Алексей Куйкин
Хохловская волость Смоленского уезда. Интересные разности

В моих генеалогических поисках в Государственном архиве Смоленской области мне, надо отметить, крайне повезло. Все мои родственники как по отцовской, так и по материнской линиям, жили в пределах одной волости Смоленского уезда и даже состояли в приходе одной церкви. В этой же волости жили предки по материнской линии моей жены. Посему пыльных архивных бумажек мне пришлось перелопачивать в разы меньше. И вот теперь, дорогой мой читатель, мне хочется поделиться с тобой разной, на мой взгляд интересной информацией о Хохловской волости Смоленского уезда. Итак, …

Иногда стоит оторваться от чтения фэнтэзи да всяческих триллеров и почитать что-нибудь полезное и где-то даже научное. Вот я и поискал знакомые названия в книжке Владимира Анатольевича Прохорова «Смоленщина в документах Литовской метрики первой половины семнадцатого века. Владельцы и их маетности». Посмотрим, что за деревни подревнее Хохлово будут в наших местах.

Для начала собственно Хохлово, волостной центр всё ж таки.

101: 228об. Марциану Корвину Госевскому, войсковому Смоленскому, ротмистру, в уезде Смоленском в волости Дубровенской в урочище Хохле, на верховьях ручья Хохлы, 30 волок на фольварк, 1625 год.

Марциан дядька, похоже, непростой, родственник воеводы Смоленского Александра Корвина Госевского

108:237 Григорию Ладовскому, проводнику в уезде Смоленском в волости Дубровенской 4 волоки на пустоши Церковище над Ухиньей, за гостинцем (дорогой) Жарновским пожизненно. 1634 год

108: 237 Алексею Стасевичу, проводнику, в уезде Смоленском в волости Дубровенской 4 волоки пустоши Церковище пожизненно, 1634 год.

Об этих Церковищах, что неподалёку от Вербилова есть ещё один документ…

В столбцах Поместного приказа по Смоленскому уезду. Это список с купчей 1645 г. шляхтича Данилы Легезы у калауза замка Смоленского Григория Лядомского на 4 волоки на урочище Церковищи Киселевы на р. Ухине (Уфинье) в Дубровенском стане Смоленского уезда.

Г. Лядомский подробно описал обстоятельства возникновения слободы и изменение положения поселенцев: «по експедицыи военной в року тысеча шестсот трыдцать пятого осели на слободе през лет осмь были, а потом чрез лет колко на окладе будучы, платить повинность великую полнили» и перечислил их поименно, указав место их происхождения. Из четырех слобожан-дворовладельцев двое были «родом з Оршы», один «з Лукомли» и еще один –«з Лукомщызны»

А вот король Сигизмунд Третий в 1610-1612 годах жалует русских дворян землями. И что мы видим? Михаилу Неелову на поместье его… да в Дубровенском стану половину деревни Лоевы 07.08.1610 года

А вторую половину Лоевы Максиму Неелову от того же числа…

Смолянину Ивану Петрову сыну Монастырёву дан лист на старое его поместье, а в нём: … да в Дубровенском стану пустошь Немощёнка, Киреева тож 12.12.1610 года (это то место, что нынче хохловские обыватели обзывают Имащёнкой.

Есть в этой умной книге ещё и записи из «Книги подымного сбора за 1650 год». А вдруг и там есть что знакомое?

… Господин Ян Воеводский, подсудок Смоленский, с маетностей своих Корытна и Подклетна в Дубровенском стану, с жилого з 2 дымов, да с 5 слободчиков 7 золотых 15 грошей

Афонасий донец Голдыжной с маетностей своих … да с Киселёва в Дубровенском стану, под грацким ведомомо будучего, с 2 слободчиков 1 золотой. Киселёво то тоже более чем древняя деревуха.

А вот ещё какую интересную штуку нашёл в литовской метрике.

108:486 об. Криштофу Костюшко право доходить по Яшке и Богдане Красчонках, простого происхождения, которые назвались Михъновичами, на службе казацкой, 8 волок в воеводстве Смоленском от Боровой над Есенной речкой. 1636 год

То, что сейчас называется Михновкой – это село Рождествено. А вот по правую руку от Краснинского большака, как раз на горке после речки Ясенной была деревня Михновка, как я это дело понимаю. Ага, земля Михновичей – Михновка.

Земля, вся жизнь крестьянская вокруг неё вертится. А ежели ты оказался в статусе безземельного? По всяким разным причинам, не повезло в жизни. Что делать-то? Что-что, всеми правдами и неправдами доказывать, что ты не верблюд…ну в смысле права свои на любой завалящий кусок этой самой земли. Хреново быть безземельным. Вот и парочка примеров из Хохловского волостного суда.

Безземельный крестьянин Антон Константинов в Хохловском волостном правлении заявил, что отец его Константин Афанасьев, из бывших дворовых людей, пристал во двор к деду его Никите Семёнову, у которого на тот момент было два надела земли в деревни Фролы. Но сельский староста Илларион Ефремов забрал один надел себе, а другой передал брату своему Никифору Ефремову, который только что вернулся из армии. Вот Константинов и просит присудить надел Никифора ему. На волостном суде Никифор Ефремов удивлённо разводил руками «Мужики, да вы чего? Мне этот надел общество определило, лет 25 тому назад, как со службы пришёл». А вот жители Фролов волостным судьям объяснили, что после смерти Никиты Семёнова, его вдова приняла зятем к дочери во двор безземельного Константина Афанасьева. Однако тот через некоторое время ушёл из деревни, оставив землю с накопившимися на ней недоимками. Недоимки общество заплатило и передало надел Никифору. Константин Афанасье жив и теперь, а вот сынку его нечего рот разевать на чужую землю. Волостной суд оставил просьбу Афанасьева без удовлетворения. Тот обжаловал решение в Уездный съезд. Упирал на то, что свидетелям из Фролов Никифор Ефремов выставил ведро водки, потому то, они и сказали в его пользу. Однако господа дворяне, принимая во внимание, что Антон Константинов является безземельным крестьянином, к обществу деревни Фролы не приписан, постановили оставить его жалобу без уважения.

В том же 1895 годе два брата-акробата из деревеньки Хрутчино Фёдор и Стефан Прокофьевы озадачили Хохловский волостной суд жалобой на всех своих одновотчинников (а их всего-то 4 двора). Якобы по уставной грамоте на самого Фёдора, отца его Прокофия Яковлева, деда Якова Гаврилова и брата Василия Прокофьева было выделено 4 надела пахотной и усадебной земли. Так как к настоящему моменту все вышеназванные, окромя Фёдора, умерли, то он с братом претендует на эти самые наделы. В волостной суд Фёдор и Стефан представили и копию уставной грамоты, и ревизскую сказку. Всё чин по чину. Хрутчинские мужички на суде офигели от таких запросов. И объяснили, что вольноотпущенные помещика Петровского Прокофий Яковлев с семейством при наделении землей, от надела наотрез отказались. И с самого выхода на свободу считаются безземельными. Волостной суд рассмотрел указ Смоленской казённой палаты от 9 сентября 1863 года за номером 16 718 из которого видно, что отец и дед Прокофьевых, а также сам Фёдор приписаны к Сосинской волости (к 1895 году вошедшей в Хохловскую) в качестве безземельных. В иске Прокофьевым отказали. Те подали жалобу в Смоленский уездный съезд, да ещё и наняли для представления своих интересов некого дворянина Энковича. Ох чего он только на заседании съезда не плёл. Упирал в основном на то, что это тыпорылые и жадные сосинские волостные старшины приписали семейство в безземельные по ошибке. А когда Казённая палата переслала документы в Хохловское волостное правление, куда была причислена деревня Хрутчино в 1869 году, там не менее тупорылые и жадные волостные деятели не поняли смысла присланных бумаг, и опять записало бедолажное семейство в безземельные. В доказательство Энкович представил квитанции за 1880 год, из которых видно, что Фёдор Прокофьев уплачивал за 4 надела земли 17 копеек Государственного земельного сбора. Также Энкович рассказал, что, когда Яков Гаврилов по старости и немощности отказался от земли и не смог платить земельные сборы, крестьяне из Хрутчино, вместо того чтобы помочь ему всем миром, отобрали у него землю и выгнали с семьёй из деревни.Уездный съезд постановил, раз сам представитель утверждает, что Яков Гаврилов по старости и немощности отказался от земли и не смог платить земельные сборы, решение Хохловского волостного суда утвердить.

А теперь поведаю я вам историю, что произошла от моего крыльца на расстоянии пары сотен саженей. ДА. Деревуха в которой это всё завертелось – в прямой моей видимости, на другом берегу речки.

Итак, во деревне то было, во Манькове…

Пили водку мужики, селёдкой заедали. И были те мужики все как один родными братьями – Иван, Григорий, Павел да Ермолай Кононовы. И нарезались оне «монополькой» так, что восхотели не много немало социяльной справедливости.

Тут надо сделать небольшой экскурс в прошлое этой семейки. Лет за 17 до описываемых событий дядя наших героев Дмитрий Тарасов ушёл из Маньково в Арефино. Изучая документы, я для себя сделал вывод, что Арефино это такая хитрая деревня, куда все почему-то уходят. Вот и в 1906 году крестьянин Дмитрий Никитин Новиченков из Вербилова собрал всё своё семейство (трое сыновей с семьями, в том числе и бабушка моя Александра Илларионовна) и перебрался в Арефино, основав хутор Новиченков. Оный через десяток лет влился в Арефино. Так вот, Дмитрий Тарасов ушёл в Арефино, оставив свой надел земли брату – Конону. У Конона к тому моменту наделов было 4, плюс ещё братов – пять соответственно. И сыновей у него было пятеро. Помимо вышеназванных ещё и старшенький Кузьма. И вот этот Кузьма через пару лет тоже отделился. И так как-то получилось, что забрал себе два надела земли. А через 15 лет в пьяных головах его младших братьев созрел вопрос – а почему это, собственно, у Кузьмы два надела? Почему тот вопрос у них до этого не вставал? Можно это объяснить только странным действием на крестьянские мозги разбавленного водой государственного «монопольного» спирта.

И вот братья решили это немедленно выяснить. И с бравой песней отправились по единственной улице Маньково к братцу в гости. Над деревней раздавалось «Брат ты мне, или не брат? Рад ты мне, или не рад?» Такие ли были слова в песне, история умалчивает, но смысл именно тот. Заслышав пьяный вокал Кононовых, вороны замирали на лету, куры переставали нестись, свинья в луже посреди улицы попыталась с головой зарыться в грязь. Петух на заборе бабки Маланьи, только набрал воздуха в грудь, чтобы высказать все, что думает о братьях, был сбит в крапиву волной ядрёного перегара. В господском доме Вульфа Хаукельевича Ратнера сорвался с цепи здоровенный племенной бык-производитель по кличке Клаус-Мария Пферцегентакль. Поражённое до глубины души животное рвануло на галопе в сторону Смоленска, чтобы подать жалобу губернатору на невыносимые условия содержания. В таких условиях Клаус-Мария не только не мог, но просто не имел права заниматься с коровами тем, для чего собственно и был приобретён Ратнером. Переполошив по пути деревушку Ширяево, бычара выскочил на Краснинский тракт и, поднимая клубы пыли, помчался к границам губернского города. На мосту через речку Ясенная быку повстречалась коляска начальника 4-го земского участка отставного штабс-ромистра Ингельстрёма. Увидев сотню пудов взбесившейся говядины, лошади понесли. И вместо визита в село Рождествено к причту церкви, Ингельстрём через полчаса бешеной скачки оказался с внезапной проверкой в Хохловском волостном правлении. Дальнейшая судьба Клауса-Марии Пферцегентакля незавидна. Не ориентируясь в улицах города, бык свернул не туда, и оказался у казарм Нарвского полка, где и был застрелен бдительным часовым. Бренные останки были употреблены на пропитание доблестных защитников отечества.

Но вернёмся к нашим баранам. Долго-ли коротко-ли пьяные братовья добрели-таки до цели своего путешествия. На крыльце их встречал Кузьма Кононович с сакраментальным вопросом «Это ж как же ж вашу мать, ну и мою соответственно, извиняюсь, понимать?» Братья разъяснили своему старшаку, что бог мол заповедовал делиться с ближним своим. Вертай надел взад. Соответственно были посланы в пешее эротическое путешествие. Однако сей посыл Кононовичи поняли по-своему. Утром с похмела запрягли лошадку и отправились всем кагалом в Хохлово. Волостной писарь с их слов оформил жалобу, и, получив причитавшийся четвертак, назначил день суда.

Хохловский волостной суд. Стоят столы сосновые, сидят мужи дубовые, но смотрят всё ж с понятием – чай не политзанятие. А вопрос о земле. Всем близкий и понятный. Как суд проходил? Да очень просто. Волостной старшина спрашивал у судей:

– А сколько у нас братьев Кононовых?

– Пять.

– А сколько у нас наделов земли, оставшихся от Конона Тарасовича?

– Пять?

– И сколько будет пять поделить на пять?

– Дорогой Кузьма, делись давай уже. Такой тебе будет наш приговор.

Кузьма приговора не принял и подал жалобу в Смоленский уездный съезд. Там он разъяснил, что надел земли передан ему лично дядею Дмитрием Тарасовым, что надельного приговора не составлялось. В семье у него теперь 10 человек, и с одного надела они не прокормятся. Также с 1874 года он оплачивает за надел все пошлины и сборы. Так как более пятнадцати лет назад произошёл фактический раздел в семье, и братья не могут доказать, что Кузьма завладел наделом дяди незаконно, уездный съезд постановил решение волостного суда отменить и вернуть надел полевой и усадебной земли его владельцу.

Все перипетии с участием живности являются плодом воображения автора, и в делах Смоленского уездного съезда и Хохловского волостного суда не приводятся.

В делах канцелярии Смоленского губернатора в 19 веке довольно часто встречается понятие "буйство крестьян". Некоторые из этих дел читаются прям как дюдюктив и боевик под одной обложкой. Ну попробуем разобраться – чего ж оне буйствовали-то?

С корчемством, то бишь с тайным производством и торговлею спиртными напитками и другими предметами, составлявшими монополию государства или обложенными акцизом, активно боролись ещё с 17 века. Но… Дела смоленской палаты уголовного суда за вторую половину 19 века говорят нам, что как с этой заразой не боролись, а она имела место процветать. Корчемники проходили по смоленской губернии целыми партиями. Разъездные служители корчёмной стражи сбивались с ног, производя обыски в деревнях. К охоте на корчемников привлекались воинские команды. Но самогона в губернии меньше не становилось.

В сентябре месяце 1848 года исполняющий должность корчёмного заседателя Зенкович с корчемными стражниками в количестве семи человек при унтер-офицере Смоленской инвалидной команды Спиридоне Воробьёве нагрянули с обыском в деревню Бердебяки Смоленского уезда. Мужичкам, видимо, было что скрывать, потому как означенные крестьяне, отобрав у воинской команды лошадей, вынесли служивых из деревни на кулаках. Зенкович и Воробьёв докладывали начальству, что их подчинённые сражались «аки львы», но были вынуждены отступить по многолюдству противника. При медицинском освидетельствовании оказалось, что только у рядового Гаврилы Тихонова есть телесные повреждения – ссадина с опухолью на локтевом суставе левой руки. Сие повреждение приносит пострадавшему значительные страдания и требует медицинской помощи. А она в те времена была недешева. Этого хватило Смоленской палате уголовного с уда для передачи дела в Военный суд, согласно тому 15 статьи 1607 пункта 3 Свода Законов уголовных. В данном пункте говориться что «из лиц Гражданского ведомства предаются Военному суду корчемники, в случае сопротивления военной команде при выемке корчёмного вина». Об этом Палата уголовного суда извещала Смоленское Губернское Правление рапортом. Да уж, побуянили мужики на свою голову.

В июле 1849 года корчёмная стража захватила у деревни Голенищево обоз из девяти телег с "корчёмным вином", то бишь с самогонкой. Крестьяне, управлявшие телегами, разбежались и укрылись в лесу. По закону телеги и лошади были переданы в Краснинскую контору акцизно-откупного комиссионерства, а вино – в Краснинский винный магазин (то есть было очень неплохого качества, не выливать же). И вот у корчёмной стражи появился повод почаще проверять крестьян в Голенищево. Деревня принадлежала двум помещикам – отставному подполковнику и кавалеру Василию Ивановичу Рачинскому (по одну строну оврага, разделявшего дома) и отставному генерал-майору и кавалеру Осипу Абрамовичу Ленарскому (по другую сторону оврага). И вот по указанию поверенного Краснинской конторы акцизно-откупного комиссионерства Боташева, кандидат на полицейскую должность поручик Бабынин с корчёмною стражею и понятыми (Жорновского волостного правления старшиной Харитоном Степановым и двумя крестьянами деревни Прилеповки) 14 октября 1849 года отправился на обыски корчёмного вина в Голенищево. Первые два дома крестьян помещика Рачинского проверили без каких-либо эксцессов, корчёмного вина не нашли. Во дворе третьего дома стражу встретил крестьянин лет тридцати, который попытался запретить входить в дом. За ним во двор вышел пожилой крестьянин, выдавший такую фразу: "чего их тут слушать, хватай кол – гони их со двора". Затем старик выскочил на улицу и криком начал созывать остальных жителей деревни бить корчёмную стражу. Государевы люди и опомниться не успели, как толпа крестьян с дрекольем набросилась на них. Корчёмная стража, понятые и Бабынин кинулись прочь из деревни. По показаниям кандидата на полицейскую должность, он пару раз пытался остановиться и успокоить крестьян, но видя их ожесточение на него, снова бежал. Бабынин собрал всех своих на одной телеге и на галопе отвёз в Жорновку, а потом и в Красный, где и доложил об инциденте и потерях. А потери оказались не малые – три телеги с лошадьми и упряжью, шкатулка с деньгами (сто с лишним рублей серебром, собранных корчёмной стражей с питейных домов Краснинского уезда, да ещё шестьдесят рублей серебром собственных денег Бабынина), четыре меры овса, два пуда печёного хлеба, нагольный тулуп и панбархатный кисет с табаком и тремя рублями на серебро, принадлежащие служащему корчёмной стражи дворянину Лаппе. Через пару дней управляющий Краснинскими питейными сборами Рафаилов со становым приставом Ловейкой и корчёмной стражей нагрянул в Голенищево. И в первом же дворе обнаружили телегу, на которой стояли бочонок и баклага с корчёмным вином. Крестьянин, бывший у этой телеги, перемахнув через плетень, скрылся в лесу. Пока проводили обыск в доме, во двор заявился ещё один крестьянин с ведром самогонки. Он и попал в оборот. Удравший же в лес, вернулся сам, так как в доме находился его сын. Он оказался беглым, проживающим уже более трёх лет в Голенищево. Назвался Сергеем. Пристав Ловейка с уловом отправился в Красный, по дороге зашугав чуть не до икоты волостного старшину в Жорновке. Это дало результат. Через пару дней волостное управление представило в Краснинский земский суд одну телегу с двумя лошадьми, шкатулку и кисет, правда пустые, и нагольный тулуп. Также были представлены зачинщики буйства в Голенищево в количестве шести человек. На заседании земского суда, из того человечка с ведром водки попытались сделать главного корчемника в Голенищево. Был он крестьянином помещика Ленарского, звали его Ефрем Степанович Стёпкин. Разливался он соловьём, рассказывая интереснейшую историю о том, что решил женить брата. Сосватал за него в Смоленском уезде девушку и решил семью невесты угостить. Уже собирался ехать в казённый питейный дом, как встретил на дороге неизвестных ему крестьян на телеге с бочонками. Что за люди он не знает, но именно они продали ему два ведра вина, по два рубля серебром ведро. Так как в доме Стёпкина никаких корчёмных приспособ полиция не нашла, суд оштрафовал его на девять рублей серебром и отпустил на поруки, под расписку волостного старшины. Причём деньги Стёпкин отдал сразу (и откуда у него такие деньги???). Что интересно, пока рассматривали дело Стёпкина, беглый Сергей, по недосмотру десятских сбежал из присутствия. Из шести крестьян из Голенищево – четверых отправили в Краснинский тюремный замок (их опознали и Бабынин и корчёмные стражники, как тех, кто их гонял в первых рядах. Вину никто из них не признавал, только один из них рассказал, что его дочка позвала с поля на двор, и когда он пришёл, корчёмные стражники убежали от него с криками, что твой барин, мол, за всё ответит. Двоих, хотя их и опознали как участников избиения, отпустили. Одному из них было 75, а другому 86!!! лет. Боевые старички. Дальше дело передали в Смоленский губернский уголовный суд. О судьбе крестьян более ничего не известно. Вряд ли что хорошее получилось.

Нынешний лозунг «Сиди дома» очень бы пригодился в январе 1850 года крестьянину деревни Резаново Смоленского уезда Илье Фёдорову. Тот оказался в районе сельца Вонлярово, имея при себе три рубля денег серебром на покупку корма для скота. Во всяком случае, он так сказал своим домашним. На его беду пристав 1 стана Краснинского уезда отставной капитан Андрей Ловейко разогнал в тех местах большую партию корчемников. Именно что разогнал. Захватил сани, лошадей, бочки с водкой, а вот всех корчемников упустил. И тут на свою беду на дороге показался Илья Фёдоров, с интересом разглядывающий царящую вокруг саней суету. Он было уж и прошёл мимо, когда раздался зычный голос пристава:

– Погоди-ка, мил человек. А ты чьих будешь?

–Господ подполковников и кавалеров Василия и Платона Ивановых сынов Рачинских, деревни Резаново крестьянин Илья Фёдоров, – отрапортовался мужичок.

– О как, – оскалился Ловейко, – а какого ж чёрта ты здесь делаешь?

– Дык я того, за сеном.

–А я тебе расскажу, ты вот с этой водкой корчёмствуешь, ты мой сладкий сахар. Вяжи его, ребята.

Захваченную партию с Федоровым в придачу корчёмная стража привезла в Катынь, где пристав и устроил первый допрос Илье Фёдорову. Тот клялся и божился, что не виновен. Однако отставной капитан уже закусил удила. И способы внушения у него были те ещё. Получив в живот пару раз валенком, насыпанным песком, Илюха впал в уныние и согласился сотрудничать со следствием. А Ловейко уже диктовал его показания волостному писарю. Оказалось, что не за сеном ушёл из родного дома Илья Федоров, а вовсе даже в местечко Падоры в Оршанском уезде Могилёвской губернии в корчму. Купив там у еврея Залмана ведро водки, Федоров присоединился к партии корчемников, которые собрались проехать, торгуя водкой по Краснянскому и Смоленскому уездам. И были в той партии Иван да Захар из деревни Тростянки Смоленского уезда, Никанор Васильев из Ухиньи, здоровенный чернявый человек по имени Василий, бравший сразу 20 вёдер водки у корчмаря. Также к партии присоединились, назвавшиеся дворянами Захар Жабыко и Андрей Путято, да государственный крестьянин Степан Иванов. Тот рыжий и с бельмом на правом глазу. Короче, имел капитан Ловейко о корчемниках все нужные сведения, а вот поймать с поличным не мог. Все были вооружены дубинами, а у Жабыко имелись сабля да небольшой пистоль. А ночевала партия в деревне Корытне, у вдовы Агриппины Архиповой по прозвищу Василиха.

– Ты всё уяснил, или снова тебя валенком попотчевать?

–Уяснил, барин, уяснил.

– Ну так подписывай показания.

–Дык я ж ведь грамоте не обучен. Я на суде всё как велено скажу.

–Унтер-офицер, пошлите за священником. Заверит показания этого корчемника.

Явился священник Павел Колосов. Картина его взору предстала более чем странная. На коленях к нему пытается бежать, что-то голося о покаянии, бородатый мужичок в потрёпанном тулупчике и без шапки, двое солдат его удерживают за руки. В углу за столом волостной писарь, а по комнате с трубкой в зубах разгуливает какой-то чиновник.

– Я, пристав 1 стана Краснянского уезда Ловейко. Вам нужно заверить показания, данные пойманным моей командой корчемником.

–Батюшка, отпусти душу на покаяние, смилуйся! Покаяться хочу, облегчить душу, – вдруг заорал удерживаемый мужик. И тут же получил по шее от одного из солдат, неча тут рот разевать.

Священник попросил оставить его с мужиком наедине. Пристав скривился, но всё же выгнал всех из комнаты. Заикаясь и плача, Илья поведал батюшке свою историю. Тот задумался. Кое-какие мысли у него родились, и Фёдоров был заинструктирован, как себя вести в суде. Показания Ильи Фёдорова отец Павел Колосов заверил собственноручной подписью.

На следующий день корчёмная стража с захваченным вином и преступником выступила в сторону Красного. В тот же вечер Илья оказался в одиночной камере Краснинского тюремного замка. Пристав, потирая руки, написал рапорт для уездного суда, и отправил водку на акцизный склад.

Но вот в суде дело пошло наперекосяк. Илья Фёдоров орал на весь Красный, что показания из него выбили, деньги кровные отобрали, истязали нещадно, что может подтвердить священник Колосов. На следующее заседание вызвали Колосова. Тот объяснил, что не видел, как избивали Фёдорова, но нашёл его в большом расстройстве чувств, исповедовал, и тот поклялся ему на Священном Писании, что ни в чём не виновен. Пристав Ловейко имел бледный вид. Дело было передано в Смоленскую Палату уголовного суда. Там всё повторилось. Фёдоров орал о своей невиновности и причинённых ему побоях. Объяснял, что не знает никаких евреев в Оршанском уезде, Василисих, Жабыко и прочую корчёмную живность. Священник рассказывал о солдатах, крепко державших подозреваемого и отпускавшим ему подзатыльники. Ловейко же докладывал суду, что он полностью уверен в виновности Фёдорова.

Смоленские судьи оставили Илью Фёдорова в «большом подозрении» в деле о партии корчемников в Краснинском и Смоленском уездах, и передали его Василию Ивановичу Рачинскому под подписку. Ловейко же подал рапорт об увольнении с должности, и уехал в своё имение в Рославльском уезде.

Конец 19 века, Хохловская волость разрастается, вбирая в себя всё новые и новые сельские общества. Ну сами посудите где Хохлово, а где Боровая, Алексино и Пелещино. А всё это уже Хохловская волость. В 1886 году Хохловский волостной сход ходатайствует перед Председателем Смоленского уездного по крестьянским делам присутствия о преобразовании Хохловского сельского одноклассного училища в 2-х классное Министерское училище с ремесленным отделением. Нам это училище волость обязуется выделять 575 рублей ежегодно.

Крестьяне, знающие ремесло, большей частью ушли в город, хотя и остаются приписанными к сельским обществам. По возможности они выкупают свои наделы и становятся уже землевладельцами. Государство же издаёт массу законов и предписаний о выкупной земле, что создаёт для крестьянских обществ большие проблемы. Поди разберись в ворохе предписаний и уложений. Ведь сама жизнь земледельца зависит от земельного надела. Вот и завален Хохловский волостной суд жалобами по земельному вопросу. А решения волостного суда можно обжаловать в Смоленском уездном съезде через земского начальника 4-гог земского участка, к которому относилась Хохловская волость. Там уже образованные господа-чиновники утверждали или отменяли решения волостного суда.

Крестьянка деревни Чернушек Евдокия Дмитриевна Доброхотова, швея, проживающая в Москве, обратилась в волостной суд с требованием забрать у Петра Лаврентьева, жителя той же деревни, один надел усадебной земли с постройками. После смерти её отца, лет 30 тому назад, всё имущество его поступило в пользование к бабушке истицы Агафьи Корнеевне. Она и отдала его в аренду, а деньги использовала на своё пропитание. А лет пять назад продала усадьбу и постройки Петру Лаврентьеву за 60 рублей. После смерти бабушки Евдокия заявила свои права на имущество отца своего, так как считала, что после его смерти она являлась его единственной наследницей, а бабушка не имела права продавать её имущество. Волостной суд решил, что бабулька действительно не имела права продать усадьбу, и возвратил дом с постройками и огородом Доброхотовой. В уездном съезде Петр Лаврентьев попытался доказать, что 30 лет Евдокия Дмитриевна не имела ничего против владения и распоряжения усадьбой своей бабушкой, и что за давностью лет, которые он обрабатывал эту землю и платил за неё все подати, усадьба должна принадлежать ему. Однако, уездный съезд оставил его жалобу без рассмотрения, заявив, что он может потребовать назад с Доброхотовой свои 60 рублей, за которые была неправильно продана усадьба.

Дмитрий Андреев, крестьянин деревни Ухинья (Уфиноя), представил в волостной суд иск на один надел полевой и усадебной земли. Этот надел его племянник Зиновий Федоров продал крестьянину той же деревни Даниилу Кузьмину после раздела с дядей. После смерти племянника, осталась только бездетная вдова, а дядюшка Дмитрий Андреев посчитал себя единственным наследником и попытался отжать надел у Кузьмина. Свидетели же на волостном суде показали, что раздел между дядей и племянником случился лет двадцать уж тому как, и Зиновий Федоров жил своим хозяйством независимо от дяди. И по собственной воле 10 лет назад передал свой надел Даниле Кузьмину. Тот же после смерти Зиновия платит за надел все налоги и передаёт ежегодно его вдове 1 четверть ржи. Волостной суд, имея в виду, что владение землёй в Уфинье общее, то есть наследственность не имеет значения, в иске Андрееву отказал. Уездный съезд, приняв во внимание то, что Зиновий Федоров после раздела сам владел своим наделом и вел собственное хозяйство, и передал надел Кузьмину по собственной воле, решение волостного суда утвердил.

А вот крестьянка из Еловки Татьяна Денисова обратилась в волостной суд с претензией на своего соседа Корнея Ермолаева, который арендуя у неё надел полевой земли, не соблюдает якобы условия заключённого меж ними договора. Денисова требовала отобрать арендуемый надел назад. На суде Ермолаев показал, что за арендуемый надел вносит все платежи и передаёт по договору Татьяне ежегодно 1 четверть ржи. А также воспитывает Петра, малолетнего сына Денисовой. Сама же Татьяна надел обрабатывать не собирается, а хочет передать землю своему сожителю. Тоже показали и свидетели. Волостной суд признал иск Татьяны Денисовой несостоятельным. В уездном съезде Татьяна заявила, что Ермолаеву не должно быть дела до того, что она собирается делать со своим наделом, да и сын её 14-летний Пётр живёт у Корнея не без пользы для последнего. И вообще, ей Денисовой 1 четверти ржи не хватает для пропитания её и малолетних детей. Принимая во внимание бездоказательность иска уездный съезд утвердил решение волостного суда.

Держащий булочную Илья Абрамов, крестьянин деревни Лубня, живущий в 1-й части города Смоленска, на Свирской улице в доме Павла Александровича Мачульского, к 1895 году владел шестью наделами выкупной земли, купленной им у своих соседей, жителей деревни Прилеповки. Решив продать их, он обратился к земскому начальнику, который объявил ему, что по закону Абрамов для продажи земли должен получить разрешение от Министра Внутренних Дел Российской Империи. Да и продать эту землю он может только одному из сельских обществ. Общество вскоре нашлось – Соколовское товарищество. Документы два года утверждались в столице, и только в марте 1897 года Абрамов получил разрешение Министерства Внутренних Дел.

Смотрю рапорт Смоленского уездного исправника от 2 апреля 1871 года, в котором он пытается объяснить начальнику губернии почему за крестьянами Смоленского уезда огромные недоимки по выкупным платежам. Чтобы было понятно- господа дворяне в 1861 году землёй крестьянские общества наделяли не за спасибо. В уставных грамотах оговаривалась сумма годового платежа с каждого крестьянского общества. И платежи эти были отменены только после революции 1905-1907 годов. Так что сорок с лишним лет русский крестьянин продолжал кормить своего бывшего помещика. Ну а наш крестьянин сам бы собой не был, ежели б всеми правдами-неправдами не пытался уклониться от всяких тяготящих его платежей. Так вот рапорт исправника – это прям "плач Ярославны". И что он бедолага только не делает, чтобы выбить из сельских обществ установленные платежи, только волостные старшины и сельские старосты исполняют свои обязанности спустя рукава, придумывают всяческие отговорки и оправдания, лишь бы не платить. В рапорте он даёт развёрнутые характеристики некоторым волостным старшинам и волостным писарям, обвиняя их в нерадении и спаивании крестьян. Так, например, в Спасской волости волостной старшина разрешил устроить практически в каждой большой деревне кабак, а в селе Спас-Твердилицы (где проживает всего-то около ста человек) кабаков так целых три. Отдавая должное уму и изворотливости Спасского волостного старшины Ивана Устиновича Оспенкова, исправник обвиняет его в нерадении и нежелании собирать с крестьян волости деньги на выкупной платёж. Ещё так же исправник пишет и о других волостных старшинах, которые отравляют ему жизнь. Ведь за недоимки по выкупным платежам он, исправник, постоянно получает втык от губернатора. А все его начинания волостные власти игнорируют, или исполняют спустя рукава. Короче – этот стон у нас песней зовётся. Не, ну конечно рапортом. Красивым каллиграфическим почерком, аж на 16 листах. Подзабодали лапотники полицейского чиновника. Нам же интересна, в первую очередь, попытка исправника ранжировать волости Смоленского уезда по благосостоянию их населения. И так к зажиточным, или как написано к достаточным он относит Спасскую и Боровскую волости. Это волости так называемых государственных крестьян, то есть до 1861 года земли и крестьяне принадлежали казне (царской семье). Этим всегда жилось неплохо. Ко второму разряду-посредственных волостей – исправник относит Цуриковскую, Прудковскую, Лобковскую, Кощинскую, Белоручскую, Корохоткинскую, Владимирскую, Ольшанскую и Богородицкую волости. Вы спросите – а где же Хохловская? Есть такая волость. В третьем разряде – разряде бедных волостей. Ей компанию составляют Катынская и Бережнянская волости. Хрен ты что с наших предков возьмёшь, и так бедные. А государство старалось любыми способами заставить крестьян платить. Говорят, плохой урожай ржи, продавать нечего, так они ж, сволочи, лен да пеньку продают!!!!! Значит деньги у крестьян имеются. Смоленский губернатор приказывает по всем волостям каждый год собирать сведения о количестве собранного льна и конопли. Также отдельным приказом обязываются все сельские общества приискивать для себя заработки на стороне, преимущественно местные и артельные. А что это значит – а то, что крестьянам предлагается идти к помещикам (владельцам большого количества земли) и наниматься к ним за плату для обработки этой самой земли. Государство как могло пыталось деньги выбить, а крестьяне уклониться от этого геморроя. Вот некоторые цифры на 1870 год по Хохловской волости: Даньковское общество при годовом окладе выкупного платежа 86 рублей 40 копеек должно недоимки 995 рублей, Лубнянское общество при окладе 177 рублей должно 2 225, Арефинское при окладе 204 рубля – 1883, Рязановское, Запрудненское и Вербиловское общества (почему-то посчитаны вместе) при окладе в 1084 рубля недоимок имели 11 712 рублей. То бишь за десять лет с 1861 года так и не разогнались крестьяне что-то платить. Денег нет и баста.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.