своих предков в военной службе. Выпускники вспоминали, что основной контингент Школы составляли «молодые барчата» из дворянских семей, отцы которых, как правило, не занимали высоких ступеней по службе, но являлись состоятельными людьми, способными обеспечить своих детей порядочными средствами[44].

В училище желали видеть здоровых и физически крепких юношей, при этом основываясь преимущественно на визуальном впечатлении и не углубляясь в более детальные характеристики здоровья. Отсутствие строгого медицинского фильтра приводило к тому, что, сталкиваясь с непривычными для себя задачами, воспитанники нередко демонстрировали неготовность к исполнению всех необходимых служебных требований и досрочно покидали учебное заведение либо после выпуска переходили на гражданскую службу.

Вступительные испытания представляли собой экзамены по общеобразовательным предметам (закон Божий, русский язык, иностранный язык (французский или немецкий), математика, география, история). Формальным основанием для отказа в приеме могло стать лишь полное незнание одного из указанных предметов. Баллы по предметам могли перераспределяться в пользу кандидата так, чтобы излишек баллов в одном предмете заменял недостаток баллов в другом. Преподаватели обращали внимание на личные качества и духовные ценности, разделяемые юношами. Для этого преподаватели словесности давали, например, сочинение на гуманистическую тему о человеколюбии и войне. Поэтому степень успеха на вступительном экзамене определялась не только объективной оценкой знаний, но и личным впечатлением, которое производил ответ на экзаменатора, а также личными связями семьи кандидата.

В качестве иллюстрации последнего фактора показательна история поступления одного из известнейших питомцев Школы – генерала И. В. Анненкова. В своих воспоминаниях он сообщил, что при сдаче экзамена по истории он не знал ответа на указанный вопрос. Воспользовавшись отсутствием преподавателя, он разговорился с дежурным по эскадрону ротмистром Кирасирского полка А. С. Стунеевым, который был хорошо знаком с его братом. Покровительство Стунеева разрешило проблему – он привел другого учителя и обратился к нему с просьбой: «Ну ты, ома, смотри его не очень», – затем обошел других учителей со словами: «Нам, брат, таких нужно». Получив вопрос полегче и заручившись лояльностью экзаменаторов, Анненков успешно сдал экзамен и был зачислен в Школу.

По общей практике вступительный экзамен проходил довольно формально, а преподаватели даже предоставляли возможность кандидату самому сформулировать вопрос по курсу и ответить на него[45]. Поступлению в Школу зачастую способствовала предварительная подготовка в специальных пансионах, преподаватели которых будучи экзаменаторами в Школе с радостью покровительствовали своим питомцам[46].

Такая стратегия, с легкой руки благословлявшая желание кандидатов стать частью роты или эскадрона, объяснялась недобором воспитанников по штату. К тому же привлечение отпрысков из достопочтенных и состоятельных семей способствовало росту престижа учебного заведения и наполняло бюджет отчислениями своекоштных пансионеров.

Пройдя все испытания, юношам предстояло освоить полный учебный курс. Обучение должно было проводиться по единой для военно-учебных заведений этого типа программе. Учебная программа состояла из двух частей – общего и специального курсов.

В общем курсе, «заключающем в себе знания необходимого всякого образованного человека и служащем к приобретению познаний из других наук», предполагалось изучение следующих предметов: закона Божего, русской грамматики и логики, иностранных языков (французского и немецкого), алгебры и геометрии, географии (всеобщей и русской), истории (всеобщей и русской), законоведения, рисования и черчения, физики[47].

В специальном курсе предполагалось освоить предметы, необходимые уже не только образованному юноше, но и военному, будущему офицеру: русская словесность, иностранные языки (французский и немецкий), военная топография, практическая механика, физика, химия, законоведение, тактика чистая и прикладная, артиллерия, фортификация, ситуационное черчение, история, статистика[48].

Для контроля полученных в заведения знаний применялись три вида экзаменов: полугодовые, годовые и публичные. Первые экзамены проводились перед рождественскими праздниками для проверки знаний, полученных в первом полугодии. Годовые экзамены устраивались весной, в мае.

Помимо годичных экзаменов, существовали еще и публичные экзамены, которым подвергались ученики старших классов всех военно-учебных заведений. Экзамены эти проводились в зале Первого кадетского корпуса (Павловского военного училища), где предстояло демонстрировать свои знания публично в присутствии начальника Штаба военно-учебных заведений. Ввиду критики со стороны военных специалистов, экзамен вскоре был отменен.

Обеспечение контроля знаний воспитанников было бы невозможно представить без развитой системы оценивания. В 1826–1830-х гг. благодаря деятельности Комитета о военно-учебных заведениях были выработаны общие принципы аттестации воспитанников. Была введена 100-балльная шкала, при которой 100 баллов считались отличной оценкой, 90–99 – весьма хорошей, 70–89 – хорошей, 30–69 – посредственной, 1–29 – худой и 0 означал совершенно безнадежный балл.

Более привычная 12-ти балльная система была введена в 1834 г. и существовала с небольшими корректировками на протяжении всего дальнейшего периода истории учебного заведения. Система оценки успеваемости воспитанников была поделена на шесть ступеней (нумерация давалась в обратном порядке):

• Шестая степень – «отлично» (12 баллов). Такой воспитанник «обнаруживал весьма основательные знания всего пройденного, проявлял в ответах уверенность, четко и систематично развивал мысли, разрешал вопросы, опровергая все возражения, делая правильные выводы и выражаясь при этом точно, связно и свободно».

• Пятая степень – «весьма хороший успех» (11–10 баллов). Воспитанник проявлял «основательные знания пройденного, отвечал определенно, разрешая важнейшие вопросы и опровергая возражения без затруднений, делая правильные выводы и выражаясь ясно и связно».

• Четвертая степень – «хороший успех» (9–8 баллов). Воспитанники «пройденное усвоили прочно, но мысль развивают не совсем определенно и точно, вопросы без помощи преподавателя разрешают иногда несвободно, при возражениях останавливаются, говорят не совсем плавно, повторяясь или изменяя содержание сказанного».

• Третья степень – «удовлетворительный успех» (7–6 баллов). Воспитанники получали достаточный балл для перевода в высший класс, который соответствовал «определенному знанию и пониманию пройденного», но демонстрировали некоторую неопределенность, но «затруднялись при возражениях и выражались недостаточно ясно».

• Вторая степень – «посредственный успех» (5–4 баллов). Воспитанник «понимал многое неясно, сбивчиво, пропущенное вспоминал нелегко и с помощью учителя, смешивая разные понятия, отвечал с частыми ошибками и говорил заученное наизусть».

• Первая степень – «худой успех» (3–2 баллов). Воспитанник «многого не знал или все темно и ошибочно понимал и, оставшись в классе в будущем году, не мог проходить учебного курса».

• Вне степеней – «безуспешность» (1–0 баллов), выражавшаяся в «слабом знании и плохом понимании материала, требующих его перевода в низший класс»[49].

Согласно действующим правилам оценивания результаты экзаменов по предметам заносились в аттестационные списки, в которых отражалась успеваемость воспитанников. В 1835 г. в военных учебных заведениях появились аттестационные тетради, в которые подробно заносились текущие результаты – все успехи и промахи, а на красных и черных досках помещались имена наиболее успешных и слабых учеников соответственно.

Экзамен становился невероятно волнительным моментом для всего курса. Сводные результаты полугодичных и годичных экзаменов по предметам отражают сложившуюся систему оценивания. В связи с этим представляется возможным проследить динамику изменения результатов воспитанников по годам и по изучаемым предметам.

Можно заметить, что среди воспитанников были как «успешные», так и «неуспешные» юноши. Например, в 1856 г. больше всего неудовлетворительных результатов на полугодичном экзамене было получено по черчению. Из 162 воспитанников, сдававших этот предмет, 43 ответили ниже «6», то есть примерно каждый четвертый воспитанник в том году не сдал экзамен. Результаты годового экзамена по всем предметам традиционно становились лучше, а непосредственно по черчению неуспевающих стало значительно меньше – 37 человек[50]. Можно заключить, что некоторые воспитанники, сознательно переживая о переводе в следующий класс, стали стараться лучше, но для основного контингента учеников значительных изменений все-таки не произошло. При анализе успеваемости заметно, что по мере взросления и адаптации учащихся к требованиям преподавателей происходило повышение баллов. По мере взросления и с переходом из класса в класс доля неуспевающих лиц стремительно сокращалась. Приближаясь к выпуску, воспитанники с большей заботой относились к своим результатам в надежде получить желаемые вакансии.

Среди специальных дисциплин центральной являлась тактика. Ей занимались только в старших 2 и 1 классах. Неуспевающих по данным 1856 г. на полугодовых экзаменах было 4 (среди 105 сдающих), а на годовых экзаменах 3, причем один из них из роты подпрапорщиков, ранее успешно сдавший предмет зимой. Большая часть воспитанников справилась с предметом, причем 27 человек (26 %) сдали с высоким результатом (11–12 баллов), а 49 человек (47 %) получили 9–10 баллов[51]. Эти результаты можно считать относительно неплохими, поскольку у многих воспитанников военно-учебных заведений наблюдались проблемы с освоением этой дисциплины.

Степень объективности результатов экзаменов можно считать весьма условной, поскольку преподаватели обыкновенно сами шли навстречу воспитанникам, сообщая им заранее, какой билет они будут спрашивать. В этом случае юнкерам намного проще было подготовить один вопрос, чем прорабатывать большой объем учебной литературы в короткие сроки. Если не удавалось договориться с преподавателями о вопросе, то воспитанники хитрили уже на экзаменах. Одним из приемов было изготовление поддельных билетов. Воспитанники через своего человека из прислуги добывали бумагу нужной толщины, цвета и фактуры. Ее делили на четыре части, на которых и записывались билеты. На экзамене воспитанники брали билет из нужной части, причем в случае ошибки необходимо было вернуть билет в исходное состояние, а преподавателю заявить о том, что ответ на этот вопрос вызвал затруднения[52].

Результаты экзаменов определяли дальнейшую траекторию воспитанника. Нередко слабые ученики оставались в этом классе повторно, причем средства родителей, потраченные на обучение, не возвращались, а повторное обучение приносило новые расходы, поэтому позволить себе небрежно относиться к процессу обучения могли далеко не все.

Даже при желании родителей держать своего ленивого сына в заведении и дальше, по положению 1838 г. было установлено, что больше шести лет в училище оставаться было нельзя, причем в каждом из курсов никто не должен был находиться больше трех лет. Эта мера должна была препятствовать тому, чтобы в училище оставались лица, не желавшие учиться надлежащим образом.

В случае отчисления юноша возвращался домой или выписывался в армейские полки нижним чином на основании постановлений по военно-учебным заведениям второго класса[53]. Намерение забрать воспитанника домой могло произойти и по причине болезни. Столичный климат был непривычен для многих воспитанников, а казарменная жизнь была трудна для многих изнеженных и избалованных домашних недорослей. К тому же далеко не все юноши переносили специфические внутренние порядки, царившие в училище.

Таким образом, особым прилежанием и усердием в учебе многие николаевцы не отличались. Выпускники вспоминали, что наличие большого числа вакансий в гвардии излишне расслабляло воспитанников: «Кое-как дотянувшие до старшего класса и не натворившие каких-нибудь чересчур безобразных шалостей воспитанники выпускались в тот или иной гвардейский полк в соответствии с имевшимися вакансиями, а иногда и сверх вакансий»[54].

Между тем в училище сложились особые механизмы мотивации и поощрения своих воспитанников на достижение лучших результатов в учебной деятельности. Лучшие воспитанники, переходившие в 1-й класс, награждались унтер-офицерским званием, а переходившие во 2-й класс – ефрейторскими нашивками на погончиках.

При выпуске в офицеры три лучших ученика, как в роте, так и в эскадроне награждались книгами или шкатулками с серебряным прибором, а фамилии фельдфебеля, вахмистра и особенно отличившихся учеников записывались золотыми буквами на белых мраморных досках, установленных на стенах рекреационных залов[55]. Проходя по залу, воспитанники должны были равняться на примеры лучших в надежде однажды увидеть свое имя в почетном списке. Все эти меры должны были развивать лучшие качества в своих воспитанниках и обеспечить армию достойными кадрами.

Можно заключить, что проект Николая по созданию особого заведения для обучения дворян военному делу оказался успешным. Образованная в 1823 г. Школа гвардейских подпрапорщиков дала российской армии множество достойных офицеров, талантливых командиров и самоотверженных воинов. В 1838 г. наступил новый этап в жизни учебного заведения – оно было преобразовано в четырехклассное училище.

Николай стремился лично проконтролировать исполнение различных учебных задач, поэтому не ограничивался присутствием на официальных мероприятиях, а любил появляться в Школе без формального предупреждения. В ходе своих визитов Николай обращал внимание администрации на замеченные им недочеты, а те в свою очередь, желая «подстелить соломку» на будущее еще старательнее занимались выправкой и непременно стращали воспитанников тем, что недостаточно внимательные в исполнении своих обязанностей отправятся «под спуд» – лишатся права увольнения со двора[56].

Николай проявлял искренний интерес к военному делу и знал как лично, так и пофамильно многих офицеров, пажей Пажеского корпуса и воспитанников Школы гвардейских подпрапорщиков. Все это формировало особые – отеческие – отношения между императором и офицерской корпорацией, что становилось прочным фундаментом для укрепления государства и армии. Известно, что Николай был шефом 1-го Кадетского корпуса, в котором в числе кадет состоял цесаревич Александр Николаевич (будущий император Александр II), и смог завоевать любовь и уважение своих воспитанников.

В первой половине XIX века были сделаны важные шаги по развитию системы военно-учебных заведений и военного образования в целом, но, тем не менее, эффективность этой системы подготовки была ниже действительных потребностей армии ввиду небольшого числа воспитанников при выпуске, больших финансовых затратах, отмеченных недостатках организации учебного процесса, недостаточной учебной и корпусной дисциплины, а также излишнего внимания к внешним формам в ущерб глубине требуемой подготовки.

Новые порядки, установившиеся в учебном заведении после преобразований 1838 г., в корне изменили качество преподавания. Штат преподавателей пополнился новыми профессионалами. Выпускники вспоминали, что глава учебного заведения генерал от инфантерии А. Н. Сутгоф «не скупился» на приобретение лучших, или таковыми считавшихся преподавателей и много работал в направлении развития этого учебного заведения[57]. Среди наиболее выдающихся преподавателей Школы можно выделить профессора тактики полковника Генерального штаба А. П. Карцева, друга и приятеля В. Г. Белинского – профессора русской словесности А. А. Комарова, генерал-лейтенанта А. З. Теляковского, разработавшего руководство по фортификации, использовавшееся во всех военно-учебных заведениях, и многих других.

Учебное заведение продолжало развиваться и не раз на протяжении своей истории меняло свое название. Так, в 1859 г. звание подпрапорщика было упразднено, и Школа была переименована в Николаевское училище гвардейских юнкеров. В 1864 г. в связи с упразднением пехотной роты учебное заведение стало называться Николаевским кавалерийским училищем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Нечто о Школе гвардейских подпрапорщиков. – СПб., 1824. С. 3.

Вернуться

2

Потто В. А. Исторический очерк Николаевского кавалерийского училища. Школа гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. 1823–1873. – СПб., 1873. С. 1.

Вернуться

3

Буковский Н. Н. XXV годовщина Николаевского кавалерийского училища. 1864–1889. – СПб., 1889. С. 75–82.

Вернуться

4

Шкот П. П. Исторический очерк Николаевского кавалерийского училища, бывшей Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. 1823–1898. – СПб., 1898. С. 59–60.

Вернуться

5

Четверть века Казачьей сотни Николаевского кавалерийского училища, включающей все 11 казачьих войск империи, объединенных общей училищной формой. – Пг., 1915. С. 22–66.

Вернуться

6

См., например: Мельницкий Н. Н. Сборник сведений о военно-учебных заведениях в России (Сухопутного ведомства). Т. 2. Ч. 3. – СПб., 1857. С. 101–104; Лалаев М. С. Исторический очерк военно-учебных заведений, подведомственных Главному их управлению: от основания в России военных школ до исхода первого двадцатипятилетия благополучного царствования государя императора Александра Николаевича. 1700–1880. Ч. 2. – СПб., 1880. С. 128–174; Греков Ф. В. Краткий исторический очерк военно-учебных заведений. 1700–1910. – М., 1910. С. 146–148.

Вернуться

7

Алпатов Н. И. Учебно-воспитательная работа в дореволюционной школе интернатного типа (Из опыта кадетских корпусов и военных гимназий в России). – М., 1958. С. 84–85.

Вернуться

8

См., например: Зайончковский П. А. Самодержавие и русская армия в начале XX века. 1881–1903. – М., 1973. С. 6–25; Федоров А. В. Русская армия в 50–70-х годах XIX века. Очерки. – Л., 1959. С. 176–199; Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XIX веке. – М., 1973. С. 69–102; Мещеряков Г. П. Русская военная мысль в XIX в. – М., 1973. С. 284–295 и др.

Вернуться

9

См., например: Харламов В. И. Русская военная школа. Т. 1. – М., 1997. С. 198–232; Там же. Т. 2. – М., 1997. С. 80–137; Аурова Н. Н. Система военного образования в России: кадетские корпуса во второй половине XVIII – первой половине XIX вв. – М., 2003. С. 12–13.

Вернуться

10

Ивченко Л. Л. Повседневная жизнь русского офицера эпохи 1812 года. – М., 2008. С. 6–13; Аурова Н. Н. От кадета до генерала. Повседневная жизнь русского офицера в конце XVIII – первой половине XIX вв. – М., 2010. С. 93–94; Бегунова А. И. Повседневная жизнь русского гусара в царствование Александра I. – М., 2000. C. 6–12; Человек и фронтовая повседневность в войнах России XX века: очерки по военной антропологии. – М., 2017. С. 53–161.

Вернуться

11

Смирнов Р. В. «Дикий обычай» славной гвардейской школы. Цук и другие традиции Николаевского кавалерийского училища. – М., 2010. С. 36–66; Гребенкин А. Н. Официальные и неофициальные традиции российской военной школы (XVIII – начало XX в.). – М., 2017. С. 258–261.

Вернуться

12

Castrén K. Nikolain ratsuväkiopiston suomalaisjunkkarit, 1828–1917. – Helsinki, 1992. 24 c.

Вернуться

13

См., например: Шнирельман В. А. У истоков войны и мира // Война и мир в ранней истории человечества. В 2 т. Т. 1. – М., 1994. С. 11–33; Сенявская Е. С. Военно-историческая антропология как новая отрасль исторической науки // Военно-историческая антропология. Ежегодник. 2002. Предмет, задачи, перспективы развития. – М., 2002. С. 15; Она же. Человек на войне: историко-психологические очерки. – М., 1997. С. 3–10.

Вернуться

14

РГВИА. Ф. 388. Оп. 1. Д. 2. Л. 1–3.

Вернуться

15

М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. – М., 1989. С. 149–179.

Вернуться

16

См., например: Ореус И. И. Школа гвардейских подпрапорщиков и юнкеров в воспоминаниях одного из ее воспитанников. 1845–1849 гг. // Русская старина. 1884. Т. XLI. № 1. С. 203–216; Там же. № 2. С. 441–454; Сухотин С. М. Автобиографическая записка // Русский архив. 1894. Кн. 3. № 9. С. 69–77; Степанов П. А. Двадцать пять лет в лейб-гвардии Егерском полку (Из записок старого егеря) // Военный сборник. 1877. Т. 113. № 1. С. 191–210; № 2. С. 265–410; Т. 114. № 3. С. 179–220; Т. 116. № 7. С. 172–188.

Вернуться

17

Верещагин А. В. Дома и на войне, 1853–1881. Воспоминания и рассказы Александра Верещагина. – СПб., 1886. С. 120–167; Сухомлинов В. А. Воспоминания Сухомлинова. – М.; Л., 1926. С. 14–19.

Вернуться

18

См., например: Сулин С. Ф. Воспоминания о Николаевском кавалерийском училище: (По поводу 100-летия со дня его основания) // Казачьи думы. 1923. № 9. С. 29–34; № 10. С. 29–32; № 12. С. 29–32; № 14. С. 25–27; № 16. С. 22–27; 1924. № 18. С. 19–21; Вадимов Е. Корнеты и Звери: очерки. – Белград, 1929. С. 21–66; Владиславович М. На мотивы «Звериады»: воспоминания о Николаевском кавалерийском училище. – Ровно, 1936. 169 с.; Из нашего прошлого: воспоминания чл. Союза б. юнкеров Николаевского кавалерийского училища в Гельсингфорсе. – Гельсингфорс, 1943. 58 с.; Танутров Г. Николаевское кавалерийское училище // Сборник памяти великого князя Константина Константиновича, поэта К. Р. – Париж, 1962. С. 132–133; Бодиско В. В. О традициях // Бюллетень Объединения кадет Российских кадетских корпусов в Венесуэле. 1982. № 11. С. 33–44. См., например: Хороманский В. Под кровом двуглавого орла // Памятка Николаевского кавалерийского училища. – Мюнхен, 1969. С. 29; Рубец И. Лермонтовская выставка // Памятка Николаевского кавалерийского училища. – Мюнхен, 1969. С. 203–205; Скуридин К. Лермонтовский музей // Памятка Николаевского кавалерийского училища. – Мюнхен, 1969. С. 209–212 и др.

Вернуться

19

Баженов А. Д. Сотня юнкеров Николаевского кавалерийского училища // Родные дали. 1956. № 33. С. 36–37; 1957. № 34. С. 35–37; № 36. С. 60–61; № 39. С. 24–35; Шепетковский И. А. Традиции // Родные перезвоны. 1958. № 65. С. 23–25; Бучинский Б. И. Юнкера // Русская мысль. 1960. 20, 26 апреля (№ 1514, 1517). С. 4–5; 28 апреля (№ 1518). С. 4; Рытченков С. В. Юнкера в караулах Зимнего дворца в 1905 г.: Николаевское кавалерийское училище // Часовой. 1960. № 478. С. 12–13; Бобриков Г. Пушка // Военная быль. Париж. 1960. № 40. С. 13–16; Гримм Э. Еще маленькое воспоминание из нашего прошлого // Военная быль. Париж. 1961. № 48; Арсеньев А. А. «„Тревога“: воспоминания о Николаевском кавалерийском училище» // Наши вести. 1962. № 192. С. 4–5; Хороманский В. В. «Молодой с вокзала» // Военная быль. 1966. № 79. С. 40–41; Голубинцев С. В. Без вины виноватый: из юнкерских воспоминаний // Новое русское слово. 1968. 4 мая (№ 20144), С. 4; 18 июня (№ 20189). С. 3; 8, 10 марта (№ 20452, 20454), С. 2, 12; 19 июля (№ 50578). С. 3; Голубинцев С. В. Конный праздник: из воспоминаний старого гусара // Новое русское слово. 1968. 24 марта (№ 20103). С. 5; Он же. Последние корнеты: воспоминания старого гусара // Новое русское слово. 1968. 19, 20 января (№ 20038, 20039). С. 2; Отфиновский К. К. Мое пребывание в кадетском корпусе и военном училище // Военная быль. 1968. № 89. С. 25–30; Бразоль А. Ф. Николаевское кавалерийское училище // Новый журнал. 1975. № 120. С. 176–194.

Вернуться

20

Свечин М. А. Записки старого генерала о былом. – Ницца, 1964. 205 с.; Залевский М. Н. Печаль минувших лет. – Франкфурт-на-Майне, 1984. 323 с.; Марков А. Л. Кадеты и юнкера: Русские кадеты и юнкера в мирное время и на войне. – Буэнос-Айрес, 1961. 302 с.; Литтауэр В. Русские гусары: мемуары офицера императорской кавалерии, 1911–1920. – М., 2006. 285 с.; Гавриил Константинович, великий князь. В Мраморном дворце. – М., 2007. 384 с.; Балабин Е. И. Далекое и близкое, старое и новое. – М. 2009. 381 с.; Дьяконов Н. Производство в офицеры. Школа гвардейских подпрапорщиков и юнкеров. 1858 год // Кадеты, гардемарины, юнкера. Мемуары воспитанников военных училищ XIX в. – М., 2012. С. 263–268.

Вернуться

21

Епанчин Н. А. На службе трех императоров. – М., 1996. С. 71.

Вернуться

22

ОР РГБ. Ф. 307. П. 1. Д. 1–3.

Вернуться

23

Шкот П. П. Исторический очерк Николаевского кавалерийского училища, бывшей Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. С. 21.

Вернуться

24

Там же. С. 6.

Вернуться

25

РГВИА. Ф. 321. Оп. 1. Т. 1. Д. 463. Л. 1а.

Вернуться

26

Аурова Н. Н. Система военного образования в России: кадетские корпуса во второй половине XVIII – первой половине XIX века. С. 26.

Вернуться

27

РГВИА. Ф. 326. Оп. 1. Т. 1. Д. 14. Л. 37–49.

Вернуться

28

Аурова Н. От кадета до генерала: повседневная жизнь русского офицера в конце XVIII – первой половине XIX века. С. 80.

Вернуться

29

РГВИА. Ф. 326. Оп. 1. Т. 1. Д. 463. Л. 3–4.

Вернуться

30

Харламов В. И. Русская военная школа. Т. 1. С. 161.

Вернуться

31

РГВИА. Ф. 321. Оп. 1. Т. 1. Д. 178. Л. 21–24.

Вернуться

32

Мельницкий Н. Н. Сборник сведений о военно-учебных заведениях в России. Т. 2. Ч. 3. С. 102.

Вернуться

33

Степанов П. А. Двадцать пять лет в лейб-гвардии Егерском полку. Т. 113. № 1. С. 194.

Вернуться

34

Анненков И. В. Воспоминания генерал-адъютанта И. В. Анненкова // Наша старина. 1917. № 3. С. 20.

Вернуться

35

Там же. С. 52.

Вернуться

36

РГВИА. Ф. 326. Оп. 1. Т. 1. Д. 2. Л. 4.

Вернуться

37

РГВИА. Ф. 321. Оп. 1. Т. 1. Д. 14. Л. 1–4.

Вернуться

38

Харламов В. И. Русская военная школа. Т. 1. С. 170.

Вернуться

39

Анненков И. В. Воспоминания генерал-адъютанта И. В. Анненкова. С. 40.

Вернуться

40

РГВИА. Ф. 321. Оп. 1. Т. 1. Д. 490. Л. 3.

Вернуться

41

РГВИА. Ф. 321. Оп. 1. Т. 1. Д. 490. Л. 4.

Вернуться

42

Ореус И. И. Школа гвардейских подпрапорщиков и юнкеров в воспоминаниях одного из ее воспитанников. Т. 41. № 1. С. 207.

Вернуться

43

РГВИА. Ф. 321. Оп. 1. Т. 1. Д. 490. Л. 14.

Вернуться

44

Ореус И. И. Школа гвардейских подпрапорщиков и юнкеров в воспоминаниях одного из ее воспитанников. С. 205.

Вернуться

45

Анненков И. В. Воспоминания генерал-адъютанта И. В. Анненкова. С. 18–19.

Вернуться

46

Ореус И. И. Школа гвардейских подпрапорщиков и юнкеров в воспоминаниях одного из ее воспитанников. С. 205.

Вернуться

47

РГВИА. Ф. 321. Оп. 1. Т. 1. Д. 564. Л. 9.

Вернуться

48

Там же. Л. 9–12.

Вернуться

49

Аурова Н. От кадета до генерала: повседневная жизнь русского офицера в конце XVIII – первой половине XIX века. С. 95–96.

Вернуться

50

РГВИА. Ф. 321. Оп. 1. Т. 1. Д. 749. Л. 7, 17.

Вернуться

51

Там же. Д. 749. Л. 6, 15.

Вернуться

52

Анненков И. В. Воспоминания генерал-адъютанта И. В. Анненкова. С. 52–53.

Вернуться

53

РГВИА. Ф. 321. Оп. 1. Т. 1. Д. 490. Л. 11.

Вернуться

54

Ореус И. И. Школа гвардейских подпрапорщиков и юнкеров в воспоминаниях одного из ее воспитанников. С. 204.

Вернуться

55

Там же. С. 212.

Вернуться

56

Степанов П. А. Двадцать пять лет в лейб-гвардии Егерском полку. Т. 113. № 1. С. 194.

Вернуться

57

Ореус И. И. Школа гвардейских подпрапорщиков и юнкеров в воспоминаниях одного из ее воспитанников. С. 209.

Вернуться