Пол Линч
Благодать

Paul Lynch

GRACE

Copyright © 2017 by Paul Lynch

All rights reserved

Перевод с английского Шаши Мартыновой

Консультант перевода Юрий Андрейчук

Оформление обложки Вадима Пожидаева

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Шаши Мартынова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

* * *

Неудивительно, что Линча сразу сравнивали с Кормаком Маккарти.

The Sunday Times (Ireland)

Совершенство.

Себастьян Барри (автор романов «Скрижали судьбы» и «Бесконечные дни»)

Один из величайших писателей современности.

Marianne

Угрожающая красота[1]: «Благодать» Пола Линча – это великолепное до дрожи, реалистичное до ужаса, галлюцинаторно яркое путешествие по Ирландии времен Великого голода.

Эмма Донохью (автор романов «Комната» и «Чудо»)

Как ответил Маккарти Фолкнеру, так и Линч предлагает ответ Маккарти, убедительней которого мы в литературе еще не видывали. Линч не жертвует ни жесткостью, ни угрозой, нагнетая эмоциональное давление, по временам едва ли не сокрушающее. «Благодать» – это роман исключительной красоты и нравственной вескости, а Линч – удивительный талант, колдовски владеющий языком и наделенный выдающейся художественной цельностью. Это работа мастера.

Мэтью Томас (автор романа «Мы над собой не властны»)

«Благодать» – это свирепое чудо, читательское странствие той же силы и изобретательности, что и девушка, с которой читатель в это странствие втянут. То, что Пол Линч привносит на эти страницы, – это не просто талант, это опаляющая приверженность судьбе персонажа, и, наблюдая за преображением Грейс, невозможно не почувствовать изменения в себе. Этот роман – вера, поэзия, плач и триумф; отпечаток, оставляемый им, не только светится, но и, вероятно, никогда не поблекнет.

Аффинити Конар (автор романа «Mischling. Чужекровка»)

Глубокая и необычайная история взросления.

The Sunday Times (UK)

Завораживающе.

Library Journal

Третий роман ирландца Пола Линча посвящен вечным вопросам страдания и выживания, это история двух детей, исторгнутых из их нищего дома в пору Великого голода.

The New York Times Book Review

Сумрачный и поэтичный роман. Линч щедро одарил нас пронзительными проблесками понимания того, что́ способно вытерпеть человеческое тело, где они, пределы человеческого самоопределения, само́й личности его, а также что происходит, когда общество отказывается помочь или даже заметить тех, кто нуждается в помощи.

The Irish Times

«Благодать» – это пронзительное литературное творение лирической, а порой едва ли не галлюцинаторной красоты, которое читается как органический сплав «Гроздьев гнева» Джона Стейнбека и «Дороги» Кормака Маккарти.

The Washington Post

«Благодать» выталкивает роман о Великом голоде в пространство еще более насыщенное и странное. Как писатель Линч неповторим. Его стиль смел, грандиозен, он зачаровывает. Линч стремится воздействовать сильно, подступаться смело к масштабным идеям. Цитируя Мелвилла, он – из тех писателей, кто осмеливается «нырнуть» в самые темные глубины души, рискуя всем, ради того, чтобы всплыть с жемчужиной в руках. Линча сравнивают с Маккарти, Фолкнером и Беккетом, а некоторые относят его к ирландской готической традиции Стокера и Ле Фаню, но свежий, оригинальный дар, возможно, ни к чему немедленно определять в какую бы то ни было ячейку. Этот писатель уже успел обозначить свою литературную территорию, и роман «Благодать» – золото, добытое с присущими Линчу размахом и азартом…

The Sunday Times (Ireland)

Эпос, исполненный мрачного величия.

Le Monde

Линч отправляется туда, где место лишь голодным псам, и это показатель его мастерства – он удерживает нас рядом с собой на всем пути. Нам небезразлична судьба Грейс и ее младшего брата Колли, но по-настоящему захватывает нас слияние мертвого и живого через горе и отчаяние. Вот он, чудовищный в своей прямоте вопрос, главный для всего романа: когда умираешь от голода, как будто спрашивает Линч, действительно ли ты жив? Не прибегая к вымыслу, он осторожно и неотвратимо исследует это смешенье. «Благодать» – это история о призраках, но это не готическая страшилка. «Благодать» – это рассказ о Великом голоде, но не сводимый к политике. «Благодать» – это повесть о нищете, но не мемуары мучений. Линч – уверенный канатоходец. Его пышная, поэтичная проза намеренно и болезненно контрастирует с реальностью голода. Не извольте сомневаться: поэзия не приукрашивает. Мы содрогаемся, становясь свидетелями подлости, мук физических и нравственных и обезличивающего унижения, какие несет с собой голод. Посреди всей этой роскошной прозы – прямые удары, напоминающие, что «Благодать» – это не просто история, происходившая давно: Линч с отрезвляющей проницательностью пишет, что «пусть можно научиться не замечать голод… голод всегда помнит о тебе», – это голос сегодняшних миллионов голодающих. Только после самой ужасающей сцены в романе сам автор лишается дара речи. Следуют четыре черные страницы – и это далеко не постмодернистский финт.

The New York Times Book Review

Линч – выдающийся талант с завораживающим стилем, он в равной мере пронзителен и ослепителен… «Жизнь эта светла», пишет автор в конце книги. То же можно сказать и о его романе.

Le Figaro

Не только стиль делает эту книгу незабываемой. Ее героиня, четырнадцатилетняя Грейс, может, и не многословна, но ее младший брат Колли – жизнерадостный шкодник, полон загадок и похабного юмора. Вскоре после того, как их выгоняют из дома, чтобы выживали как умеют, сестру и брата разлучает трагедия, однако незабываемый голос Колли продолжает звучать в ушах Грейс. То, что происходит дальше, наполнено событиями и приключениями на фоне голода и невообразимых лишений.

The Daily Mail (UK)

У Линча есть особый дар находить неожиданные, и вместе с тем притягательные образы, передающие аномальную суть этого потустороннего мира. Поэтичная проза намеренно контрастирует с той жуткой действительностью, которую она описывает, и тем не менее четыре черные страницы, открывающиеся нам на самом пике ужаса в невообразимых приключениях Грейс, столь же выразительны, как и все остальные средства, какими предъявляет нам Линч невыразимую трагедию Великого голода.

Times Literary Supplement

«Благодать» – роман страстный и лиричный, он принадлежит сразу к нескольким великим традициям: плутовскому роману, роману взросления и сиротскому роману. Это безжалостная книга, но Линч наделяет свою героиню глубиной чувств – к брату, матери, Барту и всему, что она видит вокруг, что позволяет читателю сопереживать, даже заламывая руки от отчаяния. «Благодать» – не только захватывающий рассказ о чудовищном периоде в истории, хотя и этого было бы достаточно, но и, к сожалению, роман болезненно актуальный.

The Boston Globe

Пол Линч исследует суть человеческой природы с ярким лиризмом. Он уже предъявил читателю неповторимый голос – его галлюцинаторный реализм воплощен в завораживающей, гипнотической, чародейской прозе.

Le Temps (Switzerland)

Эпическая повесть о выживании, которая в умелых руках Линча становится одновременно душераздирающей и поразительно красивой. Пока это лучшая книга года.

Esquire

«Благодать», кажется, уже заняла свое место среди великих произведений ирландской литературы.

Bookpage

Линч – писатель, извлекающий красоту даже из ужаса, какой способен вынудить голодающую девушку думать, что ее «кровь сочится по камням моих костей».

Kirkus

Грейс, главную героиню истории, изгоняет из дома собственная мать, которая отрезает ей волосы и говорит: «Сильная теперь ты». Линч никогда не избегает трудных тем – невыносимо мучительных зим, в которых выживает Грейс, людей, которых она встречает, но которым не может доверять, и горечи утраты родни. Однако он переплетает это с прозой, которая, переходя от жестоко реалистичных сцен к щедрости пейзажей и обратно всего за несколько слов, захватывает читателя. В умелых руках Линча мы оказываемся зачарованы тем, как Грейс прокладывает себе путь в невыносимом мире.

The Paris Review

Мастерское произведение, одновременно роман взросления, сокровенный, социальный и исторический. Это работа, исследующая человеческую психику – и душу страны.

Le Soir (Belgium)

«Благодать» – эпическая фреска, плутовской роман и захватывающая история взросления одновременно, он напоминает апокалиптические пейзажи Кормака Маккарти, лирическое одиночество Уильяма Фолкнера и крушение языка у Сэмюэля Беккета.

La Vie

Странствие Грейс достаточно захватывающе само по себе, но поэтичная и кинематографическая проза Линча наделяет ее голосом, какой, несомненно, сделает этот роман классикой ирландской литературы.

BookBrowse

Изумительно… душераздирающе… Мощный и изобретательный язык Линча усиливает пронзительность скорби, которая определяет этот мир людей, лишенных всего, борющихся за выживание.

Publishers Weekly

Ирландия Линча – это земля печали, жестокой действительности и голода, но даже здесь можно отыскать красоту в воздухе, в небе и даже в насекомых. Проза струится, как хороший ирландский виски, и заставляет читателей впивать слова Линча; иногда она настолько поэтична, что читается так, будто это написано Джойсом.

RT Book Reviews

Грейс жестоко выбрасывает в мир ее же мать, не найдя иного способа защитить четырнадцатилетнюю дочь. В своей суровой одиссее юная Грейс раскрывает в себе неожиданные стороны, прозревает и к беспощадной реальности, и к безграничным возможностям. Взрослея, становясь женщиной, Грейс поднимается над жестокими обстоятельствами и берет власть над своей судьбой в собственные руки, прокладывает удивительные пути, а читатель, следя за ее скитаниями, в новом свете видит этот мрачный и вместе с тем невероятно важный период в истории Ирландии.

Booklist

Некоторые из самых значительных литературных произведений первых десятилетий XXI века были созданы в Ирландии, а Пол Линч – один из ведущих представителей постмодернистского ирландского возрождения.

New York Journal of Books

Пол Линч – автор, для которого значимо каждое слово… еще одна возможность получить потрясающий урок веры в человечность.

La Libre Belgique

Романы Линча – творения художника. Линча занимают не только способы выживания… хотя рассказывает он о них захватывающе и убедительно. Прежде всего его волнует внутренняя борьба, что происходит в душе человека: как люди проявляют себя в экстремальных ситуациях.

The Sunday Times

Пола Линча по праву считают одной из литературных звезд Ирландии.

Hot Press

Зачастую персонажи Линча происходят из весьма специфической культурной и исторической среды, но сюжет вырывает их из привычного социального контекста и помещает в далекую от повседневности метафизическую область: пространство за пределами их культуры, и поэтому они кажутся оторванными от корней. И здесь его герои становятся объектами сложных размышлений о природе памяти, о самоидентификации. В то же время автор пытается уравновесить философскую составляющую описательной, уделяя пристальное внимание пейзажам, месту действия, физиологии. Линч выделяет и подчеркивает эти особенности и с поразительной четкостью провозглашает свои литературные интересы: вечные вопросы, способны ли мы забыть прошлое, хозяева ли мы собственной судьбы, и насколько наша душа выражается в нашем физическом бытовании.

The Times Literary Supplement

Пол Линч – один из величайших ирландских писателей наших дней.

Liberation

Есть множество выдающихся авторов, чей взгляд непринужденно пронизывает бесконечность, и главные из них – Вирджиния Вулф, Кафка, Борхес, Клариси Лиспектор. Хотя для меня Мелвилл, Достоевский, Фолкнер, Джозеф Конрад и Кормак Маккарти тоже ведут многосторонний диалог сквозь время. По видовой принадлежности этих писателей следовало бы назвать космическими реалистами. Ибо их отличает космический взгляд, способность всмотреться с высоты в человеческую муку, смятение и величие, удерживать в поле зрения не только стол, стулья и застольную беседу, но и фундаментальную странность нашего бытия – бесконечные пространства, которые нас окружают, вечные истины, которые формируют нас на протяжении веков. Взгляд этих писателей проникает в самые дальние уголки реальности и в самую суть того, чем мы являемся. Тайны мира остаются непознаваемыми, но космический писатель берет на себя труд стать их толкователем.

Пол Линч

Для Луиз Стембридж, оставившей нас

Для Амели Линч, к нам примкнувшей

Жизнь моя легка в ожиданье смертного ветра,

Как перышко на ладони около глаз[2].

Т. С. Элиот

Кто он, что сюда идет, не мертвый, в царство мертвого народа?[3]

Данте Алигьери

В сияющий эфир рассеивает время тугую угловатость фактов[4].

Ралф Уолдо Эмерсон

I. Саунь

Ох уж этот потопный октябрь. А чуть свет мать хватает ее, выдирает из сна, вынимает из грезы мира. Ее волокут за руки по комнате, переполох брызжет ей в кровь. Она думает, не кричи, не тревожь остальных, пусть не видят маму такой. Все одно не зазвучать ей, рот неповоротливая языкатая оторопь, а потому голос подает лишь плечо. Хрустит несогласно, звук такой, будто рука отгнила, древесная ветка, отломанная начисто. Из того места, что бессловесно, проступает осознание: распалось что-то в устройстве ее мира.

Тащат ее к выходу так, будто припряжена она к матери, тело гнется, словно неподатливое полевое орудие, ступни – тупые лемехи. Свет под дверью – ножевой порез. Глаза пытаются совладать с мраком, чтоб как-то зацепиться за мать, видят лишь руку, бледную, как кость, в тиски зажавшую ей запястье. Замахивается кулаком, промазывает, замахивается на темноту, на сам воздух-сообщник, упирается пятками в пол. Волю свою противопоставляет воле, пусть Сарина воля сейчас скорее животная мощь, тайная сила, думает она, подобная волу Нили Форда перед тем, как тот убил его и ушел, а теперь вот ее запястье жжется в материной хватке. Перекатывается с пятки на носок, ее тащат волоком к двери.

Навстречу им оплеуха стужи, словно именно их она и поджидала, зверюга, бдящая на рассвете, утро, что жмется книзу, грубое, серое. Покамест не настоящий холод зимы, пусть деревья и нахохлились, будто старики, оголенные пред наказанием, а земля осунулась и выжидает. Деревья здесь рябины, но не украшены ветвями благодати. Стоят зримо куцые и перекрученные, словно не найти им питанья в мелкой почве, задавлены вечно низким небом. Под ними проходит Сара с дочерью, девочка бледнокожа, ей четырнадцать, грудь все еще мальчуковая, длинные волосы застят лицо, и матери потому виден лишь дочкин оскал.

Мать силком усаживает ее на колоду. А ну сядь сюда, говорит она.

На миг кажется, будто разверзлась бескрайняя тишь, ветер, в вышине этой неугомонный скиталец, недвижим. Камни, слагающие гору, – громадные зубы, их сомкнули, чтоб слушать. В лужах девочка сама себе свидетель, видит, как нависает над ней перекрученная женская фигура, серая и уродливая. Миг тишины прерван, плеск крыльев и вжух темной птицы, что над их головами устремляется к холму. Думает она: что стало с мамой, пока я спала? Кто занял ее место? Она вдруг видит то, чего сердце ее страшится более всего: тупой нож, вытянут из-под материной юбки. И тут из ее собственной тьмы проступает байка брата ее Колли, глазищи наичестнейшие, байка о семье, какой уж так туго пришлось, что они пустили под нож младшенького. Или, может, старшенького? прикидывает она. Колли, вечно он со своими байками, вечно мелет языком, жизнью своей клянется, что все правда. Брось ты эти глупости, сказала она ему тогда. Но теперь-то знает, что одно ведет к другому, и что-то привело вот к этому сейчас.

Слышит, как Сара сипит у нее за спиной. Слышит, как младшие тишком открывают дверь, подглядывать. Думает о последнем живом существе, какому на глазах у них пустили кровь, как разметывался гусь дуговой белизной, когда за ним гнались, как драл воздух пронзительным воем. Зловещий покой птицы, длинная шея на колоде, и сестра их, теперь тихая, в точности как та птица, и тот же тупой нож, что проделал такую долгую работу. И тогда еще Боггз, выжидал. Эк он обобрал их начисто. Она видит, как лезвие подымается, превращается в зверя, что брыкается и напруживается подле матери.

И тут опрометью Колли, не мальчонка двенадцати лет от роду, а телок, кепка слетает, вопит сестрино имя. Грейс! В голосе у него она слышит некое ужасное отчаяние, будто произнести ее имя – значит спасти его от свертыванья смысла[5], словно до тех пор, пока он оглашает его, никакого вреда не будет. Она улавливает разворот к приближающемуся темному пятну, Колли дергает мать, вот он стискивает Саре талию, покуда она живо не управляется с ним, отшвыривает наземь. Затем говорит, и голос у нее дрожит. Колли, ну-ка вернись в дом. Грейс оборачивается и видит брата, щеки красные, сидит на костлявом задке, видит нож у матери в руках так, будто ножа этого та стесняется. Глядят друг дружке в глаза, и удивительно ей, чего в материных глазах она не видит: нет в них и следа безумия или зла. Слышит, когда мать заговаривает, как скручивает ей голос в узел. Брось, а, ну же.

И тут Сара берется за дело, сгребает в горсть волосы дочки, оголяет фарфор ее горла, вскидывает нож.

Сколько всего можно увидеть за миг. Успевает подумать, все-таки есть правда в байке Колли. Успевает подумать, в последний раз маму увидишь ее тенью. Успевает подумать, надо взять с собой память обо всем этом. Из глубочайших ее глубин выпрастывается всхлип и выпевает себя.

Встречает же она осень длинных своих волос. Те падают обмороком, падают переливом вечерних оттенков, волосы ее, перевитые гаснущим солнечным светом. Она рыдает от того, до чего больно коже головы, а мать все дергает да режет. Рыдает, а волосы всё падают лентами. Глаза ее закрыты к их внутренним звездам. Когда вновь открывает глаза, мать уже обошла ее кругом. Колли на коленях, держит волосы в пригоршнях. Ветер-хлад злобно вылизывает ей голую шею. Она вскидывает руки и бесчувственно прижимает их к тому, что осталось у нее от головы, мать встает перед ней, нож прячется под платьем. Вид у Сары раздосадованный, она едва переводит дух, бледная и усталая, кожа на горле уже начала провисать, словно, чтобы носить ее красиво, нужно усилие, какого в Саре не отыщется. Ключица у нее камея изгнанной красы. Сара складывает руки на семимесячном своем животе, подбавляет уверенности в голос, обращенный к дочери. Вот что говорит.

Сильная теперь ты.

Осколок зеркала удерживает мир урывками. Она ловит солнце, запутавшееся в облаках, и кренит его к своим ступням. Ступни это длинные и узкие, и, пусть и босые, несомненно, ее – хрупкие, как у всякой девочки, изящно очерченные, думает она, а если смыть грязь, покажутся ногти, безупречно розоцветные. Она гордится своими стройными лодыжками, не распухшими, как у мамы. Бугорчатый выступ коленки со шрамом-месяцем. Она повертывается и направляет солнце Колли в затылок, мальчишка дуется, фыркает дымом из глиняной трубки. Она слышит топот спорых ног по дому, ребенок падает, и по плачу она знает, что это Бран, младшенький. Колли буркает злое себе под нос, а затем вяло встает, поскольку плач не стихает. На голову свою она смотреть не в силах. Повертывает зеркало, чтоб глянуть на тенета, натянутые меж двух валунов, – там паутина мягкой дугой прогибается под ветерком и так мерцает на свету, что кажется переполненной солнцем. Она протягивает палец и обрывает ее, вытирает налипшее о рвань своей юбки. Будь ее палец клинком, был бы заточен и остер, как ее ненависть. Ох, что б я им понаделала, думает она.

У двери движенье. Она кренит зеркало так, чтобы увидеть, как из дома выходит мать в красной шали, захлестывает ею плечи, что тебе рыбарь, ловящий косяк дневного света. Сара вытаскивает стул на середину дороги, вздыхает, усаживается, краснолицая, словно ждет кого-то – Боггза ждет, думает Грейс, – руки у Сары беспокойны у ней на коленях. Вновь вздыхает, затем встает и бессловесно заходит в дом, появляется с рябиновой брошью, пристегивает ее к шали, усаживается на стул. Когда Сара такая, разговаривать не решается никто, хотя Колли и Грейс глаз с нее не сводят. Она знает, что Колли видит в матери зачатки ведьмы, хочет уложить ее кулаком. Она смотрит, как мать сидит и наблюдает за дорогой на вершине холма, тыкается взглядом в дыры на Сариной грязно-белой юбке, всякая шириной в два, а то и три пальца. Юбка расходится веером вниз, похожа на перекошенные сборки мелодиона. А следом, всего на миг, она видит мать кем-то другим, думает, что, глядя на Сару в зеркале, сможет увидеть ее такой, какая Сара на самом деле есть, – женщиной, которая, возможно, была молода, и до сих пор есть на ней тот блеск. Как же сереет она от этой пятой беременности. А затем, подобно свету, это сознание гаснет, и она вновь уцепляется за свою ненависть.

Сара вдруг уже стоит и подбирает юбку. Так вот пускается вдаль по дороге, что восходит к перевалу, руки скрещены на груди, тело кренится ко гнету холма, в мертвящее отсутствие всякого цвета, кроме полноты бурого, где не растет ничто доброе, к земле, не посватанной никому, кроме ветра.

Она понимает, что малышня сотворена целиком и полностью невинной, и все равно несет на себе тавро Боггза. Тот же ожог рыжины. Мочки висят полированными монетками. Тот же бульдожий нос. Эк пометил он ржою всех детей своих. В прошлом году в городке видала она двух мальчишек в точности таких же, да и тех же лет, хотя Сара шла себе дальше, словно бы в шорах. Думает об этом, вновь разводя тихий огонь. Скворчанье-плевки мха, а затем бруски торфа, что на угли ложатся отважно, будто на миг им ровня. Усаживает малышню с оловянными чашками, налитыми водой, наблюдает, как приступает к суду своему огонь. Слишком уж долго наблюдала она за материным нисхождением – все ниже и ниже в некое внутреннее зимнее ви́дение. Глаза у нее стекленели. Стали такими после того, как Боггз заходил в последний раз. Мужик он потливый, в прихватах своих спокойный дальше ехать некуда. Походочка эта с креном назад. Бородища рыжая, будто сама себе величество. Эк сидит он в доме, шерсть себе на костяшках щиплет, а сам в тебя взглядом уперся. Вечно у ног его те борзые, куролесят по всему дому. Как ни придет к ним, только этим и занят. Звуки те по ночам. Сара похныкивает. Даже и днем, когда Сара выгоняет их всех на улицу. А потом в тот день, когда захотел он повидать Грейс в доме одну, и как Сара выпрямилась перед ним и сказала, что нечего ему к ней шиться, однако не успел он уйти, до чего ж переменилась мать, глаза стали черные и незрячие, как у вола Нили Форда, как вол тот и философа перестоял бы в недвижности своей, пока не рванул через поле бегом, будто виденье своей же кончины его перепугало. То было еще до того, как Нили Форд без всякого объявленья бросил хижину по соседству и сам убрался, дом пустой, земля, какую он унавозил и освоил – вот еще одного не стало, сказала мама.

Выходит на улицу, задвигает щеколду, садится рядом с Колли на молотильный камень. Колли поджимает темные пальцы на ногах, лезет выгрести из кармана табачную рассыпуху. Волокна лежат у него на ладони вопросительными знаками. Глаза от гнева по-прежнему щелочки. Набивает трубку большим пальцем, а затем громко матерится и соскальзывает с камня. Возвращается через миг, трубка прикурена, сам помахивает сломанным зонтиком. Она вглядывается в даль дороги, высматривает мать, натягивает юбку на ступни и прикладывает руку к голове. От того, что неведомо, ее подташнивает, будто внутри медленно вяжется узлами веревка. Колли садится рядом, трубка изо рта болтается. Пытается починить зонтик бечевкой, пусть механизм и испорчен. Она чувствует взгляд, видящий ее насквозь так, будто она сама себя видит. Неловкость, с какой она сидит, коленками к подбородку. Постранневшее очертанье черепа и какие у нее из-за этого уши. Стыд за то, что у нее отняли ее саму, она не в силах скрыть. Содрали с нее красоту ее. Я похожа на битый горшок, думает она. На никудышную синеглазую чашку. На котелок с двумя здоровенными проклятущими загогулинами ушей.

Повертывается, замечает, что он на нее глазеет. Что? говорит.

Слушай, мук[6], кому нахер дело до той старой суки.

Она прикладывает руку к голове. Думает, стыдно теперь даже оттого, что на тебя глядят.

Говорит, голова болит и стынет от холода. Никто на меня теперь не посмотрит.

Он стаскивает кепку, бросает в нее. Вот, надень. Мне все равно никак не холодно. Она надевает кепку, улыбка у него ширится. Хе! Ты теперь на меня похожа. Уже неплохо, а?

Она подносит зеркальный осколок к лицу и видит, как набрякла мякоть под глазами. Разглядывает корку крови, запекшуюся над левым ухом. Поправляет кепку, но уши под ней громадны. Натужно улыбается. Говорит, из-за нее я теперь похожа на тебя, с этими твоими лопухами.

Лицо у него сминается поддельным гневом. Да ну тебя, коза лысая.

Сидят в покойной тишине, смотрят, как земля становится тенью, громадная туча ползет низко над головой, словно невесомая гора. Сидят они, карлики, в этой прорехе между землей и небом, пытаются прозреть то, что лежит немое и сокрытое. В штриховке дерева поет дрозд, и она решает, что поет он для нее. Из полета этой птицы вычислит она знамение. Думает о Сарином дальнем родиче Гвоздаре, кузнеце у подножья холма. О том, что́ он сказал. Что нынче времена опасные, Грейс. Что в Гласане сыпались с неба лягушки и чего только не, и вот что с картошкой-лампером[7] сделалось. Знак от дивных-пука[8], сказал он. Она знает, что после неурожая мужчины из больших домов в округе под горкой стали ходить с ружьями, чтоб стеречь свои малые запасы. Что Саре поэтому неймется, пусть они с Колли и хорошие добытчики. До чего же странный это год, думает она, дождь и грозы превратили лето в зиму, а потом сентябрьская жара, а следом трюмная вонь, что пришла с полей. А теперь еще и потоп этот в октябре. Дожди – нечто библейское, и все мертво. И это первое сухое утро за много недель.

Куда, как думаешь, мама пошла, Колли?

Мне будто не плевать.

На щеках его румянец, что никогда не бледнеет. Вечно он размышляет, возится с чем-нибудь. Из последнего у него силки на птиц, хотя Сара его и бранит, не будешь ты есть ничего такого, да ни за что. Но Грейс знает, что он съел одну-две, ворон грязных небось. Она видела кости в золе очага. Думает, в отличие от малышни, мы двое единой крови, а теперь еще и лица у нас один в один.

Повертывается прочесть, что там предскажет ей птица, но та подевалась и оставила по себе тайну. Но тут доходит до нее, ответ столь ясный, что она столбенеет. Шепчет его сама себе, вновь и вновь. Думает, нельзя это вслух.

Колли говорит, так о какой там чертовне мама толковала-то? Если волосы тебе срезать, вряд ли ты станешь сильной. Разве Самсон не потому слабый сделался?

Она думает, он пока еще не смекнул. Может, оно и к лучшему.

Все вокруг знают, что я самый сильный. Гляди. Закатывает рукав, сжимает кулак и напруживает тощий бицепс. Вот что такое сила.

Колли, тебе двенадцать.

Она смотрит, как он чересчур глубоко затягивается трубкой и силится сдержать кашель. Ей хочется плакать о себе, о боли-холоде в голове, об этом безъязыком чувстве, что засело у ней внутри. О будущем, какое, понимает она, обустроили без всякого у нее спросу. Решает все же посмеяться над Колли.

Ты только глянь, говорит он. Втягивает щеки, складывает губы в трубочку, орудует языком в тучке дыма, какого у него полон рот. Наружу появляются не дымные колечки, а серые пучочки. Вот, говорит.

Что «вот»?

Голос у него глохнет до шепота. По-моему, у мамы лишайка.

Что у нее?

Лишайка.

Это что?

Это когда они залезают в тебя и вгрызаются в мозг, и вроде как у тебя с головой нелады.

Ты где это слыхал?

От парня одного.

Умолкает. А следом говорит, думаешь, мама с концами ушла?

Она думает, мама вернется, но что с того?

Он говорит, кажется, лишайка достала ее в этот раз будь здоров. Думаю, курва старая сгнила напрочь.

Она смотрит ему в глаза, пока не замечает в них страх, какой Колли пытается скрыть. Говорит, она вашу шатию нипочем не бросит.

Он задумчиво посасывает трубку. Я в любом разе сам по себе могу.

Она говорит, ты что, не понимаешь? Боггз возвращается. Наверняка знаю, ясно ж как белый день. Вот почему она боится. Вот почему такая странная стала. У нас для него нету ничего. Когда вот такое с урожаем, что он весь сгнил. Она не знает, что и делать.

Слюнит палец, сует под кепку, оттирает засыхающую кровь.

Колли говорит, я знаю, в чем дело. В том, как Боггз на тебя смотрит.

Она соскальзывает с камня и вытирает о него кровь с пальца. Пора, говорит. Надо идти собирать.

Погодь, говорит он. Забирает подбородок в ладонь, словно мужчина в мальчишечьем костяке, вечно раздумывает о чем-то. Что жирнее пирога, но еды в том ни шиша, в десять раз выше, но в нем голый шиш?

Ты эту загадку на прошлой неделе загадывал.

Как так? спрашивает. Я ее только что придумал.

Колли!

Что?

Она хочет, чтоб я ушла.

Стоит в тени, мать поджидает, ползучее солнце бередит странные краски в дальней дали. Округа сделалась многоликой, вытянулась сумрачно разными очерками, тенями, что достигают, и поглощают, и растворяются в единой тьме, словно этой истиннотьме всё лишь игра. Ветер низок, словно зверь вынюхивает, незримый, клонит траву. Этот ветер сопровождает все дни ее здесь, в Блэкмаунтин, ребристая камнями дорога по холму, надобная странникам, торговому люду, скотогонам, ведущим стада в селенья у моря, или крестьянам, катавшим в повозках картошку, пока та не стала в земле черная да жидкая. Мужчинам, какие заглядывали поесть, а иногда ночевали, если шли поздно, оставляли, бывало, монетку, но по большей части предлагали мену. Однако последнее время дорога странников приносила мало каких, а те, кто случался, поесть ничего с собой не имели. Чаще всего теперь стук в дверь раскрытая ладонь побирухи.

Она различает материн силуэт, перебирающийся через перевал, быстро заходит в дом. Колли на табуретке, склоняется над желтеющим задачником. На соломе у малышни куча-мала. Старший, Финбар, сучит веревку из волос Брана, пока тот не начинает реветь, и она вскидывает ребенка на плечо. Утешает его, а свечка рядом с Колли мерцает, будто входит в дом нечто незримое, хотя нечто незримое уже вошло, думает она. Уселось и заговорило с мамой на тайном наречии, а с последствиями теперь иметь дело тебе. Шаги, и Грейс оборачивается, видит Сару, та стоит, недопричисленная к святым, меж дверными косяками, бормочет что-то насчет своих ног. Что там у ней в руках.

Хе! Колли бросает задачник и сигает с табуретки.

Сара ему, не вздумай смотреть.

Повертывается спиной, берется за нож и снимает с зайца рукав его шкурки с неспешностью, в какую вживаются мастаки. Бросает тушку в котелок, наливает воды и вешает над огнем. Затем выносит на улицу кувшин, споласкивает руки и остужает водой ступни. Колли делает вид, будто опять взялся за книжку, но втихаря поглядывает за мясом, будто оно того и гляди прыгнет из котелка обратно в шкурку свою да выскочит за дверь. Грейс сидит, трет голову, но Колли не обращает внимания. Ей все еще странна эта оголенность ее черепа. Странно, что волосы теперь торчат клочками, как травянистые кочки. Волосы как еловые иглы. Волосы как терн, обокраденный на ягоды. Думает о том, как заяц смотрелся без головы и освежеванный, как блестел он десенно-розовым. Глянец внутренностей, словно таинство того, что привнесло в них жизнь, светилось откровением. А следом мысль-встряска. На что мама его выменяла? Пристально вглядывается в мать. Говорит, мы собрали немножко горчицы, пока тебя не было. Сварили с крапивой на воде.

Сара садится и подзывает Брана. Распахивает одежу, чтоб свесилась грудь, приставляет к ней ребенка. Ноги все разбила, говорит она. Дай-ка мне вон ту табуретку, ноги положить.

Ребенок припадает к соску, но молока вытянуть не может.

От запаха мяса, какое можно отведать, пухнут языки. Не помнит она, когда последний раз ела мясо. Думает о слюнявом вкусе свинца. О человеке с волчьим лицом, кто баял сказки у очага, оставил им двух подвешенных вяхирей, нашпигованных дробью. Как рассказывал им, что его растили волки, сказал, что лаять научился раньше, чем говорить. Начал тявкать в потолок, скача и суча локтями. Как мама на него шикнула, не булгачь мне малышню. Как глаза у него горели, когда рассказывал свои байки, будто не только правдой они были, но еще и случились с ним самим. Затем притих, весь нахохлился, как зверь, пока выкладывал им байку о своем рождении. Сказал, звать меня Кормак мак Арть[9], и нашел меня в лесу волк. Там меня оставила мать, не хотела она меня. Волки растили меня как своего, так-то. Научили лакать из реки языком. Все я делал, как волк, но погодя они довольны не были, когда я взялся за свое, за человечье, да встал на ноги. Как все смеялись над этим, кроме Колли, тот все время на человека смотрел чудно́. Кормак мак Арть не ваше настоящее имя, сказал. Вы Питер Кроссан. И волки в Ирландии все вымерли[10], так-то, еще до того, как вы народились.

Как же жалко ей, что Колли тогда не заткнулся. Волколак облапил Колли взглядом. Ты осторожней давай, буахала́н[11]. От многих знаний дерево на шее вырастет.

Через два дня после того наведался к ним Боггз.

Пока Сара выгружает мясо в плошку, все взгляды устремлены на стол. Колли расставил локти, глаза пожирают мясо. Сара несет плошку к столу, а Колли отпихивает сестру. Сара толкает плошку по столу к Грейс. Колли тянется влезть в посудину, однако Сара спорой рукой дергает его за ухо. А ну сиди смирно, говорит она.

Обращается к дочери. Это все тебе.

Грейс смаргивает.

Ешь все сама.

Желудок у нее скручивает словно тошнотою. Вопрос и растерянность в глазах, она смотрит на мать, смотрит на Колли, на лица младших. Оглядывает мясо еще раз и отодвигает плошку на середину стола.

Говорит, остальные тоже голодные.

Сара толкает плошку обратно к дочери. Я это мясо тебе добывала.

Я его есть не буду. Вот, Колли, давай лучше ты поешь.

Руку, что бьет из темноты, она не видит, щека ошпарена. Закрывает глаза и смотрит, как догорает огонь. Кричать начинает Сара. Вся в отца своего. Упрямая твоя башка. Голос у нее осекается, а затем дрожит. Знала б ты, что́ я стерпела ради этого. Ешь сейчас же. Все до кусочка. А что не съешь, заберешь с собой.

Соленые слезы во рту сдабривают то, что она ест руками, райский вкус, хоть и не в силах она ему порадоваться. Слышит лишь слова, какие мать сказала, хочет спросить, что это значит, однако в сердце своем знает. Колли умолк, глаза стиснуло гневом. Она ест до тех пор, пока уже больше не может, отпихивает плошку на середину стола.

Тошнит меня. Тошнит меня от этого. Пусть другие чуток поедят.

Возьмешь все, что осталось, с собой. Тебе надо набираться сил.

Сара встает из-за стола, Бран висит у нее на руке. Показывает на Колли и Финбара. Гляди, Грейс. Погляди на них хорошенько. Урожай погублен, сама знаешь. Я все перепробовала, но подаяния никто не дает. Я слишком далеко на сносях. Теперь тебе вывозить. Надо найти работу и работать как мужчина, бо никто ничего, кроме черной работы, девчонке твоих лет не даст. Вернешься, как пору отработаешь, когда карман набьешь. Это мясо тебе для разгона.

Материны слова долетают до нее словно на чужом языке. Мера того, что известно о ее мире, разрастается резко, за пределы того, что ум в силах предвидеть, словно холмы и долины можно выровнять до некоего внезапного и неотменяемого горизонта. Не станет она смотреть матери в глаза, пытается не расплакаться, но все равно плачет. Озирает стол, видит, как малышня таращится на нее, видит, что́ во взгляде у Колли, белки всех глаз, и тех, кто́ за этой белизной, и в чем таится опасность для них, опасность, какой она страшилась, как наконец опасность эта поименована, как позволили ей войти в дом и сесть среди них, осклабившись.

Просыпается сырая от слез, зная, что оплакала свою же смерть. Греза-память о себе самой лежит разбитая после падения, странная свидетельница ее же ухода. Прикасается к влажной своей щеке, и ей легче от того, что проснулась, слушает остальных. Как дыхание каждого мальчика, кажется, сплетается с остальными, словно веревка. Изгиб ступни Колли, теплый у ее голени. Ум его увлечен в некое ночное приключение. Интересно, далеко ли он странствует в своих снах, и она надеется, что он счастлив. Как всякий ум, размышляет она, держится в своей лузге, ночное скольженье куда сокровенней чего угодно, что видишь по ту сторону лица при свете дня.

И тут оно приходит. Скорбь по тому, что переменилось. Скорбь по тому, что есть.

Шепот-дыханье Сары велит ей переодеться. Вскоре она уже не в постели, стоит голая перед матерью, прикрывает рукой малость своих грудей. Сара хватает Грейс за руку и отдергивает прочь. Ты не голая, что ли, на свет народилась? Протягивает холстину, чтоб замотать Грейс грудь, останавливается и говорит, тебе незачем. Вручает ей мужскую рубаху, та проглатывает Грейс. Пахнет камнями, вытащенными из реки. Держит перед собой мужские портки, разглядывает. Рыжеватая ткань залатана на коленках бурым. Думает, у них такой вид, будто на них собака ночевала. С кого они? Влезает в одну штанину, затем во вторую, смотрит сверху вниз – ну и видок, ноги, что вилочка из птичьей грудки, болтаются в двух мешках. Штанины свисают ниже щиколоток. Сара подкатывает их, встает у Грейс за спиной и опоясывает талию шпагатом. Пиджак, от которого смердит мхом, залитым дождем. Фризовое пальто обтрепано у воротника и зияет на локте.

Проще было б нарядиться в мешковину.

Сара шепчет. Вот. Надевай сапоги. И кепку примерь. Братнина тебе мала. Натяни пониже. Прорва пацанят ходит в отцовых обносках.

Грейс стоит и смотрит за дверь, в мир, оставленный беззвездным плоской тьмой. Коже ног странно в этих портках, холод скоблит голову. Сара вручает ей свечку, и свет отпадает от материного лица, и кажется, будто она не она, стоит в маске пред своей же дочерью. Хлопочет вокруг Грейс, вешает суму ей на плечо, закатывает рукава на пиджаке. Затем оглядывается на спящих детей, задерживает долгий взгляд на Грейс и шепчет. Доберись до города, на горной дороге не мешкай. Отыщи Динни Доэрти, выдай себя за брата твоего. Он к нам всегда был добр. По вкусу ему Коллин нрав, так что старайся походить чуток на брата. Завтра Саунь, сиди дома у него и наружу не суйся. На улицах лиха не оберешься.

Она видит воспоминание о том, кто проходил по дороге, ведя за собой обозы пони, и о громовом смехе, что пер из него. Динни Доэрти тот человечек, чей смех из-за горки слыхать.

Сара говорит, иди давай, пока остальные не завозились.

Она оборачивается, отыскивает самую глубину Сариных глаз, остается в ней. Говорит, как собираешься назвать детку?

Сара смыкает веки, а затем снова открывает глаза. Если девочка, назову Касси. Иди уже.

Касси.

Ладонь у нее на плече последний миг матери.

Вдруг она понимает. Что эта старая одежда была отцовой.

Рассветные лучи солнца очерчивают плотную тьму горы. Она выходит в первый свет дня, тропа холодит ступни, ногам странно. Плачет, никак не уймется. Не понять, как все дошло до такого. Ее жизнь просто как брошенный кем-то камень. Бредет тропою вверх по склону и останавливается у точки незримости. Обернувшись, видит, что мать все еще смотрит, вот мазок индиго заходит в дом, исчезает. Рассвет теперь уже разогнал синеющий свет так, что озаряет он каменный дом, что сделался мал, но в нем целая вселенная. Стул на дороге вместе со своей тенью дважды пустой очерк. Она думает о Колли и о том, что́ он дал ей перед тем, как они заснули, ладонь раскрыта в темноте, поэтому видеть ей пришлось пальцами. Его коробок из-под «люциферок». Коробок, опаленный с боков, где он пытался разок поджечь его. Теперь коробок набит ее волосами. Чтоб при тебе осталась твоя сила, пока они не отрастут обратно. А следом шепчет. Возьми меня с собой. Прошу тебя. Возьми. И она ответила. Я ж не знаю, как за тобой смотреть. И как он лежал и дулся.

Не успевает она отвернуться, как видит фигурку Колли, как выбегает он из дому. Сердце у нее рвется ему навстречу, Сара бросается следом за Колли и хватает его за рубашку, пытается втащить обратно. Есть что-то печальное и потешное в этой возне вдали, а затем Колли всем сердцем исторгает вопль, и тот возносится, а потом пропадает в небе, где только звук и есть.

Выжидает весь день так, чтоб из дома не заметили, пока вечер не оторачивает собою мхи. На полусогнутых, тайком возвращается она в тенях вниз по другому склону. Вереск, обметая ей штаны, нашептывает, смотри не попадись. Подкрадывается к дому сзади, слышит, как Сара чихвостит малявок. Обок дома, и тут что она и надеется видеть: Колли курит на молотильном камне. Хочется сказать ему, что все будет хорошо. Что она скоро вернется. Что дел всего на несколько месяцев. Что ему надо быть сильным ради остальных. Нащупывает камешек и бросает ему в ногу, мажет, бросает еще один. Колли соскакивает с камня, как умотанный пес. Что за херня? говорит.

Она шепчет. А ну цыц.

Он делает к ней шаг. Грейс? Это ты?

Сказала же, цыц.

Голос его долетает к ней светозарно, а следом возникает и его лицо, посветлевшее от одного ее вида. Тянет ее к себе в объятия. Ты насовсем вернулась?

Меня все еще нет.

Тогда чего ты здесь делаешь?

Она слышит свои слова так, будто кто-то украл у нее рот.

Ты все еще хочешь со мной?

Все по-прежнему волглое. Где еще и ждать его, как не у ветролома торфяной канавы, невесть когда вырытой и едва-едва просохшей. Ночь спеленывает все воедино. Грейс думает, он не пришел в тот час, когда сказал, что придет. Не пришел, потому что прийти – это надо головы не иметь. Не пришел, потому что мама следила: она-то знает, что у него на уме. Уж такой он весь переполошенный, не утаить. Теперь ты сама по себе, девонька.

Она лежит и слушает биенье всего и вся. Заключительная песнь птиц. Воздух прошит насекомыми. Голос ветра и как говорит он поверх всего остального. Еще ближе голос ее же тела. Звук, с каким грубая голова ее трется о подложенную под нее руку. Дыхание, во рту усеченное. Если зажать уши, звук, похожий на далекий гром, шумный такой, что заглушает стук сердца. А еще ближе то, что под глухим боем сердца, безмолвный крик страха.

Просыпается она вдруг – когда ее находит Колли. От усталости она сердита, хочет его шлепнуть. Ночь почти проскочила.

Говорит, чего ты дома не остался?

Колли, кажется, выживает даже при самом коротком сне, а настроение у него не мрачнеет никогда, однако она видит, что он вдруг переменился.

Говорит, Боггз вернулся, как ты и говорила. Откуда ты знала, что он вернется? Заявился на порог, как раз когда мы спать собирались. Пришлось ждать, пока они все уснут, но тут Бран расплакался, а когда я наконец выбрался, псины шли за мной полдороги вверх по склону. Пришлось то и дело говорить им, чтоб не брехали. Боггз весь взвинченный. Сказал, все пошло к херам. Что какая-то манда в Биннионе забила одну его собаку до смерти. Бухтел и бухтел насчет аренды. Я сидел у огня. Он велел маме покормить его, и она дала ему супа, так он его метнул через всю комнату. Мне все ноги облило, а плошка прямо передо мной упала. До сих пор от супа мокрый. Он ей, это что такое? Горчица? После всего, что я для тебя сделал? Кров над головой тебе дал. Всего-то прошу, чтоб ты меня привечала время от времени. Ты хочешь, чтоб я с тобой обращался как со всяким спальпинем?[12] И тут заметил, что тебя нету. Спросил насчет тебя и рассмеялся, когда мама сказала, что ты ушла работу искать. Сказал, какой с нее прок? Только один, и опять рассмеялся, сам с собою громко так. Мама сказала, что ты обстригла себе волосы и пошла, как сильный парняга. Он ей в ответ, что работать можно сколько влезет, да только нет картохи на сотню миль окрест, какую можно купить или продать, а это значит то, что значит. А она ему, и что ж это значит? А он ей, я тебе скажу что. Это значит, что вернется она быстренько, хвост поджав. Это значит, что все люто и дальше хуже, бо мужики сидят голодные да праздные, и от того делаются злые, потому что так оно устроено. Простая экономика, пока они с этим что-нибудь не поделают, – Корона, в смысле. И тут мама сказала самое странное из всего, что я от нее слыхал. Как на духу говорю. Сказала, пусть, значит, нам ворует.

Идут целый день, глубже в глубину мира, чем когда-либо доводилось им странствовать одним. Колли извергается так, будто истекает рекою слов, шагает с отмашкой, как солдат. Она стала замечать, что на ходу задерживает дыхание. Думает, он это все считает потехой, но у меня самой сердце колотит в грудь, как кулак. Идут они через горные болота нехоженой тропою, место обширно-зримое, почти безлесное, злой ветер брюзжит с востока. По мху скользят тени облаков. Она думает, нет в этом месте никакой памяти. Плюха озера, да одинокое дерево, да небо, что предрекает дождь худшего извода. Садятся под дерево, она разворачивает Колли то, что осталось от мяса. Тот сосет и обгладывает кости, а у ней желудок подает голос, словно из него эдак мимоходом что-то выдрали. Колли вскидывает взгляд, говорит, ты только послушай, до чего безбожно брюхо у меня орет.

Это у меня в животе, идиёт.

Смотрит на нее растерянно. А вот и нет.

А вот и да.

Скажи мне, раз так. Что тощее, как грабли, а с виду жирное, как кот, плешивое, как лысуха, а носит черную шляпу?

Она щиплет его за ребра. Говорит, да закрой ты пасть.

Жалеет, что мать заставила съесть все то, что она съела. Охотка у нее заснула, успела стать глухой болью, с которой можно жить. А теперь разбудили ее – зубы зверя дерут ее изнутри или же нож вворачивает свое острие.

Колли лезет в карман и извлекает глиняную трубку. Эта валялась, говорит. Придется тебе выучиться курить.

Лицо ей ведет от отвращения. А вот и нет.

Ты мужиком быть хочешь или как?

Я могу быть мужиком и без курева.

Нет, не можешь. В любом разе, говорил тебе уже. Табаком можно гасить охоту пожрать.

Он пробует научить ее ходить, как мальчишка. Ты все неправильно делаешь. Держи трубку во рту. Вот так пусть висит. Во, годится. А теперь скажи давай что-нибудь.

Она посасывает трубку. Говорит, табачка не дадите ль, будьте добры?

Иисусе. Что б ни делала, только не разговаривай.

Чем у меня голос негодный?

Чем он годный?

Она поправляет тембр, произносит еще раз. Чем не годный голос-то, ну?

Бросай свою учтивость. Надо, чтоб голос звучал так, будто всегда велишь сделать то-то и то-то, даже когда не велишь. Будто собака тебя слушает и ждет твоих приказов. Мужчины так разговаривают, ей-ей.

Дай-ка табачку, говорит она.

Он хлопает в ладоши. Во. Скажи еще раз.

Она набивает трубку, придавливает большим пальцем, а он подается ближе и подкуривает ей с гнусной ухмылкой.

Ты где «люциферок» добыл? спрашивает она.

Скрал.

Она затягивается трубкой, наполняет легкие и вчистую выдувает дым, ни единого раза не кашляет. Он глазеет на нее, разинув рот, осознаёт, что его надурили. Голос она роняет низко, добавляет песочка, словно сел он от взбудораженности. Ты куришь, как мелкая девчонка, Колли.

На слух ты мужик, произносит он.

Дождь приходит, подпряженный к солнцу под клобуком, отстегивается и ниспадает плащом. Ох уж этот нескончаемый перекос времен года и его невнятица. На дождь обращать внимание нельзя. Нельзя напрягаться, иначе холод проникнет в кости. Идти надо так, будто тебе всё нипочем, – вот так. Думать надо о том, что потом снова просохнешь, бо так тому и быть. Этим октябрем дождило так, что убило всякое воспоминание о теплом сентябре. А завтра первое ноября, начаток зимы, пусть вряд ли погода с того сделается хоть сколько-то хуже. Дивные-пука пришли выхватить ноябрь из календаря и испортить еще один месяц.

Колли вытащил из-под пальто поломанный зонтик. Толку от него никакого, драный он под дождем, но Колли не сдается. В низинах минуют они праздные грядки, что тянутся кряжами по холмам вдоль бледных склонов, словно гниющие ребра какого-то подохшего зверя, думает она. Погубленные поля под стерней не более чем воспоминанье о зелени. Теперь впитывают они дождь втуне. Повсюду здоровенные лужи, словно церковные чаши, святая вода всем жестянкам на свете, если б захотел какой священник их благословить.

Слишком уж тихи эти дороги. Возможно, из-за дождя, бо оно обычно не так. Даже дети и нищие сидят по домам под худыми крышами. Жилая округа мутнеет от хижин, заполненных торфяным дымом так, что жжет следящие глаза, что смотрят, как идут они мимо, а по временам проступает и чье-нибудь любопытное лицо. У бедняков в этот Саунь не видать ни единой репы на палке. У моста в Кокхилле с ними заговаривает женщина, стоит под дождем обтерханная и, судя по виду, пьяная. Бормочет им какое-то проклятье, а может, это она просит монетку, но Грейс берет запястье Колли и тянет прочь в тот самый миг, когда он принимается с нею болтать.

Говорит, не выкладывай ты людям все наши дела.

Он ей, я ж просто потехи ради. Она воняла, как собака.

Она ему, буйных по глазам видно. Кто они, и что им надо, и до чего они полоумные.

Когда добираются до Бункраны, они уже все темные от сырости. Колли прижимает «люциферки» к груди чашечкой ладони, бо в кармане у него они вымокли насквозь. Она их у него забирает и кладет себе в суму. Кому вообще охота быть мужчиной? говорит она. Портки липнут к ногам, и от этого мерзнешь, хуже, чем в юбке. А с кепки в глаза капает, да и только. Уж куда как лучше с шалью на голове-то. Мужская одежда ох какая бестолковая.

Колли качает ей головой. В юбке не побегаешь.

Небо сланец и висит над рыночным городком так низко, что наводит мысль о крышке гроба; Грейс пытается эту мысль раздумать. Под тучами все пропитано водой насквозь. Лошадиная колода переливается через край и брызжет во все стороны. На желтеющей стене извещение о каком-то общественном собрании складывается пополам. На пороге дома видит она человека, глаза долу, весь почесывается, есть и другие, кто смотрится так, будто выбрались из собственных тел и сделались своими же тенями, неотлучными от растворов дверей или стены. Городок, кажется, словно бы в некоем столбняке. И какая ж тишь. Она слышит, как вроде б возносится чей-то сердитый голос, перекрикивая дождь, но нет, дождь заглушает его. Такой тишины она и не упомнит. Ожидаешь видеть больше всякого деловитости, движенья скотины, ведомой по улицам после того, как согнали ее с холмов к Сауню. Людей, предающихся питию. Но главная улица хранит воскресное безмолвие. Грейс пытается уловить, что же таится за дождем, но тот укрывает собою все. Внутри этого звука любая и каждая вещь, но лишь дождю решать, что есть, а чего нет.

Тщедуша-ослик, привязанный к столбу, с любопытством повертывает голову. Колли подается к нему, когда они проходят мимо, оголяет зубы. Ии-а! говорит. Грейс показывает на какой-то уличный козырек и тянет Колли за локоть, пока они не оказываются в его укрытии. Колли снимает кепку и выбивает ее о ладонь. Грейс толкает его. Хватит мокрядь свою на меня стряхивать.

Мокрее тебе некуда.

Церковь звонит в четверть часа, далее – дважды в половину. На улицу выступает темная псина, понурившись, словно задали ей трепку. Только тут замечает она кость, привязанную псу к хвосту. Щиплет Колли за локоть. Говорит, думаешь, это какое-то знамение? А может, просто шалость.

Рядом открывается дверь, наружу вымахивает и замирает щетина метлы. Через улицу ревет мужской голос с присвистом. А ну хорош собаку мучить. Голова крикуна возникает над метлой, озирает Грейс и Колли с их трубками вприкуску. Качает головой. Вы с виду-то все равно что парочка мокрых хорей. На перехожего святого явились поглядеть?

Колли говорит, какого святого?

Она думает, слова у мужика свистят, потому что рот щербатый.

Мужик кивком показывает на улицу. В городе вчера вечером, говорит. Человек тут проходил с митрой епископа, который помер двести лет как, она, говорят, что угодно лечит тому, кто ее наденет, от любых болей до голода. Очередь к нему выстроилась долгая.

Колли оглядывает человека с головы до пят. Мы Динни Доэрти ищем. У которого пони. Знаете, как его найти?

Человек задумчиво опирается о метлу. Щеки на вид свежевыскобленные, но по соленой полосе щетины под каждым глазом не добрито. Смотрится так, думает она, будто на щеках у него отросли брови. Дед Четверобров, вот как есть.

Человек говорит, вы Динни Доэрти ищете?

Колли ему, мы только-только с холмов Уррис.

В такую-то погоду? И ищете Динни Доэрти?

Так я и сказал же. Вы, что ли, не слушаете, сэр?

Вы чьих будете?

Мы Койлы.

Койлы? Моего двоюродного наверняка знаете. Томми Томас?

Колли глядит на Грейс, та пожимает плечами.

Как же вам не знать-то его? Томми все знают.

Мужик примолкает, словно ловит мысль. Погодите-ка, Томми ж помер два года как. За всеми не уследишь, вот как есть. Вы оба два не лиха ли на свою голову тут ищете?

Дальше вверх по улице появляется лошадь с экипажем, Колли уставляется на него. Из экипажа выходит мужчина, помогает выбраться женщине, Грейс видит, оба безупречно одеты, на мужчине черный цилиндр, а у дамы белые кружевные манжеты. Там, где она шагает у мужчины под зонтиком, дождя нет. Она словно скользит на носочках.

Дед Четверобров насмешливо выставляет вперед челюсть. Эка выступает, будто всему тут хозяин. Затем повертывается к Колли и Грейс. Дуйте-ка к себе в свой Уррис. Все больше народу приходит в город потому же, что и вы, а делать им тут только и есть, что околачиваться. Ничего тут не найти, кроме лиха, и вам его достанется, помяните мое слово.

Она разворачивается, словно б уходить, но тут Колли говорит, у нас мама помирает.

Человек бросает на мальчишку взгляд помягче. Говорит, экая жаль, мужичок. Что ж за хворь у ней?

Колли озирает человека с великой серьезностью. Говорит, у ней рак в заде. Ни тебе сесть, ни лечь, ни встать, ни чего поделать. Помирает медленно, пока сама на боку лежит. Лекарь говорит, она его подцепила, когда где-то присела.

Стрела смеха вылетает у нее из нутра к устам, и не поймать, не заглушить ее. Дед Четверобров замахивается метлой на Колли, и они припускают бегом в дождь, в его громадность, в его способность вбирать все и вся как свое выраженье, и Грейс думает, что слышит у них за спиной смех Деда Четвероброва, громовый и сиплый.

Дергает Колли за руку. Где ты этого нахватался? Сроду ничего такого не слыхала. Не мог, что ли, чего попроще придумать?

А что не так? Дед Бенни помер от рака в заде, вот как есть.

Да брехня это все была, Колли. Дед Бенни помер от плохих легких. Ты не слыхал, что ли, как он кашлял? Люди говорили такое в шутку, потому что целыми годами не видал никто, как он с кровати слезает.

Колли умолкает. Затем говорит. Откуда ж знать, если мне никто не рассказал?

Вновь появляется пес с привязанной к хвосту костью, морда книзу от дождя-оплеухи.

Колли говорит, грустней твари за всю жизнь не видывал.

В глазах у пса она видит одновременно и скорбь, и сожаление и задумывается, доступно ли псу постижение всего такого.

Эта ночь отличается от всех прочих, Саунь, ночь мертвецов. Надо найти прибежище, пока не стемнело, бо духам нынче позволено бродить по небу. Она верит, что, если уйти из городка, отыскать какое-нибудь бесхозное укрытие будет проще. Одно дело провести еще одну ночь под открытым небом, однако совсем другое – под открытым небом, заполоненным бесами. Колли и Грейс выходят из городка, в дальней дали присели под измывающимся небом холмы. Они перегнулись за перила моста и смотрят, как кипит духом дождя вода. В наползающей тьме идут мимо больших крестьянских усадеб, и кажется, будто те следят горящими глазами и горящими ртами сторожевых фонарей из репы, зажженных, чтоб отгонять мертвецов.

Гляди! Это Колли вскрикивает и показывает на хлев из грубого камня. Пристроен к нему сбоку хлипкий навес. Они перелезают через ворота и попадают в сочащуюся грязь-траву, крадутся на мягких лапах к лачуге, ухо востро. Колли показывает на молниеносную крысу, исчезающую в канаве. Грейс вскидывает руку и беззвучно вылепливает губами призыв к Колли прислушаться. Сплошь рев и толкотня скотины в хлеву, да дождь садит дробью по крыше. А затем выскакивают собаки, сперва четыре, следом пять, драные созданья всех размеров и мастей. Глаза у них дикие, лая, они дерут клыками воздух. Колли склоняется к одной. Ну-ну, девочка. Худосочным бочком подбирается собака к Колли и против того, чтобы ее погладили, не возражает.

Хлев заперт. Навес полусгнил, дерево пошло гнилью. Гофрированная крыша так проржавела, что уронишь на нее камешек и пробьешь насквозь, думает Грейс. Тут и спальпинь какой дрыхнуть не остался б. Даже пука. Для собак кем-то брошены плесневелая солома и старые тряпки, вонь мочи такая сильная, что едва ль не осязаемая. Грейс и Колли сооружают костровище так, чтоб не видно было с дороги, и собирают сырой хворост.

Грейс наблюдает, как Колли, сидя, трется задом. Ты чего там делаешь?

Пытаюсь нагреть хворост.

Мокрой задницей хворост не нагреть.

Ну и как, по-твоему, тогда?

Надо оставить что-нибудь дивным-пука. В такую ночь, как сегодня, их нельзя сердить.

Они прочесывают заброшенное поле и находят куст, с которого обобрали всю ежевику, не считая малости поздних ягодок, до каких едва ли дотянешься. Погоди, мук, говорит Колли. Проскальзывает малым тельцем своим под куст и сует руку в его сердцевину, сощипывает одну ягоду, затем еще, собирает их все. Шесть неспелых ягод, последние плоды года. Когда выскальзывает обратно, колючка цепляет его за щеку. Ай! Ведьмин коготь меня поймал.

Она трет ему щеку большим пальцем. Сколько собрал?

Немножко. Не знаю.

Придется обойтись этим.

Тот мужик так и не сказал нам, где найти Динни, а?

Завтра еще раз попробуем.

Хе!

Что?

Дристанул ли Динни Доэрти добротненько? Да-да, не раз, не два!

Склоны холмов уже помаргивают кострами Сауня. Грейс и Колли свой разжечь не могут. Она отнимает у собак немножко их подстилки, поджигает их в костровище, и наконец возникает огонек, какой можно растить. Чуть погодя они смотрят, как над костерком розовеют у них руки.

Колли говорит, я слыхал, некоторые волосатые лицом делаются, когда голодают месяцами[13]. Это у нас впереди, в мартышек превратимся.

Хватит.

Когда костер выгорает, им среди собак и вони мочи уже тепло. Бусенец снаружи, и вода, что каплет внутрь с крыши непрерывным потоком, и беспокойство, что копится у нее внутри. Она шепчет Колли, отдай ягоды, я выставлю подношенье.

Колли молчит. Я сам выставлю чуток погодя.

Ты ж не знаешь, как надо класть.

А что, порядок какой есть?

Ну ты просто не знаешь.

Она протягивает ладонь, но он ей ничего туда не кладет. Она принимается тыкать ему в ребра пальцем.

Наконец он говорит, у меня их нету больше.

В каком смысле нету?

Я не удержался.

Что ты с ними сделал?

Съел, и теперь у меня живот болит.

Она умолкает надолго. Ей хочется кричать. Впереди долгая ночь, и совсем без защиты. Лежать в темноте, и что тогда станется. Именно эта ночь с ее тысячей звуков, а вскоре и с тысячей глаз, и ей страшно взглянуть в небо, бо в мыслях своих она страшится увидеть проблеск их призрачного света, мертвых, что рассекают тьму с посвистом по-над полями воздуха и возносят стенания свои, скитаясь сегодня по миру. Падая сверху на них с Колли подобно громадным птицам, чтоб унести прочь, в места мертвых. Вот что с нами станется, думает она.

И тут вспоминает. Говорит, надо вывернуть одежду наизнанку. Это нас защитит. А нет, так виноват будешь ты.

Она отвертывается и выскальзывает из одежды. Он тоже. Потом оба посмеиваются. Это жуть как неуютно, произносит он. Умолкает. А затем говорит, ты правда в них веришь? В дивных-пука? В мертвых? Их вообще кто видел когда?

Кажется, да. Не знаю.

Откуда, по-твоему, они берутся? Мертвые в середке земли живут? Как они оттуда выбираются? Где-то есть жерло ада? Я много раз пытался прикинуть, что там, в середке земли. Если копаешь яму, там ничего, только камни и грязь, ей-ей. Где ж там для них место? Может, они прячутся в лесу или в воде. Или в тайных пещерах в горах. Их там не увидишь, и потому…

От ворот доносится скрип с оттяжкой. Собаки садятся, одна гавкает, то ли приглашение, то ли предостережение. Кто-то – или что-то – направляется к ним. Голос Грейс заостряется до цыц. Она чувствует, как Колли напрягается, хватает его за запястье, стискивает. Теперь-то понимает, что они в любом случае пропали, мертвая душа придет, потому как нет у них никакой защиты, мертвая душа слетит к ним, потому что они дураки. А затем поступь становится кашлем человека в кулак. Бряком ключа в замке. Человек открывает и закрывает дверь в хлев. Долгий миг они сидят напряженные, и ей слышно, как человек опять выходит. Тут она встает, а Колли тянет ее вниз, чтоб села, но ей надо глянуть, кто это был, хочет знать, что он там делает. Она продолжает выбираться наружу, закрывает глаза от ночного неба, а затем позволяет себе быстрый взгляд. Там лишь тьма, великая, плоская, павшая на все, и Грейс на цыпочках подбирается к углу, выглядывает из-за него, видит мало что, однако слышит струю мочи у двери. Затем видит, как движется очерк мужчины, видит, как забирает он что-то от стены, затем возвращается в хлев. Слышит, как он кашляет, представляет, как устраивается в соломе.

Крадется обратно и говорит Колли, это просто кто-то пришел присмотреть за скотиной. Защитить от духов. Думаю, у него ружье.

Пес взвизгивает – она наступила ему на хвост. На миг Грейс замирает, а затем шепотом извиняется перед собакой и пристраивается к теплу Колли.

Просыпается внезапно в темноту, словно падением во сне. Просыпается от отзвуков мужского рева. Так ужас утраивает размеры твоего сердца, но тебя обездвиживает целиком. Все еще есть сумбур сна, и на миг кажется, что она и в пылу того сна, и в ночи, что холодна и всамделишна. Прикидывает, возникло ли то, что она услышала, из какого-нибудь глухого грота сна, ухо устремляется вовне, словно способно выбраться за пределы ее телесной самости, раскрывается во тьму, зрит свой же слух. Слышит же она, что дождь прекратился. Что Колли не проснулся. Что чужак в сарае бормочет сам себе, а затем через миг храпит. У скотника скверные сны, только и всего. Это долгая ночь, и тянется она, словно самый долгий день, обращенный во тьму, и что угодно за то, чтоб кончилась она, вообще все, что угодно, мама и злоключения эти, которые она устроила, и это место, где нам приходится спать. Она смотрит туда, где холмы, видит, что костры Сауня погасли, глаза у нее закрываются и ищут той же тьмы.

Будит ее горячий колючий язык, и она смаргивает и видит закисшие щенячьи глаза. Щенок сплошь слизь и смрад. Фу-у-у-у! Она отпихивает собаку и садится. Псы разбежались – все, кроме вот этого, ушастой дворняжки, что скачет вокруг или, выбрав точкой обзора свои передние лапы, разглядывает Грейс и Колли. На чернильно-черных лапах – два кружка, словно кляксы известки. Все нынче утром получше, думает Грейс. Все в мире отмыло дочиста. Дождь миновал. Духи упрятаны обратно, туда, откуда взялись. Даже сторож ушел.

Она расталкивает Колли. Говорит, можешь переодеться. Нам ничего не грозит.

Псиной она воняет вся целиком.

Колли ей, не, мне лень.

Вид у тебя будет нелепый.

Я к нему привык уже.

Тогда отвернись-ка, пока я переоденусь.

Встает за дроковый куст, а он разговаривает с ней, пока она разоблачается.

Обычно, когда сплю, я потом ничего не помню. Но с этой ночи я кучу всего запомнил. Мне снился какой-то странный город, который похож был на ту картинку Лондона, которую я в школе раз видал. Большие дома вдоль дорог, дороги тянутся без конца, и очень много людей. Помню, мне только и хотелось, что посмотреть на те машины, какие они там делают. Ну я и спросил, а дядька взял меня с собой. Дико странный он был, вот как есть. Все чесал руки себе, как мартышка. Одет был с головы до пят в красное, даже сапоги, и сказал, что звать его Рыжий Хью[14]. Взял меня в тот дом, и открыл дверь, и впустил меня, и там до самого потолка все на свете машины и приспособленья, какие только вообще в голову людям приходили, штуки всякие и рычаги, маятники качаются, и здоровенные штопоры, как носы единорогов, и колеса, и рубанки, и всякое на разбеге, и падающие шары, и я знал, что, если вдумаюсь, смогу все разобрать на части и заново собрать что-нибудь и того лучше. Лучший сон это из всех, что мне снились.

Как оно тебе в таком вот месте все приснилось?

Сам не знаю, откуда взялось. А еще мне снилось, что я знал, как устроить, чтоб ни один зонтик больше никогда не ломался. Мне только и надо было что подходящие материалы. Да вот теперь не могу вспомнить, как оно делается. Голову мою донимает. Пойду отолью.

К ним слетает ворона и дерет воздух граем. Слыхала Грейс, что после Сауня мертвые странствуют на таких вот птицах. Думает о том, что́ вчера сказал Колли. Откуда духи берутся? Столько всего никак не узнать. Вот, например, откуда вправду берется дождь. Сара говорит, дождь – Божья грусть от мира, но Грейс как-то раз слыхала, что оно как-то связано с морским воздухом, когда он добирается до гор. Может, так и есть. И что такое «погода» вообще и почему в этом году по сравнению с другими она такая лютая? Бури посреди лета и что только не. И почему толкуют о всяких разных зверях в разных странах, а в Ирландии нет опасных тварей никаких, кроме дивного народа, но его все равно не увидать, и никто никогда его не видал, только в байках, где речь про людей, с какими ты не знаешься и вряд ли когда их встретишь? И что там Колли так долго?

Ногой разметывает она остатки костра. Сует руку в золу, там уже ни вздоха тепла. Стоит, ждет Колли. Еще минута, и она обходит постройку, шагает к дороге.

Вот тогда-то и видит она долгую спину Боггза. Вспышку рыжих волос его. Это он, точно, тащит Колли за шкирку, мальчишка вырывается, портки спущены до щиколоток, а пятки пытаются нащупать точку опоры. Тут Боггз оборачивается и сшибает Колли с ног кулаком, закидывает его на плечо, как мешок. Говорит, я тебя забираю к матери твоей. Пучок рыжей бороды и походка откинувшись назад, что твой охотник, довольный добычей. Кулаки Колли висят без толку. Она ни о чем этом не думает. А делает вот что. Лишь позднее осознает она, что́ случилось, словно стала машиною или одержимой неким духом. Или даже словно изначально таился в ней другой человек. Эк выдернула она из стенки камень, похожий на зуб, и догнала Боггза, и приложила его тем камнем. Эк завалила его, здоровенного мужика, развернувшегося, словно медленный зверь под ударом, эк осел он на одно колено, затем на другое, эк взгляды их встретились, когда повертывался он, чтоб постичь, что́ ударило его, неожиданная невозмутимость в глазах, яд, вскипевший в тех темных звездах, а за той тьмою увидела она свет понимания, сообщения меж ними, какое ужаснуло ее до самого сокровенного в ней, – и вот уж Боггз просто сидит на дороге, приложив руку к голове, онемелый, бестолковый, окровавленный, а Колли уже на ногах, пытается портки поддернуть, вывернутые наизнанку, плоть у правого его глаза налилась красным, и Грейс орет ему: беги! Колли, беги, будь ты клят! Но он возится, натягивая и застегивая портки, – никак – и делает вот что. Выскакивает из них, перебрасывает через руку и бежит с голым задом в поля, по пятам за ним какая-то Боггзова псина.

Бегут они, пока сердца их уже не стучат, а сокрушены вдребезги, отчего кровь гонится до полной остановки всякой мышцы. Падают наземь, вялые бессильные очертанья, лежат, хватая воздух, под тополями, а те стоят отчужденно, шепча самим себе другую повесть сего мира. Колли лежит, прижимая портки к сраму, у него на лице неравномерно расцветает фингал цвета индиго. Она видит, что кулак Боггза попал в скулу. Колли плачет от потрясения, усталости и, без сомненья, от боли. Все обжимает и обжимает себе лицо, словно зачарован новизной обиды. Оставь в покое, говорит Грейс.

Бежали они бездумно. Бежали вслепую через какое-то поле озимой пшеницы, что сомкнулось с разливною речкой, затем по равнине, через лесопосадку, по залитому водой проселку. Распугивали птиц, мчали стрелой, как последние ласточки лета, белые шеи, пальто плещут за ними, словно хвосты. Позади селенье известково-белых домиков, налетело смазанным промельком, что-то бесово-черное излаялось собакой и побежало с ними рядом, отчасти потехи ради. И вот они теперь, квадратное поле с двумя пегими и гнедой, сбившимися поближе, наблюдают за сипящими этими гостями и фыркают на посягателей.

Колли выворачивает портки на правильную сторону, влезает в них. До того, что она видит его писюн, дела ему нет.

Она думает, что ж я наделала?

Говорит, ляг. Слушай.

Колли шепчет. Гад какой. Ни слова не сказал. Подобрался сзади, пока я ссал. Я его слышал. Как он сопит. Подходил сзади когда. А потом я его унюхал. Но я половину не доссал и остановиться не мог. И потом смог перестать и убрал писюн, и только собрался застегнуться, но портки-то наизнанку, и застегнуть я их не мог. И вроде как знал, что плохое что-то случится. Но и не знал тоже. Вряд ли он понимал, что ты здесь. Вдарил меня кулаком и закинул на плечо, как чучело соломенное. Как мешок хвороста. Как…

Ты хоть на минутку заткнешься, а? говорит она. Ну разок хоть? Думаешь, он убитый? Думаешь, я его убила?

Колли рьяно мотает головой. Затем трет лицо, словно втряс в него новую боль. Ты его срубила, это да. Он вполне дышал, когда мы его бросили.

Я его тем камнем крепко стукнула. Если и не помер, он, может, смертельно ранен.

Мысленно видит она, как бледнеет на дороге Боггз, сидит, шерсть на суставах пальцев седеет. Приходится лечь с превеликой неспешностью, руки у него слабнут, а лицо белеет – отливает от него кровь…

Мне надо вернуться, говорит она. Проверить, не помер ли он.

Уже вскочила. Я вернусь, слово даю.

Нельзя, говорит он. А ну как поймает он тебя? Тянет взгляд, словно хочет схватить ее за сердце. Не бросай меня тут одного.

Она всматривается в него – как он сидит, весь скрючившись, развенчанный из мужчины в мальчишку. Лицо с одного боку напухло.

Надо.

Она промчит по воздуху, словно сам ветер, тайная и незримая. Как свет, что проницает все без шума, без касания. Так бережно, как бабочки, что трепыхаются у нее в животе. Вот бы снова полил дождь, чтоб заглушить этот шум у нее в голове.

Путь назад приходится продумывать, бо путь незнаком. Словно это не она проделала его чуть ранее, а кто-то другой. Тень. Тот тайный некто, кто мечет камни из стен. Лицо Боггза видит она повсюду, слышит безмолвие его смерти и созревание погони. Проходит мимо перелеска и глазеет на звездчатость мокрых следов, свежих, какие оттиснули они в проселок, но памяти о том, как эти следы оставила, у нее нет. Затем видит ее, граничную стенку вдоль дороги. Подбирается к ней на четвереньках, словно какое жвачное, думает она. Страшась глянуть поверх, узреть неизменяемую данность, что есть в сем мгновенье, какое не может быть иным. Пригибается и ждет долгий миг, считая каждый вздох. На десятом вдохе выпрямишься, и ни вдохом раньше. На шестом вдохе она вдруг выпрямляется.

Тела нет. Вообще никаких следов Боггза, ни капли крови даже.

Камень вложен обратно в стену.

Хижина ничейный горб, крыша ввалилась или проломлена[15]. Глинобитные стены постепенно возвращаются в землю, но на одну эту ночь сгодится. Есть мертвый огород, вид у него такой, будто его пожгли, и Грейс с Колли распинывают его в поисках какого-нибудь старого клубня. Она достает спичку, чтоб распалить хворост, они устраивают костерок, укладываются в нишу, где когда-то была кровать. Грейс жмется к Колли, над ними широко раззявлена пасть мира, свешены языки звезд, небо чародейски отделалось от дождя. Неподалеку слышится рев реки. Грейс перетирает листья щавельника и прикладывает Колли к лицу. Вот, говорит. Взгляд у Колли расплывчат, в голосе дрожь. Тело словно выжато из собственной оболочки.

Грейс почти засыпает, когда слышит его шепот. У меня есть план, говорит он.

Какой?

Я стану отравителем лошадей. А ты станешь ходить из города в город за мной следом и вылечивать лошадей обратно.

Но я ж ничегошеньки про лошадей не знаю, куда там про снадобья. Ты от того удара дурной стал, что ли?

Сон приходит к нему быстро, словно свечу задули бездымно до тьмы. Голова его покоится поверх Грейс. Сама она спит под пенкой сновидений, что разлетаются, как птицы, и Грейс просыпается в бескрайнюю ночь, полноту холода и на долгий клык голода. В тяжелую жуть ощущения, что не поспала ни мига. Мы как мертвые, думает она, с прошлым, но без будущего. Я умерла и забралась в землю моей могилы. Когда была она жива, были тепло, и еда, и смех, все то давнее и знакомое, лица младших и мама, которой Грейс еще была нужна. Но теперь мама с ней покончила. Быть уж такой ненужной, но Колли-то нужен, разве не за тем мама Боггза послала, чтоб он забрал Колли домой? Теперь ее осеняет, что поутру она обязана сказать ему, ты отправляешься домой, потому что ты должен, потому что это все ошибка. Великое приключение, на память. Она доведет его до самых болот, а дальше отправит одного. Пошлет его домой, чтоб уберечь себя от Боггза.

Лачугу они покидают, промерзши напрочь, онемелые до самых кончиков пальцев. Истина этого мира, думает она, в том, что холод самое правдивое состояние всего, а тепло суть временная. Холод не выгорает в спешке дотла, как огонь, а с беспредельным терпением ждет. Она топочет, будя ноги, хлопает в ладоши на ходу, Колли тащится, надутый, позади. Она все выспрашивает, что ему снилось. Говорит ему, что ей приснился человек, у которого не хватало пальцев, он преследовал ее, но Колли не слушает. Иди сюда, говорит она. Обнимает его, и уж такой он маленький в ее объятиях. Держится так, думает она, что решишь вроде, почти мужчина, но плечи у него что ангельские крылья, какие в пальцах у тебя могли б сломаться.

Река встречает их ревом целого мира. В нем и дождь, и гнев, сплетенные в единый напор. Они видят, что река в паводке, взбаламученный бурый поток мчит безглазо, белоязыко, нагружен всем проливнем с холмов. Грохот заполняет им уши, проклиная звуки всего прочего. Колли благоговейно присвистывает. Чтобы Грейс его слышала, приходится кричать. Вчера так люто не было. А затем вид у него делается серьезный. Попробуем поудить?

Она орет, форель всю выловили.

Думает, эта река запросто обдерет самые камни, по которым течет.

Река бежит по болотам и приведет их обратно в город. Мысли ее путаются вокруг Боггза. Что он поделает с раной, которую она ему нанесла. Может, бросит искать их, вернется в Блэкмаунтин и наорет вместо этого на маму. Этот рев сердитой реки – рев Боггза у Грейс в голове.

Они тенью следуют вдоль кромки реки, натыкаются на места, где она поднялась выше берегов, клубится вокруг деревьев и лапает заросли или добирается до низко висящих ветвей, а те отхлестывают от потока, словно ужаленные.

И вот там, где река возвращается в свои берега, Колли это видит. Повертывается, показывает на реку позади них.

Ей приходится орать, чтобы он услышал. Что?

Ты слепая или как?

Что я там должна увидеть?

Он делает шаг к берегу и трясет пальцем. Вон.

Не вижу, говорит она. И тут вдруг видит. Медленно плывет к ним вся промокшая белая туша, останки овцы, подползает, головой заглубленная в воду, словно овца вглядывается в некую глубину, где есть ответ истине ее смерти. Грейс мнится, что река с достойной скоростью несет это тело к погребению его.

Колли орет, давно ль, как думаешь?

Сдохла недавно, иначе ее б уже выловили.

Надо ее достать.

В голосе у него столько надежды, что Грейс не понимает, как ему ответить. Думает, наверняка ж оно тухлое, отравленное или того хуже. И бед-то, если их с ней поймают. И все же видит в уме у себя мясо в котле.

Идет за Колли к берегу. Он кивком показывает на карман Грейс.

Достань-ка ножик, что тебе мама дала.

Прыгает на молодой вяз, болтается на ветке, пока та не надламывается. Обнажается тайная мякоть ее плоти, и Колли принимается пилить на разломе. Когда ветка отрезана и заточена до острия, туша уже исчезла вниз по реке. Они бегут вдоль берега, Колли с палкой наперевес, как с копьем. Она слышит, как он орет. Хе! А затем: вон она! Старый боярышник, словно крученая веревка, висит над водой изъявленьем обиды. Колли лезет на него, и Грейс кричит, осторожней. Он сдвигается все дальше вдоль ветви и принимается тыкать в животное палкой. Туша проплывает мимо, головой вслепую в воде. Грейс помогает Колли слезть с дерева, и они преследуют овцу до того места, где речные берега теперь нависают и сужаются, и она его держит, когда он сходит в лиственную гниль у уреза воды и тянется, пытается выловить животное.

Не тыкай в нее, говорит она.

Я пытаюсь за шерсть зацепиться.

Ты ее на другую сторону отпихнешь.

Они наблюдают, как овца движется дальше, словно бы поспеть на некую зловещую назначенную встречу. Она исчезает за рядами утесника и высоким склоном, что огораживают берег. Колли идет, качая головой. Говорит, могли б поймать.

Она ему, мы не поспевали сообразить. Да и в любом разе, как ты собирался тащить ее домой?

Я б на спине.

Весит-то она, да еще и небось воняет. И люди решат, что ворованная. Ты б не смог объяснить.

Она пытается выбросить овцу из головы, но желудок продолжает цепляться. Колли останавливается прикурить трубку.

Грейс кивает. Дай дернуть.

Он улыбается. Я знал, ты во вкус войдешь.

Она видит, что в небе все учтено. Северо-восток кровоподтечен, как щека у Колли, но остальное небо, словно ладная ткань, чистое и белое, а солнечный свет обещает тепло. Грейс кажется, что ей слышен звук, с каким ум Колли вырабатывает план. Когда он прикидывает что-нибудь, брови у него немножко сведены. Но предлагает он в итоге только загадку. Что всегда в пути, да остается на месте, при постели, да спать на ней не может, при рте, да никогда ничего не ест?

Фу, Колли. Эта старая.

За деревьями она видит излучину реки. Прикидывает, на какого зверя похожа река в этой ее беспокойной шкуре, глянцевитой и бурой. Колли вдруг срывается бежать, и Грейс видит овцу рядом, словно та все время двигалась с ними безмолвным сопровождением, слушала их беседу, ждала, чтоб ее выловили. Грейс видит, что овца застряла в зарослях ежевики. Бежит туда, не успев даже задуматься. Берег реки низко сходит к воде, покрыт осокой и лиственной прелью. Колли протягивает к овце палку, тыкает, пока палка не запутывается в шерсти, принимается тянуть зверя к себе. Превращается в рыбаря, щеки надуты, пыхтит, тянясь к воде, кричит на овцу – ну давай же, ну! – и Грейс тоже принимается кричать, и оба они орут в овечьи глухие уши. И тут, словно волею своей они этого добились, туша выпрастывается и остается прицепленной к палке, вниз по течению больше не уходит. Колли вопит от удовлетворения. Пучещекий он, даже просто держа ее, сил, чтоб притянуть тушу к себе, у него нету. Она добавляет ему своей силы, но палка гнется, словно того и гляди сломается, и Колли ревет, найди еще палку!

Она видит, что он весь целиком, до последней унции, держит овцу, выгнут серпом.

Удержать могу, говорит. Но, к бесам, шевелись.

Она бежит, и в уме у нее потрескивает от суматохи и возбуждения. Что угодно пойдет в дело, но на берегу ничего, кроме утесника. Купа деревьев поодаль, и она бежит к ним, слышит, как Колли выкликает, у овцы голова подымается! Она орет через плечо, иду. Но нет. Под высокими деревьями земля мешанина гнили, и Грейс ничего добыть там не может. Хватается за какую-то палку, но та мягка от тлена, деревья эти кажутся Грейс стайкой старух, что наблюдают за ними, сварливолицые. Едва-едва по-над рекой слышит, как ревет Колли. Овца, орет он. Овца подымает голову! Овца прямо на меня смотрит!

Вглубь рощи. Грейс порхает глазами, крыльями летучих мышей, спеша увидеть все. Как деревья глушат рев реки так, что слышны Грейс только ее мысли. Всего одну палку бы. Просто дайте мне одну палку. Думает о дивных-пука, что прячут от нее всё, о том, как вечно они шалят. Она с ними торгуется, но почва не отдает ничего толкового. Грейс теперь понимает, что их добыча будет потеряна. Что Колли на нее разозлится и дуться будет всю дорогу до Блэкмаунтин. Она разворачивается и возвращается к реке бегом, рев ее, когда Грейс вырывается из гущи дерев, трубный рокот некоего громадного зверя. То, что охватывает ее, ощущается даже прежде, чем она успевает это ухватить, словно перемена воздуха перед великой непогодой. Чувство слышимо, подобно шепоту. Как воздух переменился, поскольку что-то не так, – к реке бежит она, однако растерянность навстречу ей, не помнит она этой части берега – выбежала не в том месте, бо нигде ни следа Колли, и где ж овца? Грейс осматривает берег в обе стороны, но Колли нет, и вот тут ее настигает – точная суть того, что́ это, произошедшего только что, и она принимается выкликать его имя, кричит на реку, стоит беспомощно у берега, где замерла развороченная прель листвы, и вот тут понимает она, что́ случилось, видит рубец в глине, какой оставил башмак Колли, скользящий в бурую воду, в реку, которая не отражает ничего, кроме себя. И вот тогда-то видит она палку Колли, та плавает в глубине ежевичных зарослей, а рядом с палкой овца, та лыбится ей безглазою черной головою.

II. Парнишка по имени Тим

Ее поднимают с валунов. Нет в ней теперь никакой воли отбиваться от этого старика, от его запаха, пока несет он ее, морского рассола и псов, чувствует, как укладывают ее на сырую плетенку, дрожит, укрытая его пальто. От неба ей виден клобук, надернутый низко, пока везут ее на веслах через устье. Старик – глаза блестящие, борода. Не изволь беспокоиться, мужичонок. Вот свезло-то тебе, что Чарли тебя нашел, а? Моря плеск у нее в ушах, плюх весел. Взглядывая вверх, видит эти руки на веслах, здоровенные, костяшки красны, кулаками к ней, словно в томной игре пьяного буйства. Промеж кряхтеньем лодочник сам себе насвистывает. Ничего теперь не по воле, а только то, что алчет темноты того, что под, и вниз она сползает, в низ, вдруг чувствует, как ее подняли, вскинули к нему на плечо, понесли к дому, рядом скачет пес. Слышит птичий щебет старухи. Чарли говорит ей, скорей, Тереза, я нашел этого мальчонку, он чуть не утоп в заливе, лежал возле устья реки. Все равно что охапка травы морской на камнях. Ты глянь, какого он цвету. Скорей давай одеяло наше. Легонький такой, легонький что перышко у меня на руках.

Ее устраивают на табурете у огня. Сидит в своем ничто. Возникает вместо мыслей бессветный ветер пустоты. Когда старуха вознамеривается снять с нее мокрую одежду, ей удается воззвать в себе к внезапной силе и не даться. Запах каррагина[16] от старухиной руки, что нерешительно покоится у нее на плече. Старуха говорит, да брось ты стыдиться, мужичонок. Я, что ль, трех пацанов не вырастила? И все ж отступается.

Позднее она понимает, что места эти – рядом с Ратмалланом, округой, о какой она сроду не слыхала. Как же Чарли смеется, когда это слышит. Как так не слышать, если оно все время тут было? Ведь именно тут пресекся старый ирландский порядок. Именно отсюда свершился графский побег[17]. Но в любом разе я тебя перевезу на ту сторону, когда обратно цвету наберешься.

Погодя спрашивает, твои кто будут? Ты откуда? Будут беспокоиться о тебе?

Она качает головой. Говорит, мама померла, вот как есть.

Старик качает головой. Старуха подается вперед и спрашивает, а еще кто есть? Сестра? Или брат?

Имени своего она им не сказала. Они зовут ее «парнишка». Старуха приносит ей одежку, какая сядет лучше, но она ничего другого не наденет. Старуха в итоге стоит посреди комнаты, поджав губы, держит одежки, старик забирает их, кладет в сундук, странный слышен звук от нее, вроде печали.

Дни проходят, как поток-облака, незамеченные в некой ненаблюдаемой ночи. Она черпает ложкой суп из водорослей, случайную рыбу, сплевывает кости в огонь. Старик со старухой стараются не смотреть в мертво-вперенные глаза, в глаза посреди ада ее, что видят сокровенных зверей тьмы, зверей, что бродят чудовищными очерками, словно бы зримые в теневом свете. Ум ее откликается звуками старой жизни. Голосами Блэкмаунтин, что звенят и глохнут. Слышит голос матери, незнакомый ей, голос Сары без слов, просто звук его, слышит, не чувствуя никакой нежности. А следом приходит ночь, когда в поту просыпается она из сновидения столь жизнеподобного, что преследует ее оно не один день. Галдящая толпа сотен людей – несет факелы и секачи, выкликает ее имя. Сара среди них. Что это они кричат. Убийца. Возглавляет их Боггз, глаза горят, облик человечий превращается в волчий, движется он в своем же гнев-свете, словно мельничное колесо с полной свирепостью, если б она хотя б объяснить это могла. Проснувшись от того сна, она бредет оглушенная и забивается в угол до света дня. Чарли находит ее и переносит обратно в постель. Она видит этот призрачный образ Боггза-волка, будто наблюдала его при дневном полнейшем выражении, задумывается, не пророчество ль такая мощь сна.

Думает, я б могла остаться и жить с этими людьми и есть их суп из водорослей. Чарли так и сказал. Он отдал в заклад все, кроме одной своей рыбацкой сети, говорит, потому что больше нет в нем сил рыбачить в проливе в одиночку. Но она знает, что сети они заложили ради еды. Значит, прозиманье добралось даже сюда, думает она.

Чарли хочет научить ее всяким хитростям с сетью. В лодке рассказывает ей, что все трое сыновей его погибли в море в один вечер, сколько-то лет назад, шторм зверской силы, говорит. Вот только что были все с нами, а назавтра уж нет. Она повторяет в уме имена его сыновей. Думает, у старика голос добрый, горечью не убитый, как у его жены. Дает ей табаку, разговаривает с ней, будто она ему сын, пока вместе они сидят и курят. Когда вместе бывают на улице, она утаивает мочу свою в жестянке, стоя спиной к нему. Старик говорит ей, от ссак твоих жуть сколько грохота. Старуха вечно досматривает за ней, странные взгляды бросает. Ей снится Боггз-волк и снится старуха, пока ночь напролет не начинают мучить ее их лица, что змеятся и нависают из ума-тьмы, словно то, что в нем мерцает, предвещает ее же кончину, и принимается она считать старуху злой. И вот как-то раз вечером, пока сидит она и курит на порожке, старуха проходит рядом, склоняется к ней, тянет за мочку, загоняет вопрос в ухо.

С кем же ты это, девонька, вечно разговариваешь?

В декабре уходит она, утро муфта синь-стужи, звезды серебристая пыль. Ничего не берет в суму, кроме копченой селедки, завернутой в бурую бумагу. Старик в постели подымается на локте, смотрит.

Много дней брести ей на юг, ожидать грызубастой зимы, какая еще предстоит, погода для декабря мягкая. Думает, можно попробовать это место или то, а потом найдешь, что с собой поделать, какую-никакую работу, и все станет получше. Равнины у моря в эту пору онемелые и отскобленные от цвета, дороги полнятся босоногими. Она думает, из тех они, кого видишь на дороге в Блэкмаунтин, – пропащие души, как называла их Сара, те, у кого даже лачуги нет. Теперь их, кажется, прибавилось, и кое-кто на вид уж такой бедовый, что даже пука к ним не лезут. Они околачиваются на обочине, словно ждут кого-то, бродят по дорогам, взглядом шаря и томясь. Смотрят на нее так, будто в силах унюхать рыбу у нее в сумке. Она думает, зимы пока нет, потому что прозиманье, оно у них внутри. Они глазами впивают ее силу.

Она спускается с дороги, чтоб поесть своей рыбы в уединенье, бо поди знай, кто там на тебя смотрит. Встает под брюхом каменного моста, развертывает рыбу и пожирает ее, жуя под неумолчный плям воды, каплющей со сводов у нее над головой. Поворачивается к реке, слышит мели шепчущей воды и постепенно шалеет от этого, начинает чувствовать, как мутит ей нутро, то ли от рыбы, то ли нет, комкает бумагу и швыряет себе за спину.

Вдруг слышит голос Колли.

Поберегись, мук, сзади!

В тенях движенье, и она видит: то, что показалось ей валуном, оборачивается в некий очерк, и тот сумрачно воздвигается на ноги и прет на нее. Человек. Хруст поднятой бумаги. Задний ход медленными шагами, и вот уж поворачивается она и бросается наутек к высокому берегу, крабом-бочком взбирается по нему, теряет опору, находит ее. Голова у нее поворачивается, и она видит сутулого мужика, отупело топчущегося к свету дня, голого под плащом, конечности грязно-белы, а сам он сплошь глаза, они ищут ее, пока она взбирается по склону. Когда оказывается она в осоке на гребне берега, нож у нее наготове, но скрыт за запястьем. На той дороге она единственный силуэт, единственная тень, что удаляется прочь, бегом, а после замедляется до задышливого шага. В уме видит ясную картинку, белизну елды того человека, длинный язык лижет рыбные обертки. Глаза голодно имают ее. Она поглядывает через плечо, однако никого за ней нету.

Остается лишь звук ее дыхания, ее ног по дороге, ее тела, рассекающего ветер.

Она говорит вслух, у меня от того мужика со страху чуть сердце не выскочило.

Колли ей, я тебя застукал, Грейс, ты на кукан того мужика смотрела.

А вот и нет.

А вот и смотрела, грязная ты сучонка. А ну раскуривай-ка трубку и дай мне дернуть.

К утешению трубкой она пристрастилась. К тому, как успокаивает она мятущийся ум, бо дороги тревожат ее. Не долголицые побирухи тревожат, не те, что пытаются продать тебе свои ветхие фризовые пальто, дырявые сорочки свои, а один парняга даже целую речь произнес, пытаясь продать мужские сапоги, подметки отваливаются, что твои раззявленные рты. И не та полуслепая тетка, которой она помогла дотащить шелушащийся комод к началу проезжей дороги, как отбрасывал он тень, будто человек сгорбился с нею рядом, тетка спрашивала, нет ли каких телег в сторону города.

Беда от других – от малышни, каких над дорогой не видать. От хлипких фигурок, что идут за тобой, бредут рядом, молятся за тебя, спрашивают, как тебя звать, протягивают чашечку ладони. Один мальчишка идет рядом с ней молча чуть ли не час, а то и больше, взгляд вперяет в нее, как собака. Колли говорит, скажи мальчишке этому, чтоб нахер отцепился. К сумеркам мальчишка все еще поспевает рядом, пока она не поворачивается и не орет, чтоб перестал, чтоб убрался и не тащился за ней, бо нечего ей ему дать, у самой ничего нету. И все еще видать его через много миль, тельце словно призрак.

Малышню свою она видит в личике-репке каждого ребенка. Видит малютку Финбара, часового у изгороди, наблюдает, как она приближается, шагает к ней и вытаскивает за собой на середину дороги тюфяк, набитый соломой. Ребенку не больше четырех, пламя-вихры, нос-бульдожка, ручонка выставлена, голосок до того тихий, что подобен звуку, какой исторгается при объятии. Чтоб какой-нибудь еды купить, говорит мальчик. Она ведет взглядом вдоль изгороди, ищет наблюдающего взрослого, бо знает, что он там есть. А затем думает, может, и нету, может, ребенок этот много миль волок свой тюфяк сам. Она держит нож наготове, мало ли что – воткнет его в плоть, даже если просто побеспокоят.

Думает, проткну Боггза, даже если просто увижу его опять. Да подумать о нем только. Грубиян-тупица, а не мужик. Забияка, и все. Нисколечко я теперь его не боюсь. И все равно поутру, когда просыпается она, спеленатая рассвет-холодом, вновь преследует ее образ из сна, Боггз-волк. В уме картинка неизъяснимого и кружащего зверства.

Она доходит до южного Донегола, поскольку здесь все может оказаться получше. Видит людей на фермах покрупней, как стерегут они свою живность. Как по-особому бросают свое занятие понаблюдать за тобой. Будь здоров многие при ружьях, через плечо или пристроены на камне. Она думает, если б кто из них пристрелил меня, я б, в общем, не возражала. Бо какая разница?

Один городок, следом другой, все одинаковые, думает она. Всегда есть мост и люди с долгими взглядами, праздные на каменной кладке. Всегда день, тяжко висящий над полупустыми улицами. Глаза, что шепчутся за окнами, высматривают лиха. Близ Конвоя[18] какой-то глупец вывесил на бельевых веревках мокрое шерстяное одеяло. Она подкрадывается к нему, как сумерки, на ощупь оно похрустывает от холода. Когда одеяло просыхает, спится ей лучше. В другом городке ее притягивает к витрине платяной лавки, она видит Колли, затененного и патлатого, тот глазеет на нее из витрины. Она вытаскивает нож и режет себе волосы. Видит, как отражение темнеет и принимает очертания тетки внутри лавки. Где-нибудь в другом месте волосы себе стриги, кричит тетка. Что она видит, эта женщина? думает она. Какое-то дикое созданье в мужских одежках себе не по размеру. Но тетка стучит костяшками в стекло и кричит, пока не появляется мужчина, сутулый и неохотный. Орет в витрину. Давай-ка, а ну. Где-нибудь еще волосы свои стриги, остолоп малолетний. На самой макушке оставляет она гребень куриных вихров. Заносит нож под углом злодейства.

Кричит на них Колли. Ну-ка угадай: что пугливое, как овца, но откармливается, как ягненок? Убегает, только глянь на него, но станет есть у тебя из рук?

Дни укорачиваются до далекого солнца, что сестрою сидит с луной. Она идет на юг или, бывают дни, просто сидит, мир без размера, вокруг нее луна и солнце ходят безвременно. Ранним рассветом просыпается она и видит, как дождь метеоров освещает северные небеса. Каждая звезда смаргивает в беспредельной тьме и в один сияющий краткий миг беззвучно падает. Ошарашен ум ее отраженьем подобной красоты. Спешит подсчитать: шесть их было или семь? Глазом моргнуть не успеешь, а уже вот так удача, думает она. Во всем мире я одна тому свидетель, одна пред этим всем. На кончике языка у нее семь желаний. Вот бы мне в постель мою. Вот бы мне к очагу, чтоб всей тепло стало. Вот бы мне плошку картошки. Вот бы мне мои длинные волосы. Вот бы никогда не уходить мне из Блэкмаунтин. Натыкается на мысль, видит Боггза-волка, при факеле, он вокруг нее кружит. Вот бы Боггз сгинул.

Пересчитывает их. Еще одно желание, так? Задумывается на миг, жует какие-то ягоды, затем произносит вслух.

Вот бы домой к маме.

Закрывает глаза, и Колли шепчет.

Уж конечно, и что же ты будешь делать там с этой старой сучкой, все твои беды из-за нее, – слушай, мук, говорю тебе, шагай дальше, потому что впереди найдешь кой-чего получше.

Колли предупреждает ее о том, что она делается безрассудной, но она предпочитает не слушать. Ей теперь кажется, что по дорогам тут ходит больше народу. Сплошь попрошайки и приставалы. И чего только не попадается. На скате какого-то поля она оторопело обнаруживает голову лошади, та лежит, словно пристроилась поспать, а тело убежало, как некий безголовый призрак. С лошади не просто срезали мясо, ее забрали целиком, возможно, унесло некое громадное и жадное животное. И все равно знает она, что убили лошадь воры, в еду от шеи до хвоста. Лучше подальше от дорог, ходить полями и хуторами. Люди настороже, и вместе с тем они же и беспечны. За скотиной своей, может, и следят, а вот движимое имущество прихватить можно, если шустрить. У ней теперь заправский слух на собак. Набивает карманы углем из чьего-то ларя, но спичек, чтобы его растепливать, у нее нету. На каком-то скотном дворе какой-то дурень оставил на улице маслобойку. Она зачерпывает золото горстями, оставляет по себе черно-смазанный росчерк, по-кошачьи слизывает медленное плавленье. И впрямь безрассудная. По временам смотрит на свои повадки и спрашивает, кто она такая или кем становится. Лучшее в тебе, думает она, то самое, что ты знала в себе всю жизнь, потерялось.

За ней гонятся с задов какой-то фермы во тьму, которая не ведает луны и обваливается подобно пропасти. Крики арканят воздух, хотят ее шеи. Дробь движется незримо, беззвучно, и только выстрел в спину объявляет о том, что́ уже случилось. Кряхтенье, и гром-грохот шагов, и пылающий фонарь, словно некий бесовской зрак, вперенный сквозь тьму в ее задышливую одиночность, и как бежит она в пещеристую эту ночь, и ничего при ней, кроме одеяла да прыгучей сумы, сопровождающий ее звук второго выстрела, и как на бегу она сама себе велит остановиться. И останавливается. Чувствует, что одолели ее, осознаёт в тот миг, что нет ей больше дела ни до чего тут, как ни назови – до жизни, если угодно, – и потому прекращает бег, стоит и ждет первого кулака, чтоб ударил ее по голове, или выстрела, какой настигнет добычу. Закрывает глаза, но происходит вот что: двое мужчин, что гнались за ней, как псы за ароматом зверства, пробегают мимо, незрячие, во тьму.

Дни, подобно сну, скользят мимо. Слышит, что Новый год миновал, от чтеца газет, не один день спустя в какой-то деревне Балли-о-что-там[19]. Парняга на деревянном ящике оглашает вслух, механически, новости скольких-то дней давности, протирая пальцем очки для чтения. Читает разношерстной толпе о празднованиях в Лондоне и Дублине. Какой-то дальк[20] стоит с ней рядом, скидывает с плеч мешок торфа, чтоб послушать, трет кепкой грязное лицо и красные глаза. Повертывается к ней и говорит, он эту газету читает каждую неделю эдак вот заунывно, и не понимаю я никогда, что к чему. Она наблюдает за людьми вокруг, те же болтливые дети и какая-то тетка, старая дальше ехать некуда и речью плюется, рука поверх шали, вторая тянет чтеца за рукав, пытается привлечь его поближе к своему навостренному уху. Погромче давай, дядя, погромче.

Будь это какое другое время, думает она, тебя б спросили, кто ты и что ты. Соломы предложили б, устроили бы у огня. Но столько движенья на этих дорогах, что никто не утруждается и взглянуть на нее. Она думает о том, что́ услышала из газеты. О пушечной пальбе, и о фейерверках и грандиозных празднованиях, и о громадном числе людей, и о собравшихся сановниках. Зрелище подобного воодушевления для нее непредставимо. Вызвать в воображении удается лишь яркие и странные пятна, людей, похожих на сверкающие чучела, что движутся сквозь расплывчатый, но при этом сияющий свет, яркость оттенков, пурпурно-синих и желто-красных цветков.

Позднее задумывается, куда ж подевалось все это время? Чувствует, что почти все его и не присутствовала. И все ж зима влачится дальше, словно неповоротливый вьюк, влекомый глухим и незрячим мулом вверх по невозможному склону. Бледное солнце скрыто. Покаянно стоят деревья в костях своих. Все, кажется, ждет, чтоб земля зачала весну, однако ж еще нет. Ей известно: она сама себе удача. Эк удалось ей ускользнуть от худшего в зиме. В предыдущий год мороз пробрался в дом тайком, словно длинная рука под дверь. Сосульки на косяках дверей и окон, Колли их лизал. А теперь дни, если двигаться, едва ль не теплы. Только вот по дождю и по тому, как тучи набрякают темным намереньем, нет тому конца. Она бредет, свесивши голову, внутри дождя, глаза обращены к болтовне.

Разгадай-ка. Веса не весит, и не увидать. Но помести к себе в желудок – и сделаешься легче.

Эта хуже некуда, Колли, но я знаю, к чему ты клонишь. Ох ты ж знаю.

Два дня подряд Колли все пел и пел одну и ту же строчку из песни.

Хо-ва-ин, хо-ва-ин, хо-ва-ин, мо гра.
Хо-ва-ин, хо-ва-ин, хо-ва-ин, мо гра.
Хо-ва-ин, хо-ва-ин, хо-ва-ин, мо гра[21].

Заткнись. Заткнись. Заткнись. Ты меня с ума сведешь, говорит она ему. На дух не выношу старые песни эти. Хватит уже, а?

Но теперь вот в кровоподтечных сумерках на этом мокром холме он умолкает. Она добралась до перекрестка, и впереди какая-то неразбериха. Карета остановилась у обочины, и свет ее фонаря падает на людское сборище. Она думает, это нападение на карету, но Колли говорит, нет, не оно, гляди! Она видит затылки столпившихся вокруг женщины, та стоит на подножке кареты. Вроде как общественное собрание. Слышны крики, молитвы и призывы, а какой-то молодой человек нараспев читает имена старых святых и крестится, крестится. Над женщиной на карете она видит хмурого кучера на козлах, на коленях у него мушкетон. Ей вся эта суета ни к чему, шагает дальше мимо. Алчет она лишь собственного общества, и больше ничьего, бо есть тайные чувства, что переливаются сумрачно. Не то чтоб впрямую желала она быть мертвой. А то, что хочет она исчезнуть без последствий для себя. Оторваться от дерева, словно осенний лист. Упасть так, как падает тьма в оттенки поглубже без мыслей о падающей себе. Ускользнуть от себя этой, словно в миг сна.

Но Колли опять заводится, и не унять его. Хе! Ты глянь, что она раздает. Глянь! И вот уж она влезает в этот гомон, видит, что женщина на карете стара, долгоноса и сообразна платью своему, вкладывает что-то в протянутые руки, глаза женщины замечают ее и не замечают, печенье, что попадает к ней в руку, а затем и вкус его – имбирное, говорит кто-то, – ох божечки. Никогда ничего подобного не клала она себе в рот, с этим вкусом ей хочется плакать.

Хе! кричит Колли. Говорил я тебе… оставь мне чуток, жадная ты сучка.

Оно словно как все сладкое на земле разом, и когда его не остается, она высасывает из зубов воспоминание этого вкуса. Долго еще не замечает она мокрой дороги, не может не думать о своей благодарности. О той женщине. О том, как стояла она, словно владела этой дорогой, выраженье лица ее, взгляд, который тебя не видит. И тут-то осознаёт она власть пищи, какую та женщина имела над ними, и в ней вдруг просыпается ненависть. Если б могла, она бы той женщине сделала больно. Взять ту лисью горжетку у нее с плеч и удавить ее ею. Почему все те люди стоят, прозимающие, а она разгуливает в своей расфранченной карете? И лишь сейчас, почуяв соль на губах, осознаёт она, что плачет.

Город Донегол, объявляет дорожный указатель. Грохот и гомон городской ярмарки. Это место, благоухающее временами получше нынешних, более чем наполовину полно. Рты, крики, руки, монеты, кошели, блеяние и рев животных, до-самых-небес этот навозный дух. Она слышит, что тут больше людей говорит по-ирландски, чем по-английски. Никогда прежде не видала она города оживленней.

Говорит, проголодаешься, даже если просто на это посмотришь.

Колли ей, иди через толкучку.

Зачем это мне через нее?

Чтоб красть всякое у людей из-под носа.

Не буду я.

Будешь.

Волынщик перехватывает ее взгляд, когда она присматривается к монеткам у его ног. Делает вид, что изучает землю. Колени у него морщинисты, как и лицо, когда щеки сдуваются, кожа обрисовывает ему череп. Идет к прилавку лудильщицы, вертит в руках кружку, видит расплывчатый тусклый очерк самой себя, но бросает, когда лудильщица шумит на нее, чтоб убиралась отсюда. Прилавок торговца фруктами стережет дядька-полторак, вышиной с дерево, руки узловаты, глаза пучатся на нее, пока она смотрит на последние плоды осени, чей вкус чувствует, просто на них глядя. Знает, что голодна, и все же голодна недостаточно, чтоб рискнуть в тюрьму попасть. Вон полицейский наблюдает, а вон и второй. Наблюдают они за оголодавшими, какие скользят через площадь, как тени. Из толпы их выделяют по тому, как провеивают они всё. По их сторожким глазам. По их сторожким стопам. По тому, как медлят они вдоль по улице – дети, мужчины, женщины, – высматривают очистки и отбросы, мнутся возле чего-нибудь, что валяется на земле, подбирают пальцами ног. Или за теми, кто сидит с парадной стороны зданий, под навесами, на ступеньках, словно б едва-едва отражаясь в витринах. Как совершенно недвижимы они, словно это возможно, исчезнуть на глазах у всех, всё в них мертво, кроме бдительных глаз, глаз, что как волки, думает она, волки, сокрытые в человечьей одежде, на веревочках у них маски скверно вырисованных лиц. Волки, те выжидают, чтобы сцапать город зубами. Да только не волки это, думает она. Эти люди – овцы. Стоят у всех на виду и только попрошайничают.

Колли говорит, лучше не смотреться жалостно, лучше пройти мимо зримой, но незримой, лучше смотреться среди них довольной.

Она упражняется держать улыбку, безупречный вид ангела. Насвистывает, пусть мелодию вести и не умеет. Рада, что отцовы одежки не лохмотья. Колокол церкви сообщает, что кружит она по площади уже четверть часа. Все это время присматривается к джутовому мешку кормовых яблок, оставленному под носом у пегой. Есть способ добыть его так, чтоб никто не углядел. Она наблюдает, не наблюдая, улыбается, не улыбаясь. И вот тут замечает, что какой-то чужак следит за ней с дальнего края площади. Взгляд неподвижный, рассекает народ, загоняет ей сердце в самые уши. В страхе видит она, как рука у него выбирается из кармана. Рука теперь машет, а может, и предостерегает. Он исторгает крик и трогается к ней. Она стоит, укоренившись в растерянности, не замечает, как городской гомон уплощается до беззвучия, как все точки света вдруг сходятся на очерке этого человека, на том отвратительном присутствии, что надвигается на нее. Их взгляды в полном сопричастии, ум ее нашаривает факты, для нее непостижимые: кто этот человек и что у него за намерения, а что, если приближенье его вредоносно. И тут она все постигает. Этот человек засланец Боггза.

Колли орет, беги, тупая ты сучка.

И теперь она понимает. Ее вопиющая тупость, будто живет она с повязкой на глазах. Будто ей, пробившей Боггзу голову, можно от такого отвертеться. Будто можно просто удрать. Она подумывает о ноже, но рука ее не в силах за ним потянуться, а человек уже вот он, рядом.

Выкликает. Это ты, что ль?

Голос у него высокий, ничем не стесненный. Зубастая, как у осла, табачная улыбка. Руку держит высоко, приветствует, однако ж ноги у ней размякшие, а когда он щиплет ее за локоть, дыханье его долетает теплым, кислым и пропитанным виски.

Я по одному твоему виду понял, что ты Маркусов сынок. И одеяло это свернутое наготове. Пойдем-ка давай, а то другие ждут. Я им сказал, что ты явишься, полчаса назад. Чего так долго?

Мысли у нее врассыпную, и отвечает поэтому Колли. Нисколько не поспал. Всю ночь сова в дымоходе ухала.

Ослолицый ухает громким смехом и одновременно хмурится.

Вспыхивает воспоминание об одной байке про дивных, как молодую женщину увел с пути истинного некий темный гость – мужчина в черных одеждах, с ослиными острыми ушами под шляпой. Как заявился тот мужчина-пука в дом к женщине, говорилось в байке, поздним вечером, попросил помочь с лошадьми. А когда женщина отказала ему и в дом не пригласила, зашел по своей воле и забрал ее на семь лет в преисподнюю. Присматривается она к ушам Ослолицего, но те у него под шляпой. Он смугл, сутул, зубами обилен. Фризовое пальто на нем лишь там и сям малость заштопано. Но глаза дьявольски красные, а может, он выпивши.

Она думает, это каверза какая? Меня заколдовывают?

Колли ей, давай подружимся с этим нечистым.

Ослолицый хмурится. Что ты там говоришь?

Рука у ее локтя сама себе ответ и хозяин. Вот уж ее ведут рядом с ним, прочь от площади. Он спрашивает что-то про Маркуса, и рот ее кряхтит в ответ.

Колли говорит, сунь руку ему в карман.

Ее заводят на улицу, забитую темной скотиной. Ослолицый протискивается между животными, а она у себя в уме встречается с видением Боггза. Но на самом деле встречаются они с неким жилистым парнягой, тот сидит на ящике, сгорбившись по-священнически. И только тут видит она у него на коленях мушкетон, солнце играет на латуни.

Вот и все, думает она. Ловит себя на желании, чтоб все случилось поскорее.

Ослолицый говорит, смотрите, мистер Саундпост, я отыскал подпаска.

Саундпост, подымаясь, неловко хватается за ружье, едва не роняет его, краснея лицом, и Ослолицый подмигивает ей, а затем обращается к Саундпосту. Вы поосторожней, мистер Саундпост, обращайтесь с ружьем-то.

Она же видит только мула, груженного мешком толокна, сбоку приторочена маслобойка. Мальчик-муж, именуемый Саундпостом, лицом красен, и один зуб у него торчит. Если б не это, был бы почти пригож, думает она.

Саундпост говорит, скажите-ка, мистер Бойд, где же этот тип Клэктон? Хватается за золотые карманные часы на цепочке и прищуривается. Свят милуй-милуй. Куда время ушло?

Среди скотины появляется еще один парень. Лицо у него бурлит веснушками, волосы сполох рыжины. Миг она разглядывает его так, будто он ребенок Боггза. Лицо у него бывалое, старше его лет, и все-таки это мальчишка ее возраста. Ухмыляясь, оглядывает ее с головы до пят, и вокруг глаз его натягиваются противоестественные морщины. Ты на брата своего вообще не похож, произносит он. А затем подмигивает и подается к ней с шепотом. Ты, стало быть, знаком с Эмбери Саундпостом, а?

Она бормочет что-то неразличимое и наблюдает, как Саундпост разговаривает сам с собой. Свят милуй-милуй. И так уже слишком много времени потратили. Ну-ка, Уилсон, готовь того мула.

Значит, главный тут он, этот парняга Эмбери Саундпост, думает она. Эта худосочная черная скотина – его. Остальные тут у него на посылках.

Наблюдает, как он посасывает губу над своим торчащим зубом. Прикидывает, с чего состоятельному человеку утруждаться возней со скотиной. Ему не больше восемнадцати, жилист, как веревка, но цилиндр у него новенький и не затасканный, как почти у всех остальных. Волосы над глазами срезаны квадратом – как мысы его сапог.

Ослолицый повертывается и кланяется. Предоставлю вас, господа, вашему були[22]. Она смотрит, как он, не оборачиваясь, уходит вверх по улице, не обращая внимания на Саундпоста, который все еще выспрашивает о Клэктоне.

Затаивает дыхание и вновь оценивает взглядом мешок с толокном. Ум пытается нашарить в потемках, что там может быть впереди, ждет того мига, когда она сделает шаг в падение и неизбежный кавардак за ним. Воображает, как воет от смеха пука. Вот так они строят нам каверзы.

Уилсон подается к ней. Я со скотиной так далеко еще не забредал. А ты?

Она вытрясает трубку из кармана. Опускает голос до хрипа, как пес. Говорит, надеюсь, вы, ребятки, прихватили табаку, у меня-то весь вышел. Саундпост таращится на нее и не отвечает. Она повертывается, словно бы глянуть, что там на улице, но на самом деле чтоб скрыть, как она зарделась. Думает, если он явится – тот, вместо кого я вроде как, – сбегу в ту сторону или в эту. В уме перебирает имена остальных. Эмбери Саундпост. Уилсон. Некто Клэктон, еще не объявившийся. Ослолицый, именуемый мистером Бойдом, а может, он все-таки пука и теперь вернулся на улицу затевать бесовщину.

Думает, как так они меня перепутали?

Повертывается обратно, Саундпост все еще разглядывает ее. Говорит, что у тебя за вид такой для подпаска? Сошел бы за курицу в мешке. Хочется понадеяться, что цирюльники у нас с тобой разные.

Она слышит, как слова вылетают у нее изо рта еще до того, как она их подумала. Не ее это слова, а все равно звучат ее голосом.

Кто там помер, чтоб такое надгробие во рту досталось?

Рот у Саундпоста разинут, а вот голос исчез. Губа накрывает зуб. Уилсон хлопает ее по спине. Хо! Быстрый ты на язык, Тим. Не обращайте на него внимания, мистер Саундпост. Странные они ребята, двоюродные эти. Братец его… гляньте, вот и Клэктон.

Она ждет, что Саундпост ее прогонит, но тот повертывается и зло вперяется в этого парнягу по фамилии Клэктон. Кричит ему, что же вы, мистер Клэктон, нами пренебрегаете. И так-то не располагаем мы роскошью времени, чтоб его терять.

Глаза ее смотрят внутрь, на новую ее ипостась, на то, что в имени этом.

Произносит его беззвучно, трогает языком ощущение во рту.

Слыхал, Колли? Меня зовут Тим.

Дорога превращается в воющую реку скота, топчущего канавы. Их печальная и тяжкая поступь, к которой добавляется мычанье, пока небеса не заполняются громом и плачем. Стадо подминает под себя проезжую дорогу за городом и все на ней, и кареты, и коляски, и тачки, и отряд драгунов, безликих в кровавых мундирах, высоко верхом на лошадях.

Люди останавливаются поглядеть проход були, два пса тявкают и кружат. Она теперь знает, что это собаки Уилсона, две сестры, черные колли. Обе в белых носочках и с ослепительно-белыми мордами. Саундпост повякивает в хвосте, мушкетон болтается на плече. Уилсон с его негромкими «тпру» и посвистом. Ходит он с дубиной в руке, на спине у него сумка и мелодеон. Клэктон в твиде – впереди, хотя она его толком и не видела. Человек, судя по всему, немногословный, зачесанные назад волосы намаслены и изжелта-белы. Ружье привольно висит у него за плечом.

Рот держи на замке и делай свое дело, думает она. Может, даже монетку за это получишь.

Колли ей, за Уилсоном смотри, вот за кем, он самородок насчет скотины – делай руками, как он, покрикивай, как он.

Она сует пальцы в рот и пробует Уилсонов свист, но никакого звука не получается. И все же, думает она, все довольно просто: держать скотину вместе и не давать ей разбредаться. И все ж глазом моргнуть не успевает, как та шарахается и разбредается. Едва выбрались из города, как одна корова ведет еще трех в зимние овсы. Она бежит за ними сквозь мягкий кисейный дождь, а за нею высокий и необаятельный голос Саундпоста.

Свят милуй! Милуй! Гони их обратно!

Она машет руками, но скотина смотрит мимо нее, словно она не более чем птица, что-то там угольно-черное плещет заполошными крыльями. На выручку ей бросаются колли. Они окружают беглую скотину, а там уж и Уилсон с его ручищами оказывается рядом. Она наблюдает, как скотина шагает обратно.

Думает, Уилсон этот чары на них накладывает. Теперь-то меня точно разоблачат.

Саундпост глазеет на нее. Свят-свят. Страстотерпие! Я-то думал, ты со скотиной умеешь.

После дождя блестящие макушки деревьев. Незлобивая сияющая зима, словно мир наблюдаем сквозь стекло. Равнины остаются позади, работа это неспешная – вести стадо вверх по холмистым дорогам, эк желают животные бродить среди елей или щипать мох. Она смотрит на Клэктона, видит, когда тот повертывается выдать указания Уилсону, шрам, что сечет угол его рта. Клэктон средних размеров, чисто выбрит, с легкими кулаками. Рядом с ним Саундпост смотрится мужем-мальчиком, каковой он на деле и есть. Никакого интереса разговаривать с ней Клэктон не выказывает. По ходу движения иногда кратко отхлебывает из фляжки.

Колли хочет знать, почему они гонят этих животных по прозимающим краям, когда пастись скоту есть мало на чем. Наглости спросить у нее нету. Целый час уходит в сумерках на то, чтобы найти хижину були, скрытую в дроке на холме. Саундпост отчитывает Клэктона. Это всё вы виноваты, задержали нас в городе так допоздна.

Хижина вполне крепкая, из камня, с дверью, что врезается в землю, когда ее открываешь. Склон огорожен каменной кладкой, чтоб удержать скотину. На отдых животные располагаются с пустыми глазами, изможденные. Саундпост таращится на нее и упирает руки в боки. Свят милуй! Страстотерпие! Она озирается по сторонам, ищет, чем бы заняться, и Уилсон показывает на корову, которую держат ради молока, и подмигивает.

Это твоя работа, подпасок.

Она отвязывает ведро со спины мула, смотрит, как мужики выходят из хижины, и пускает в дело пальцы. Уилсон встает у нее за спиной. Садится на корточки и перебирает траву, затем подается вперед и шепчет тихонько. Ох уж этот Саундпост! Будь здоров торопится пригнать этих мясных полукровок обратно в Ньютаун-Макнахер, или откуда он там родом. Некоторые беременные. До весны погодить не хочет. Вроде подумаешь, что крепкий крестьянин он был, если судить по тому, как держится, да вот только я слыхал, что он учится на стряпчего. Добыл этих коров за полшиша у какого бедолаги. Клятый он богатый хапуга, да и все.

Не упомнит, ела ли она когда-нибудь так хорошо. Оловянная кружка молока и толоконные лепешки, зажаренные до хрустящей черноты, за них Саундпост упрекает Клэктона. Свят милуй! Милуй! Вы ж не торф жарите, мистер Клэктон.

Клэктон оборачивается, черты лица его неподвижны. Наконец позвольте спросить, мистер Саундпост, говорит он, вам сколько лет от роду?

Мне восемнадцать и три четверти в этом месяце.

Колли говорит, а так-то вроде старый нескладеха.

Клэктон говорит, я вам так скажу, мистер Саундпост. Я эти толоконные лепешки жарил еще в ту пору, когда вы питались тугой титькой вашей кормилицы.

Она смотрит, как захлопывается рот и как затем втягивают верхнюю губу. Уилсон пытается задавить смешок. Вид у Саундпоста до того беспомощный, думает она, как у разозленного ребенка. Хватает фонарь, топает наружу и захлопывает дверь, оставляет их сиянью огня. Слышно, как он пересчитывает скотину, умолкает ненадолго, начинает заново. Клэктон и Уилсон обмениваются смешливыми взглядами.

Она кивает на дверь, говорит, он чудной или как?

Клэктон перестает улыбаться и уставляется на нее.

Она сидит довольная под одеялом, опершись о стену хижины, смакует послевкусие толоконной лепешки. Даже если они ее сейчас разоблачат, шепчет она, даже если объявится настоящий Тим, оно каждый миг стоило того.

Колли шепчет, как они разоблачат-то? Это ж Ослолицый тебя не за того принял, они тут дураки все – Уилсон этот с красными руками своими попросту гобдо[23], ему что хочешь скажи – и он поверит, а Клэктон этот – пьянчуга, потягивает джин, когда, как ему кажется, никто не смотрит, мы из-за него чуть не заблудились, вот как есть. Короче, если б я был главный, я б рисовал карты и учитывал бы…

Никак не может она перестать думать об Эмбери Саундпосте. Лицо доброе, если б не стыдный этот зуб. То, как он странно смотрит на нее. Не привыкла она, чтоб на нее смотрели.

Говорит, чудной он тип, Саундпост этот.

Колли ей, он в голове своей потерянный вечно, с этими его пометками да расчетами, он и не заподозрит…

В углу деревянной кровати Саундпост прекращает бормотать и поднимает взгляд. Клэктон и Уилсон спят на полу. На миг она видит очерк Саундпоста, фонарь на кровати накренен, чтоб подсветить ему тетрадку. Теперь тень его взлезает на стену, темная мерцающая другая ипостась, самость его более настоящая, думает она, сторона, которую он таит от остальных. Думает о байке, которую слыхала, о человеке, проигравшем свою тень лукавому, и какого лиха он потом натерпелся. Быстро повертывается, чтоб глянуть на свою тень, устроившуюся на стене. Ты свою тень потеряла давным-давно, думает она. Эта тень принадлежит Тиму.

Продолжает разглядывать Саундпоста в полутьме, взгляд его уперт в тетрадку. Без сомненья, каждую минуту описывает в подробностях. Он каждое животное в своем стаде уже знает до последнего копыта. Когда какая-нибудь корова забредала в заросли в близких потемках, он знал об этом первым. Стоял, глядя в сумерки, стискивая руки. Теперь она понимает, почему они вооружены. Саундпост мушкетоном, Клэктон ружьем, Уилсон помахивает дубиной, какая способна пролить свет человеку во тьму черепа. До чего весь напрягся Саундпост, когда Клэктон чуть было не повел их через большую деревню. Как прямиком двинул он к Клэктону. Мы договорились держаться подальше, идти проселками. Не надо нам оказываться на виду. Клэктон непроницаем, маслит руку о желто-белые волосы, глаза говорят одно, а рот другое. Никак не попасть нам туда, куда мы идем, в обход жилья. Времена «Белых ребят»[24], что прячутся по изгородям, давно миновали.

Прямо сейчас Клэктон не то что храпит, рычит. Словно во сне сменил он обличье, обернулся чудищем и пытается с этим освоиться. Саундпост погружает хижину во тьму. Она слышит его долгий покойный вздох. Возится, пока не устраивается удобно. Она пытается уснуть, но не может, прислушивается к звукам мира после дождя, деревья медленно высвобождают капли свои, как оно похоже на ливень, который премного замедлили. Плюх каждой бусины дождя, когда падает она на спящих коров, и на камни, и на землю, звон каждой бусины неповторим. А если слушать достаточно внимательно, можно едва ли не расчислить расстояние между любыми двумя каплями.

Колли шепчет, этот Клэктон – есть в нем что-то от пса, тебе не кажется, а Саундпост со всеми этими подсчетами похож на кота.

Мгновенье она молчит, а потом говорит: не пес ли съел кота?

Просыпается она от мужского гомона и топота животных. Видение Сары, возвращающейся в обтекаемость грезы, словно дождевая вода, что впитывается в землю. Уилсон снаружи воплями гонит стадо. А затем лицо Клэктона луною восходит над ней, и она смотрит на шрам в углу рта, на скорбь, вырезанную ножом. Клэктон корчит рожу, хватает ее запястье, плюхает ей в ладонь лепешку, до того горячую, что она с трудом не роняет ее. Говорит, ешь давай, малец-подпасок, да пошевеливайся.

Тот сон про маму. Она чувствует, что мать пытается что-то сказать ей. Вчера она ее ненавидела, а сегодня во сне мама сплошь любовь и утеха. До чего же способен сон тебя разбередить.

Все, что в природе дрожит, кажется замершим в инее. Далекая птица не летит, а онемело висит под натужным солнцем. Она скатывает одеяло, затем бросает и подвязывает его плащом. Саундпост проходит мимо нее с мушкетоном, вычитывает что-то из своей тетрадки. Вдруг спотыкается, падает ниц, миг этого падения словно бы замедляется до неподвижности, умы всех ожидают, что ружье выстрелит. Далее Саундпост ничком и исторгает стон. Поднимает подбородок и мгновенье смотрит незряче, словно не в силах постичь, что случилось. Уилсон стоит с расческой, застывшей у него в волосах, затем разражается смехом. Клэктон тянет к Саундпосту руку и вздергивает его на ноги. Говорит, повезло, что это ружье вам мозги не вышибло. Саундпост неистово отряхивается, ищет глазами свою тетрадку. Пинает землю, что свалила его с ног. Сухой древесный корень как предостерегающий палец. Набрасывается на нее, принимается орать. Свят милуй! Милуй! Шевелись, подпасок.

Покрикивая, они ведут стадо по болотистым склонам размеренным маршем. Коровы стенают в хоровой скорби, но затем притихают, когда открываются им все-небеса болот. Земля поблизости безлесна, и как же разгоняет она мысли во все стороны. Небо словно пытается зеркально отобразить их перегон: тень-облака подобны громадным животным, что пасутся на бурых склонах. Стоит корове остановиться отведать болотных осок, Грейс ее толкает. Ловит себя на том, что вдумывается в мертвое время болот, эк кажется, что здесь давным-давно разразилось великое зверство, воображает, как истребил эту землю огонь.

Место это как Блэкмаунтин, думает она. Тишь, и как она здесь держится. В дальней дали различает она лачугу. Оттяжку торфяного дыма. Человек снаружи лишь очерк и движенье. Она думает, это место могло б быть домом. Человек тот мамой. Видит, как идет к тому дому, как входит, как ускоряется сердце навстречу Брану и Финбару. Песни, какие она с ними пела. А затем удивляется, как могла забыть. А может, и не забыла ты. Ребенок уж родился теперь. Девочка по имени Касси – или, например, Конн, если мальчик.

Говорит, знаешь что, Колли? Я выскользнула из своей жизни. Потеряла себя, какой была. Я тупая, как эта скотина.

Колли ей, я тебе скажу, кто ты, ты Тим – а теперь давай-ка раздобудь мне покурить.

Он теперь ноет, как наглый щенок. Говорит, у меня во рту жуть как болит, Грейс, ты слушаешь?

Угу.

Все кругом курят трубки на ходу, не могу я дальше идти, пока ты с Саундпоста табаку не стребуешь.

Мне уже дали щепотку.

Он тебе и больше даст, ей-ей.

Свят милуй! Милуй! Вот что он скажет. И как же он смотрит, когда у него просишь что-нибудь. С ума с ним сойдешь.

Если так, чего ты на него тогда пялишься?

Я пялюсь на тот надгробный зуб.

Да ты его жрешь глазами, вот и сейчас, ей-ей.

Как Саундпост полуулыбается, когда она подкатывается к нему, однако взгляд в глазах у него ледяной. Свят милуй! Милуй! Из кожаного кисета вытягивает он две щепоти, затем набивает сперва свою трубку. Говорит, мой табачник в Ньютаунбатлере ввозит его особо.

Она набивает себе трубку, не знает, как тут отозваться. Говорит, он мягче прессованного, ей-ей.

Саундпост не улыбается, но говорит, правдивей не скажешь.

Он кивает на Уилсона. Тот парняга разницы б не уловил.

Уилсон оборачивается и чешет подмышку. Бакун есть бакун, говорит он.

Она учится зеркалить повадки Уилсона – его беспечность, его легкий смех и размашистый шаг. Как он сидит на корточках, обняв колени руками. Его общую уверенность с животными. Она уже освоила его свист – два пальца в рот, достаточно громко, чтобы повелевать собаками, хотя те пока не отзываются.

Изучает она и Клэктона, идет, посасывая трубку, бо у него это получается лучше всех: трубка на губах у него легка, он покрикивает стаду, не шевеля ртом, помахивая ясеневой хворостиной. Она выдувает в небо безукоризненное дымное колечко.

Колли говорит, я не хуже умею.

Покажи.

Эк скотина никогда не устает мычать, однако ж есть в том и покой. В трепещущем месте ее самой открылся просвет. Это тишь, какой не слыхала она давно. Все равно что быть на миг нигде, каждый шаг как шаг в некое неприсутствие. Все равно что держать в сомкнутых чашках ладоней успокоенье перепуганной птицы.

Саундпост кричит, чтоб сгоняли стадо. Показывает на подветренную сторону заросшего вереском холма, где удерживается немного солнца. Грубый круг валунов, на них можно посидеть. Уилсон свистит и кричит собакам, ходу, ходу, в самый раз. Клэктон яростно чешется, бормочет так, чтобы всем было слышно: скотина кормиться болотной осокой не может. После утреннего броска Уилсон, как обычно, разражается болтовней. Треп его беззаботен, пока Саундпост с Клэктоном не принимаются вновь шумно препираться, на сей раз по какому-то политическому поводу насчет Короны, разговоры в газетах о грядущей подмоге. Уилсон бросает на них насмешливый взгляд.

Саундпост говорит, нехватка продовольствия – не моего ума дело.

Клэктон говорит, дело это вы же и проворачиваете.

Саундпост говорит, не кажется мне, что сами вы не при деньгах.

Берет почернелый котелок с водой, роняет на огонь, усаживается на валуне и отвертывается от них. Клэктон продолжает чесаться. Пытается дотянуться до удаленных мест у себя на спине. Задирает рубаху, а там сыпь красноты, будто во сне его заборол и подрал какой-нибудь бес. Христе в хлеве, говорит он. Вы, люди, с прошлой ночи не чешетесь?

Уилсон похохатывает и показывает большой палец. Говорит, похоже, кто-то зверков подцепил в соломе.

Саундпост таращится на Клэктона и говорит, у меня есть притирание в сумке. Мать готовила.

Клэктон кивает на костер. Говорит, скажите мамаше, чтоб и чай заварила.

Едят свои припасы, курят, пьют чай. После она лежит с теплом в животе, глаза закрыты, слушает всех. Клэктон тихонько храпит. Саундпост бормочет в тетрадку. Уилсон вытянулся на болотной траве со своими колли, что разлапились рядом. Шарканье и мычанье стада. Ветер трется о долгие шеи травы несметностью голосов, шепотом каждого человека на земле.

Колли говорит, скажи-ка, откуда берутся всевозможные ветра, – я думал, они все прилетают с залива, где б он ни был, залив четырех ветров, здоровенная дыра, должно быть, наверное…

Шаги, а затем она смаргивает, глядя на перевернутого Уилсона.

Он склоняется к ней и шепчет. Ты с кем это болтаешь? Затем зовет ее, чтобы шла за ним, и забираются они за горку, находят, где сесть на пружинистом вереске. Он смотрит через плечо и шепчет. Бают, братец твой попался.

Колли? думает она. И быстро ловит себя за язык.

Говорит, горазд он был трепаться, это уж точно.

Глянь-ка.

Вытаскивает из сумки тяжелый на вид пистоль.

Хе! вскрикивает Колли.

Уилсон пытается ей всучить его, но она отшатывается даже от прикосновения.

Говорит, тебе на что эта штука?

Уилсон говорит, это кремневый кавалерийский пистолет, идиёт. Настоящий убой.

Колли говорит, дай попробовать.

Уилсон говорит, он не заряжен, по крайней мере сейчас нет. У него есть пара. Кабы у меня был второй, я б тебе дал.

Вновь глядит через плечо, в глазах у него насмешка, затем опускает оружие к себе в сумку.

Она говорит, что ты собираешься с ним делать?

Он говорит, у остальных есть оружие, верно? Точно как у «Белых ребят».

Клэктон опорожняет оловянную кружку и убирает ее во вьюк на муле. Прищуривается вдаль и сплевывает. Похоже на крепкий дождь, ребятки, говорит он.

Саундпост оглядывает Клэктона одним глазом. Интересный у вас кисет на шее, мистер Клэктон. У вас табак разве не сохнет в нем? Такая материя, видите ли, не очень желательна.

Она замечает, как торс у Клэктона вроде бы напрягается. Стоит, поджав губы. Затем роняет руки и говорит. Этот кисет сделала моя мать, очень давно. Уилсон, передай-ка ту кружку.

Вам, мистер Клэктон, нужно что-нибудь вот такое…

Она не знает почему, но выплескивает опивки из своей кружки близко от головы Саундпоста. Он тотчас умолкает, таращится на нее, она таращится в ответ, видит островок синевы, затерянный в буро-морском глазу.

Говорит, вы сказали, похоже, дождь на весь день, мистер Клэктон?

Клэктон повертывается и вперяется в нее. На весь день? говорит. Трудно понять. Может, просто ливень.

Саундпост обращается к благосклонному вниманию Уилсона, извлекающего колючку из коровьей бабки. Помахивает своим кисетом, кожа красная, как сушеная оленина. Взгляни, как обит он промасленным шелком, говорит Саундпост. Я читал о такой выделке в какой-то газете. Это венгерский манер, называется «капошвар». В Лондоне такое у всех. Промасленный шелк позволяет сохранять должную влажность. Взгляните, Клэктон. Видите…

Она наблюдает, как Клэктон чешется, как будто Саундпост докука, слепень, кусающий за шею. Едва не кричит. Уилсон, кружку.

И опять у Уилсона эта хитрая улыбка на лице. Тянет рыжую руку к кисету Саундпоста. Дайте пощупать, дайте пощупать.

Свят милуй, ты со своими грязными руками. Если хочешь себе такой, дам тебе адрес, когда окажемся в Ньютаунбатлере.

О городе этом она от Саундпоста уже слышала, раза три или четыре. Ньютаунбатлер. Должно быть, туда они и направляются, думает она. Спрашивать, что это за место, она опасается. Вроде отменный город, со слов Саундпоста, хотя Колли говорит, это небось дыра какая-то. Брат Саундпоста именитый лекарь. Сам он теперь станет городским стряпчим, так он сказал. Двоюродным его принадлежит половина лавок на Главной улице. А еще упоминал он молодую женщину. Некую Мэри Блэк или, может, Уайт, он собирается на ней вскоре жениться, как только доучится, а ферма начнет себя окупать. Она воображает себе эту молодую женщину, волосы лежат ладно, темны и вьются локонами. Как по-особенному она сидит, скрестив ноги, щиколотки в модных чулках, и томно улыбается Саундпосту, подается к нему в кружевном платье – нет, в белой тафте, – рукава кружевные, улыбается мягко, мягкие перчатки добираются до запястья, и молодые люди приглашают тебя на танец, и сам танец, и как они пахнут и шепчут тебе, и запах их ты вдыхаешь, прежде чем отстраниться…

Уилсон встает и выкликает. Ну так, ребята, писькомерка на дальность. Спорим, я отсюда затушу костер.

Она смотрит, как он расстегивает портки, и не знает, куда спрятать глаза, Уилсон извлекает его рукой – хер свой, говорит Колли, и не смей глядеть. Она резко отвертывается, всматривается в камень и лишайник на нем.

Уилсон откидывается назад и выдыхает из себя дугу желтой мочи, что долетает до кромки костра.

Клэктон говорит, да ты этой штукой и маргаритку б не сбил.

Уилсон стоит, рьяно тряся своим органом. Упирается взглядом в Клэктона. Ну давай тогда ты, раз так.

Клэктон с этой своей почти улыбкой, но не говорит ничего.

Уилсон повертывается к ней. Твоя очередь, Тим. У этого мужика обвеска все равно что у младенца. Он и портки-то себе обоссать не сможет.

Саундпост сидит, бормоча что-то себе в тетрадку, и взгляд поднимать отказывается.

Колли говорит, я б мог отсюда на сапоги ему нассать.

Покряхтывая, направляет голос на Уилсона. И не надоест тебе. Я поссал пять минут назад.

Клэктон глотает из фляжки, горло у него дергается.

Сборище недохерков, говорит он.

Горб холма высится в совершенном ладу с самим собою. Ветер словно бы дует со всех сторон, однако ж мало что слышно, кроме их движения. Вьюки на муле поскрипывают ему под шаг. Шлеп по шкурам да бух-бух коровьих копыт. Взмет рогов. Она смотрит, как свешивает Уилсон трубку из уголка рта. Напевает сам себе, перебирает пальцами правой руки незримый мелодеон. За гребнем холма тропа сбегает вниз, к мелкой реке, что пересекает тропу крестом. Клэктон ведет ближе к воде, и тут вдруг она чует некую невысказанную тревогу, и язык ее устремляется крикнуть, да только стадо уже расщепилось. Внезапный порыв, и вот уж грохот копыт во все стороны, и мужчины орут и бросаются вдогонку, и она слышит, как вырывается у Саундпоста проклятье. Он мчится за остальными вниз с холма, тело его странно расхлябанно на бегу, и она следом, задыхаясь, видит: Уилсон и Клэктон не всполошились и спокойно кричат, Уилсон со своими «тпру» и охотничьими посвистами, собаки кружат вокруг стада. Пошли! Пошли! Клэктон спотыкается по болоту, чтоб перехватить двух коров. А ну! А ну! Чтоб вас, мерзавки.

Несмысленными стопами надвигается она прямиком на трех животных, руки раскинуты, слышит, как ревет на них. Глаза в глаза встречаются они, она смотрит в коровьи глаза, а там первоосновной страх, свойственный таким животным, и она чует свою над ними власть. До чего легко этим зверям было б затоптать тебя, думает она, вмять твою голову в болото. Однако ж ты побежала на них без страха. Она машет руками и успокаивает их, гонит к остальному стаду. Выискивает взглядом, что ж так напугало скотину, быть может, некий звук, какого мы, остальные, не услышали, или вид какой-нибудь птицы, бо и у скота имеются свои суеверия.

Щеки у Саундпоста ошкурены смятеньем. Выпучив глаза, таращится он на стадо и дергает себя за волосы. На то, чтобы согнать коров воедино, уходит двадцать минут, и теперь, по словам Клэктона, их надлежит оставить на добрые полчаса, чтоб успокоились. Саундпост потерял в кутерьме свою перьевую ручку и шляпу, желает, чтобы все об этом знали. Винит Клэктона и в этом, хотя он-то как может быть виноват? думает она. Клэктону хватает хлопот с перегоном, чтоб еще следить за чьими бы то ни было карманами.

Колли говорит, тошнит от его нытья – идиёт лошажьи зубы, вот он кто, ничего-то не знает о скотине, а будь у меня то перо, я б тебе сказал, что б я с ним сделал.

Саундпост на четвереньках прочесывает вереск, и тут Уилсон подбирает его шляпу и приносит ее хозяину. Саундпост встает, отряхивает шляпу. Я обязан перед всеми вами извиниться, говорит он. Стыд и срам что за речи прозвучали из моих уст. Но вы должны были вести их через реку, Клэктон, по одной. Не знаю, чем вы там внизу занимались. Так и знал я, надо было прихватить лошадей. И где же тот дождь, о котором вы сообщали?

Уилсон держит Саундпоста в прищуре. Подается к ней. Лошадей? О чем он, нахер, толкует?

Клэктон кивает на Саундпоста. Бросайте орать, а не то опять животных распугаете. Уилсон, угомони собак. Никаких свистов и окриков.

Небо старая ветошь, пятном на нем солнце. После такого-то распугалова держать стадо кучно работа медленная. Вместе с собаками они выписывают широкие петли вокруг скотины, та теперь движется не как единый ум. Когда какая-то корова забредает глубоко в рытвину, чтоб ее оттуда вызволить, Саундпосту приходится тянуть за веревку, а остальным троим приподнимать. Притих даже Уилсон. Черной болотной водою он лоснится от сапог до бедер.

Но вот Клэктон окриком приводит стадо в неподвижность, стоит, почесывая шею. Саундпост топает мимо, болтая руками. Она идет вперед вместе с Уилсоном, пока не видят, что там. Узкая дорога, проложенная телегами и протоптанная, полностью глохнет в осоке. До чего странно, думает она. Эк дорога без всякой причины дальше никуда не идет. Она щурится на далекую даль, но там вроде бы ничего, кроме болот, низких бурых холмов и, быть может, смутной зелени, не разобрать.

Саундпост чуть ли не кричит на Клэктона. Я думал, вы знали, куда шли.

Клэктон говорит, эта дорога, которой мы держались, должна была пересечься с главной на Петтиго. Я ее знаю в голове у себя.

И где же мы, в таком случае?

Мы рядом с Петтиго, сдается мне.

Насколько рядом?

Не знаю. Сколько-то миль.

Свят милуй. Двигайтесь дальше, значит, в общем направлении.

В общем направлении чего?

Того, куда дорога должна была вести.

Но дорога не ведет никуда, мистер Саундпост. Судя по всему, не той дорогой мы исходно двинулись.

Свят милуй! Милуй!

Видимо, придется идти через болото, как мы и шли.

Матерь всего страстотерпия. Я это и сказал.

Сказали вы вот что…

Свят милуй! Милуй! Оставьте уже.

В долине близ Петтиго ожидалась хижина були, но долины нет, и надежды на нее теперь тоже. Саундпост бубнит себе под нос обо всех этих заминках. Она смотрит в небо и видит, как день влачится к темноте своей. Цвета болота затеняются до слияния.

Клэктон говорит, что скажете, мистер Саундпост, насчет того, чтоб заночевать тут под открытым небом? Будем поочередно не спать, чтоб приглядывать за скотиной.

Она всматривается Саундпосту в лицо. Тот бормочет и топает ногой. Интересно, бывают ли лица красней этого? Мул, чтец мыслей, притоптывает и громко взревывает.

Колли говорит, слышишь, как оно начинается по-лошадиному, а потом делается ослиным «и-а»?

Он принимается иакать и на одном дыхании еще и ржет, и продолжает это, пока она не стукает себя кулаком по голове и не выкрикивает «хватит». Уилсон бросает на нее странный взгляд. Ты это кому? спрашивает он.

Саундпост все еще вперяется в Клэктона. Говорит, давайте поступим здраво и доберемся вон к тем деревьям. Он показывает на рощицу далеких елей, что уже объемлют тьму. Здесь мы на милости холода и ветра. Животные разбредутся.

Уилсон говорит, это умней всего, что за сегодня было сказано.

Клэктон оборачивается и качает головой. До тех деревьев мили три, по моим прикидкам. Когда мы там окажемся, будет полная темнота. Да и в любом случае тут родник рядом. Прислушайтесь.

И-а, говорит Колли.

В последнем свете разбивают они стоянку, каждый выскоблен до безмолвия. Их тени, раскиданные неверными очерками в трепете ветром прокопченных фонарей. Гляди, говорит Колли. Тучи похожи на ветхую грудную клетку какого-нибудь стародавнего великана. Но недосуг ей глядеть. Уилсон рубит болотный валежник. Клэктон возится с огнивом, лицо его вспыхивает во тьме. Оно как лицо, зримое во сне, думает она, лицо мертвеца, о котором вспомнили. Задается вопросом, как так получается, что во сне можно увидеть кого-то давно забытого. Иногда думает вот так о своем отце. О том, что она никогда не знала его так, чтоб помнить, и все-таки во сне есть тени, до которых можно дотянуться. Ловит себя на том, что зачарованно смотрит на Клэктона, на еще одну вспышку его лица: мог бы такой человек быть ее отцом?

Вскоре все они вчетвером обняты сиянием малютки-костра. Саундпост кажется взбудораженным, топчется вокруг своей скотины. Они слышат, как он вздыхает сам с собою, вновь и вновь, словно скорбящая старуха, пока Клэктон не выговаривает себе под нос, вы послушайте эту Дейрдре, дочь печалей[25]. Троица смеется, как заговорщики, однако странное чувство возникает в ней от собственного смеха. Вроде и смеяться над этим глупым вздыхающим человеком хочется, и вместе с тем и утешить его.

Воздух вскоре уж густ от подгорающих Клэктоновых толоконных лепешек. Саундпост ворошит костер. Уилсон услаждает стадо какой-то самодельной песней, горестный напев, думает она. Жалеет, что не утопить в этой песне Коллину болтовню. Наблюдает, как Саундпост снимает шляпу и щурится, прислушиваясь к пению, словно слух его теперь в глазах. Свят милуй мя, говорит он. И впрямь умеет же Уилсон этот свой мелодеон удавить.

Клэктон пробует пальцем воду в котелке, затем выпрямляется и трет колени. Кивает на Уилсона.

Говорит, этот парняга утверждает, что скотину можно обучить музыке. Бродячий цирк из нас сделать хочет.

Одна колли исторгает вой, и все они соскальзывают в смех.

Она говорит, это даже не музыка, а какой-то слух о скверной песне.

Колли говорит, то песенка, от которой старая корова сдохла.

Все впадают в безмолвие, едят, пьют, а затем каждый расслабляется в созерцанье. Огонь бросает на ветер мириады лиц. Она подносит горящую деревяшку к своей трубке.

Колли говорит, дай мне подержать Саундпостов мушкетон. Хочу глянуть, как он устроен.

Ты вообще дашь моей голове покою?

Ну-ка спроси его, а.

Уилсон говорит, слушайте.

Она слышит далекий звук церковного колокола.

Клэктон говорит, как я и сказал, мы всего в нескольких милях от Петтиго. Кто хочет первую стражу стоять?

Она чувствует, как Саундпост разглядывает ее, хотя темны лучи его глаз. Что ты там спрашиваешь? говорит он.

Она возвышает голос. Дайте глянуть на мушкетон.

Он говорит, милуй-милуй! Это ружье моего брата.

Клэктон говорит, а ну прикину. Того самого именитого лекаря из Ньютаунбатлера.

Долгий миг Саундпост вперяется в нее, а затем тянется к ружью, но Клэктон подается вперед и Саундпоста останавливает.

Говорит, ружье это заряжено, негоже ему в руки всяким малолетним бестолочам попадать. Дурацкие происшествия нам ни к чему. Ни к чему, чтоб какой-нибудь дурак споткнулся о ружье.

В рябь-свете можно разглядеть, что Клэктон Саундпосту улыбается.

Ей на колени падает ружье со всей его внезапной тяжестью. Саундпост вроде как доволен собою. Клэктон бормочет что-то и вновь принимается чесаться.

Колли говорит, как прикидываешь, смогу я это ружье разобрать?.. Спорим, я…

Саундпост забирает у нее ружье. Постанывая, Уилсон встает и растирает себе колени. Тихонько подходит к корове, пристраивает ее голову к себе на руки, пальцами трет ей щеку. Как по волшебству, голова животного поникает, словно его мгновенно усыпили, думает она. Корова вздыхает и ложится.

Саундпост вскакивает. Милуй! Милуй! Как тебе это удалось?

Уилсон стоит, наполовину затененный, очерченный светом костра. Когда заговаривает, она слышит в голосе у него тьму. Говорит, этой уловке таких, как вы, не обучишь.

Первую стражу стоит она, но жалеет об этом. Будь у ночи глаза, что бы она увидела? Очертания ее сидящей фигуры. Фонарь, преданный темноте. Глаза, как слепец, вперяются в то, чего не увидеть. Думает, будь у ночи уши, услышала б она шум моего сердца? В ушах продолжает отзвучивать рассказ Клэктона о болотных мертвяках. Убитые, говорил он. Упавшие к погибели своей, пьяницы и дураки, забредшие в болотные рытвины и не выбравшиеся оттуда, язычники, затонувшие в топях, юные девицы с церемониально перерезанным горлом, брошенные богам, женщины, выкраденные у возлюбленных разбойниками и привезенные сюда, чтоб над ними зверствовать, великие воины, павшие и забытые, убитые вожди, дети, рожденные не с той рукой, или с хворым плечом, или не у той женщины, или чересчур рано без благословенья Божьего, или не с тем близнецом, увечные и немощные, забитые камнем за кустом, потерянные и забытые во всей истории, лежат там в той тьме. Болота эти полны таких мертвецов, покоятся они, выжидают, пальцы их долги и буры, ногти крученые продолжают расти тысячи лет, выжидают, чтобы выбраться наружу.

Глаза одного лишь Клэктона видны ей в проблеск-свете. А затем рот его, широко распахнутый, застывший смех, словно не смеется он вовсе, а подает знак о некой угрозе зверства, словно стал он одним из тех давних мертвых с раззявленными ртами. Уилсон рядом с ним корчится со смеху.

Колли говорит, они тебя попросту морочат – это просто шутка такая, то, что он рассказал, – будь сейчас Саунь, другое дело, но ты же знаешь правила: никакому бесу выход в обычную ночь, как теперешняя, не дозволен.

Трое эти все скудоумные, говорит она. Даже Саундпост. Гордый и скудоумный, как глупая курица, при этих его замашках. Хорошо, что он перо свое потерял. И я знаю, что ничего там нету, одно только болото. И одна скотина. Большинство еще не спит. Темнота такая же, как в Блэкмаунтин. Если вдуматься, при всех тех годах тишины на холме нам всегда было хоть бы хны.

Колли говорит, а если скотокрады придут угнать стадо, разве ж не потому вся эта охрана?

Никто не знает, что мы здесь.

Тогда зачем сторожить, зачем Клэктон лежит с ружьем на груди – вряд ли мы по тем холмам прошли незамеченными: как скотина ревет, слышно за мили.

Мы здесь, чтоб скотина не разбрелась. Вот и все. Оставь-ка голову мою в покое.

Позже она думает, может, он и прав. Болота обширны, как море во тьме. Что там старик Чарли говорил? Всегда держись того, чтоб видеть море, а если не видишь его – выбирайся из него. Она представляет себе, как могут выглядеть скотокрады. Фигуры, тихонько крадущиеся по болоту, ватага мужчин, лица скрыты под крепом. Видны лишь белки глаз. Наверняка шли бы с фонарем. Будь оно даже в миле отсюда, фонари видать будет, они ж мерцают, как звезды. Она вновь вперяется во тьму. В любом разе, шепчет она. Как они отыщут нас в этой черноте?

Я тебе скажу как, – ты только послушай, как коровы шаркают да вздыхают.

Веки у ней словно камни, уж так она устала. И вместе с тем удивительно, как остальные могут спать притом, что Клэктон чешется да храпит. Ты обязана бдеть. Ты обязана бодрствовать. Ты обязана быть готовой, если что-то случится. Воображает себе пуку в облике того Ослолицего парняги Бойда, блуждающего по болоту впотьмах. Его зловещий смех. Замышляет, какие б сыграть с ними шутки. Если идет к ним пука, фонарь не понадобится. Пука задует свечку луны, просто чтоб запутать их ко всем бесам. Она вновь вспоминает, что рассказывал Клэктон, о тех мертвых язычниках, принесенных в жертву богам. Упирается, не дает уму соскользнуть в сон. Принимается воображать себя молодой женщиной и каково это, остаться брошенной на болоте как подношенье. Воображает себя болотным мертвяком – мертвой… каково это, когда больше не можешь говорить или пошевелиться хоть как-то, не язык, а струйка-вода у тебя во рту, молчанье земли на покинутом месте сердца твоего – вкус торфа, вкус дождя, даже вкус улитки, вкус десяти тысяч дней и ночей и звук ручья в твоих волосах держит их в чистоте… сон-скольз-сон… и вот уж она поет птицам – трясогузкам и каменкам, грачам и воронам… и тут слышит – звук едва различимый, как сама мысль, слышит громче – звук других голосов, женщин, кого-то зовущих, и она сама откликается песней, похожей на крик, и лишь тогда слышит голос женщины самой ближней к ней, женщина зовет ее по имени – Грейс, поет она, Грейс, – и начинает рассказывать ей о девочке, потерявшейся на семь лет, на семь лет в глухомани, семь лет с мертвецами, где превратишься в старуху, а когда вернешься, никто не поймет, кто ты такая, – и знает она голос этой женщины, этой женщины, которая просит ее дать слово… останься сейчас со мной на семь дней и семь ночей, останься со мной вот так, и я тебя вознагражу, я спасу тебя от семи лет в адском узилище, где превратишься в старуху ты, я возвращу тебя в Блэкмаунтин, словно не минуло нисколько времени… и пытается она ответить, сказать той женщине, что останется, но слова остаются несказанными и никак не выходят у ней изо рта, и она кричит немо по-над безмолвьем земли, по-над горами и полями болотными, бо никому не услышать, бо некому слушать, и вот уж та женщина у ней за спиной, руки кладет ей на плечо, женщина говорит шепотом, и теперь ее слышно, руки дрожат у нее на плече, и голос говорит вслух… ты там не спишь, парнишка? Ты уснул на посту? И видит она котоглавую женщину. Видит мужчину с двенадцатью пальцами. Видит пуку, что сидит рядом с ней, тяжко дышит. Это Клэктон с его смрадом джина, и по́том, и масляными волосами.

Она моргает ему.

Конечно ж, не сплю. Просто думаю, вот и все.

После своей стражи она изможденно падает спать, а потом и еще глубже, за пределы сна, в отмену себя, чтоб то, что есть ночь, проникнуть внутрь не могло. Когда просыпается без сновидений к первому свету дня, она как лесина, не тронутая там, где упала. Топот Уилсоновых сапог, вот что будит ее. Она буркает на него, чтоб шел нахер. Он опускается на колени и шепчет. Что-то ночью случилось. Саундпост все равно как сбесился. С ума сходит от подозрений. Говорит, нас выследили.

Она помаргивает, глядя туда, где должно быть солнце, и видит, что костер догорел. Клэктон разговаривает с Саундпостом, покашливая в кулак. Она встает, охлопывает себе плечи, чтоб согреться. Говорит, если что-то не так, почему нас не разбудили?

Наблюдает, как Саундпост пересчитывает стадо.

Уилсон говорит, я ничего не знаю. Мне Клэктон сказал, когда я проснулся. Говорит, слышал ночью что-то странное, когда была его стража, но что именно, не говорит, ничего вообще не объясняет. Но курок взвел, и не успел взвести, как Саундпост тут как тут, седалище портков своих умащивает. Саундпост хотел всех нас будить и зажечь фонари, но Клэктон сказал, если сейчас опасаетесь за сохранность своего стада, это последнее, что стоит делать. Они поэтому вот так ждали до рассвета, и теперь оба два уставшие, и я спросил Клэктона, что он видел, когда солнце встало, а он мне говорит, ничего они не видели, вообще нечего было видеть, кроме нас двоих, спавших, да коров несколько чуток разбрелось, но недалеко, и…

Саундпост топочет к ним. Лицо у него сморщено от ярости, насасывает зубы свои. Милуй! Милуй! говорит он. Я так и знал. Нас обокрали. Одной коровы не хватает.

Уилсон встает и хмурится, быстро пересчитывает пальцем. Вы ошиблись, мистер Саундпост, говорит он. Я насчитываю тридцать четыре коровы, и ровно столько было у нас вчера вечером.

Нет, говорю тебе, нет. Одного животного не хватает.

Колли говорит, они что, вообще дураки, пересчитать коров по головам, что ли, не могут?

Она говорит, я насчитала тридцать три коровы.

Уилсон поглядывает на нее. Я так и сказал.

Нет, не так, говорит она.

Саундпост яростно чешет нос кулаком. Милуй! Мы вышли с тридцатью четырьмя коровами. Взгляните сюда. Показывает им тетрадку, и ей, чтобы прочесть его мелкий почерк, приходится щуриться. Палец постукивает по странице. Тридцать четыре. Видите. У меня записано было.

Возможно, скотокрады все же случились, говорит Колли. И попросту увели одну корову.

Она говорит, словно болото разверзлось и заглотило.

Все смотрят на Клэктона, но тот говорить не торопится. Стоит очень неподвижно и вглядывается в просторы болот, глаза красны и тяжелы от недосыпа. Наконец произносит, есть болотные омуты такие большие, что и человека заглотят. Может, стоит еще раз осмотреться.

Саундпост вдруг разворачивается и наставляет палец Клэктону в лицо. Закупочная стоимость той коровы, говорит он. То была ваша ответственность. Заблудились мы из-за вас. Я вам плачу, чтоб этого не было. Предстоят вычеты.

Клэктон двигается на шаг ближе к лицу Саундпоста. Говорит, закупочная стоимость той коровы? Или беззаконная цена, которую вы за нее заплатили?

Что-то ползает по ней всей. Словно щекотка насекомого, сдвигающаяся в сторону, стоит только почесаться. Подумывает, что, может, у нее то же, что и у Клэктона, однако понимает, что это засохшая грязь и пот. Вонючая ты сучонка, говорит Колли. Когда последний раз мылась? Воняешь, как коровий зад, – окажись тут мама, она б тебя в реку закинула вместе со всеми твоими говешками.

Она знает, что оно так и есть, но что ж ей с этим поделать? Клэктон с Саундпостом выпрастывались у нее на глазах из своих рубашек и мылись в речной воде, потому что они того сорта люди, какие моются. Саундпост гладкий да глянцевитый по самые жабры, покуда от брызг не взвоет, весь в мурашках. Клэктон стоит, как оборотень, наполовину то существо, каким становится во сне. Плечи косматы, как щетка, грудь мездра, кожа вся в красной сыпи. Негромко гудит, поливая себе загривок. Мокрая рука залезает в штаны, мужское достоинство моет рьяно. Ни тот ни другой вроде как не замечает, что она не моется. Уилсон не моется тоже.

Ну и ладно, думает она. И хвала небесам еще, что одежки эти на ней висят. Спасибо, что рубаха болтается, как рыхлый мешок. Бо перемены есть в ее теле эти последние несколько месяцев, они ее и радуют, и тревожат. Набухание у ней на груди стало хуже, или лучше, это как посмотреть. Хотелось бы ей снять рубаху да разглядеть себя, но как это устроить? Вместо этого она себя ловит на том, что рука у ней то и дело забирается под рубаху, будто и не ее вовсе. Как рука бродит у ней под рубахой с утра до ночи. Странная чувствительность, похожая на боль. Уилсон заметил, ржет и говорит остальным, у Тима та же чесотка, что и у Клэктона! Как делает она вид, будто чешется, а сама-то берет в чашку ладони то место, где становится женщиной. Я становлюсь как мама, думает она.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ср.: «Но уже рождалась на свет / Угрожающая красота» (У. Б. Йейтс. Пасха 1916 года. Перев. А. Сергеева).

Вернуться

2

«Песня Симеона» (1928), цит. по пер. О. Седаковой. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

3

«Божественная комедия. Ад», песнь VIII, цит. по пер. М. Лозинского.

Вернуться

4

Очерки. Цикл первый, «История» (1841).

Вернуться

5

Грейс (англ. Grace, от лат. gratia, благодать, милость, милосердие) – одно из так называемых имен добродетелей, получивших распространение у пуритан начиная с XVI в.: среди них, например, Хоуп (англ. Hope, надежда), Фейт (англ. Faith, вера), Пруденс (англ. Prudence, от лат. prudens, здравомыслие, умелость), Пейшенс (англ. Patience, от лат. patiens, терпение, превозмогание) и т. п.; ныне эти имена дают вне всякой связи с религией.

Вернуться

6

Здесь: хрюша, от ирл. muc, «свинья».

Вернуться

7

Лампер (англ. lumper) – старинный негибридный сорт картофеля, имевший наибольшее распространение в Ирландии с начала XIX в.; к периоду Великого голода почти никакие другие разновидности картофеля и, шире, сельскохозяйственных культур ирландскому крестьянству доступны не были.

Вернуться

8

Пука (ирл. púca, «дух», «привидение») – персонаж кельтского фольклора, злобное существо, поросшее черной шерстью, приносящее вред человеку. Нередко являет себя как лошадь или козел.

Вернуться

9

Излагаемая история – из легенд о Кормаке мак Арте, одном из, возможно, исторических верховных королей Ирландии, правивших в промежутке между II и IV в.

Вернуться

10

Считается, что последнего волка подстрелили в 1786 г. в графстве Уиклоу.

Вернуться

11

Buachalán (ирл.) – мальчонка.

Вернуться

12

Искаж. от ирл. spailpín – сезонный рабочий, бродячий батрак; также плут, проходимец.

Вернуться

13

Согласно письменным свидетельствам современников Великого голода в Ирландии, у умиравших от голода людей, в том числе детей, помимо очевидных признаков истощения, отмечалось зарастание лица тонким волосяным покровом. Ныне известно, что этот покров, называемый лануго, – естественная реакция организма на анорексию. В XIX в. некоторые британские газеты использовали эту информацию в доказательство того, что ирландцы эволюционно примитивнее англичан.

Вернуться

14

Вероятнее всего, Колли снился народный герой Ирландии Хью Роу О’Доннелл (Рыжий Хью О’Доннелл, ирл. Эй Руа О Дональ, 1572–1602), король Тирконнелла, глава клана О’Доннел, одна из ключевых фигур Девятилетней войны – восстания ирландских кланов против английского господства.

Вернуться

15

В XIX в. выселение ирландского беднейшего крестьянства из домов и с земли происходило повально; только с 1846 по 1853 г. было выселено более 70 тысяч семей; как правило, чтобы заставить людей покинуть дома, шерифы или другие представители исполнительной власти частично или полностью уничтожали жилье.

Вернуться

16

Carraigín (ирл.) – букв. маленькая скала; так называется красная водоросль, известная также как ирландский мох, широко употреблялась в пищу.

Вернуться

17

Ратмаллан находится на западном берегу фьорда Лох-Суилли, на противоположном берегу от Бункраны. Так называемое Бегство графов произошло 4 сентября 1607 г. после поражения ирландских сил в Девятилетней войне – очередном восстании против английского владычества, когда более девяноста ирландских аристократов – потомков ирландских королей и вождей кланов – навсегда отплыли из Ирландии в континентальную Европу.

Вернуться

18

Конвой – поселок на востоке ирландского графства Донегол.

Вернуться

19

Искаж. от ирл. baile – букв. место, селенье.

Вернуться

20

Dailc (ирл.) – здесь: толстяк, пухлый коротышка.

Вернуться

21

«Hó-bha-ín, hó-bha-ín, hó-bha-ín, mo ghrá» (ирл.) – «ай люли-люли, любовь моя», строка из старинной ирландской колыбельной.

Вернуться

22

Искаж. от ирл. buaile («место доения на летнем выпасе», «хижина пастуха»), здесь: кочующий пастух, живущий за счет молока и масла, получаемого со своего стада.

Вернуться

23

Искаж. от ирл. gabhdán (га́удан) – простофиля.

Вернуться

24

«Белые ребята» (англ. The Whiteboys, ирл. na Buachaillí Bána) – система тайных крестьянских объединений, действовавшая в Ирландии с 1760-х и вплоть до конца XIX в.; «Белые ребята» боролись против национального и социального угнетения (действовали обычно ночью, надевая поверх одежды белые рубашки) и защищали права крестьян-арендаторов. В ответ на захват английскими землевладельцами общинных угодий, сгон крестьян-арендаторов с земли и увеличение ренты совершали налеты на поместья, чинили самосуд.

Вернуться

25

Отсылка к трагической героине Уладского цикла ирландской мифологии Дейрдре, дочери Федлимида мак Далла, сказителя при дворе легендарного короля Конхобара; также известна как Дейрдре Печальная, ирл. Deirdre an Bhróin.

Вернуться