Юлия Левченко
Маленькая женщина в большой психиатрии

© Левченко Ю., текст, 2025.

© ООО «Издательство АСТ», 2025.

Введение

Дорогие читатели, приветствую вас на страницах этой книги! Погружаясь в загадочный мир психиатрии и в мою жизнь внутри него, я хочу обратить ваше внимание на одну важную вещь. Пожалуйста, не накладывайте описанные ситуации на вашу собственную жизнь.

Я настоятельно прошу вас не спешить ставить себе диагнозы, основываясь на прочитанных симптомах.

В конце некоторых глав вы найдете специальные сноски, которые кратко и доступно объяснят суть тех или иных диагнозов.

Если у вас все же возникнут сомнения относительно своего состояния, лучше всего обратиться к врачу. Как мы все знаем, «все персонажи и события в книге вымышлены, любые совпадения случайны».

Берегите себя и оставайтесь внимательными к своему психическому здоровью. Надеюсь, что эта книга поможет вам понять сложные аспекты психиатрии и, возможно, даже откроет новые горизонты в вашем восприятии себя и окружающего мира.

Эпизод 1
Моя паническая атака

Я сидела в классе, в воздухе витала атмосфера напряжения и ожидания. Напротив меня находилась большая доска, на которой неразборчивым почерком были написаны термины и что-то, напоминающее нашу тему.

– Посмотри, что нам нужно будет выучить дома за сегодняшний вечер! – обратилась ко мне подруга.

Я повернулась налево и увидела её каштановые волосы, которые так блестели под светом ламп, что казались совершенно нереальными, как будто они были сняты с обложки глянцевого журнала.

– Что это? – я указала пальцем на любовно склеенные листы А4, на которых разноцветными карандашами были изображены схемы головного и спинного мозга, латинские термины и какие-то запутанные схемы.

– Это восходящие и нисходящие пути нервной системы, Юля, – ответила мне одногруппница, посмотрев на меня.

Я вновь начала изучать её лицо, его черты становились размытыми, а её голос, казалось, был приглушенным. Я перевела взгляд снова на ее волосы, которые по-прежнему казались мне неестественными. Внезапно, окружающий мир стал неясным. Я закрыла глаза, а затем открыла их вновь, но ощущение того, что я нахожусь не в том месте, где должна быть, только усилилось.

Фоном звучал голос нашей учительницы, Елены Петровны, которая объясняла, что нас ждет сегодня на занятии, что необходимо выучить, какие задания впереди. Но я не могла сосредоточиться, не получалось прийти в себя. Я снова посмотрела на Киру, и она, казалось, что-то мне говорила, но всё было как будто в тумане, очень тихо, едва уловимо.

Я мотнула головой, закрыла глаза. В этот момент меня охватило головокружение, и слабость накрыла, как тёплый плед, который вдруг становится тяжёлым и невыносимым. В это время наша преподавательница вышла из кабинета. Вокруг началось шуршание: одногруппницы начали ходить по классу, обсуждая, как им будет сложно учить огромную простыню восходящих и нисходящих путей нервной системы. Я никак не могла отделаться от ощущения, что моё тело не принадлежит мне, будто я нахожусь в другом пространстве.

Скоро это начало пугать меня. Лёгкая тошнота усилилась, и я, переборов себя, приняла решение отпроситься с занятия.

Психологически это было для меня тяжело. Учиться было нужно, пропускать занятия было нельзя – особенно на медицинском. Пропуск на меде означал упущенное занятие, а упущенное занятие – некачественная подготовка к домашнему заданию.

Елена Петровна вернулась в класс и окинула взглядом всех нас.

– Ну что, обсудили, как кто будет учить, а главное – рисовать этот чудесный рисунок? – она указала на листы А4, которые передавались по столам, на которых любовно, чьей-то студенческой рукой, были нарисованы все нервные переходы, восходящие и нисходящие пути, а также красиво изображён головной мозг с его разрезами и спинной мозг.

В моём состоянии отстранённости я тихо подошла к учителю и попросила уйти, потому что мне очень плохо. Чуть наморщив нос и повернув рыжие кудри в мою сторону, наша недовольная преподавательница ответила:

– Хорошо. Но будьте добры, подготовьтесь к домашнему заданию.

Я быстро собрала учебники, забросила их в сумку и, отмахнувшись от вопрошающего взгляда соседки, почти выбежала из кабинета.

Занятия проходили в большой больнице в моём городе. Я пулей вылетела со второго этажа, перебежала по переходу, и в какой-то момент ощутила, что если не выйду на улицу сейчас, то упаду. Выбежав на свежий воздух, я глубоко вздохнула полной грудью. В этот момент я поняла, что нахожусь на пороге больницы. Вот мои ноги ощущают ступени, вот я рукой держу сумку, а другой прикрываю серое пальто, чтобы весенний ветер не раздувал его.

Медленно спускаясь по ступеням, я шла к выходу, мысленно терзаясь. Мысли лились в голове сплошным потоком: «Как я смогла отпроситься?», «Там должно быть практическое занятие», «А как мне делать домашнее задание?», «Что подумают мои одногруппницы?», «Что со мной вообще происходит?». Спешно я дошла до забора и вышла за пределы больницы.

Уже на улице я посмотрела на небо, перед собой и, чувствуя учащённое сердцебиение, пошла вдоль дороги. Внезапно мне стало не хватать воздуха, голова закружилась, и я не могла понять, что со мной происходит. Я как зомби дошла до ближайшей остановки, села на скамейку и начала спешно дышать: вдох-выдох, вдох-выдох. Головокружение и сердцебиение не утихали, а я стала хватать ртом воздух. Уцепившись пальцами за деревянный выступ скамейки, я пыталась наладить дыхание: глубокий вдох-выдох, глубокий вдох-выдох. Я не знаю, сколько просидела в таком состоянии, но мне казалось, что это была вечность.

Но вдруг, в какой-то момент, мне стало легче. Я подняла глаза вверх и увидела синее-синее небо. Это была ранняя весна.

Паническая атака – внезапный приступ тяжёлой тревоги, сопровождаемый мучительными ощущениями.

Приступ панической атаки реально можно перепутать. С чем? Обычно с чем-нибудь смертельным.

«О, боже, я умираю! У меня рак/инфаркт!» – первая мысль в голове.

Поэтому пройдёмся по симптоматике панических атак:

– боль в области груди,

– нехватка воздуха,

– учащённое сердцебиение,

– потливость,

– озноб,

– тремор,

– головокружение,

– тошнота,

– частые позывы к мочеиспусканию,

– чувство дереализации и деперсонализации.

И самое главное – ЖИВОТНЫЙ СТРАХ, который невозможно объяснить и трудно контролировать.

Что провоцирует паническую атаку? Усталость, недосып, кофеин, алкоголь и недоедание. И ещё масса негативных факторов.

Как справиться? Парадокс, но помочь человеку справиться с приступом может даже банальное объяснение сути панических атак. Пациент не так мучительно переживает приступ, если знает, что это точно НЕ СМЕРТЕЛЬНО.

Что делать, если вы заподозрили, что страдаете приступами панических атак?

1. Сходить к терапевту, кардиологу, неврологу и эндокринологу и убедиться, что у этих специалистов к вам вопросов нет.

2. Идти к психиатру.

Эпизод 2
Мой депрессивный эпизод средней степени тяжести

Тремя месяцами ранее, держа трубку мобильного телефона, я слушала слова, которые перевернули мой мир: «Юля, мне хорошо без тебя засыпать и просыпаться. Не нужно мне больше звонить». Этот разговор пронзил меня как холодный нож, и с тех пор мне трудно вспомнить, что происходило в моей жизни.

Память о тех днях окутана густым туманом. Но я отчетливо помню, как ко мне приходили подруги, и как я долго не вставала с кровати. У меня была чудесная собака, и именно с ней гуляли мои подруги, заботясь о том, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Я провела в таком состоянии целых три недели, в течение которых не покидала дом, словно заточённая в тёмной комнате. Мои подруги пытались заставить меня встать, напоминали о жизни за пределами этих стен, но в моем сознании царила пустота.

Я не могла есть, не хотела даже умываться. Каждый день сливался в один бесконечный поток серых мыслей и безразличия. Как будто мой мозг амнезировал все яркие воспоминания, а вместо них оставил лишь холодные оттенки отчаяния. Я помню, что иногда смотрела в потолок и задавалась вопросом: как жить дальше? Какой смысл теперь жить? Слова о том, что мне так больно, так больно внутри, проносились у меня в голове, но казались бесполезными.

У меня возникало чувство, будто внутри меня зияет черная дыра, которая невыносимо гудит и требует внимания, но я не знала, как её заполнить.

По словам одной из моих подруг, я даже высказывала мысли о суициде. Не о самом акте, скорее, о бессмысленности существования. Я произносила: «Какой смысл теперь жить? Мне так больно». Эти слова навсегда остались в памяти моих близких. Я не могла понять, что происходит, и, вероятно, именно это отчаяние и страх стали началом моего первого и, надеюсь, последнего депрессивного эпизода.

Этот эпизод произошел, когда мне было 20 лет и я была охвачена волшебной любовью, словно написанной кем-то в книге. Под лучами закатного солнца я познакомилась с чудесным молодым человеком в одном из южных городов России. Мы вместе проводили время, смеялись и мечтали о будущем. А потом, спустя несколько месяцев, под бой курантов я отыскала свой новогодний подарок – кольцо в коробочке в виде маленькой мышки. Мне сделали предложение, и я с удовольствием согласилась. Казалось, что жизнь дарит мне самый прекрасный подарок.

Но вскоре, оказавшись перед выбором между будущей профессией и организацией семьи, я замешкалась. Мой любимый человек не мог понять мою нерешительность, и его терпение иссякло. Разрыв стал ударом, после которого мне было очень трудно восстановиться.

В тот период моего полного разрушения, боли и потери я просила у всех совета, говорила, что надо что-то сделать, очень хотела поехать посмотреть ему в глаза, увидеть, что это какая-то ошибка. Я просто не верила, что так может быть…

Но в тот момент нужной поддержки и помощи я не нашла и так и не решилась приехать и задать те самые вопросы.

После этой боли, живущей со мной многие годы, я сформировала девиз своей жизни: сделай всё, что ты можешь сделать, чтобы потом не жалеть о том, что ты что-то не сделал.

И по сей день я живу по этому правилу и благодаря нему никогда с сожалением не оглядываюсь назад.

Эти два эмоционально тяжелых эпизода – потеря любви и угроза будущего – привели меня к осознанию, что, несмотря на боль, я должна выбрать путь, который будет соответствовать моим внутренним стремлениям.

С этого момента я начала анализировать свои чувства, и со временем поняла, что психиатрия станет моей новой целью. Именно эта дисциплина могла помочь не только мне, но и другим, кто сталкивается с подобными испытаниями. Я вспомнила, как в моменты наибольшего страха и одиночества мне не хватало поддержки – человека, который мог бы сказать: «Ты не одна. Это пройдёт».

Я понимала, что желание стать психиатром не просто появилось, оно было вызвано собственным опытом. Я хотела стать проводником в мир, где люди могли бы найти понимание, поддержку и надежду на исцеление. Я решила, что смогу быть тем специалистом, который поможет другим справиться с теми тёмными периодами, которые когда-то поглощали меня.

Депрессивный эпизод – это состояние плохого настроения, которое длится от двух недель и более. Это одно из аффективных расстройств, т. е. расстройств, связанных с эмоциональной сферой.

Депрессия – одно из самых распространенных психических заболеваний. Оно относится к группе аффективных расстройств и характеризуется сравнительно легко распознаваемыми симптомами.

Депрессия бывает разных типов. Наиболее распространённым из них является эпизодическая депрессия, также известная как большие депрессивные эпизоды.

– Лёгкое депрессивное расстройство – характеризуется пониженным настроением, продолжающимся не менее двух недель, большую часть дня и почти каждый день. Дополнительно больной теряет интерес и удовлетворение от деятельности, которая раньше доставляла ему удовольствие. Заметны общая утомляемость и упадок сил.

– Умеренный депрессивный эпизод – при этом типе расстройства наблюдаются дополнительные симптомы, такие как чувство неоправданной вины, суицидальные мысли, проблемы с концентрацией внимания, нарушения сна, повышение или снижение аппетита, проблемы с поддержанием веса.

– Тяжёлый депрессивный эпизод без психотических симптомов – в эпизодах тяжёлой депрессии отчетливо видны страдания больного человека. Возникают попытки суицида, больной страдает от хронического стресса и не может выполнять повседневную работу и обязанности.

– Тяжёлый депрессивный эпизод с психотическими симптомами – для него характерны все вышеперечисленные симптомы, а кроме того, наблюдаются такие формы поведения, как галлюцинации, бред или иррациональное мышление[1].

Эпизод 3
Психиатрическая больница

Шестой курс – это особое время в жизни студента-медика. Мы уже чувствуем себя почти врачами, но ответственности за последствия наших действий пока нет. Именно на этом этапе многие будущие терапевты начинают задумываться, какую узкую специальность они выберут.

Тот день, когда я вышла из больницы после очередной пары, я помню до сих пор. Мы, собравшись нашей компанией из девяти веселых девчонок, которых я по року судьбы возглавляла, так как была старостой группы, стояли у выхода из больницы и решали, как доехать до психиатрической клиники, которая в нашем городе в простонародье называлась «Дурка». На транспорте туда мало кто ездил, так как больница находилась на самом краю города, почти на отшибе, можно логично предположить, почему именно там.

Доехать туда можно было только на маленькой маршрутке под номером 5. Посовещавшись и собрав анамнез нахождения психиатрической больницы, кто-то вспомнил, что она территориально находится рядом с дерматовенерологическим диспансером. Ну, собственно, курс дерматологии у нас был на третьем курсе, поэтому относительно мы еще помнили, куда и в какую сторону нужно ехать.

Добравшись до больницы, первое, что я почувствовала, выйдя из транспорта, – это страх. Перед нами возвышалось пятиэтажное здание с несколькими длинными одноэтажными корпусами, словно щупальцами, тянущимися вдоль главного здания. По территории бродили пациенты: кто-то сгребал снег, кто-то вез каталки с бельем, связанным в большие комы, кто-то просто гулял. Их зимняя одежда лишь частично скрывала медицинские робы – голубовато-зеленые штаны выглядывали из-под курток. И всё это как-то органично двигалось слева от нас, что я на несколько секунд застыла, наблюдая за происходящим. Производило это очень странное впечатление.

Мы вошли на территорию психиатрической больницы, где находились впервые. Мы медленно-медленно двигались к пятиэтажному зданию. Вдруг какой-то крик эхом отозвался в снежной пустоте. Затем тишину нарушила песня, донёсшаяся из одного из корпусов. И резко наступила тишина. Я ощущала себя чужой на этом месте, как будто мир замедлился, и любая встреча с кем-то из пациентов могла принести опасность. За всё время следования к корпусу мы бурно обсуждали все, что предстало перед нашим взором: кто эти люди, куда они везли каталки.

Пар в психиатрической больнице у нас было немного, так как программа курса психиатрии в медицинском университете предусматривает две недели практики и несколько посещений острых отделений для написания академической истории болезни. До этого нам уже был начитан лекционный материал.

Затем каждый студент был прикреплён к куратору и закреплён за своим пациентом. Конечно же, студентов психиатрического курса ведут в острые отделения, где находятся пациенты, которые переживают яркие психотические эпизоды, находятся с тяжелыми диагнозами или вообще находятся на длительном или постоянном пребывании в психбольнице.

Как потом я узнала уже из своего психиатрического опыта как врача, в каждом отделении есть определённые персонажи, которые из раза в раз демонстрируются студентам, чтобы была написана какая-то стандартная академическая история болезни и не было сюрпризов. И очень редко случается, когда лечащий врач-куратор проявляет инициативу дать какого-то относительно свежего пациента, чтобы разобрать его со студентами.

Итак, при распределении мне достался пациент, которого я очень хорошо помню и по сей день. Это был мужчина около 50 лет, худощавый, невысокий, с тёмными длинными волосами. Когда мы зашли в отделение, он сидел за шахматной доской, переставляя фигуры в хаотичном порядке.

Я думаю, что стоит рассказать о моём первом входе в отделение. На входе вас встречает массивная железная дверь, которая открывается специальным ключом. Когда я оказалась перед этой дверью, она открылась с характерным скрипом, и нас сразу окутал запах – смесь кислой еды, духов и физиологических выделений. Как только я переступила порог, дверь захлопнулась с громким грохотом, оставив нас внутри, где перед нами открылся длинный коридор. Слева от меня были кабинеты с табличками «Ординаторская», «Заведующая отделением», «Комната медперсонала». А дальше еще одна такая же массивная дверь, за которой взору представилось огромное отделение с комнатами по обеим сторонам. Это было мужское отделение.

Как только дверь закрылась, все пациенты обернулись к нам. Одни ходили хаотично, другие сидели за столами, третьи приставали к санитаркам со своими навязчивыми идеями. Кто-то из них стал сразу подходить к нам и активно интересоваться, кто мы такие и с какой целью пришли сюда. Я заметила, что среди пациентов четко выделялись санитары, у них была специальная медицинская одежда зеленого цвета и очень усталые, пустые и местами отстраненные лица – они выглядели словно выжженные изнутри.

Это было достаточно странно и страшно. За все время, пока мы двигались вдоль самого помещения, тенью от нас справа и слева стояли санитары.

Мой пациент сидел за столом в столовой. У него перед глазами был лист бумаги, и он, ничего не делая, просто смотрел на него. Дальше мой куратор подозвала его, представила нас друг другу. Первое, что сказал пациент мне: «Дайте ручку, мне надо написать письмо. Дайте ручку. Мне надо написать». Он повторял это снова и снова, словно застрял на одной фразе. Его глаза были широко раскрыты, рот приоткрыт, а нервный смех периодически прорывался сквозь его бессвязную речь. На тот момент я находилась в шоке от увиденного. Он постоянно подхихикивал, обходил меня слева и справа. Что-то тараторил ещё без остановки, и весь посыл заключался в том, что ему необходима ручка. Эта просьба была абсолютно бессвязной, но я всё равно пыталась уловить хоть какой-то смысл.

Мой куратор сказала, что я могу побеседовать с ним за столом, собрать анамнез ну и, собственно, возвращаться в учебную комнату. На сегодняшний день я уже не помню, как происходил сбор анамнеза этого человека. Но…

Разговор с ним был странным. Он утверждал, что его держат здесь незаконно, что его ищут родственники, и ему просто необходимо написать письмо, чтобы они смогли его забрать. Прощаясь, он вдруг посмотрел мне прямо в глаза, при этом его острый нос подёрнулся, а тонкие губы скривились в усмешке, и сказал: «Принеси конфеты».

Я поспешно вышла из отделения, за мной вновь захлопнулась дверь, оставив меня с ощущением тревоги и странного напряжения, которое не отпускало до самого конца практики. Вот таким выдалось первое посещение стационара, в котором в дальнейшем я проработала какое-то время.

Эпизод 4
Никто не спасёт, а я смогу

Зайдя в учебный класс, я сразу заметила возбуждение на лицах своих одногруппниц. Все были настолько взволнованы: кто-то обсуждал пациента, кто-то молча просматривал конспекты. Со мной в отделении была одногруппница, она вошла следом.

– Слушай, я ему, наверное, завтра принесу две коробки конфет, – сказала она.

– Насть, да, ты права. А я сейчас быстро сбегаю и дам ему ручку, чтобы он написал письмо. Не понимаю, почему никто не может дать ему эту ручку.

Мы начали обсуждать своих пациентов. Она работала со своим пациентом рядом со мной, и я слышала рассказ её пациента, а она – моего. Наш учебный день закончился, и куратор дал задание: составить правильно анамнез, набросать академическую историю болезней, а потом принести на проверку через определённое время. Выйдя из психиатрической больницы, мы ещё долго обсуждали отделение, а я думала о своём пациенте. Ехала домой через заснеженные леса и не могла успокоиться. «Почему ему никто не может помочь?» – спрашивала я себя. Да, скорей всего, у него есть какое-то психическое заболевание, он много говорил, высказывал ненужные вещи. Он даже сам признался, что у него были галлюцинации, но сейчас они уже прошли. Он же так страдает. На тот момент я не понимала, почему его не могут вылечить врачи. Есть же терапия, которая убирает галлюцинации.

Позже мой куратор, когда я хотела передать ручку, объяснил мне, что этот пациент находится в больнице на длительном лечении уже больше 15 лет. В его состоянии имеется затяжной безремиссионный характер. У него постоянные бред и галлюцинации, и та ручка, которую он просил, когда-то, 15 лет назад, была в его руках орудием убийства – ею он убил свою жену. Это объяснение заставило меня пересмотреть своё желание помочь ему напрямую. После этого, конечно, мешок конфет был принесён в отделение для всех, а вот все ручки остались у меня в сумке.

Я запомнила одну простую истину: никакие предметы извне не должны попадать в острое отделение. Я задумалась о том, что было в голове у этого человека, что привело к трагедии? Что побудило его убить свою супругу? Какая была симптоматика, как развивалось заболевание?

Сдав анамнез и экзамен на отлично, я поняла, что психиатрия – это не просто академическая дисциплина. Экзамен я сдавала одному из своих будущих преподавателей. Это была молодая женщина с красивыми светлыми длинными волосами, ярко-голубыми глазами, которая очень трепетно и бережно относилась к студентам, в отличие от многих её коллег. Она разжёвывала нам все детали, а особенно законы о психиатрической помощи, которыми так интересовались на кафедре.

Сдав экзамен и пройдя курс психиатрии, я поняла, что теперь эта специальность лежит на второй чаше весов. До этого на первой чаше обосновалась специальность гинеколога. Своё решение я поменяла слегка позже, а именно двумя месяцами спустя, когда попала на практику в гинекологическое отделение. Акушерство у нас уже было, и я в принципе понимала, что это за профессия. Я начала ходить на дежурства. Однажды, находясь на ночном дежурстве в постродовом отделении, я обратила внимание на то, что, находясь в родовых отделениях, у меня почему-то странно кружится голова. Я начала акцентировать внимание на своеобразном запахе: это такой сладковатый аромат, который витал повсюду. Я до сих пор не могу понять, что это, возможно, это какое-то средство обработки, но этот запах мне встречался только в родильных домах. Потому что, находясь на практике и на учёбе в университете, мы прошли и морг, и хирургию, и до этого никаких состояний помутнения сознания или тошноты, или падения в обморок в моей жизни не было.

Так вот на том ночном дежурстве я находилась на приёме вместе с врачом, на постродовой ревизии матки. И во время этого приёма я чуть не упала в обморок, а после беседы с доктором я услышала фразу:

– Детка, если ты решила стать гинекологом, то стоит забыть об этой профессии.

Я в принципе и не сопротивлялась, и в тот момент чаша весов перевесила в пользу психиатрии. Я вспомнила, как когда-то сама пережила панические атаки и депрессивные эпизоды, и как мне не хватало поддержки. Проанализировав, я поняла, что если я буду участвовать в моменте, в жизни любого человека как проводник, который будет рассказывать, что это не смертельно, что так бывает, что это можно убрать и корректировать, что на этом не заканчивается жизнь, что можно справиться, то я могу быть поддержкой. Я поняла, что мне бы хотелось участвовать в таком процессе и скорее всего стать специалистом, который будет лекарем души. То есть тем человеком, которого мне в свое время не хватало, тогда мне не посоветовали сходить к специалисту и не объяснили, что со мной происходит. И что не нужно несколько месяцев страдать и умирать, и думать о плохом, и метаться в кошмарных снах и панических атаках.

На шестом курсе я окончательно решила: я буду психиатром.

Эпизод 5
В интернатуру психиатрии – не берём

Последний день учебы помню до мелочей. Все медики ждали этого дня, того самого дня, который мы называли «судным». День распределения.

Эта сцена всегда напоминала мне эпизод из «Гарри Поттера», когда ученики надевали шляпу, и она распределяла их по факультетам. Вот только у нас шляпы не было, да и решение принимали вовсе не магические существа, а серьёзные люди – главные врачи. Аудитория, в которой мы оказались, больше походила на ритуальный зал. Куполообразная, с высокими потолками, где сидели около пятидесяти взрослых, грозных, серьёзных главных врачей. Нас завели стадом. И вывели стадом. Затем по одному в эту большую аудиторию входили «жертвы» и их «покупали». Процедура была проста: ты заходишь, высказываешь свои предпочтения, рассказываешь о своих оценках, достижениях, о том, в какой области хочешь работать. Затем один из врачей вставал и говорил: «Беру». Это касалось только бесплатных мест или целевых направлений. Конечно, были и те, кто готов был платить за свою интернатуру, им было проще – они могли выбрать любую клинику, где захотят проходить практику.

Мы все стояли у двери в полном напряжении. Это было заметно в каждом движении. Кто-то нервно перебирал край халата, кто-то поправлял свою идеально выглаженную шапочку. Халаты должны были быть белыми, без единого пятнышка, а шапки – накрахмаленными. Всё должно было кричать о профессионализме. Но этот внешний блеск не мог скрыть хаос, который творился у нас внутри.

В какой-то момент мы сгрудились в небольшой группке, как стайка маленьких птичек, тихо чирикая о своих планах. В нашем девичьем коллективе царила лёгкая паника. Не все из нас знали, какую специальность выбрать. Некоторые из девчонок до последнего момента не могли определиться. Были те, кто руководствовался только тем, что выбирали бесплатное место – неважно какое. Представляете, такие люди есть и сейчас, и это вполне нормально. Ведь можно просто не понять, что больше всего нравится, а иногда и вовсе хочется заниматься всем – лечить любые болезни. Бывает и так.

Я стояла у двери, стараясь держать себя в руках. И тут до меня донесся фрагмент разговора. Услышанное заставило меня резко обернуться, словно ток прошел по телу.

– В этом году в психиатрию не набирают.

Внутри всё оборвалось. Я почувствовала, как в груди начало нарастать тепло, похожее на первые симптомы панической атаки. Рядом стояла одна из наших методисток. Я подошла к ней, надеясь, что это просто ошибка:

– Как это не набирают в психиатрию? – выдохнула я, с трудом контролируя голос. – У нас что, нет набора в этом году?

Она тяжело вздохнула и ответила:

– Да, всё верно. Парадокс, но все эти годы интернатура в психиатрии была. А в этом – наш профессор не подтвердил сертификат и лицензию на интернатуру. Остаётся только ординатура, и то с ограниченным количеством мест.

Я почувствовала, как мои ноги стали ватными. Два года ординатуры. Два года учебы вместо практики. Два года без взрослой врачебной жизни. Да и мест-то всего несколько! Как же так?

Сложив руки на груди, я пыталась переварить эту информацию, но в голове начиналась настоящая буря. «Может, выбрать другую специальность? Но я ведь хотела стать психиатром! На что я буду жить эти два года? Как дальше быть? Даже если удастся попасть в ординатуру, что значит „ограниченное количество мест“?»

Пока я была в раздумьях, настала моя очередь. Я выдохнула и шагнула в аудиторию. Сердце бешено колотилось, но я не могла позволить себе показать волнение. Пройдя через этот своеобразный кастинг, меня взяли в ординатуру на два года. Это были два долгих года, полных открытий, трудностей и надежд.

Эпизод 6
Внутренние метания

После того, как я увидела своё имя в списках ординаторов, которые следующие два года посвятят себя психиатрическому стационару безвылазно, в голове начали роиться мысли.

На меде учатся шесть лет. И все шесть лет ты так или иначе 80 % времени посвящаешь учебе. Все весёлые гулянки, молодёжные тусовки, ночные загулы, алкогольные ретриты, в основном, 80 % ответственных будущих медиков обходят стороной. И когда ты выпускаешься, ты думаешь о том, что ты мало того что учишься шесть лет – больше чем кто-либо другой – ты ещё год должен учиться специально, а в моем случае – два.

Моему запутавшемуся мозгу не было покоя. Были абсолютно разные мысли: как учиться, а когда я буду работать, а как зарабатывать, на что жить? Потому что я была уже взрослой девочкой, и, дай Бог здоровья моим родителям, они мне помогали, но подрабатывать у меня не было возможности, потому что не было оконченного образования. Да, нам платили стипендию. Но стипендия в то время составляла – 2 700 рублей, не больше.

Внутренние метания продолжались около месяца. Меня очень поддержал мой любимый папа, который все время верил, что из меня выйдет чудесный врач, невероятной квалификации. Конечно, мы размышляли о том, что возможно мне нужно поступить в интернатуру в другой город или пропустить как-то год. Но в итоге сошлись на том, что ординатура тоже имеет своеобразные плюсы. Потому что учиться два года лучше, чем один. Особенно, когда есть хоть какая-то финансовая гарантия со стороны родителей.

На тот момент, когда я попала в ординатуру, мне было 23 года. В 23 года мои ровесники в классе уже прекрасно работали, хорошо зарабатывали, кто-то даже открыл свой бизнес. Мои внутренние метания были связаны с внутренней ущербностью, потому что начинаешь сравнивать себя с ровесниками. Думать о том, что как же так получилось, что я все учусь и учусь. И нет никакого просвета, нет никакой деятельности, и нет никакого выхлопа в виде оплаты труда или ещё каких-то плюсов.

Но обратного пути не было. Я уже настроилась на специальность психиатрии. Начала читать книги. Всю жизнь любила читать, с 13 лет буквально бессмысленно проглатывала все книги, которые попадали в мои руки. Но это лето я посвятила чтению специальной литературы, чтобы еще раз убедиться в правильности своего выбора.

И 1 сентября мы, небольшая, но стройная кучка из семи человек, со всего потока из двухсот выпускников, вновь перешагнули порог знакомой психиатрической больницы, готовые стать психиатрами.

Эпизод 7
Родное острое третье отделение

После распределения по отделениям, нас, ординаторов, разбросали по разным направлениям. У нас был руководитель практики, преподаватель, и он нас распределил по отделениям, за которыми мы должны были закрепиться как минимум на три месяца. Моё назначение оказалось в родном третьем отделении – остром мужском. Именно с этого отделения началась моя глубокая связь с психиатрией, полная контрастных эмоций: любви, ненависти, страсти, отвращения.

Вход в отделение был через тяжёлую железную дверь, открываемую специальным ключом. Мы прошли в длинный коридор, где меня представили врачам, заведующей и медицинскому персоналу. В отделении не было отдельной ординаторской, так что мне и моему коллеге отвели бывший изолятор, на котором так и осталась висеть табличка, но его переделали под кабинет. Он находился прямо в отделении, и каждый раз, когда я выходила, я оказывалась среди пациентов – психически больных людей. Остальные врачи находились в другой части отделения, за дверью, которая отделяла их от пациентов.

Первое знакомство с моим наставником, Николаем Александровичем Сочинским, оставило неизгладимое впечатление. Он напоминал мне доктора Хауса: высокий, на его тонком аристократическом лице было спокойное выражение. В тонкой золотистой оправе очки и самые запоминающиеся пальцы, длинные пальцы, которые барабанили по столу. Этот чудесный человек мне запомнился ещё и абсолютно нейтральными интонациями своего голоса, невозмутимым лицом и просто потрясающей тихой харизмой.

Мой первый пациент, наверное, он мне запомнится надолго, довольно-таки ярко и красочно ворвался в кабинет Николая Александровича, где мы сидели вместе с моим коллегой и вкушали всю информацию о вводных психиатрических данных. Резко открывается дверь, и в проёме оказывается молодой человек на вид лет 19–20, с всклокоченными волосами, с абсолютно непонимающими глазами. Он резко заходит в кабинет. Подходит к умывальнику. Открывает два крана. Из крана начинает литься вода бешеным потоком. Он начинает активно умываться. При этом мы с коллегой сидим просто в полном шоке. Я перевожу глаза на Николая Александровича, он сидит с абсолютно невозмутимым лицом. Это дало какое-то успокоение, что в принципе, наверное, происходит что-то в рамках разумного. Молодой человек начинает активно умываться, разбрызгивая воду вокруг себя на зеркало, которое висит перед умывальником, со словами: «Ой, б**, ой, б**, вот это да, вот это да. Вот это я, да, вот это я». Ну и, собственно, умываясь и периодически посматривая в зеркало, он продолжал банные процедуры.

Тут его Николай Александрович прерывает, чтобы он остановился:

– Толя, успокойся, закрой краны, что случилось?

На что этот Толя поворачивается к нам и начинает очень быстро и сбивчиво рассказывать:

– Николай Александрович, вы знаете! Да вот тут такое дело! Мы на крыше с голубями кабель тянули. И я что-то не дотянул. И голуби, они сидели. Смотрели. А кабель же надо тянуть. А мы его потом ещё и домой потянем. И голуби, короче, мне помогали. В общем, я не пойму. И я что-то смотрю на себя. И я не я, – и дальше этот бред продолжился примерно в таком же контексте.

Мои глаза, мне кажется, на тот момент, стали шире блюд, но при этом Николай Александрович абсолютно не менялся в лице, его невозмутимость в очередной раз внушала уверенность. Он приподнялся, подошел к Анатолию. Достаточно таким волевым жестом положил ему руку на плечо, усадил его на стул со словами:

– Толя, присядь, сейчас мы разберёмся и с голубями, и с кабелем, – и начал собирать анамнез.

Вот с такого пациента, как вы, наверное, уже поняли, в психотическом эпизоде, в обострении, начался мой путь практических занятий в психиатрии.

Эпизод 8
Грамотный сбор анамнеза

После участия в сборе анамнеза я узнала, что Толя рос в достаточно благополучной семье с мамой и папой, учился на неплохие оценки, имел некоторые достижения и, по мнению окружающих, был абсолютно здоровым мальчиком. Когда пришло время призыва в армию, его отправили на службу. Однако всего через несколько месяцев его комиссовали по статье с диагнозом F20 – шизофрения.

Параноидная шизофрения – форма расстройства, при которой преобладают параноидные синдромы, то есть нарушения восприятия реальности, связанные с появлением бредовых убеждений и галлюцинаций. Больные склонны думать, что их преследуют, заговорщики хотят им навредить или убить, они обладают особыми способностями или миссией, являются избранными или великими людьми.

Галлюцинации могут быть слуховыми, зрительными, обонятельными или тактильными. Пациенты слышат голоса, которые комментируют их действия, критикуют или приказывают что-то делать. Они могут видеть нереальные образы или существа, чувствовать запахи или прикосновения. При этом больные уверены в правдивости собственных ощущений и не поддаются логическим доводам.

Параноидная форма отклонения относится к непрерывному типу течения шизофрении, то есть симптомы не исчезают полностью даже при лечении. В МКБ-10 параноидная шизофрения имеет код F20.0.

Симптомы параноидной шизофрении:

Симптомы расстройства проявляются по-разному в зависимости от стадии заболевания, индивидуальных особенностей больного и воздействия внешних факторов. Однако можно выделить несколько основных признаков параноидной шизофрении:

– Бред. Ложные убеждения, которые не соответствуют действительности и не корректируются опытом или аргументами. Наиболее распространённые формы бреда: преследования, ревности, величия, религиозный, эротический, соматический. Больные думают, что их подслушивают, травят, вторая половина изменяет, боги или демоны вступали с ними в контакт, они встречаются со знаменитостью или страдают от неизлечимой болезни.

– Галлюцинации. Иллюзорные ощущения, возникающие без реального стимула. Видения бывают разных модальностей: слуховые, зрительные, обонятельные, вкусовые или тактильные. Самые частые галлюцинации при параноидной шизофрении – слуховые. Пациенты слышат голоса, которые обращаются к ним или разговаривают между собой, комментируют их поведение, критикуют или приказывают что-то делать. Голоса могут быть знакомыми или незнакомыми, дружелюбными или враждебными, одиночными или множественными.

– Расстройства мышления. Нарушения логики и связности мыслительных процессов. Больные демонстрируют несвязность речи, неуместность ассоциаций, неадекватность суждений, бедность содержания мысли, застревание на одной теме.

– Расстройства эмоциональной сферы. Пациенты становятся апатичными, безразличными к окружающим и себе, либо, наоборот, агрессивными, раздражительными и подозрительными. Они испытывают страх, тревогу, гнев, вину или гордость по поводу собственных бредовых идей или галлюцинаций[2].

Это был первый раз, когда я столкнулась с подобным диагнозом. В моей голове не укладывалось, как человек, у которого, судя по собранному анамнезу, всё было в порядке, мог внезапно заболеть шизофренией. Семья – благополучная, никакой отягощённой наследственности, никаких трагических событий в прошлом. Всё выглядело так, словно его заболевание возникло буквально из ниоткуда. Для меня, человека, только что вступившего на путь психиатрической практики, это было непостижимо.

После беседы с пациентом нас отправили выполнять рутинные задания: переписывать истории болезней, заполнять карточки, распечатывать осмотры. Вся эта бумажная работа, как казалось, была далека от реальной практики, которой я так жаждала. Прошло несколько часов, и я, не в силах больше терпеть своё любопытство, постучалась в кабинет Николая Александровича.

Зайдя, я тут же, как голодный студент, начала засыпать его вопросами:

– Николай Александрович, ну как такое возможно? Я не понимаю. Мы собрали анамнез – у него нет наследственной предрасположенности. Пациент уверяет, что в его семье никто не страдал психическими заболеваниями. А ведь в книгах говорится, что шизофрения частично передаётся по наследству. У него не было никаких тяжёлых эпизодов в жизни, которые могли бы привести к этому состоянию. Да и вообще, возможно, он просто электрик, который слишком увлекся голубями на крыше. Может, это просто стресс или какое-то иное временное расстройство?

Николай Александрович поднял на меня глаза, улыбнулся с лёгкой иронией и сказал:

– Юля, ты в психиатрии всего один день. Тебе предстоит увидеть еще очень много интересного. У твоего юноши действительно диагноз «шизофрения», и это не первый его случай обострения. Со временем ты научишься собирать анамнез более тщательно, будешь следить за динамикой болезни. Но сейчас я хочу показать тебе кое-что, чтобы ты поняла, как в жизни всё может быть непросто и двойственно.

Он вышел в коридор и окликнул женщину по имени-отчеству. Я услышала шаги, доносящиеся издалека, и вскоре в конце коридора показалась пожилая дама. Николай Александрович, наклонившись ко мне, тихо шепнул:

– Смотри, сейчас к нам подойдёт «неотягощенная наследственность».

В коридор вошла женщина лет шестидесяти. На ней была ярко-оранжевая короткая юбка, поверх которой – светлое коричневое пальто. Из-под пальто виднелся зелёный свитер. Волосы её были выкрашены в ярко-оранжевый цвет, уши украшали пластиковые серьги, которые только подчеркивали ее эксцентричность. Она подходила к нам с быстрой, нервной походкой и тут же начала тараторить:

– Николай Александрович, ну что же это такое! Опять я не уследила! Ну сколько можно! Мы столько анализов сделали, столько врачей прошли, но никто в нашей семье не болеет! Да что же это такое! Как же мне это надоело!

Её голос лился непрерывным потоком. Она повторяла одну и ту же фразу, каждый раз переставляя слова, но не добавляя ничего нового. Я стояла ошеломлённая: её внешний вид, её речь, всё в ней казалось неправдоподобным. Как же так? Никто в семье не болеет, но она сама была живым опровержением своих слов.

Николай Александрович, с привычной невозмутимостью, слушал её монолог, не перебивая, лишь иногда кивая головой. Наконец, когда её поток слов иссяк, он спокойно сказал:

– Не переживайте. Всё будет хорошо. Мы не в первый раз видим вашего сына в стационаре. Через две недели сможете с ним встретиться.

Женщина слегка вздёрнула бровь, надула губы и, не сказав больше ни слова, развернулась и ушла так же быстро, как и пришла.

Когда она скрылась за дверью, Николай Александрович повернулся ко мне, правым уголком рта ухмыльнулся и сказал:

– Ну вот, Юля, видишь, какая «неотягощённая наследственность».

Я, пораженная увиденным, вздохнула и молча направилась обратно в кабинет, на котором по-прежнему висела табличка с надписью «Изолятор».

Эпизод 9
Рабочий процесс. Насилие в сторону врача

Чем больше ординатура проникала в мою кровь, тем яснее становилось, что я выбрала действительно непростую профессию. Параллельно с занятиями в отделениях я читала множество психиатрических трудов: толстую красную книгу с грозной надписью «Психиатрия», методички ведущих специалистов, дополнительную литературу, чтобы хоть как-то подготовиться к встречам с теми, кто страдает от тяжёлых расстройств. Однако, как я вскоре поняла, в психиатрии главную роль играет практика.

С каждым днём я становилась все более наблюдательной, видя перед собой людей с такими серьезными заболеваниями, как шизофрения или органическое поражение центральной нервной системы. В нашем отделении было относительно мало пациентов с депрессивными или тревожными расстройствами. Зато мы часто сталкивались с теми, кто страдал от деменции или биполярного расстройства.

В очередной рабочий день, сидя за столом и глядя в окно, я наблюдала за пациентами, которые, используя лопаты, хаотично забрасывали снег, формируя сугробы. Рядом с каждой группой пациентов находился санитар, и таких «группок» на территории психиатрической больницы насчитывалось не меньше пяти или шести. Кто-то, выполнив свою трудовую обязанность, тихо курил в сторонке, кто-то продолжал работу, а кто-то даже носил снег на носилках. Наблюдая за этой сценой уже в позднее вечернее время, я задумалась о том, как мне, непосредственной девочке с хрупким внутренним миром, удалось выбрать именно психиатрию.

Как я смогу справиться с этими тяжёлыми пациентами? Каждый раз, заходя в отделение, я ощущала холодок по спине. Я чувствовала взгляды на себе. У всех пациентов была привычка: когда в отделение входил врач, они, словно стайка голубей, слетались к нему. Странное сравнение, но казалось, что сейчас я буду разбрасывать корм, а они будут его клевать. Они окружали меня, задавая вопросы, дёргая за рукав и обращаясь ко мне: «Доктор, возьмите меня на беседу, доктор, я хочу поговорить». И вот, когда ты в десятый-пятнадцатый раз приходишь в отделение с плановым осмотром, эта ажитация вызывает лишь животный страх и желание быстро выскочить за железную дверь и больше не возвращаться.

Со временем я привыкла к такому вниманию, и пациенты тоже адаптировались к тому, что в нашем отделении появились ординаторы. Постепенно, когда я заходила в отделение, практически никто не подлетал ко мне.

Однако был один случай, который запомнился мне надолго. В один из рабочих дней я пришла в отделение в новом халате, полная историй и с желанием посмотреть пациента, которого госпитализировали полчаса назад с острым психозом. Обычно такие пациенты помещаются в отдельные палаты и подлежат особому наблюдению санитаров. Я вошла в коридор и не заметила, как слева ко мне подлетел именно тот пациент, к которому я и направлялась. Он дернул меня за халат, нагнулся и начал срывать его с меня. Мои истории болезни упали на пол.

В эту секунду ко мне ринулись два санитара: один закрыл меня своим телом, а другой повалил пациента на землю и начал кричать на него, замахиваясь кулаком. Я закричала: «Остановитесь, остановитесь, не надо этого делать!» Санитар, услышав мой крик, мгновенно остановился. Впоследствии я узнала, что этот пациент, к сожалению, не среагировал на введенную дозу транквилизаторов.

Этот эпизод врезался мне в память навсегда. Именно тогда я поняла, что психиатрия – это очень опасно.

Эпизод 10
Нейролептический синдром

С каждым новым днём в ординатуре в моей голове всё более четко укладывались диагнозы, их диагностика и возможное лечение. Я стала осознавать, насколько важна не только теория, но и практика, которая подкрепляет знания. Каждый осмотр, каждый визит в отделение превращался в возможность не просто увидеть, но и понять состояние пациента. Временами я записывала в дневник все наблюдения, собирая информацию о каждом из них. Со временем выстраивалась некая картина, которая помогала мне предугадать, что может произойти с пациентом завтра или послезавтра.

В какой-то момент я осознала, что в психиатрии ключевую роль играет именно насмотренность. В отличие от многих других медицинских специальностей, где теоретическая база имеет первостепенное значение, здесь, в психиатрии, практический опыт и интуиция становятся определяющими. Без них трудно постигнуть глубину проблем, с которыми сталкиваются пациенты.

Однажды я стала свидетелем эпизода, который навсегда остался в моей памяти. В нашем отделении находился мужчина, примерно в возрасте 60–65 лет. В процессе сбора анамнеза я узнала, что он был подполковником, вышедшим на пенсию. После травмы головы, полученной в результате легкой черепно-мозговой травмы, у него начали проявляться психические отклонения. Он стал подозревать своих близких в слежке и верить, что за ним следят некие службы. И всё бы было ничего, но он начал видеть во всех соседях врагов, тех, которые ставят прослушивающие устройства, начал видеть врагов во всех своих родственниках. Это было уже настолько невыносимо, что родственники вызвали скорую помощь и пациента госпитализировали в психиатрическую больницу.

Оказалось, что у бывшего военнослужащего настолько суровая и неусыпляемая психика, что очень долго ему не могли подобрать терапию, которая бы помогла ему.

Однажды, зайдя к нему на осмотр, я заметила, как он медленно приближается ко мне в своих комнатных тапочках. Он двигался чуть сгорбившись, на полусогнутых коленях, перебирая ноги, словно они были из свинца. При этом бормотал себе под нос:

– Юлия Вячеславовна, они меня дратуют, они меня дратуют.

Я насторожилась и попросила его пройти ещё раз. Он подчинился, продолжая мрачное повторение своих слов. В недоумении я обратилась к своему куратору, Николаю Александровичу. Он вошёл в отделение и, хмыкнув, произнёс:

– Пойдем, Юля, перекурим.

Мы спустились вниз, и он закурил сигарету, позволяя себе выдохнуть клубы дыма. Затем с серьёзным видом сказал:

– Вот сейчас ты наблюдала такое явление как нейролепсия. Ты читала в книгах про это?

– Конечно, читала, Николай Александрович.

– Так вот, так нейролепсия выглядит на самом деле.

– Но как такое может быть?– возразила я.– Это же ятрогения[3]. Как можно довести человека до нейролепсии? Так не может же быть!

– Может, Юля. Когда невозможно подобрать нейролептики и нужную дозировку, а психика человека очень долго сопротивляется, нам ничего не остаётся, как убирать все галлюцинации и бред с помощью нейролептиков. Но у них есть и другая сторона – побочные эффекты. Мы дадим ему корректор, и его состояние нормализуется.

После этого случая я поняла, что не всегда лекарства, которые мы назначаем, приносят ожидаемую пользу. И эта встреча осталась в моём сердце надолго. Образ этого бывшего военнослужащего, его отчаяния и страха, запечатлелся в моей памяти. Слово «дратует» так ярко врезалось в сознание, что я до сих пор использую его в своей практике и ничем другим заменить не удается. Оно стало символом той тонкой грани между медицинской помощью и психической болью, которую мы обязаны преодолевать, чтобы помочь людям.

Нейролептический синдром – неврологические нарушения, возникающие вследствие приема нейролептиков и других средств, влияющих на дофаминергические рецепторы. Наблюдаются двигательные расстройства: паркинсонизм, тики, гиперкинезы, стереотипии, двигательное беспокойство, дрожание туловища и конечностей[4].

Нейролептический синдром – распространённое следствие применения медикаментов с антипсихотическим действием. Ранее считался практически неизбежным следствием назначения таких лекарств. В настоящее время эта точка зрения пересмотрена. Появились средства нового поколения, обладающие менее выраженными побочными эффектами. Разработаны схемы терапии, призванные улучшить качество жизни. Тем не менее, проблема по-прежнему остается актуальной. По мнению некоторых специалистов, лекарственный паркинсонизм составляет около 30% от общего количества случаев синдрома Паркинсона[5].

Эпизод 11
Подстава от профессора

Каждый день моей практики был насыщен бурей эмоций: от глубокого сожаления до искренней радости, от злости до трогательного умиления. Ординатура по психиатрии запомнится мне как борьба нескольких частей моего «я»: одна часть стремилась продолжать свой путь, в то время как другая не раз задумывалась о том, чтобы всё бросить и сменить специальность.

В группе ординаторов я исполняла роль старосты, и в какой-то момент наш профессор вызвал меня к себе. Он попросил заменить лекцию для студентов. Это был конец первого года ординатуры, и я чувствовала невероятную важность момента. Мне так хотелось увидеть этих студентов, ребят, ощутить в их глазах искренний интерес и желание узнать больше о психиатрии. Ведь к тому времени у меня уже было что рассказать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Коренская Ю. В. Депрессивный эпизод. 2024. 15 марта. URL: https://www.b17.ru/article/depressive-episode/

Вернуться

2

Параноидная шизофрения // Многопрофильный центр психического здоровья. 2024. 4 апреля. URL: https://мцпз. рф/articles/paranoidnaya-shizofreniya/

Вернуться

3

Ятрогения – изменение здоровья пациента к худшему, вызванные неосторожным действием или словом врача (Прим. автора).

Вернуться

4

Герасименко М. В. Нейролептический синдром. 2023. 13 октября. URL: https://www.krasotaimedicina.ru/diseases/psychiatric/neuroleptic-syndrome

Вернуться

5

Киселев Т. В. Нейролептический синдром. 2024. 17 сентября. URL: https://leto.clinic/lechenie/sindrom-neyrolepticheskiy/

Вернуться