Рока Токутоми
Куросиво

© Перевод. И. Иоффе, наследники, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава I

1

В начале апреля тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года в Токио, в фешенебельном клубе «Ююкан»[1] на улице Утиямасита в районе Кодзимати состоялся концерт, устроенный по инициативе дам высшего света.

Его императорское величество выразил пожелание провести сбор пожертвований на строительство военного флота. Уже поступил сопровождаемый благосклонным посланием августейший взнос – триста тысяч иен, дарованные из личных средств государя; премьер-министр обратился с воззванием ко всем чиновным лицам страны, призывая имущих людей Японии внести свою лепту в это благородное начинание, взносы посыпались один за другим, ибо каждый сознавал, что час служения отечеству пробил. В эти дни все, кто принадлежал к высшим слоям общества, даже дамы, стремились по мере своих сил и возможностей проявить искреннее желание поддержать отечество. Так возникла идея сегодняшнего концерта.

Достаточно было взглянуть на пригласительный билет-программу, где в конце, под почтительно набранным крупным шрифтом сообщением о том, что на вечере изволят присутствовать их высочества принцессы такие-то, значились имена княгини, маркизы, графини, виконтессы такой-то; достаточно было пробежать глазами хронику светской жизни любой из официальных газет тех дней, где в растроганных выражениях говорилось о «глубоком волнении, которое не может не вызвать прекрасная инициатива представительниц высшего света, столь действенно откликнувшихся на высочайшее пожелание»; достаточно было увидеть все это, чтобы сразу понять, что сегодняшний вечер – не обычный концерт, устраиваемый с благотворительной целью.

Концерт начинался в шесть часов вечера. После пяти в ворота клуба непрерывной вереницей, один за другим въезжали экипажи и рикши, из них появлялись европейские вечерние туалеты, кимоно с вышитыми гербами и белыми воротниками, цилиндры. Гостей встречали и провожали в зал, сбиваясь с ног от усердия, распорядители во фраках с атласными цветками вишни на лацканах.

После семи часов в зал торопливо проследовали последние опоздавшие. Военно-морской духовой оркестр уже замолк, и шла, по-видимому, наиболее интересная часть программы, потому что сквозь бесчисленные окна, залитые ярким светом, время от времени долетали звуки аплодисментов и взрывы смеха.

В саду, в зарослях пышно цветущих вишневых деревьев, алыми звездочками светились шары праздничных фонариков; газовые светильники разливали слабое лиловатое сияние, похожее на дневной свет, и всякий раз, когда, вздрагивая, вспыхивали язычки пламени, из сумрака туманными облаками выступали осыпанные цветами вишневые деревья, – казалось, сама весна колеблет их ветви своим дыханием.

А у ярко освещенных ворот, снаружи и в саду, стояли несколько полицейских.

У западного подъезда выстроилась вряд добрая сотня экипажей, раздавалось ржание лошадей, слышался стук копыт, роющих землю. Бесчисленное число колясок рикш исполинской тысяченожкой тянулось от ворот вдоль ограды. В небе висел тусклый, слегка ущербный диск луны.

– Вот сволочи! – внезапно проговорил чей-то голос в толпе собравшихся у главных ворот любопытных, когда из зала донесся новый раскат смеха. – С чего это они так развеселились!

– Эй! Прочь с дороги!

Толпа поспешно расступилась, и в ворота с грохотом промчалась черная лакированная коляска, запряженная парой вороных трехлеток.

2

В клубе только что закончилось выступление Энтё[2], исполнившего «Таскэ Сиобара»[3], и на сцене, встреченные громом аплодисментов, появились Косидзи и Хироскэ.

Покрытая пурпурным ковром эстрада была сооружена в танцевальном зале. В глубине ее ослепительно сверкали серебряные складные ширмы. Большие газовые люстры под потолком заливали зал ярким полуденным светом, но, словно этого было еще недостаточно, по бокам эстрады стояли два серебряных канделябра, так что зрители могли различить каждую морщинку и каждый волосок на лицах артистов.

Места направо от эстрады занимали его императорское высочество принц такой-то, великий князь такой-то, министры, послы иностранных держав, князья, графы, бароны; весьма обильно был представлен военный флот, и несколько скромнее – сухопутный генералитет; здесь же сидели высшие сановники и крупнейшие представители делового мира. По левую руку расположились принцессы крови, за ними – ослепительный калейдоскоп розовых, сиреневых, золотисто-зеленых европейских туалетов, среди которых то там, то здесь виднелись изысканные кимоно с длинными рукавами, с вышитыми гербами и белыми воротниками. В этом гигантском, беспорядочно спутанном букете, точно роса на солнце, вспыхивали драгоценные камни, мелькали веера из слоновой кости, надушенные шелковые носовые платки, и по залу проплывали волны тончайшего аромата; право, одного этого благоухания было достаточно, чтобы свести с ума человека, неравнодушного к прекрасному полу.

Раздались чистые звуки медиатора Хироскэ, шум мгновенно стих, воцарилась глубокая тишина, и в огромном зале звонче песни соловья, поющего в укромной долине, полился чудесный голос Косидзи:

– О кто же он, кто посетил приют уединенный в безлюдье гор, пустынных гор далекой Ямасина…[4]

В эту минуту дверь на восточной стороне зала распахнулась, и в сопровождении украшенного цветком вишни распорядителя вошли двое мужчин. Кто-то из сидевших неподалеку от двери случайно оглянулся, и сразу же, словно по сигналу, взоры всего зала обратились на них.

Впереди шел человек во фраке, лет сорока пяти, коренастый и низкорослый, довольно полный, с желтоватым лицом и тонкими губами. Что-то неуловимо плебейское было в его облике. Чувствуя на себе всеобщее внимание, он с покровительственной улыбкой неторопливо стянул с рук белые перчатки, поклонился милостиво кивнувшим ему императорским высочествам, обменялся короткими рукопожатиями с привставшими навстречу иностранными послами, отвесил общий поклон принцессам, благосклонно взиравшим на него с другой стороны зала, кивнул налево, направо и, неторопливо опустившись в кресло в первом ряду, к которому подвел его почтительно изогнувшийся в поклоне распорядитель, пригладил жиденькие усы. Это был граф Фудзисава, премьер-министр, вершитель судеб Японии своего времени.

На второго гостя, который остался стоять у дверей в ожидании сопровождавшего графа распорядителя, все собрание глядело с беспокойным любопытством, забыв на время и о пении Косидзи, и о мелодии сямисэна[5]. Это был старик лет шестидесяти пяти, когда-то, вероятно, сильный и крепкий, а теперь изможденный, но все еще прямой и высокий. Добрая половина его головы была скрыта под проходившей через левый глаз повязкой, из-под которой виднелись только редкие седые волосы, короткие усы над слегка торчащими вперед зубами да налитый кровью правый глаз, мечущий молнии, словно он один вобрал в себя всю силу взгляда старика. На старике было светло-желтое хаори[6] с пятью ромбовидными гербами дома Такэда[7] и коричневые, в полоску, хакама[8], заложенные в глубокие складки. Щурясь от яркого света газовых ламп, он стоял неподвижно, нахмурившись, скрестив руки на груди.

– Кто это?

– Кто этот человек? – чья-то рука в белоснежном манжете, державшая программу, задержала распорядителя с цветком вишни, который, проводив старика к свободному креслу, на цыпочках возвращался к выходу.

– Кто же это? – тихо повторили вопрос белоснежные манжеты.

– Не знаю.

– Но ты же только что встречал его.

– Приехал вместе с самим… – распорядитель поднял большой палец. – Но кто он такой – понятия не имею.

Между тем старик, не обращая никакого внимания на вызванное им любопытство, недоумение и перешептывание, спокойно опустился на сиденье. Распорядитель вручил ему программу, но он не взглянул на нее и не слушал артистов, а по-прежнему скрестив на груди руки, свободным от повязки правым глазом с интересом разглядывал свисавшие с потолка газовые люстры, рассматривал пышное убранство зала, сурово изучал разряженную публику. Наконец, ироническая усмешка искривила его губы.

Внимание собравшихся, на время отвлеченное прибытием запоздавших гостей, вновь обратилось к эстраде; в безмолвном, словно пустыня, зале такт за тактом звучала и ширилась мелодия, и постепенно красота плавно льющегося голоса Косидзи в сочетании с прекрасным текстом и дивными звуками заставила слушателей позабыть обо всем. Из апреля тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года они перенеслись в эпоху Гэнроку[9], из клуба «Ююкан» – в одинокую обитель в горах Ямасина, туда, где страдала прекрасная девушка, потерявшая рассудок от любви, где замирала и вновь звучала флейта странствующего музыканта, где готовилась принять смерть верная долгу жена самурая… Казалось, все это происходит здесь, в этом зале, и сердца слушателей сжимались в грустном томлении.

Впереди, перед самым носом старика, покачивалась в такт музыке глянцевитая голова, разделенная безукоризненным пробором на черные половинки; на местах, которые занимали дамы, неудержимо лились слезы, и к глазам прикладывались дорогие заграничные платочки, обшитые кружевами. Старик зажмурился от досады. Между тем артист, которого подобные мелочи нимало не задевали, продолжал пение, и вот уже зазвучали последние строфы:

– Вечный покой… Вечный покой… Разбилось сердце, исполненное тревог и волнений, – оно живет теперь только в напеве флейты… – взметнулась заключительная фраза мелодии, и сейчас же загремели аплодисменты.

Открыв глаза, старик увидел, как оба артиста распластались в поклоне.

Первое отделение программы на этом закончилось. Публика, наполнявшая зал, перевела дыхание, заколыхались веера, затрепетали платки, и среди сдержанного гула, похожего на шелест ливня, перед эстрадой появилась особа лет тридцати, в коричневом европейском платье, украшенном на груди цветком вишни, с густо напудренным, чрезвычайно крупным толстощеким лицом.

– Это кто же такая? – спросил седой господин, похожий на провинциального чиновника, оглядываясь на соседа – человека с красивыми усами.

– Эта женщина? Это Киёко Китадзима.

– Вот эта? Но она же вовсе не хороша! – Имя Китадзима пользовалось широкой известностью, и седой господин решил, видимо, что она непременно должна быть красавицей.

– Ну, смотря на чей вкус… – красивые усы усмехнулись.

Заявив, что «берет на себя смелость сказать несколько слов от лица дам», Китадзима в качестве одной из устроительниц сегодняшнего концерта прежде всего выразила благодарность всем присутствующим за то, что они соблаговолили откликнуться на приглашение, затем сообщила, что ввиду неожиданного прибытия их превосходительств иностранных послов и членов посольств, программу решено несколько изменить – после перерыва будут показаны танцы балетной школы под руководством танцовщицы Ханаяги, а также выступит гастролирующий в Японии знаменитый венгерский скрипач Комароцци.

Далее она объявила, что успех при распродаже билетов превзошел все ожидания, но устроительницы концерта хотят еще раз воспользоваться любезностью дам и господ и провести сейчас дополнительный сбор, а потому всех просят еще некоторое время оставаться на местах. Выговорив все это без малейшей запинки, она удалилась.

Внезапно рядом с креслами дам грянула веселая, бодрая музыка военно-морского оркестра. В тот же момент двери напротив эстрады распахнулись, и в зал, точно стайка бабочек, пляшущих в весеннем ветерке над пестрым ковром цветов, впорхнули два десятка молоденьких девиц со шляпами в руках.

Прекрасная весенняя ночь, жаркая пьянящая атмосфера нарядного зала, веселая, бравурная музыка, очаровательные, как цветки, девушки, от платьев которых веяло ароматом духов «Белая роза»… Многие из них привыкли к балам и держались вполне непринужденно: в ручках, украшенных драгоценными камнями, они держали шляпы и, протягивая их гостям, лепетали бойкой скороговоркой:

– Прошу вас, еще немножко… Жертвуйте еще, господа…

На мужчин это действовало безотказно. Первым бросил деньги граф Фудзисава. За ним потянулись иностранные послы, не успевшие даже сообразить, что может настать день, когда их взносы превратятся в залпы по кораблям их же держав; бросали деньги и прижимистые крупные дельцы, не успевшие даже посетовать на то, что после пожертвований и покупки билета на концерт у них умудряются вымогать еще и еще… Мелькали кредитные билеты, со звоном падали золотые и серебряные монеты, а в ответ слышалось:

– Жертвуйте, жертвуйте, господа… Можно и эти часы, пожалуйста…

– Благодарю вас…

– Приходите же к нам в гости…

Тем временем старик с досадой наблюдал за оживлением, поднявшимся в зале, и вдруг почувствовал, что кто-то остановился возле него. Оглянувшись, он увидел хорошенькую девочку лет двенадцати-тринадцати, протягивавшую ему шляпу.

Она стояла без улыбки, без тени смущения на серьезном строгом личике – не девочка, а настоящая маленькая леди в старинном кимоно лилового цвета, незаметно переходившего в более светлый тон у подола, с длинными рукавами, украшенными узором, который изображал лепестки цветов и струи воды; высоко на груди был аккуратно и чинно повязан широкий вышитый парчовый пояс, уложенный сзади сложным бантом. Сквозь черную как смоль челку просвечивал белоснежный лоб, детская прическа «тигова»[10] скреплена большой серебряной шпилькой в виде летящего журавля. Личико у нее было немного продолговатое, с прямым носом, белое, почти прозрачное и лишь слегка нарумяненное, маленькие подкрашенные губки сжаты в прямую линию, а черные ясные глаза под густыми, почти мужскими бровями без малейшей робости в упор смотрели на старика.

Так они глядели друг на друга – маленькая леди на старика, а старик – на маленькую леди, затем рука старика опустилась в карман, извлекла оттуда старенький суконный бумажник, и несколько медных монет со стуком упали в шляпу. Накрашенные губки чуть приоткрылись, показав прелестные, белые как молоко зубы, и маленькая леди, поклонившись, отошла прочь.

– Девочка, девочка! – торопливо окликнул ее сидевший рядом со стариком господин в хаори и в хакама. Маленькая леди остановилась и оглянулась через плечо. – Позвольте и мне пожертвовать!

Хаори и хакама размахивали билетом в пять иен. Смерив его пренебрежительным взглядом, маленькая леди, ни слова не ответив, молча прошла вперед.

– Какая гордячка! Впрочем, внешность исключительная… Стоит подождать… этак лет пять… – послышался позади чей-то шепот.

– Дочка – в мать… – развязно откликнулся другой голос.

– Чья она?

– Э нет, благодарю покорно, от роли свата отказываюсь…

– Глупец! Я спрашиваю, чья она дочь?

– Однако ты, кажется, не на шутку заинтересовался… Это, друг мой, Китагава.

– Китагава?! Дочь графа Китагава?.. Этого известного волокиты? Ну, если со временем окажется, что дочка пошла в отца, тогда, брат, пропали все мужчины…

– Может быть, следовало бы поручить ее воспитание такому праведнику, как ты?.. Ой, нет, вряд ли из этого вышло бы что-нибудь хорошее… – говоривший рассмеялся.

Между тем девицы, по-видимому, закончили обход, не оставив без внимания ни одного уголка. Императорские высочества проследовали в комнату отдыха. За ними, словно по команде, встала вся толпа и, как рухнувшая на берег волна уходит в сотни и тысячи ямок и расщелин в прибрежном песке и в камнях, разошлась по курительным, балконам, комнатам для дам, коридорам, разом наполнив все эти помещения говором и гулом.

3

Луна поднялась высоко, наступил час, когда засыпают цветы. Нетерпеливо ржут лошади, сонно зевают заждавшиеся господ кучера и рикши, а в собрании, где никому и в голову не пришло бы тревожиться о таких пустяках, веселье в самом разгаре. Чем заняты высокие гости, удалившиеся в особые покои, не видно, так как двери, ведущие туда, закрыты. Другие гости расположились на балконе. Граф Осада держит в руке чашку с кофе и, завывая волком, декламирует стихи собственного сочинения. Его слушатели ухмыляются. Некий простодушный губернатор думает о том, как хорошо было бы продемонстрировать свою близость к его сиятельству, этому прохвосту, члену префектуральной управы: «А то он, негодяй, ни во что меня не ставит». Несколько поодаль знаток лошадей толкует сановнику о породах и мастях, а тот, зная о лошадях только то, что им положено иметь четыре ноги, усиленно поддакивает.

Рядом с ними, вцепившись в новоявленного японского Вандербильда, какой-то титулованный скупщик антикварных подделок умоляет во что бы то ни стало уступить ему «ту картину Сэссю,[11] о которой мы недавно говорили». В коридоре пробравшийся в клуб газетный репортер пристает к юному сотруднику Министерства иностранных дел:

– Значит, это произойдет через месяц, да? Скажите же!

– Неудобно, если эти сведения станут известны широкой публике. Прошу вас не разглашать их…

И государственная тайна выбалтывается. В углу несколько молодых людей, с цветками вишни, с программами в руках и с карандашами в нагрудных карманах, недовольно ворчат: «Почему распорядителями назначили только мужчин? Где же справедливость?»

В галерее, где находится дамская комната, расположились дамы. На груди у многих значки членов комиссии по устройству вечера, но все хлопоты, связанные с их обязанностями, они возложили на представителей сильного пола. «Да, нужно уметь носить вечерние туалеты в обществе иностранцев…» – сокрушенно вздыхает одна. На днях жена посла такого-то удостоила ее комплимента по поводу ее манеры одеваться, и это обстоятельство позволяет ей считать себя авторитетом в области европейских мод. Другая, забыв о том, как несколько часов назад, садясь в экипаж, отхлестала по щекам горничную за недостаточно низкий поклон, говорит:

– Не выношу бывших даймё[12] и аристократию… Это высокомерие, эта манера корчить из себя больших господ… Нет, теперь не прежние времена…

При этом она люто ненавидит гордо восседающую посередине комнаты княгиню с торчащими зубами и великолепной бриллиантовой брошью, горящей у воротника.

– А вы уже выбрали себе костюм для маскарада? – спрашивает у входа в дамскую комнату молодая особа в сиреневом платье, обращаясь к такой же молодой особе в розовом.

– Я хочу одеться Офелией… Распущенные волосы, цветы в волосах…

– Это будет чудесно… – В душе сиреневое платье убеждено, что этим рыжим патлам не помогут никакие цветы.

– Право, я так занята, так занята… Двадцатого маскарад, послезавтра английская драма… Я никак не запомню монолог Розалинды…

– А кто играет Орландо? Ах, Канаи-сан из университета, тот, с нависшими веками, похожий немножко на Син-Кома? Не забудьте же пригласить меня!

– Удивляюсь, почему сегодня в программе нет Син-Кома? Любоваться лысиной Отохая – не большое удовольствие!

– Я слышала, Фукускэ будет исполнять роль Ёсицунэ[13]в пьесе «Пропуск через заставу»[14] во время предстоящего визита государя на виллу Киносита… – вмешивается в разговор подошедшее золотистое платье.

– Правда?

– Мне говорил Сугимото-сан.

– В самом деле? Ну, значит, хлопот опять прибавится… И отчего это времени так в обрез, право! Вчера бал, сегодня концерт… Ведь только надевать и снимать эти европейские платья и то утомительно. В последнее время мне все снятся танцы. Просыпаюсь, а ноги все еще дергаются… Честное слово, это уже настоящая «танцевальная болезнь». Я измучилась… – Узкие, как серп молодого месяца, брови – предмет гордости розового платья – слегка хмурятся.

– Но ведь этим мы тоже способствуем пересмотру договоров… Одеваться по-европейски, танцевать – это наш долг…

– О, какая патриотка!

– Вовсе нет, ведь я же не Китадзима-сан! А эта госпожа Китадзима хотя и умеет так прекрасно писать и говорить умные речи, но на самом деле она, право же, невыносима… Вот и недавно…

Две головы склоняются поближе, к самым губам розового платья.

– Не может быть! Неужели это правда? -

– Правда, конечно! Мне говорила служанка…

– И про графа Фудзисава – правда?

– It’s quiet possible…

– А графиня Китагава? Правду говорят, будто она и граф Фудзисава?..

– Выдумки!

– Да, но я сама слышала, как минуту назад граф Фудзисава сказал Митико – этой, видели, такой молчаливой девочке… Все говорят, что из нее вырастет красавица, но я терпеть не могу таких надутых, серьезных детей…

– Так что же граф Фудзисава сказал Митико?

– Что?.. А-а, он сказал: «Мама не приедет сегодня? Кланяйся ей от меня».

– Что вы тут толкуете о графе Фудзисава?

Перед испуганно обернувшимися девицами внезапно появилось толстое лицо госпожи Китадзима. Розовое платье смутилось особенно сильно, залилось краской и забормотало что-то.

– Сейчас будет выступать Комароцци. Ступайте в зал, нечего тут шушукаться.

– Да-да, мы сейчас…

Китадзима удалилась, и розовое платье, слегка передернув плечами, предерзко высунуло ей вслед язык.

– Взгляните-ка!

Сиреневое платье кивком указало подругам на старика, угрюмо проходившего через комнату со скрещенными на груди руками, похожего на странную комету, случайно залетевшую в Солнечную систему.

– Настоящий король Лир, правда?

– Или Тимон…

Старик вышел в вестибюль к подъезду.

4

Как побывавший в Токио провинциал внезапно проникается отвращением к привычной деревенской пище и к привычным деревенским запахам своего дома и торопится переделать свое хозяйство на новый столичный лад, так и человек, вернувшийся из поездки по Европе, видит все на родине убогим и жалким. Граф Фудзисава немедленно пришел к выводу, что в эти дни, когда уже заложены основы конституционного правления и вот-вот должна, наконец, открыться первая сессия первого японского парламента, делом неотложной важности является введение новых обычаев и преобразование нравов. По его инициативе на этот счет дождем сыпались указы и распоряжения; пример же должны были показать высшие слои общества.

Выходец из захудалого рода, многие поколения которого унижались перед сильными мира сего, граф всегда нестерпимо завидовал немногим баловням судьбы – богатым аристократам, и в эти весенние апрельские дни почувствовал, наконец, что настало его время, время удовлетворения страстной жажды наживы и власти, унаследованной с кровью дедов и прадедов.

Теперь он мечтал ослепить иностранцев этим концертом, культурой одного случайного вечера и немедленно потребовать пересмотра договоров[15]; показать единственную искусственно взращенную в теплице ветку сливы и заявить: видите, весна наступила, выполняйте же обещания, верните то, что забрали в долг. И хотя трудно было допустить, что иностранцы, обольщенные приветливым обращением, но ни на минуту не забывающие своих точно рассчитанных выгод, растают от комплиментов и попадутся на приманку, – но кто не рискует, тот и не выигрывает! Во всяком случае, граф считал, что теперь, накануне открытия парламента, с вопросом о пересмотре договоров необходимо покончить и что этот путь – единственный. Недаром в свое время господа Икс и Игрек беседовали с графом за рюмкой вина и чрезвычайно настойчиво уговаривали его прислушаться к просьбам деловых кругов. Один-единственный кивок графа Фудзисава, голова которого уподобилась молоту бога Дайкоку, приносящего богатство, создал тогда ему из ничего великолепный особняк в центре столицы.

Сегодня вечером, в клубе, граф уклонился от чести пребывать в обществе высочайших особ, готовых удостоить его своим вниманием, и расположился в дымной курительной комнате. Сидя в мягком кресле с сигарой в зубах, он находился в самом приятном расположении духа, чувствуя себя драконом, оседлавшим непокорные тучи.

– Фудзисава-сан!– из голубого дыма высунулось лицо графа Нандзё, с узенькими глазками под густыми бровями, не то глупое, не то насмешливое.– Вот мы говорили только что… Цутия в своей газете сравнивает вас с монахом-правителем…[16]

Граф Фудзисава только усмехнулся. Он, перед кем все трепещут, кто красноречием не уступит самому Бисмарку, равнодушен к подобным выпадам. Единственное, что способно его уколоть, это намек на его маленький рост: граф меньше пяти сяку[17] ростом. Остальное его не трогает.

– Нахальный народ эти газетчики. Я лично считаю, что Киёмори[18] – щенок перед Фудзисава…

Граф Фудзисава озадачен. Все ждут, чтобы говорящий разъяснил свою мысль.

– Киёмори тоже, конечно, был любителем женщин, но стоило ему увлечься новой красавицей, как он бросал прежнюю любовницу. Так было и с Токива[19], и с Гио[20]… А граф Фудзисава – человек великодушный, он никого не бросает…

Волны дыма колеблются от громкого хохота. Граф Фудзисава снова ограничивается молчаливой усмешкой, кончик его сигары вспыхивает, как красный светлячок. Во-первых, у него сегодня отличное настроение. Во-вторых, ему известен характер графа Нандзё: рассердиться – значит лишь вызвать поток новых острот.

– Я тоже видел эту газету…– звучит сквозь дым тот самый голос, который недавно декламировал на балконе собственные стихи.– Видел, видел, как же… Они пишут многое в угрожающем тоне… Тайра[21], мол, находились в зените могущества, когда по всей стране Минамото[22] уже ждали часа, чтобы начать борьбу… Что, мол, возможно, есть и теперь среди нас такой же старик, как Минамото Самми[23], который ждет только удобного случая… Что-то в этом роде…

– Ах, забыл, совсем забыл! – граф Фудзисава внезапно ударил себя по колену. – Хигаси-кун, Хигаси-кун!

Молодой секретарь наклонился к графу.

– Позови Хигаси! Хигаси сюда!

Молодой секретарь, знавший всех сколько-нибудь примечательных людей в столице и с гордостью полагавший, что те, кого он не знает, и не стоят того, чтобы их знать, в течение десятой доли секунды мысленно пробегал список всех известных ему джентльменов и, не обнаружив в нем Хигаси, проговорил наконец:

– Как вы изволили?..

– Да Хигаси же, говорят тебе. Тот старик, которого я привез…

– Слушаюсь… – как бы стыдясь, что он догадался так поздно, секретарь исчез с быстротою молнии и снова, как молния же, появился обратно, еще раньше, чем граф Нандзё успел открыть рот и проговорить: «А, так, значит, это был Хига…»

– Ну что?

– Изволили уехать.

– Уехал?!

Из-за спины секретаря выступил молодой человек с цветком вишни в петлице.

– Только что удалились. Просили передать графу поклон.

– Уехал… Вот как…

Заиграл оркестр, возвещая окончание перерыва. Послышалось шарканье ног множества поднявшихся со своих мест людей.

– Вот как… Чертовски упрямый, однако, старик… – ни к кому не обращаясь, словно про себя, проговорил граф Фудзисава, встал, стряхнул пепел сигары и, беседуя с графом Нандзё, неторопливо направился в зал.

Глава II

1

Выйдя из ворот клуба, старик нанял рикшу. Сошел он на улице Симо-нибантё перед окруженным оградой домом; на освещенной газовым фонарем дощечке у входа было написано имя владельца: «Аояги». Толкнув калитку, старик шагнул через порог.

– Добро пожаловать! – хорошенькая горничная лет восемнадцати, с глазами не столько смышлеными, сколько плутоватыми, сделала такую мину, словно не сразу узнала его. Не обращая внимания на ее неучтивость, старик невозмутимо прошел в дом, поднялся на второй этаж и остановился в полной темноте. Вскоре вслед за ним поднялась и горничная с лампой.

– Дзюро дома?

– Господин еще не вернулся, – слово «господин» прозвучало с подчеркнутым ударением.

– А госпожа?

– Изволит принимать ванну.

– Хм, вот как… – Старик уселся на сиденье и указал горничной на свои хакама и хаори: – Сложи это.

Та чуть заметно сдвинула брови, но все же взяла одежду, вынесла в соседнюю комнату и с презрительной усмешкой сложила ее.

– Извини за беспокойство.

– Что вы, ничего не стоит… – Горничная снова насмешливо улыбнулась.

Обычные посетители дома Аояги входили в парадный подъезд, все они были прекрасно одеты и приезжали в экипажах или, на худой конец, на собственных рикшах с золотыми гербами. Даже те, кто входил в дом через черный ход, всегда извинялись и непременно одаривали чем-нибудь прислугу. А эта деревенщина полотенца несчастного и то не привез в подарок! Одна слава, что старший брат хозяина! А на самом деле – обезьяна из Коею, да и только! Так единодушно решила вся женская часть прислуги с той самой минуты, когда вечером третьего дня старик появился в дверях дома Аояги со своей плетеной корзинкой, составлявшей весь его багаж.

– Сейчас я принесу вам чай… – горничная прибрала хаори и хакама и вышла.

Сидя перед хибати[24], в котором не было, казалось, ни искры огня, старик широко зевнул, закрыл свободный от повязки правый глаз и о чем-то задумался.

2

Кто же был этот странный человек, которого мы именовали просто «стариком», а граф Фудзисава называл «Хигаси»? Необходимо пояснить это, прежде чем продолжать наше повествование.

Старика звали Сабуро Хигаси. Мы говорили, что на вид ему можно было дать лет шестьдесят пять, но в действительности ему исполнилось только пятьдесят семь. В старое время, при феодальном режиме, он принадлежал к сословию хатамото[25]. Приехал ныне в Токио впервые за двадцать лет, которые безвыездно провел в Кофу. Приехал для того, чтобы… Но, прежде чем говорить о целях его приезда, нужно хотя бы кратко познакомить читателя с историей его жизни.

Шло время. На смену эре Каэй[26] пришли годы Ансэй[27], эра Гандзи[28] сменилась эрой Кэйо[29], чередой бежали бурные, полные перемен и событий годы, и с каждым днем поток времени несся все стремительнее и быстрее, пока, наконец, в третий год эры Кэйо не обрушился с крутизны могучим водопадом реставрации[30]. В тот самый год среди вассалов феодального правительства, которые, сопровождая сёгуна[31] Кэйки[32], осенью вступил в столицу, был Сабуро Хигаси. Свыше десяти поколений его предков – ронинов[33] рода Такэда – служило дому Токугава[34]; те, кто некогда преподавал военную науку школы Косю[35], в более поздние времена сменили это занятие на изучение «голландской науки»[36]. Сабуро тоже служил в молодости в «Палате по изучению науки варваров»[37], потом был советником в ведомстве военного флота. В списке его знакомых значились такие имена, как Кавадзи[38], Огури[39], Эгава[40].

Затем в мире все смешалось, перепуталось, словно стебли в ворохе конопли. Настал час испытания сил и способностей человека. Сабуро Хигаси, хорошо осведомленный в заморской литературе, близкий к властям, изучал историю и познакомился с принципами легитимизма и, хотя честь не позволяла ему забывать о милостях своего сюзерена-сёгуна, в душе исповедовал доктрину Эти-дзэн. Во внешней политике это означало постепенное открытие страны для общения с миром, во внутренней – объединение самурайства и старинной аристократии и управление страной правительством, в котором место премьер-министра сохранялось бы по наследству за домом Токугава; иными словами, эта теория пыталась влить новое вино в старые мехи. Вплоть до того самого дня, когда был издан высочайший манифест о низвержении сёгуната, Сабуро Хигаси верил учению Гото[41] и Едо[42] и был одним из тех вассалов сёгуна, которые убеждали его в необходимости прежде всего возвратить верховную власть императору. Но дни феодального правительства были уже сочтены.

Окубо[43], Сайго[44], Ивакура[45], беспощадные и неумолимые, давно уже преисполнились непреклонной решимости. Добровольно возвращенная сёгуном власть действительно была принята. Кэйки был отстранен, ядром нового правительства стали выходцы из кланов Тёсю[46] и Сацума[47]. Ненависть Сабуро Хигаси к заговорщикам Тёсю и Сацума, а заодно и к изменникам из Тоса[48] вспыхнула яростным пламенем.

Сёгун со своими войсками покинул столицу. Грянуло сражение при Фусими и Тоба[49]. Сабуро Хигаси, следуя за своим сюзереном, морем вернулся в Эдо[50]. За ними, по дорогам Кайдо и Сандо, по пятам гнались парчовые знамена[51]. Эдо бурлил, как кипящий котел. Молодые горячие головы из числа вассалов сёгуна бежали в Хаконэ и укрепились у перевала Сасаго. Это напугало более благоразумных, стоявших за полное подчинение власти двора. Из Эдо поскакали гонцы с приказом: схватить мятежников Исами Кондо, Сайдзо Хидзиката[52] и их сторонников и умиротворить Кофу.

И вот в феврале 1868 года – первого года эры Мэйдзи[53], – повинуясь приказу, Сабуро Хигаси оставил семидесятилетнюю старуху мать и беременную на сносях жену на попечение знакомого купца – надежного, честной души человека; опоясанный заветным мечом «Ночной Демон», родовой реликвией дома Хигаси, он пробрался сквозь бурлящую взволнованную толпу, запрудившую эдоский замок и улицы Эдо, и ринулся в Коею.

Но послать Сабуро Хигаси на усмирение непокорных было все равно, что выпустить волка в стаю: сердце его было с восставшими, и он вместо расправы с Кондо и Хидзиката присоединился к их отряду.

Они встретились с армией легитимистов у Кацунума. К великому разочарованию Сабуро, это были дружины клана Тоса, а не Тёсю и Сацума – главных противников, к сражению с которыми он стремился. Сабуро Хигаси бился отважно; тринадцать воинов нашли свою смерть от его «Ночного Демона». Но силы были неравны, и бой окончился полным разгромом для сторонников сёгуната. Пытаясь спастись бегством, Хигаси был ранен пулей в бедро, схвачен вражеским патрулем и приговорен к смертной казни. К счастью, кто-то из прежних знакомых заступился за него перед командиром дружин Тоса, и казнь была заменена ему тюрьмой. Всеми забытый, как ему казалось, он провел в заключении в Кофу целый год. В конце мая тысяча восемьсот шестьдесят девятого года его выпустили. Рана в бедре к тому времени зажила. Была поздняя весна: вишневый цвет уже облетел, деревья покрылись молодой листвой. Все кругом казалось новым, не похожим на прежнее.

3

Эдо превратился в Токио, эра Кэйо сменилась эрой Мэйдзи, эдоский замок – родовое гнездо Токугава – стал резиденцией императора. Семья бывшего сёгуна ушла в изгнание, восемьдесят тысяч хатамото разбрелись по всему свету. Пал замок Горёкаку[54], где в последний раз явил себя миру железный дух самураев Токугава, подлинных сынов Эдо, и жизнь внезапно и неузнаваемо изменилась, как меняются декорации на вращающейся театральной сцене. Страной правили гордые победой, энергичные и задорные, полные молодых сил выходцы из Сацума, всюду распоряжались заносчивые и наглые сыны Тёсю. Куда исчезла былая власть Токугава? Вернувшись из тюрьмы в Эдо, называвшемся теперь Токио, Сабуро Хигаси стоял у ворот Сакурада, глядел на замок сёгуна и впервые в жизни проливал горячие, как расплавленный свинец, слезы.

Но время умереть уже миновало – сделать харакири нужно было хотя бы в день разгрома у Кацунума, когда его ранили в бедро. Теперь было поздно. Тяжело быть поверженным, почти нестерпимо сознавать, что ты повержен вторично. Но смерть – это поражение вдвойне. И Сабуро Хигаси остался жить. Разумеется, поселиться в нынешнем Токио он не мог – это было бы все равно, что цепляться за труп любимого ребенка. Не хотел он ехать и в Сидзуока[55] и обременять своими горестями бывшего сюзерена, ибо там даже богатые в прошлом люди не имели теперь средств к существованию и не могли себе позволить купить вволю хотя бы соевого творога. И Сабуро Хигаси выбрал Коею. В отдаленном прошлом это был край его предков, в недавнем – место, где он сражался, потерпел поражение и был взят в плен. Он удалился в деревню Фудзими близ Кофу. А что стало с его семьей, с его домом? В его усадьбе на улице Банте жил теперь какой-то офицер, бывший командир одного из отрядов «кихэйтай»[56] клана Тёсю. Жена, слишком слабая, чтобы пережить смутные времена, заболела, стала харкать кровью и лежала теперь в могиле вместе с так и не увидевшим света младенцем. Старуха мать, потрясенная событиями реставрации, потерявшая рассудок от горя из-за смерти невестки, покончила жизнь самоубийством. Купец Гихэй Эттюя, по-прежнему торговавший лекарствами в квартале Канда, передал Хигаси корзинку, в которой лежали их поминальные дощечки[57], пряди волос, ящичек со старинными золотыми монетами, родословная рода Хигаси, документы, на многих из которых стояла красная печать сёгуна, несколько больших и малых мечей да кимоно с гербами в виде мальвы. Бедняга считал себя виновным перед Сабуро за то, что не сберег его мать и жену, но, по совести говоря, ему самому едва удалось спасти свою жизнь и бедный свой домик.

Сабуро Хигаси удалился в деревню близ Кофу. У него было небольшое состояние в старинных золотых монетах – счастливая неожиданность при скитальческом образе жизни, который ему приходилось вести до сих пор. Имелась практическая сметка – не меньшая редкость в самурайском сословии, а бережливость и прилежание давно уже стали его второй натурой. Все это дало ему возможность кое-как существовать. Он купил участок земли и дом – небольшие. Нанял работников – немногих. Устроил в деревне школу. Увлекался фехтованием, охотился. Ему посватали девушку из самурайской семьи, и он снова женился. Вскоре родился сын. Хигаси никуда не выезжал, никуда не показывался. В деревне его звали «учитель». Так, словно во сне, прошли двадцать лет. Но спал ли Хигаси? Нет. Пусть ни единого слова не сорвалось с его крепко сжатых губ, но мрачное пламя ненависти к произволу и насилию Тёсю и Сацума, вспыхнувшее в его сердце двадцать лет назад, до сих пор пожирало его душу. И многие события окружающей жизни, словно хворост, поддерживали это зловещее пламя. Вокруг менялись люди, менялась жизнь, но ненависть, словно страшная опухоль, терзала его. Она, эта опухоль, состарила его раньше срока. Затаившись далеко от столицы, по ту сторону Фудзи, он неустанно и жадно следил за тем, что происходило в стране.

Поток реставрации, смывший правительство Токугава, кипя и бурля, стремился вперед. Тёсю и Сацума и их приверженцы с веселой песней стояли у руля, гордо подняв паруса, увлекаемые попутным ветром и благоприятным течением. Те, кто еще пытался вначале плыть наперекор потоку, теперь устали бороться с волнами, цеплялись за борт корабля и благоденствовали, наслаждаясь безмятежным покоем. А те, кто тщетно пытался запрудить, остановить поток жалкими горстями земли – Тацуо Кумой[58] и другие одиночки, – мгновенно пошли ко дну.

Но вот на корабле вспыхнул спор – он разгорелся из-за похода на Корею[59]. Вскоре разбушевалось и море – начались конфликты в Сага, Хаги, Акидзуки, Кумамото[60]. Сабуро Хигаси усмехался про себя, поглаживая усы. Но волнение улеглось, не причинив пловцам серьезного беспокойства. И вдруг пришла весть: «Восстал Сайго!» Хигаси, оставшийся совершенно равнодушным, когда незадолго до того крестьяне, возмущенные непосильными поборами, ворвались в управление префектуры с бамбуковыми копьями и рогожными знаменами[61], теперь почувствовал, как дрогнуло его сердце,– тайком он обтер пыль со своего меча. Но, прежде чем действовать, нужно было все хорошенько взвесить. Допустим, место Окубо займет теперь Сайго – не будет ли это означать, что на смену засилью гражданской клики Сацума придет господство военщины того же клана? Сабуро пристально следил за событиями. Клан Тоса, сперва решивший было поддержать Сайго, так и не примкнул к восставшим. Одного дыхания бури при Сирояма[62] оказалось достаточно, чтобы долгожданный пожар, наконец-то разгоревшийся на юго-западе страны, погас навсегда. А правительство Тёсю – Сацума по-прежнему процветало, и казалось, будет процветать вечно. Неожиданно пал сраженный внезапным ударом рулевой Кото[63]. «Пробил решающий час!» – Сабуро Хигаси, весь обратившись в зрение и слух, приготовился к битве.

Но корабль Тёсю – Сацума даже не дрогнул – он плыл в одном русле с эпохой. Корабль, который – Хигаси не сомневался в этом – должен был неминуемо разлететься в щепы после гибели рулевого, продолжал уверенно идти вперед, ведомый искусством нового кормчего – зеленого юнца, до сих пор таившегося в тени. Во время народных волнений в 1879, 1880, 1881, 1882 годах[64] на палубе корабля опять, казалось, возникли растерянность и смятение, и глаза Сабуро заблестели новой надеждой. Но и эти надежды оказались напрасными. На помощь пловцам пришел успокоивший встревоженные умы императорский указ о постепенном введении реформ; на помощь пришли репрессии и гонения: как спасательные щиты и доски, сброшенные в кипящую морскую пучину, они поддержали тонувшее судно – и снова кораблю удалось миновать опасность, а дальше перед ним открывался безграничный простор, и ничто, казалось, уже не могло помешать его спокойному бегу.

Так прошло двадцать лет, и вот уже преждевременный иней посеребрил виски Сабуро Хигаси, а он за все эти годы так ни разу и не ступил на землю столицы.

4

Если оценивать жизнь вне зависимости от узкой, личной, эгоистической точки зрения, то и победа, и поражение, и слава, и падение – все это, в сущности, не более чем подъем и спуск колодезного журавля; все в основе своей привязано к одной и той же веревке, все – проделки черпающей воду природы. Волны в океанском просторе то вздымаются, то ложатся, но это лишь видимость, обман зрения, не более. Мгновение – и рухнули волны, что еще недавно вздымались громадой, и поднялись те, что расстилались ровною гладью, а воды в безграничном морском просторе не убавилось и не прибавилось ни на каплю. Так устроена жизнь. Но человек – единственное в великой вселенной создание, от рождения наделенное страстями, – даже понимая все это, вечно останется неразумным: он безрассудно радуется мимолетной победе и скорбит о временном поражении.

Двадцать лет Сабуро Хигаси не ступал на землю столицы. Двадцать лет! За такой срок острый обломок скалы на морском побережье приобретает округлые очертания, а молодой побег, выросший из ствола сломанной ивы, превращается в дерево, мощное, как столб, подпирающий крышу. Вишни в Узно, обритые, словно бонзы[65], во время перестрелки у ворот Куромон, успели за это время отрастить новые ветви и больше десяти раз расцветали пышным весенним цветом. Вражда, разделившая людей на друзей и врагов в переходную эпоху, казалась далеким сном. Теперь, после пробуждения, воспоминания о распрях тех лет воспринимались как забавные сказки про старину. Сойдясь вместе, прежние враги смеялись: «А ведь это я ударил тогда тебя мечом!» – «Ладно, рубака, давай по этому случаю выпьем!» И первый из говоривших, схватив приятеля за руку, которой тот указывал на чарку с вином, отвечал: «Идет! А на закуску я подарю тебе тот самый меч!»

От Курильских островов до Окинавы все теперь верноподданные, все дети одной нации, все японцы. Потомки могучих феодалов стали ныне первыми во дворянстве и наперебой спешили в запряженных лошадьми экипажах принести двору новогодние поздравления. Воины Тёсю и Сацума, Айдзу[66]и Кувана, готовые перегрызть друг другу горло в дни сражений при Фусими и Тоба, теперь вместе ровняли конные ряды на парадах и дружно кричали банзай своему главнокомандующему – императору. Начался период созидания, и правительство нуждалось в способных людях. Пусть руководили победители – выходцы из отдаленных провинций, но ведь среди побежденных, бывших чиновников сёгуната, было немало опытных, ученых людей, которые могли принести пользу, и теперь им даровали свободу. Множество бывших вассалов сёгуна одним скачком переносились из тюрьмы на ответственные посты в столице, а некоторые добрались даже до министерских портфелей. За исключением немногочисленных приверженцев старины, все еще предававшихся унынию, декламируя сквозь слезы «Лисао»[67] в лунные ночи и утешая свою скорбь за чаркой сакэ в квартале Хондзё[68], большинство теперь приспособилось к требованиям новой эпохи и принимало деятельное участие в жизни. Даже Кёгано[69], тот самый Кёгано, которого так недавно называли крамольником и всячески поносили, удостоился титула пэра, а Тёган-дзи[70], пытавшийся немощной рукой свергнуть правительство Мэйдзи, орудуя исподтишка в Палате Гэнро[71], получил теперь возможность размять затекшие после долгого сидения в тюрьме ноги на балах в Вашингтоне – никого не обошла поистине безграничная милость блестящего царствования. Так зачем же, во имя чего и кого пылало в такое время пламя ненависти в груди Хигаси? В первые годы после реставрации его вызывали и приглашали на службу – один раз по ведомству военно-морского флота, в другой раз – в военное ведомство, потом предлагали пост губернатора в одной из провинций, но он всякий раз отрицательно качал головой и так и не явился на вызов. А между тем жизнь неслась вперед, хлопотливая, бурная. Озабоченные, занятые люди были поглощены своими делами: не могли же они в самом деле насильно тянуть за рукав того, кто стремился уйти подальше от жизни и замкнуться в одиночестве! Те, кто пытался рекомендовать его, в конце концов махнули рукой на старого друга. Мир окончательно забыл о Сабуро Хигаси.

Мир забыл о Сабуро, но Сабуро помнил о мире. Неприязнь к новому режиму слишком глубоко укоренилась в его сердце, чтобы двадцать лет добровольного изгнания могли смыть старинную обиду. Разумеется, Сабуро был не настолько слеп, чтобы не видеть, что времена изменились и дни Токугава безвозвратно канули в вечность. Он был также достаточно умен, чтобы понимать, что и сам он с каждым днем все безнадежнее отстает от своего времени. Он не переступал за пределы тесной долины, где поселился, но на его столе всегда лежали токийские газеты и книжные новинки. Однако пока он колебался, стоя на берегу и в нерешительности переминаясь с ноги на ногу, жизнь стремительно текла мимо, уносясь все дальше и дальше, и правительство Тёсю – Сацума, пользуясь попутным ветром, очутилось далеко впереди. Смутное ощущение оторванности от жизни прочно поселилось в душе Сабуро, и чем сильнее было это чувство, тем острее испытывал он отвращение и ненависть к новому строю. У него не было никакой четкой программы, он не знал, каким путем следует изменить новый режим, какие меры нужно принять, чтобы жизнь стала лучше, – просто на протяжении всех этих двадцати лет не было ни единого дня, когда бы он каждой клеткой своего тела не чувствовал, что он, Сабуро Хигаси, и правительство Мэйдзи не могут существовать одновременно под одними небесами. И всякий раз, когда, умываясь поутру, он видел свое отражение в воде, налитой в кадку, – видел, как, словно рябью от неощутимого ветра, покрывается морщинами лицо, как, словно посыпанные невидимым снегом, постепенно седеют волосы, он с горечью думал о том, что, пожалуй, ему так и не суждено при жизни увидеть падение нынешнего режима. Вот почему он не пожалел сил, чтобы вдохнуть свою ненависть в грудь единственного сына Сусуму.

5

Не часто можно было встретить такого странного ребенка, как единственный сын Сабуро Хигаси – Сусуму. Приходилось удивляться, что он появился на свет, не облаченный в боевой панцирь! Младенческий крик его напоминал звуки трубы, зовущей к сражению. Еще находясь в материнском чреве, он барахтался так сильно, что казалось, вот-вот пробьет утробу матери. Роды были трудные, ребенок родился смуглый, некрасивый, и мать в первое время не испытывала сильной привязанности к своему первенцу, зато отец Сабуро улыбался: ему нравился отважный взгляд мальчика, нравились его неистощимые проделки, которые становились все отчаяннее по мере того, как сын подрастал.

Шалости – прерогатива мальчишек, но шалости Сусуму поистине переходили все границы. Взрослых он ни во что не ставил, с посторонними не считался, и только отец пользовался у него авторитетом; впрочем, отношение его к отцу тоже было вовсе не таким, какое детям подобает питать к родителям: отец и сын напоминали скорее двух товарищей, между которыми установилось молчаливое дружеское взаимопонимание. Соученики в школе, слуги, гости, изредка бывавшие в доме Хигаси, даже родная мать – никто не питал симпатий к Сусуму. Мальчик чувствовал это и проказничал еще больше, словно в отместку. Полюбить его было трудно, ненавидеть – рискованно. Шести лет он подрался с десятилетним сыном соседа и проломил ему голову, пробив такую дыру, что в нее мог целиком войти большой палец. Мать перевязала пострадавшего, отцу пришлось наказать Сусуму: он связал сына и запер в кладовке для угля, закрыв дверь на весьма надежный засов. Неизвестно, как удалось Сусуму освободиться от стягивавших руки шнурков, но, спустя непродолжительное время, он выбил дверь и выбрался наружу, в кровь ободрав при этом руки и ноги. Мать плакала: что только станется с этим ребенком в будущем? Но отец собственноручно наклеил ему пластыри на исцарапанные, окровавленные ноги и руки, а потом сорвал с большого дерева позади дома три спелые хурмы и подал их сыну.

Еще до этого происшествия он начал обучать сына китайским классическим книгам, читал с ним Ши-Цзи[72], Гай-Си[73]. Лежа рядом с отцом в постели и крепко прижавшись к нему – найдется ли человек, будь то сам Гоэмон[74] или Тайко[75], кто не знавал подобных вечеров в детстве?– Сусуму слушал рассказы отца о сражениях и битвах Тайра и Минамото, о событиях эры Гэнко и Гэнко-Кэмму[76], о витязях годов Гэнки-Тэнсё[77], о братьях Сога[78], о верных воинах из Акоо[79], о героях «Троецарствия»[80], о войнах Наполеона, и стоило отцу на минуту умолкнуть, как он спрашивал: «А что было дальше?» – и требовал продолжения.

Когда он немного подрос, отец начал обучать его фехтованию, дзиу-дзицу, плаванию. Случалось, весенними днями они вдвоем – отец с ружьем за спиной, Сусуму с запасом рисовых лепешек в котомке – отправлялись охотиться на фазанов в окрестности Цуцудзигасаки[81], туда, где высились развалины замка, где на обветшавших и обвалившихся каменных бастионах цвели теперь дикие полевые фиалки. А некогда здесь торжественно проходили во главе бесчисленных храбрецов двадцать восемь военачальников Баба[82] и Ямагата[83], поправляя складки нарядных одеяний, украшенных гербами в праздник Нового года, сверкая рукавами боевых кольчуг в час выступления на битву… Ныне замок сровнялся с землей, обратился в равнину, и весенний ветерок доносил лишь мелодичные напевы деревенских песен, которые распевали девушки, приходившие сюда собирать лист с тутовых деревьев…

Случалось, осенними вечерами, когда небо в горном краю особенно прозрачно и чисто, отец и сын выходили из ворот храма Эриндзи[84], где, как живой, еще витал образ славного воина Кидзан[85], где все хранило следы трагически величавой кончины Сиро[86]. «Вот она, та вершина, видишь?!» – указывал вдаль отец, и перед взором мальчика вставала гора Тэммокусан – Небесное Око; не моргая, не щурясь, сияло оно в лучах заходящего солнца, вечно скорбя о безвозвратно исчезнувшем прошлом.

Случалось, волоча обутые в сандалии, тяжелые от усталости ноги, бродили они в окрестностях Кацунума, и, срывая ягоды дикого винограда, сын слушал рассказы отца о былом, о далеких сражениях тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года.

Солнце садилось, печально мерцали огоньки, зажигавшиеся в дальних селениях, откуда-то издалека доносилось ржание лошадей, навьюченных снопами риса; отец, остановившись у одинокого холма в безлюдном поле, говорил: «Здесь тоже пали в ту пору воины…» и с поклоном опускал пучок полевых хризантем к подножью безымянной могилы, а Сусуму молча стоял с ним рядом.

Открыть вам еще одну тайну? Бывали дни, когда мальчик смотрел на горы – Сиранэ, Комагатакэ, Дзидзо-гатакэ, Яцугатакэ, Кимбусан, – на все это беспорядочное нагромождение разделенных ущельями утесов, обступивших горизонт. А над ними, отдельно от других, высилась одна, совсем особая – священная, величественная вершина Фудзи, словно манившая: «Приди!» И мальчик смотрел на эту вершину, на эти преграды и стены, воздвигнутые самой природой, некогда пробудившие дух борьбы и отваги в мужественном сердце славного Кидзан; подобно тигру, яростный порыв которого тем свирепее, чем прочнее клетка, в которую его заключили, загорелся когда-то Кидзан страстным желанием раздвинуть, сломать эти скалистые стены, чтобы вырваться на широкий простор жизни…

Бывали дни, когда, стоя на плотине Сингэн, Сусуму смотрел на неистово бурлившие внизу воды реки Фудзигава; видел, как, вобрав в себя бесчисленные потоки, бегущие по склонам после долгих дождей, мутная, кипящая река легко опрокидывала камни весом в десять и в двадцать тонн, разбрасывала скалы, если скалы встречались ей на пути, а когда дорогу ей преграждали горы – пробивала в них себе новое русло.

Какие мысли, какие чувства запали в эти минуты в душу ребенка – вряд ли нуждается в пояснении…

6

Сусуму исполнилось двенадцать лет, когда в гости к отцу неожиданно приехал давно не подававший о себе вестей дядя Дзюро. В роду Хигаси было десять сыновей, и имена им дали по порядку рождения, по цифрам[87]. Итиро и Дзиро умерли детьми, и наследником дома стал, таким образом, третий сын – Сабуро. Остальных семерых братьев отдали на воспитание в семьи хатамото того же клана. Сиро погиб в бою, когда в рядах дружины Хатиро Иба пытался преградить путь императорскому войску в горах Хаконэ. Горо, воевавший в отряде «сёгитай»[88], был зарублен мечом в схватке в Уэно. Рокуро удалось спастись бегством, но на пути из Синагава в Хакодатэ судно, на котором он плыл, потерпело крушение в открытом море, и он утонул в водах залива Босю. Ситиро закололся мечом при падении замка Айдзу. Хатиро умер от болезни. Куро из-за родственных связей семьи, в которой воспитывался, примкнул к императорской армии и пал в бою за взятие замка Горекаку. Из десяти братьев в живых остались только двое – Сабуро да младший Дзюро, отданный на воспитание в семью врача по фамилии Аояги в один из кланов на острове Сикоку.

В смуте, охватившей страну, семья распалась, и братья потеряли друг друга из виду, но, когда буря улеглась, связь удалось возобновить, завязалась переписка, и, как только позволила служба – Дзюро, пойдя по стопам своего приемного отца, служил теперь в столице, в лечебном ведомстве двора, и нес высокие обязанности по выслушиванию августейшего пульса, – младший брат, как и подобало, первым приехал навестить старшего. Родные братья, они были совсем не похожи друг на друга; все у них было разное: и характер, и возраст, и жизненный путь, и теперешнее положение в обществе. Переписываясь, они ощущали взаимную родственную близость, но, когда встретились, когда взглянули друг на друга – у одного уже серебрилось немало седины в волосах, у другого блестели глянцем черные как смоль усы, – не испытали того прилива родственной нежности, какого ожидали. Впрочем, Сабуро обрадовался приезду младшего брата.

Его давно уже тревожила мысль о будущем Сусуму. Мальчик подрастал. Сабуро готов был смириться с тем, что ему самому так и придется состариться в глуши, вдали от жизни, наедине со своей старинной тоской и обидой, но Сусуму нужно было вывести в люди, дать образование, отправить в Токио, а в дальнейшем послать мальчика и в университет. А между тем знакомых Сабуро растерял, родственники не подавали о себе вестей – некому было поручить сына. И Сусуму отправили в столицу вместе с дядей.

Прошло около месяца после их отъезда, когда Сусуму вдруг вновь появился в воротах родного дома. Одежда на нем была перепачкана, ноги – в мозолях, лицо черное от грязи, одни глаза сверкали по-прежнему. Оказалось, он решил вернуться домой, оставив дяде послание – Сусуму написал его прямо на сёдзи[89] в дядином доме. Послание гласило: «Токио – дурацкий город, учителя в школе – неучи!» Его отругали – что за глупости, как он смеет называть столицу «дурацким городом»! – и отправили обратно с посыльным, которого, беспокоясь о мальчишке, прислал дядя. На этот раз он пробыл в Токио около трех месяцев и снова вернулся, опять ни словом не предупредив дядю. Оказалось, Сусуму швырнул в учителя грифельной доской: «Зачем болтает, чего не следует!» Его в третий раз насильно препроводили в Токио, но вскоре он подрался с сыном одного из первых богачей столицы и, потерпев поражение, в пылу драки откусил ему мизинец. Сусуму в двадцать четыре часа исключили из школы, и он опять вернулся домой, на этот раз с провожатым и с письмом дяди за пазухой. Дядя писал, что, если старший брат все-таки настаивает на том, чтобы сын получил образование в Токио, пусть сам переезжает в столицу и самолично за ним наблюдает, потому что он, Аояги, «не в состоянии управляться с этим мальчиком».

Вновь встал перед отцом вопрос: как быть с сыном? На первое время он поручил Сусуму заниматься с учениками в школе чтением Гайси и других текстов, так как именно в это время Хигаси впервые почувствовал недомогание: у него заболели глаза. Судьба Сусуму решилась неожиданно быстро. Хигаси навестил аптекарь Гихэй, тот самый, с которым он близко сошелся еще со времен реставрации. Гихэй разбогател, теперь он с честью носил новую, недавно полученную фамилию Амагавая[90]. Но прошлого он не забывал и часто навещал прозябавшего в деревенской глуши Хигаси. Ему уже перевалило за пятьдесят, и все же он был полон энергии и новых замыслов. На этот раз он решил отправиться в Англию, в Лондон, чтобы открыть там торговлю японскими товарами. Ему надоело прозябать в квартале Канда, говорил он, и он приехал проститься да, кстати, закупить местные изделия из горного хрусталя…

Сусуму, слушавший рассказ гостя, посмотрел на отца заблестевшими глазами. Тот задумался. Новая, не похожая на прежнюю наука, чужая культура… Всем этим лучше овладевать там, на месте, здесь же сын получает знания из вторых рук… Сейчас старое золото в цене, и если он продаст то, что припрятано на случай крайней необходимости, расходы на путешествие Сусуму в Англию и на жизнь там будут обеспечены, во всяком случае, на первое время… Есть у него также немного наличных денег, которые он скопил на «экипировку» для мальчика ценой такой мелочной экономии во всем, что даже крестьянам его жизнь казалась убогой… Может быть, вместо того чтобы насильно отправлять ребенка в ненавистный ему Токио, действительно лучше послать его в Англию?.. Ничего, что Сусуму еще так мал годами, в конце концов, это не так уж важно… И, решившись, он хлопнул себя рукой по колену и без дальних околичностей обратился к гостю с просьбой позаботиться о Сусуму.

Гихэй, отважившийся, несмотря на преклонные годы, ехать в чужие края за море, несколько секунд пристально вглядывался в лицо Сусуму. «Ладно, будь что будет, я возьму его с собой… Э, да что там, один мальчишка – не такая уж большая обуза. В случае чего всегда найдется, с кем посоветоваться, ведь среди иностранцев попадаются очень великодушные люди…» – он быстро согласился.

Дело устроилось, месяц ушел на сборы, и в мае тысяча восемьсот восемьдесят второго года, когда Сусуму исполнилось тринадцать лет, он покинул отцовский дом в деревне Фудэими.

Мать, узнав о решении мужа, была потрясена. До сих пор она не особенно заботилась о сыне, но теперь, устрашенная предстоящей разлукой, надвинувшейся так внезапно, только металась без толку по дому – все валилось у нее из рук. Накануне отъезда Сусуму она положила в парчовый мешочек амулет с изображением бога Компира[91] и, подавая его сыну, велела в случае, если пароход начнет тонуть, схватиться за этот мешочек и повторять: «Да святится имя твое, Компира, великое воплощение Будды!» Зато отец подозвал Сусуму и, подавая ему кинжал работы Норимунэ[92], сказал: «Если ты совершишь поступок, роняющий честь японца, лучше покончи с собой этим кинжалом, а если вздумаешь вернуться домой, не закончив учения, так помни: мой меч еще не затупился… Я постараюсь, чтобы тебе не пришлось нуждаться, ты же будь готов на любые лишения ради науки – хоть землю грызи, а учись… А я буду ждать тебя и подожду умирать, пока ты не вернешься».

На следующее утро, когда Сусуму уходил с провожатым, которого прислал за ним Гихэй, отец не вышел из дома, даже не спустился с веранды, только все время зачем-то откашливался; мать же, стоя в воротах, над которыми шелестела по ветру молодая зелень деревьев кэяки, со слезами следила за детской фигуркой, удалявшейся энергичной походкой. «Что за ребенок – ни разу не оглянулся… Не понимает даже, каково материнскому сердцу…» Но глаза Сусуму, устремленные вдаль, были полны влаги, так что он не различал даже дороги, по которой ступали его ноги.

7

За пять лет, которые Сусуму провел в Европе, его отец Сабуро постарел на добрых пятнадцать. К счастью, известия о сыне были в основном неплохие. Доехал благополучно, поселился у хороших, душевных людей, изучает английский язык… Потом пришла весть, что поступил, наконец, в колледж Хэрроу. Директор относится очень благосклонно, занятия идут успешно… Письма, в которых сообщались эти новости, написанные то рукой самого Сусуму, то Гихэем, приходили часто, скрашивая одиночество и тоску.

Два года назад Гихэй ненадолго приезжал на родину. «Это вам от Сусуму», – сказал он, передавая отцу трость, а матери – гребень. Пришла из-за моря и фотографическая карточка, где в окружении множества джемсов и генри, стройный, с ясным, веселым взглядом, в европейском костюме стоял – сомнений быть не могло – их Сусуму. Полная гордости, мать не могла наглядеться на фотографию; ей было мало любоваться карточкой наедине, она показывала ее всем, кто только не заходил в гости. Но и этого казалось ей недостаточно – она обошла родителей, родственников, знакомых, всюду носила фотографию с собой, всюду показывала, заводя разговор о сыне с описания школы, в которой он учится: «У этой школы такое название, что, пожалуй, язык сломаешь, прежде чем выговоришь…» А когда в начале этого года Сусуму в поздравительном письме написал, что в июне заканчивает колледж и осенью намерен поступить в университет, называемый Кэмбридж, мать поспешила оповестить всех и каждого о том, что сын через три года вернется великим ученым, и тогда «они с отцом тоже переедут на жительство в Токио…», словно до этого переезда в столицу было уже рукой подать.

Но отец, хоть и радовался хорошим вестям, не раз мучительно ломал себе голову над тем, где взять деньги, необходимые для учения Сусуму. Расходы за минувшие пять лет, оказавшиеся, сверх ожидания, непомерными, окончательно истощили и без того скудные ресурсы семьи Хигаси. Все имущество, которым располагал сейчас Сабуро, заключалось в небольшом количестве облигаций государственного займа да в маленьком земельном участке. Продать землю значило бы остаться безо всяких средств к существованию. Школа, которой руководил Хигаси, закрылась: в последнее время правила относительно учебных заведений подобного рода стали необыкновенно строгими, да кроме того мешали все чаще мучившие его приступы болезни глаз. Родные жены О-Канэ считались довольно зажиточными среди бывших ронинов и могли бы оказать помощь, но тесть был человек чрезвычайно скупой – при виде зятя лицо его менялось от страха, что тот попросит взаймы, и он принимался, не умолкая, говорить о денежных затруднениях, которые ему якобы приходится переживать в последнее время. Брат Дзюро в Токио тоже словно весь съеживался, как только речь заходила о деньгах.

Часто писал о недостатке средств и Сусуму. Он признавался, что уехать, так и не поступив в университет, было бы очень обидно, но он не считает себя вправе быть обузой Гихэю; мог бы, вероятно, помочь директор, если поговорить с ним откровенно, но Сусуму было бы стыдно обращаться к нему с просьбой такого рода; японский посол в Лондоне, у которого Сусуму приходилось бывать несколько раз, конечно, выхлопотал бы для него у министра просвещения стипендию от казны, какую получают другие студенты-японцы, обучающиеся за границей[93], но до сих пор Сусуму обходился без посторонней помощи, и потом ему было бы весьма неприятно чувствовать себя обязанным правительству… Одним словом, сын писал, что не знает, как быть.

И вот как раз в это время Сабуро случайно встретился с одним из своих старых знакомых, которого не видел около двадцати лет. Это был некий Хияма, в прошлом чиновник феодального правительства, а ныне – барон и важная персона. Объезжая провинции, Хияма услышал от губернатора о Сабуро и навестил его в одиноком жилище в деревне Фудзими. Гордость вообще часто бывает великодушна – разумеется, в том случае, если другой готов заискивать перед нею; преуспевающие нередко любезно кланяются – конечно, если голова неудачника клонится еще ниже. Сострадание, в сущности, довольно приятное чувство; впрочем, возможно, те, кого жалеют, держатся об этом другого мнения. Как бы то ни было, навестив Сабуро и увидев его, одинокого, старого, седого, Хияма почувствовал странную спазму в горле и при прощании объявил, что Хигаси напрасно похоронил себя в глуши и что ему обязательно следует приехать в Токио – он, Хияма, непременно окажет ему содействие.

Многие обещания неразрывно связаны с эпитетом «пустой», но Хияма, как видно, и впрямь говорил искренне – в начале марта от него пришло письмо в роскошном большом конверте. Хияма писал, что беседовал о Хигаси с графом Фудзисава: «…граф тоже о тебе слышал; больше того, в свое время, когда тебя командировали в Хиого в связи с бомбардировкой пролива Симоносэки[94], он встречался с тобой, и ты оказал ему какую-то услугу… Одним словом, граф говорит, что непременно хочет тебя повидать… Для людей, используемых на черновой, низовой работе, теперь требуется, конечно, осведомленность и новые знания в духе современной эпохи, но чтобы занять пост повыше, достаточно иметь почтенный возраст, имя и разум… Если тебе не по сердцу жизнь в столице, можно будет подобрать что-нибудь в провинции… А я, со своей стороны, тоже был бы искренне рад, если одним хорошим губернатором стало бы больше… Во всяком случае, собирайся и приезжай немедленно…»

Сабуро горько усмехнулся. Однако на сей раз он не разорвал письмо и не бросил его в огонь, как сделал это в свое время, когда брат Дзюро написал ему, что служит на официальной государственной службе. И без того молчаливый, он положил письмо на стол и застыл, скрестив руки на груди. Казалось, он ослеп и оглох – так долго длилось это молчание. Затем – удивительное дело! – позвал жену О-Канэ, с которой за два десятка лет совместной жизни ни разу ни о чем не советовался, и рассказал ей о том, что написал Хияма.

Немало изумленная, жена чуть не запрыгала от радости еще раньше, чем успела хорошенько уразуметь, что к чему. «Пойду быстренько соберу вас в дорогу!» – поспешно вскочила она, но ее остановил окрик: «Дура!» – «Так, значит, вы сегодня еще не едете?» – «Сегодня?! Да хоть бы сто лет прошло, незачем мне туда ездить!» – гневно закричал он. И жена, вытаращив от изумления глаза, уставилась на мужа, точно сомневаясь: в здравом ли он уме?..

Но обстоятельства вели Хягаси навстречу желаниям жены. Левый глаз, уже давно беспокоивший его, в последние дни заметно помутнел, и врач из Кофу, к которому обратился больной, посоветовал обязательно показаться светилам науки в Токио. Болезнь очень мало напоминает катаракту, но ни о точном диагнозе, ни о лечении здесь, на месте, не может быть и речи. «Вот видите!» – суетилась жена. Она стряхивала пыль со старого кимоно с гербами, разглаживала складки хакама, волновалась: что послать родственникам в подарок? Сушеную хурму? Печенье «капли лунного света»… Хоть и не велика редкость, а все же лучше, чем приехать с пустыми руками… Не забыть бы гэта… А зонтик?! А где же шляпа? А корзинка, где корзинка?! – одним словом, в доме поднялась суматоха, все пошло вверх дном. И Сабуро невольно поддался царившему в доме настроению и вот, спустя почти двадцать лет, отправился в тот самый Токио, которого, как он думал, не увидит больше никогда в жизни.

Впрочем, если бы даже и не было письма от Хияма, причин для поездки было более чем достаточно. Во-первых, он полечит глаза, во-вторых, добудет средства на учение Сусуму: нечего и говорить, что старик решил любой ценой дать Сусуму возможность закончить образование, хотя бы ради этого ему самому пришлось хлебать одну жидкую рисовую похлебку. «Если ничего не удастся придумать – продам все, что осталось… На год, на два мальчику хватит», – решил он и положил на дно корзинки облигации займа. В-третьих, впервые за много лет приведет в порядок могилы предков на кладбище в Янака, поставит чашку жертвенной воды на могилу братьев, убитых в годину реставрации… В-четвертых, навестит своего бывшего сюзерена и попросит прощения за то, что так долго не подавал о себе вестей (правда, он никогда не забывал посылать поздравления к Новому году, но сам-то не являлся ни разу…). В-пятых, посмотрит, как живет его младший брат Дзюро… В-шестых, узнает, наконец, что же представляет собой бывший Эдо – нынешний Токио, видеть который ему было бы хоть и больно, как больно бывает при виде могилы любимого сына, но на который его все-таки тянуло взглянуть… В-седьмых, на месте присмотрится к современным правителям и к их политике, ко всему, о чем он читал в газетах, слышал от людей, немало размышлял и что в душе осуждал. Теперь он увидит все сам и вынесет, наконец, окончательное, правильное суждение…

Таковы были причины, заставившие старого Хигаси внезапно покинуть свою скромную хижину в Коею и первого апреля, как раз в ту пору, когда столица погребена под облаками цветущих вишен, приехать в дом брата на улицу Банте в Токио.

Глава III

1

– Добрый вечер! – неожиданно раздался над самым ухом старика звучный мужской голос. Старый Хигаси, вздрогнув, приподнял голову.

– А, это ты? Я тоже только недавно вернулся…

– Вот как?.. – улыбаясь, проговорил человек лет сорока, полный, с цветущим лицом, усаживаясь напротив. Черные, блестящие глянцем волосы его были расчесаны на прямой пробор, усы закручены кверху а-ля Наполеон III. Казалось, каждая пора его излучала здоровье и довольство. На черном атласном отвороте его фрака блестела золотая цепочка, на мизинце державшей сигару руки, белой и гладкой, красовалось кольцо с дорогим камнем. Это и был сам Кокусю Аояги.

Родные братья, как мало они походили друг на друга! Если старший, Сабуро, напоминал скелет, обтянутый кожей, то младшего, Кокусю, можно было без ошибки сравнить с комком жира и мяса. В отличие от брата, всегда непримиримого и упрямого, Аояги предпочитал плыть по течению; оптимизм сочетался в нем с умением преуспевать в жизни. С десятилетнего возраста он воспитывался в семье врача по фамилии Аояги в одном из кланов на острове Сикоку. Приемные родители не могли им нахвалиться; когда же, пойдя по стопам приемного отца, он сделался врачом, то, по общему признанию, затмил своим искусством всех предков в роду Аояги. После реставрации Мэйдзи он быстро понял, что дни китайской медицины сочтены, и начал в свободное время исподволь почитывать европейские научные книги, изучать западную медицину, посещать устроенные на новый лад больницы, мало-помалу успев нахвататься и новых знаний. При содействии знакомых он поселился неподалеку от императорской резиденции и, благополучно пережив многочисленные смены в правительственных сферах, занимал в настоящее время весьма прочное положение. «Этот Аояги – далеко не так прост, как кажется. Все с шуточками да с прибауточками, а гонорар никогда не прозевает… Себе на уме…» – говорили по его адресу. Во всяком случае, Аояги следовало отдать должное: он обладал одним чрезвычайно важным искусством – умением не наживать себе врагов ни при каких обстоятельствах. А главное, Кокусю Аояги принадлежал к числу людей, свято верящих в могущество женщин, и у него был прирожденный талант завоевывать симпатии прекрасного пола. Для врача владение этим искусством есть уже на три четверти гарантия успеха. Вот почему «доктор Аояги с улицы Банте» считался одним из наиболее состоятельных людей в медицинских кругах. Да оно и не могло быть иначе: основной оклад придворного врача, специальная лицензия на частную практику, покровительство людей, пользующихся многочисленными благами дворцовой кухни, людей, на чьей обязанности лежит забота о драгоценном здоровье яшмового тела… Вполне понятно, что Аояги имел немало покровителей как среди аристократии, так и среди поставщиков-торговцев, наперебой спешащих выполнить придворные заказы.

Кокусю Аояги не был настолько дерзким, чтобы домогаться внимания тех, кто не приходил к нему по собственному почину, но в то же время он обладал достаточным благоразумием, чтобы не отталкивать тех, кто желал обратиться к нему за советом. Выкраивая время от службы, он принимал больных у себя – при доме имелась и небольшая аптека, – ездил к пациентам с визитами. Возможно, каждая кроха, которую он собирал, была сама по себе не так уж значительна, но общий доход получался, по слухам, весьма солидный. Само собой разумеется, он никогда не бывал за границей, не имел никаких университетских дипломов, назвать его великим практиком тоже, пожалуй, никто не решился бы, но одно упоминание о том, что он служит в министерстве двора, придавало кислому вину приятный вкус. Пусть объявление «имеет государственную лицензию», в сущности, дешево стоит – публику оно привлекает. Да и может ли быть плох тот врач, которому доверено выслушивать пульс священной особы? Иероглифы «придворный врач» красовались на врачебном свидетельстве Аояги, и в настоящее время его частная практика так процветала, что даже оттеснила на второй план его главную службу.

Был, правда, в прошлом году случай, когда Аояги не сумел распознать дифтерит у единственного сына какого-то миллионера, уверив родителей, что для беспокойства нет никаких оснований. Под эти обнадеживающие уверения болезнь, увы, приняла безнадежный характер, и ребенок отправился к праотцам. Вдобавок вызванная к умирающему знаменитость обругала Аояги на чем свет стоит, уличив в полном незнании медицины. В результате Аояги Кокусю не только потерял богатого клиента, но лишился многих других пациентов из числа знакомых этого богача, так что на сей раз довелось и ему в замешательстве почесать затылок. Впрочем, мир велик, высшее же общество особенно склонно к консерватизму. Несмотря на какие-то неблагожелательные слухи, несмотря на дорогую плату – впрочем, наоборот, именно благодаря дорогой плате (недаром еще в Лунь-Юе[95] сказано, что ценность вещи определяется тем, дорого ли она стоит!) высший свет продолжал радостно приветствовать «этого умного, симпатичного и такого обходительного» Кокусю Аояги.

Справедливости ради надо признать, что при всем этом Аояги не был низким льстецом и отличался порядочностью поведения. Как и подобает настоящему джентльмену современной эпохи, он не бегал за гейшами, не заводил содержанок, ни разу не заглянул в веселый квартал, не играл в карты, не брал взяток (правда, он получал разные подношения, но ведь люди одаривали его по своей доброй воле), не пил до бесчувствия, старую, верную свою жену, взятую в бедности в молодые годы, из дома не выгонял, детей любил, службу не пропускал – одним словом, иногда он даже сам удивлялся своим добродетелям.

Находились, правда, любители позлословить, говорившие, что в наши черные дни даже серый цвет кажется белоснежным, но подобные скептические замечания не способны были смутить Аояги и поколебать его глубокую веру в собственные совершенства.

– Ну как, погулял, посмотрел? Много нашел перемен? – обратился он к старшему брату.

– Да, как будто попал в другой мир, честное слово… Район Маруно-ути в особенности не узнать, я даже заблудился там… – Хигаси засмеялся. – Если и дальше так пойдет, то скоро от прежнего Эдо не останется и помину…

– Конечно. Поверишь ли, даже мы, жители Токио, всякий раз обязательно замечаем что-нибудь новое, стоит только несколько дней посидеть дома… Да, жизнь нынче кипит…

На лестнице послышались шаги, и в комнату вошла невзрачная женщина лет тридцати двух, в пышной прическе «марумагэ»[96], с выступающими скулами и глубоко сидящими глазами. Это была госпожа Хидэко Аояги. На ней было кимоно на вате, поверх которого она накинула полосатое чесучовое хаори с черным атласным поясом. Распространяя по комнате запах свежих белил, нанесенных на щеки после купания, она уселась рядом с мужем и, приветствуя старого Хигаси, низко поклонилась.

2

Вошедшая следом за хозяйкой горничная внесла чашки с чаем, поставила ящичек с пирожными и удалилась.

–Это пирожное «субэри», прошу вас, попробуйте…– госпожа Аояги взяла штучку печенья ярко-алого цвета с выдавленным гербом хризантемы[97] и протянула старику Хигаси.

Он строго взглянул на нее, потом пристально посмотрел на хризантему. Затем откусил кусочек и произнес: «Прекрасное печенье!» Заметно было, что у него недостает многих зубов.

– Такая честь, такая честь для нас… Мы получаем остатки с дворцовой кухни… – госпожа Аояги утерла сильно надушенным платком рот, сияющий золотыми зубами, смахнула с колен крошки и, извинившись перед гостем, уселась поудобнее.

– Ну как, виделся с Фудзисава? – спросил Аояги.

– Да, он как раз собирался выезжать, когда я пришел… Кстати, О-Хидэ-сан, сегодня мне впервые в жизни довелось проехать в этом, как его, – в экипаже. Чудак Фудзисава уговорил меня – не пойму, зачем это ему понадобилось? – во что бы то ни стало ехать с ним посмотреть «Ююкан». Ну и в конце концов уломал меня… – сказал Хигаси, не то сердито, не то смущенно усмехаясь.

Глаза госпожи Аояги быстро скользнули с лица старого Хигаси на лицо мужа.

– Ты ехал в экипаже вдвоем с Фудзисава?.. Хм… – проговорил тот. – Да, знаешь ли, ведь это большая честь… Мне тоже навязали билеты на этот вечер, я хотел было заглянуть, но пришлось поехать вечером к больному в район Коисикава… К тому же Хидэ небольшая любительница…

– Да, я терпеть не могу бывать там. Куда уж мне, провинциалке, общаться с такими блестящими, знатными дамами… – С тех пор как года два назад до госпожи Аояги дошел слух, что парикмахерша высмеивала ее, называя деревенщиной (причина заключалась в том, что госпожа Аояги маловато ей заплатила), вопрос знатности и происхождения сделался ее больным местом.

– Ну, я хоть и не О-Хидэ-сан, а все же, когда вошел туда в этом костюме, и уставились же все на меня… Да, признаюсь, зрение у меня хотя и слабое, а все же я заметил, какая роскошь появилась кругом. Собирают деньги на морскую оборону, жертвуют… Все это, конечно, прекрасно, но я так считаю: если бы вся эта публика сняла с себя хотя бы только то, что было на них надето в тот вечер, так, думается, на эти деньги можно было бы купить пушек добрую сотню, да и военных кораблей построить не один и не два…

– Да, действительно, роскошь нынче просто ужасна… – машинально повторил Кокусю Аояги, но, заметив на своем мизинце яркий блеск драгоценного камня, поспешно принял руку, протянутую было к хибати, и принялся зачем-то поглаживать ладонью теплые фарфоровые стенки хибати.

Разговор на короткое время прервался.

– Хочешь переодеться? – прошептала госпожа Аояги мужу.

– Хорошо… Впрочем, успеется… А что Мидори и Ито? Спят уже? Знаешь, забавная штука. С того самого вечера, как ты приехал, нашей Мидори стали сниться кошмары. Жалуется, что каждую ночь Сусуму пугает ее во сне… Видно, до сих пор помнит, как ей от него доставалось…

Старый Хигаси засмеялся.

– Жена мне тоже все время об этом твердила. Пришлось тебе изрядно с ним помучиться. Даже нам, родителям, и то было нелегко с ним сладить.

– Очень, очень настойчивый мальчик… – в голосе госпожи Аояги прозвучало плохо скрытое раздражение.

– Он ведь тремя годами старше вашей Мидори, теперь ему уже восемнадцать лет.

– Уже восемнадцать?! Скоро станет совсем взрослым, самостоятельным человеком. То-то будет вам радость…

– Кто его знает, с ним никогда нельзя быть спокойным… Может быть, лучше было сделать его таким же мужиком, как я сам, чем попусту заставлять заниматься наукой… Недаром говорится, что у ворона и детям положено быть воронятами… – старый Хигаси вздохнул.

– И отчего это в нынешнее время дети ни в грош не ставят родителей?.. Ничего, ну как есть ничего они не боятся… Вот недавно Ито рассказывала про барышню Китагава из той же школы, куда ходят наши девочки…

– Китагава? Это какой же? Граф? – спросил Аояги.

– Ну да, дочь этого Китагава, ей всего двенадцать лет, кажется… Да ты много раз слышал, хорошенькая такая, помнишь?..

– Хорошенькая? Вполне возможно… Ведь ее мать – графиня, то есть известная красавица…

– Ну уж… – госпожа Аояги хотела что-то добавить, но, взглянув на старого Хигаси, запнулась и слегка покраснела.

3

– Так что же случилось с этой девочкой? – спросил старый Хигаси, чтобы поддержать то и дело прерывавшийся разговор.

– О чем я начала говорить?.. Ах да, да… На уроке морали, да, определенно, это было на уроке морали… Так вот, учитель начал объяснять… Помнишь, это известное место… Как оно там… «Даже если господин не выполняет свой долг господина, все равно подданный должен выполнять долг подданного, даже если отец не выполняет отцовского долга, все равно сын обязан выполнять свой сыновний долг…» Ну вот, учитель привел этот отрывок и стал объяснять, что, каков бы ни был отец, сын или дочь должны до конца выполнять свой долг по отношению к нему, что ребенок обязан беспрекословно слушаться отца, даже если тот бывает иногда не совсем справедлив… В особенности же это касается женщин – это их первейшая обязанность… О, да я, кажется, читаю вам целую лекцию, – засмеялась госпожа Аояги, – короче говоря, речь шла об этом. Потом учитель говорит: кто понял, прошу поднять руки! Все девочки подняли, одна только барышня Китагава не поднимает. Учитель спрашивает: «Китагава-сан, вы что же, не согласны?» Она молчит. Он повторяет вопрос – она молчит. Тогда он спрашивает: «Отчего вы не отвечаете?» И вдруг эта барышня встает и заявляет: «Да, не согласна». Учитель прямо оторопел…

Слушая бойкую болтовню жены, Кокусю Аояги непрерывно пощипывал усы. Старый Хигаси внимательно следил за рассказом.

– Учитель, как видно, рассердился и спрашивает: «То есть как это так – не согласны? Почему?» А она покраснела вся, но молчит. Стоит и молчит. «Ну, в таком случае я не могу преподавать вам мораль…» – говорит учитель. Просто хотел немножко ее припугнуть… И что же вы думаете? Упрямица собирает свои книжки и недолго думая выходит из класса! Скажите сами, как тут не удивляться? Это в двенадцать-то лет!.. Добро бы еще была из простой семьи, но подумать только – благородная барышня.

– Настоящий Сусуму в юбке… – Кокусю Аояги, затянувшись сигарой, выпустил клуб дыма и взглянул на брата.

– А кто такой этот Китагава, ее отец?

– Прекрасный человек. Мне, по моей должности, приходилось несколько раз с ним встречаться. Приветливый, очень прост в обращении, несколько лет жил в Европе. Среди аристократии он, можно сказать, один из самых мыслящих…

– Я припоминаю, будто слышал о нем что-то нелестное, но что именно…

– Еще бы, еще бы! Отпетого поведения! – вмешалась госпожа Аояги.

– Это верно, но человек он неплохой.

– Как ты можешь говорить «неплохой»! Только и знает, что меняет любовниц… Взял в дом женщину без роду без племени…

– Да ведь и в старое время все даймё так поступали. Если уж придираться к этому, то из современных благородных господ ни один не выдержит критики, да и из дам, присутствующих на новогодней церемонии, по крайней мере одну треть пришлось бы прогнать с Нидзюбаси[98]…

– Нет, Китагава ведет себя чересчур вызывающе. Представьте, недавно отыскал неизвестно где какую-то деревенскую девку, не то крестьянку, не то рыбачку, и силой принудил ее пойти к нему в содержанки, хотя она была уже просватана за другого. А жених вернулся с солдатской службы и, говорят, прямо рехнулся с обиды, вломился на виллу к Китагава и избил графа чуть не до смерти… Нет, это не выдумки, об этом и в газетах уже вот-вот должны были напечатать, да жена бросилась за помощью к кому-то из бывших вассалов, хлопотала, умоляла и в конце концов сумела устроить так, чтобы вся эта история не вышла наружу. Я от верных людей слышала.

– Если он из тех даймё Китагава, что владели землями в западных областях, то я о них знаю. Ты, Дзюро-сан, возможно, уже не помнишь, а я в детстве слыхал: дед нынешнего Китагава был известен на всю страну… Помню, там еще началась семейная распря… Ребенком мне приходилось слышать толки об этом… А кто такая его жена?

– Говорят, из старинной аристократии… – ответил Кокусю Аояги.

– Сейчас она живет отдельно, в особняке, все равно что взаперти, а в главной резиденции всем заправляет эта самая рыбачка… – поспешила добавить госпожа Аояги.

4

Старый Хигаси кивнул головой, словно в подтверждение каких-то своих мыслей.

– Знаешь, что я тебе скажу, Дзюро-сан, спору нет, плохо, когда дети ни во что не ставят родителей, но родителям тоже нужно вести себя так, чтобы дети питали к ним уважение. Вот о чем не следует забывать.

– Видишь ли… Нет, нет, можешь мне поверить, я вовсе не собираюсь защищать или оправдывать Китагава, но ведь так уж устроен мир – все таковы. Возьми хотя бы самого Фудзисава. Говорят, один артист – тот, что недавно умер в Осака… забыл, как его фамилия, – имел за свою жизнь тысячу любовниц; так вот, у Фудзисава их было, право же, не меньше. Да взять хотя бы того же Хияма-сан – ведь ты с ним тоже знаком – уж на что тихий, а тоже, говорят, имеет содержанку, да не одну, а целых троих.

– Хияма? Этому я готов поверить…

– Да, я слыхал, у него три содержанки. Жену свою, дочь бывшего благодетеля, объявил не то больной, не то умалишенной, она у него под домашним арестом, получает в день по две рисовых лепешки величиной с сушеную сливу. А он в соседней комнате пьянствует и забавляется с любовницей, бывшей горничной. Да, да, все это правда. Он и меня просил выдать свидетельство, что жена – душевнобольная, но я отказался… Это уж слишком! – В свое время Аояги действительно не согласился подписать такой документ, но отказ этот объяснялся главным образом осторожностью дальновидного доктора: он опасался возможных осложнений для себя в будущем.

– Есть и такие, что, забив жену до смерти, живут в законном браке с гейшами…

На лбу старого Хигаси яснее обозначились вены.

– О самых высших говорить не смею, – продолжал Аояги, – но среди тех, кто составляет, так сказать, головку, найдется сколько угодно людей, которые играют напропалую в карты, торгуют государственными тайнами, насильничают… Среди тех, кто разъезжает в каретах, немало уголовных преступников… Что поделаешь, нынче хорошо только то, что имеет отношение к Тёсю. Даже полицейский родом из Сацума и тот нарочно ломает язык, стараясь подражать говору Тёсю. Вот потому-то любая кривда в большинстве случаев превосходно сходит за правду… Но рассуди сам: отчего так получается? Разве оттого стоит так прочно знаменитая башня в Пизе, что она наклонна? Нет, просто фундамент ее настолько прочен, что может удержать от падения даже наклонную башню… Что ни говори, а Тёсю и Сацума – главная опора реставрации Мэйдзи. Вот уже двадцать лет, как они фактически отвечают за судьбы Японии, а главное, среди них много светлых умов. Хочешь не хочешь, а с этим надо считаться…

Старый Хигаси сурово взглянул на младшего брата.

– Могу себе представить, сколько вокруг них льстецов…

Кокусю Аояги вскинул было глаза на брата, но тут взгляд его упал на висевшую в нише картину, на которой красовались два иероглифа. «Искусство гуманности». Подпись под картиной гласила «Отшельник седых туч» – таким псевдонимом граф Фудзисава подписывал свои стихи и образцы каллиграфического искусства.

– Ну, нельзя сказать, что их так уж много, но люди со связями действительно имеют возможность творить, что им заблагорассудится. Вот, например, Сираи-сан из Министерства внутренних дел – я, правда, с ним незнаком,– его считают очень способным человеком, а ведь он творит настоящие безобразия… Недавно, например, устроил прием в своем загородном доме для самых высокопоставленных лиц… Когда все были уже изрядно под хмельком, он говорит графу: «Пройдемте со мной, я напою вас чаем, чтобы поскорей прошел хмель» – и ведет его в отдаленный покой. Помещение, совершенно изолированное от других комнат и устроено так, что его можно отделить фусума…[99] Граф, пошатываясь, входит в эту комнату, а там его уже приветствует женский голосок: «Добрый вечер, ваша милость!..» Только он успел спросить: «Ты откуда здесь взялась?», как дверь за ним со стуком закрывается. Вот как это все делается.

– А Одани, который подсунул содержанку этому Хата-сан?.. Ведь он тоже именно таким путем вошел в милость и теперь разбогател так, что просто ужас… Правда ведь? – вставила госпожа Аояги.

– Хата? Это который же? Из Министерства двора?

– Ну да, он.

– И такой человек приближен к императору?! – старый Хигаси, до сих пор слушавший молча, внимательно посмотрел на брата, и голос его слегка дрожал, когда он произнес:

– Дзюро-сан, ты стал теперь выдающимся человеком. Поистине это великая честь и дар судьбы, что ты можешь в непосредственной близости взять за руку и выслушать пульс того, кто, казалось нам раньше, ослепит глаза смертного, даже если взглянуть на него через занавес… Но вот ты давеча сам мне рассказывал… Неужели ты можешь удовлетворяться тем, что пробуешь блюда, подаваемые на августейший стол, ежедневно заносишь в книгу количество августейшего кала да изготовляешь и подносишь пилюли при отсутствии всякой болезни? Мудрецы древности недаром говорили, что придворный врач – лекарь для всей страны. Что, если бы ты нашел подходящий момент, чтобы замолвить хоть несколько слов о делах государства, и помог бы таким образом отчизне?

Кокусю Аояги изумился.

– Да ведь должен же я знать свое место!.. – удивленно проговорил он.

– Знать свое место? Возможно, я не совсем разбираюсь во всем этом, но скажи: получать жалование и выполнять только одни и те же раз навсегда определенные обязанности – это и означает «знать свое место?»

Кокусю Аояги не ответил. Госпожа Аояги пошевелила губами, как будто желая что-то сказать, но не успела – старый Хигаси продолжал:

– Ты гораздо умнее меня, и мне нечего поучать тебя… Да и не пристало мне, мужику, от которого пахнет навозом, разыгрывать перед тобой роль старшего брата-наставника. Но не зря говорится, что в хижине угольщика белая кошка быстро становится серой… Может быть, я проявляю непрошеную заботливость, но хочу все же сказать тебе: ты должен очень тщательно взвешивать каждое свое слово, слышишь?

Кокусю Аояги все так же молчал, непрерывно покусывая кончик сигары. Ему было всего десять лет, когда его отдали на воспитание в семью Аояги,– в ту пору у него была детская прическа, за поясом торчал маленький игрушечный деревянный кинжал, и он очень боялся своего старшего брата, носившего огромный меч длиной более трех сяку, умевшего читать страшные квадратные европейские буквы и облаченного в торжественную одежду «катагину»[100]. Даже теперь, когда оба они уже стали взрослыми людьми и оба уже имели своих детей, этот детский страх сохранился в его душе, и он не решился бы возразить старшему брату, даже если бы хотел. Была еще и другая причина его сдержанности, и о ней он в тот же вечер поведал супруге, беседуя с ней перед отходом ко сну. Аояги считал, что примерный младший брат должен обладать достаточным великодушием, чтобы молча сносить неуместные наставления бедняги и неудачника старшего брата, пусть даже тот высказывается несколько неправильно или даже под влиянием некоторой зависти… Но госпожа Аояги решительно разошлась с мужем во мнениях и отвергла эти доводы. Что из того, что это старший брат? Ведь он же не превосходит младшего ни положением, ни умом, ни состоянием – ну ровно ничем! Довольно они помучились в свое время с его Сусуму – так нет, этого еще, оказывается, мало; теперь он явился сам и причиняет им столько хлопот… А эта деревенщина, невестка! Ну не дура ли? Не прислала даже ничего путного в подарок… Что же это получается? Если обращаться с ним тихо, вежливо, так он начинает чуть ли не грозить и мелет, что взбредет ему в голову. Право, это возмутительно… – Госпожа Аояги давно уже испытывала сильнейшее раздражение при виде старого Хигаси.

– Вы встречались сегодня с графом Фудзисава? – спросила она старика.

– Да, виделся. Ну и что?

– Он, вероятно, назначит вас на какую-нибудь должность?

Старый Хигаси сурово и пристально взглянул своим единственным глазом на длинное, набеленное лицо госпожи Аояги.

– Меня? Не думаете ли вы, что я тоже стану лакеем при Фудзисава или мальчишкой на побегушках при Хияма?

Задетая его словами, она пыталась оправдаться; Аояги Кокусю поспешил загладить промах жены.

– Все это шутки… Ну а серьезно: как обстоят дела?

– Да что тебе сказать… Ведь и с Фудзисава, и с Хияма я виделся только мельком… Но знаешь, Дзюро-сан, слышал я однажды рассказ одного винокура. Когда в первый раз войдешь в винокурню, так думаешь, что заживо там сгоришь, до того там душно и жарко, зато когда постепенно привыкаешь, то, наоборот, чувствуешь себя превосходно и уже не хочешь выходить на улицу. Когда приедешь из глуши в столицу, как я, так попадаешь вот в такую же винокурню… Духота, вонь…

Кокусю Аояги засмеялся.

– Ты хочешь сказать, что я тоже один из тех, которым нравится подобная обстановка? Возможно, но не забывай одного: когда сам побудешь в такой винокурне, то начинаешь смотреть на вещи совсем другими глазами, нежели раньше, когда наблюдал только со стороны. Впрочем, я отнюдь не навязываю тебе никаких советов… Погости, поживи, хорошенько, без спешки, осмотрись, подумай и тогда уже принимай решение… Встретишься с людьми, поговоришь… Вот тогда и решай. И, главное, помни – ведь от твоего решения зависит также и будущее Сусуму…

Старый Хигаси ничего не ответил. В комнате стало светлее: взошла луна. Мраморные часы, стоявшие на полочке в нише, очень кстати пробили одиннадцать.

– Ты, наверное, устал? – госпожа Аояги взглянула на мужа.

– Да, заболтались мы… Ты ведь тоже устал с дороги… Ну, отдыхай… – Кокусю Аояги поднялся, потирая затекшую от сидения ногу, и вдруг вспомнил: – Да, а ты показывался Ямасита?

Ямасита был знаменитый врач-окулист.

– Это насчет глаз-то? Похоже, что с глазами дело плохо. Ямасита сказал, что если припадок повторится, то крышка. А лечения, говорит, нет никакого…

– Ай-ай-ай! Вот это нехорошо!

– Подумать только! Неужели даже такая знаменитость не может помочь? – госпожа Аояги была весьма разобижена тем, что старый Хигаси обратился к Ямасита. В самом деле, имея родного брата – выдающегося врача (и при этом врача придворного!), обращаться к кому-то постороннему!

– Поскольку, говорит, у вас один глаз сохранился, так это еще полбеды… – старый Хигаси рассмеялся.

– Все это, конечно, верно, но… Э-э… Один глаз легко устает… Завтра я еще раз сам посмотрю… Ну, а сейчас – спокойной ночи…

– Почивайте покойно… – поклонилась госпожа Аояги.

Супруги поднялись. Слышно было, как, спускаясь по лестнице, муж и жена подавили зевок.

Вошла горничная, постелила постель, заменила лампу ночником, предложила помочь снять повязку, но старик, казалось, не слышал вопроса, не заметил и своего машинального ответа: «Не надо, оставь». Сидя подле хибати, наполненного сигарным пеплом, старый Хигаси еще долго был погружен в размышления.

Глава IV

1

Особняк семейства Китагава на улице Фудзими в Асабу перешел к графской семье вместе с приданым, которое принесла дочь одного из сёгунов Токугава, выйдя замуж за кого-то из предков Китагава. Конечно, пышностью постройки этот особняк уступал главной резиденции графской семьи на улице Хиракава в районе Кодзи-мати, а изяществом и утонченностью пропорций не шел ни в какое сравнение с виллой на острове Мукодзима (род графа Китагава принадлежал к двум-трем наиболее состоятельным семьям среди титулованной аристократии и владел множеством поместий), но зато к особняку прилегала обширная территория. Главным же его украшением был сад.

Все в этом саду с его умело подобранными деревьями и цветами свидетельствовало об утонченном вкусе поколений его владельцев, все, вплоть до столбиков беседки. Он придавал особняку в Асабу неповторимое очарование и отличался изысканной красотой, с которой никак не могли тягаться сады при домах выскочек-нуворишей из буржуазии, стоившие их владельцам немалых денег.

Усадьба занимала более трех тысяч квадратных метров. Здесь была и горка, устроенная на естественной возвышенности, и пруд, где скапливалась родниковая вода, и несколько миниатюрных водопадов, и скала, поросшая седыми мхами, Холм Вишен, Долина Кленов, Дорожка Азалий. Осенью здесь можно было собирать каштаны, весной – молодые побеги бамбука. Как дождь, шумели старые могучие сосны, и даже при ясном небе чудилось, что идет ливень. Всегда зеленое вечное дерево отбрасывало густую тень – сумерки царили здесь и в ослепительно яркий полдень. Здесь росли сливовые и персиковые деревья, имелась лужайка, где под вечер кричали лягушки, беседка, маленькая кумирня, мостики – деревянный и каменный… Сад был прекрасен в любое время года. С верхнего этажа трехъярусной башни, построенной сравнительно недавно, далеко на западе видна была покрытая вечными снегами вершина Фудзи, а с южной стороны взор ласкала широкая панорама Кадзуса-Хосю и побережья Синагава. И хотя в строфах «Любуюсь снегом, гляжу на волны», начертанных на картине Сюнсуй, воспеты, конечно, совсем иные края, невольно думалось, будто они сложены нарочно для этой башни.

Однако граф находил особняк в Асабу мрачным. С весны прошлого года, когда в доме умерла малютка девочка, рожденная от одной из его любимых наложниц, он и вовсе перестал бывать здесь и жил либо в главной резиденции, либо на вилле в Мукодзима, или уезжал еще дальше – на дачу в Нумадзу. С прошлого года в особняке Асабу в тоске коротала дни графиня Китагава с дочерью Митико – покинутая жена в покинутом доме. Все общество ее составляли только старая служанка, дворецкий Танака с семьей, конюх и кучер, если не считать пары лошадей, сенбернара да двух кошек.

Но сегодня в унылых комнатах и службах царило оживление, более соответствующее прекрасной весенней погоде: с утра приехала в гости виконтесса Сасакура с детьми, по мужу состоявшая в родстве с Китагава и особенно дружная с графиней.

Полдневный завтрак закончен, время – час пополудни. В пруду отражается бирюзово-синее небо, чуть подернутое прозрачной дымкой. По воде медленно скользят тени легких, призрачных облаков. Два журавля, сжавшись в комочек, неподвижно, как изваяния, стоят, поджав ногу, у заросшего тростником берега. Покрытая молодыми листочками ива протянула изумрудные ветви к воде и шепчется о чем-то со своим отражением. По другую сторону пруда, под вечным деревом, угрюмым в своем мрачном зимнем наряде, зеленым дымом светится молодая свежая поросль. Розоватые цветы, сплошь усыпавшие вишневое дерево у самой воды, уже начали осыпаться – лепестки падают в пруд, их глотают там золотистые карпы. Иногда легкий порыв ветерка гонит лепестки по воде и прибивает к берегу; колеблемые слабой рябью, они еще на короткий миг сохраняют свою быстротечную жизнь. Дорожка под деревьями вся засыпана опавшими цветами камелии.

Под огромным деревом камелии три девочки усердно подбирают опавшие цветы и нанизывают их на шнурок. Одна из них – та, у которой волосы собраны в прическу «тигова», уже знакома нам по концерту в «Ююкане» – это Митико, старшая дочь графа Китагава. На ней кимоно с узором, изображающим разбросанные изогнутые перья, поверх надето хаори из золотисто-зеленого жатого шелка, украшенное гербами и кисточками. У ворота – белый шарф, украшения в прическе тоже белого цвета, личико, белое как снег, окрашено нежным румянцем, черные глаза светятся особенно оживленно. Когда она улыбается подругам, на ее правой щечке появляется крохотная ямочка.

Вторая девочка одета в короткое розовое платье европейского покроя, в косе у нее красная лента, на ногах светлые шелковые чулки и туфельки. Это дочь виконта Сасакура, юная виконтесса Сасакура – Тэруко. Все округло на ее ярком, ярче спелого персика круглом лице: выгнутые брови, плоский маленький нос, рот. При виде этой подвижной, забавной, милой физиономии невольно хочется улыбнуться. Третья в компании – девочка лет тринадцати в кимоно на ватной подкладке, повязанном красным атласным поясом. Хорошенькая, в японской прическе, она похожа на куклу. Это Тиё, дочь Танака, дворецкого графини, подруга и горничная Митико.

– Ну-ка, Киёмаро, тряхни еще разок! – крикнуло розовое платье, поднимая лицо к вершине дерева. Внизу, под деревом, валялись плетеные мальчишечьи сандалии.

– Сейчас! Вот, ловите!

Ветви камелии закачались, и посыпались цветы, устилая землю. Нагнувшись над этим цветочным ковром, три девочки принялись усердно собирать цветы и нанизывать. Верхушка дерева успокоилась. Вдруг ловко нацеленный крупный цветок ударил прямо в спину нагнувшегося розового платья.

– Ой! – девочка подпрыгнула от неожиданности, но тотчас же взглянула вверх. – Противный! Погоди же, вот мы спрячем в отместку твои сандалии, да, Митико?

Митико только молча улыбнулась в ответ.

– Подумаешь, напугала! Экая важность – сандалии! Были бы ноги!

– Киёмаро, довольно уже! Теперь слезай!

– Покорно благодарю за разрешение… Митико, гляди, какую замечательную ветку я сорвал тебе!

На землю упала ветка, вся усыпанная цветами и еще не раскрывшимися бутонами.

– И мне тоже, Киёмаро!

– Вот еще! Очень нужно! Ты же собираешься прятать мои сандалии…

– Да нет же, я не буду! Ну, Киё, Киё, прошу тебя… – розовое платьице умоляюще сложило руки.

– Тэруко-сан, у меня уже много цветов, возьми эту ветку себе! – наконец заговорила Митико. Голосок у нее был чистый, звонкий.

– Ну, я слезаю! Берегись! – по стволу дерева проворно спустился на землю мальчик лет четырнадцати, в форменной куртке и фуражке лицеиста.

2

Это наследник рода Сасакура, молодой виконт Киёмаро. Небрежно сунув ноги в сандалии, пододвинутые Тиё, подвижный, живой мальчик, такой же круглолицый и плотный, как сестренка, подошел к девочкам, вытирая тыльной стороной ладони капельки пота, выступившие на крутом лбу из-под козырька сдвинутой набок фуражки.

– Ну-ка, покажи! – обратился он к сестре.

– Вот, смотри, какая длинная получилась гирлянда! Больше меня! – девочка высоко подняла правую руку, на пальчике которой блестело золотое колечко. Струя ярко-алых цветов пролилась по земле.

– Дай сюда на минутку!

– Не дам!

– Ну и не надо! – ответил мальчик, но, улучив момент, вырвал из рук сестренки гирлянду и пустился наутек.

– Киёмаро! Гадкий, гадкий!.. Я маме скажу!.. Что он делает, Митико-сан…

– Подожди, Тэруко-сан, постой-ка минутку спокойно… – Митико связала концы своей гирлянды и накинула на шею подружки это огромное ожерелье.

– Ой, как красиво! А свою я отдам барышне! – Тиё тоже связала концы шнурка и надела венок поверх белоснежного шарфа Митико.

– Цветы на кимоно совсем как у священника, правда, Митико-сан?

– Дю, дю-ю, девчонка-священник! – закричал юный виконт Сасакура, размахивая, словно цепом, отнятой у сестры гирляндой.

– Ой, правда, ведь Митико-сан – девочка! Ну, значит, тогда она монашка!..

– Митико-сан – монашка, а Тэру-тян – замарашка, неряшка, задавашка!..

Митико и Тиё невольно расхохотались.

– Ах, вот ты как… Хорошо же, хорошо… Пусть мальчишки убираются отсюда… Митико, давай играть в прыгалки!

– Да разве это веревка?

– Конечно! – Тэруко протянула один конец цветочной гирлянды Тиё: – Держи!

Но в ту же минуту юный виконт, разбежавшись, прыгнул в самую середину растянутой вместо веревки цветочной гирлянды и задел шнурок ногой. Гирлянда порвалась, и цветы рассыпались по земле.

– У-у, неуклюжий!.. Уходи, убирайся отсюда, противный!

– Тэруко, пошли к пруду! – позвала Митико.

Предложение Митико предотвратило ссору. Маленькая буря в стакане воды тотчас же утихла, и вся компания – брат и сестра, госпожа и служанка (всем четверым вместе не набралось бы шестидесяти лет) – наперегонки побежала по направлению к пруду.

В воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, и вода была спокойная, как зеркало.

– Митико-сан, я красная, да? – глядя на свое отражение в воде, Тэруко, смеясь, корчила всевозможные гримасы.

– Красная! – Митико тоже улыбнулась.

– Краснее, чем карпы?

– Ну нет, побледнее! – Алые губки чуть раздвинулись в улыбке, приоткрывая белые как молоко зубы. Рука девочки в европейском платье легла на плечо девочки в кимоно, и расчесанная на пробор головка склонилась над водой рядом с прической «тигова». С минуту обе гляделись в воду, потом переглянулись и вдруг покатились со смеху.

– Что-то совсем не видно карпов… – Юный виконт оглядывал пруд.

– Им надо бросить корм, тогда они подплывут… – ответила Тиё, жевавшая лепесток белого лотоса.

– А цветы они не едят? – Тэруко отщипнула лепесток камелии и кинула в воду. Тотчас же, раздвигая зеленовато-коричневую воду, показалось несколько карпов, золотисто-алых, словно солнце на восходе; приняв цветок за корм, рыбы схватили было лепестки, но тотчас же снова скрылись в глубине, как бы желая показать, что их не провести подобными фокусами.

– Ишь, хитрые какие! – Киёмаро тоже бросил в воду несколько цветов, стараясь закинуть их как можно дальше. Один из журавлей, стоявших на другом берегу у самого края лазурно-синей воды и непрерывно чистивших длинными клювами перья на крыльях, принял, вероятно, цветы за что-то съедобное и сделал несколько шагов по направлению к детям.

– Смотрите, журавль клюет! Журушка, сюда, сюда!

– Тиё, ну-ка, попробуй, позови его!

По приказанию хозяйки Тиё протрубила сигнал сбора. Журавль глянул на детей, наклонил голову и, наконец, окончательно решившись, медленно, словно нехотя, направился через пруд, вытягивая шею и поджимая длинные ноги.

– Какой смешной! А вид-то какой серьезный! – Тэруко фыркнула, стараясь сдержаться, но затем расхохоталась, сгибаясь от смеха. Остальные тоже невольно рассмеялись.

Журавль настороженно, точно недоумевая, что смешного находят в нем дети, приблизился еще на несколько шагов и вдруг, испугавшись чего-то, поднялся в воздух, громко хлопая крыльями.

Весенняя вода всколыхнулась; заколебались плававшие на поверхности опавшие цветы, дрогнули отражения цветущего сада, неба и облаков.

3

– Улетел! Улетел!

– Чего он испугался?

– О Нэд! Это ты его напугал? – Митико быстро оглянулась. Помахивая хвостом, к ней подбежал огромный, ростом с теленка, сенбернар с густой, длинной шерстью.

– Нэд! Нэд пришел! Сюда! Сюда!

– Нэд! Где ты пропадал? – Тэруко тоже давно знакома с собакой.

– Он каждый день ходит в Иппоммацу за своим супом… – поясняет Тиё.

– В самом деле? Он умеет сам ходить за супом? Ах ты, славный песик! Сюда, Нэд, поди же сюда! – Тэруко манит к себе собаку.

Но Нэд, не обращая ни на кого ни малейшего внимания, только оглянулся по сторонам, прижался огромным туловищем к золотистому кимоно хозяйки – маленькая госпожа была всего лишь на вершок выше своего грозного вассала – и, склонив могучую голову, не успокоился до тех пор, пока крохотная ручка не потрепала его по шее.

– Нэду очень нравится здесь, в Асабу, правда, барышня? – сказала Тиё. – Недавно господин насильно увез Нэда с собой. Так он сразу же оборвал цепь и прибежал обратно!

– Неужели? Ах ты, умный песик! Но только пугать журавлей очень нехорошо, слышишь? Скверная собака! – европейское платьице обеими руками обхватило «скверную собаку» за шею, но тотчас же с криком отпрыгнуло в сторону. Язык Нэда широким мазком прошелся по лицу Тэруко.

Дети дружно расхохотались.

– Ой, да он лижется!

– Эй, Нэд, возьми! – маленький виконт швырнул ветку камелии на самую середину пруда. Нэд только снисходительно покосился, но не двинулся с места, словно не желая утруждаться из-за подобной малости.

– Э, да ты, оказывается, лентяй!..

– Вовсе он не лентяй. Просто эти собаки не идут в воду… – обиженно проговорила Митико.

– А наш Джон прекрасно плавает, да еще в каких глубоких местах! Правда, Тэру-тян?

– Так ведь наш Джон – охотничья собака, да, Митико-сан?

– Ну и что же, что охотничья? Какая ни есть, а собака же!.. Такой огромный, а плавать не умеет…

– Так ведь вы тоже не умеете, например, играть на кото![101] – сердито отрезала Митико.

Молодой барин слегка покраснел и уже открыл было рот для достойного ответа, но смолчал и с рассерженным видом принялся швырять в пруд цветы.

– Митико-сан, можно я немного покатаюсь верхом на Нэде? – попросила Тэруко.

– Лучше не надо, лучше не надо! – вмешалась Тиё.

– Да нет же, что тут страшного? Дома я всегда катаюсь на ослике… Ну-ка, Тиё, подержи Нэда, чтобы он стоял тихо… Нэд, слышишь? Сейчас я буду кататься на тебе верхом, стой же смирно!

Тэруко с трудом вскарабкалась на спину собаки.

– Ой, как мягко, как удобно! Я сяду боком, как европейцы. Вот только жаль – нет уздечки… Из чего бы сделать уздечку?

– Хочешь? – Митико сняла с себя и подала ей венок из камелии.

Ну как отказаться от такой всадницы, да еще с такой прекрасной уздечкой? Нэд с достоинством двинулся вперед.

– Но-но-о! Киёмаро, возьми лошадь под уздцы, ладно?

– Есть! Давай… Ну, пошли! Бегом, марш! – мальчик взялся рукой за ошейник и с силой дернул вперед.

Юная виконтесса пронзительно взвизгнула и шлепнулась на землю. Поднимаясь, она громко заплакала, закрывая лицо руками.

– Ты ушиблась? Ушиблась? – подбежала к ней Митико. Тиё суетливо отряхивала пыль с платья гостьи.

– Негодный, скверный мальчишка! Подожди, подожди, я все скажу маме!

– Нюня!

– Погоди, погоди же! Испугался? Что, небось испугался?

– Ну и говори! Подумаешь! Нисколько даже не испугался!

Терпение Тэруко, как видно, окончательно лопнуло. С быстротой зайца она пустилась бежать по направлению к беседке, стоявшей на Вишневом холме.

– Тэруко-сан! Тэруко-сан! – Митико бросилась вдогонку, рукава ее кимоно развевались. Следом за Митико побежала и Тиё. За ними с встревоженным видом кинулся Нэд.

Сцена осталась за единственным актером – молодым барином.

– Нюня! – еще раз язвительно бросил он вслед убегавшим, а затем обескураженно почесал в затылке.

Впрочем, еще через минуту он лихо повернулся на каблуках и громко запел: «Мы – армия закона!»[102]

4

К югу от пруда на невысоком Вишневом холме у самой воды, в снегопаде облетающих лепестков вишен, стояла крытая хворостом беседка, над входом в которую виднелась надпись «Беседка цветочных туч». Здесь, за вырезанным из древесного пня столом, на котором стояли чашечки с кофе, ваза с апельсинами и другое угощение, в креслах, тоже вырезанных из пней и покрытых розовыми атласными подушками, за дружеской интимной беседой сидели две дамы.

Одна из них, по-видимому, хозяйка, была очень красивая хрупкая женщина лет тридцати. Лицо ее, пожалуй, слишком бледное и правильное, в сочетании с усталым выражением глаз и худобой щек производило какое-то грустное впечатление. Что-то мрачное было во всем ее облике. Но это были лицо и облик родовой аристократки, унаследовавшей внешность хэйанских красавиц[103], внешность, в которой при всем желании невозможно найти ни одной вульгарной и пошлой черточки. Ее черные как смоль волосы были убраны в небольшую прическу «марумагэ». Одета она была в шелковое кимоно серого цвета с тонким рисунком, изображавшим мелкую рябь на воде. Поверх него было накинуто другое кимоно, с набивным рисунком, повязанное поясом из скромной ткани «хонгоку». На черном шелковом хаори виднелись гербы в виде бабочек с поднятыми крыльями, из-под хаори чуть выглядывал ворот, тоже черный, с вышитым по шелку узором цветущей сливы. Обрамленный сиреневой каймой край кимоно плавными линиями спускался к земле, чуть приоткрывая садовую обувь из зеленоватого шелка.

Гостья была примерно одних лет с хозяйкой, может быть, одним-двумя годами старше. На ней было визитное европейское платье, голубое с белым узором, украшенное брошкой в форме золотого цветка вишни на платиновой булавке. Шляпку она успела снять в доме, и ее голова с низко, по-европейски уложенным на затылке узлом волос была непокрыта. Европейского фасона зонтик стоял в углу беседки.

Красивой, пожалуй, ее трудно было назвать, но круглолицая, в меру полная, она производила впечатление жизнерадостной женщины. Если первую хотелось сравнить с чистой и печальной водяной лилией, то вторая напоминала теплую алую розу.

Гостья в европейском платье – виконтесса Томико Сасакура. Хозяйка, как легко догадаться, – графиня Садако Китагава, мать Митико.

Светские знакомства и связи носят большей частью весьма холодный, официальный характер, даже между родными и близкими. Графиня Китагава чувствовала это особенно сильно. В столице у нее не было никого из близкой родни, среди знакомых одни завидовали ее красоте, другие, не знавшие графиню близко, находили ее холодной, высокомерной. С прошлого года она постепенно все больше отдалялась от общества, проводя все время в уединении, и чувствовала себя поэтому еще более одинокой. Только с виконтессой Сасакура ее, как ни странно, с давних пор связывала искренняя, близкая дружба, столь редко встречающаяся в свете; обе женщины питали друг к другу необъяснимую взаимную симпатию, поверяя друг другу те интимные душевные тайны, которые ни за что не открыли бы кому-нибудь постороннему, и эта дружба действительно могла показаться необъяснимой, потому что и по характеру, и по вкусам, да и во многих других отношениях подруги поистине являлись полной противоположностью друг другу. Митико тоже всей душой привязалась к «тете Сасакура». Вот и накануне на вечере в «Ююкане» Митико была под присмотром виконтессы, потому что матери ехать в концерт не хотелось.

– Поверите ли, я так рассердилась, так рассердилась, что прямо при всех ей сказала… Возможно, это было не очень выдержанно с моей стороны… – рассказывала виконтесса Сасакура. – Я сказала: «Очень, очень вам признательна за совет… но недаром говорится, что в своем глазу бревна не видишь, не правда ли? Существует, к несчастью, очень много особ, которые много о себе воображают, а в отношении других только и знают, что перемывать косточки…» Так в лицо ей и заявила! Толстуха прямо побагровела… В жизни я не получала такого удовольствия! – госпожа Сасакура весело рассмеялась.

По лицу графини Китагава пробегали тени скрытого внутреннего волнения.

– Но вот что я хотела сказать вам, Садако-сан… – госпожа Сасакура внезапно стала серьезной. – Фудзисава-сан – человек, имеющий вполне определенную репутацию в этих вопросах, и вам следует вести себя очень и очень осмотрительно, иначе вы не убережетесь от сплетен…

– Поверьте, раньше мне и в голову не приходило бывать когда-нибудь у него в доме… С другой стороны, нельзя же прислушиваться к сплетням и только из-за сплетен питать недоверие к человеку. Впрочем… – госпожа Китагава вздохнула, – только бы Мотофуса вышел в люди, да устроить судьбу Митико… Тогда мне уже больше нечего будет делать на этом свете… – графиня Китагава отвернулась с принужденной улыбкой.

5

Отец графини – Акифуса Умэдзу – имел титул камергера четвертого ранга при дворе покойного императора[104]; в годы Гандзи и Кэйо он со своей семьей влачил жалкое существование в квартале Кодзингути в старой столице[105].

Императорскому дворцу в ту пору приходилось довольствоваться голодным пайком, на который посадили его жестокие и самовластные властители Канто[106]. Даже сам всемогущий сын неба не мог по своему усмотрению распорядиться хотя бы одной золоченой ширмой, августейшие стихи вынужден был писать на дешевой бумаге, какую употребляют обычно для хозяйственных нужд, а отведав как-то раз высокосортного сакэ «Итак», изволил выразить удивление, что на свете бывают, оказывается, такие замечательные напитки. Услышав об этом, отважные приверженцы императора, готовые ради него сразиться хоть с самим дьяволом, проливали горячие, как расплавленный свинец, слезы ярости и обиды.

Немало людей среди старинной придворной знати заискивали перед кантосцами и жили на субсидию, получаемую из Эдо; другие хоть и не зависели в такой мере от Канто, зато поддерживали тайные связи с могущественными феодалами из кланов Тёсю и Сацума, получая от них подачки. Что до всех остальных, то они вели поистине вопиюще нищенскую жизнь. И хотя нередко случалось, что молодой отпрыск знатного рода, стоявший в воротах своего дома, с надменно-высокомерным видом отвечал обратившемуся к нему прохожему: «С вопросами обращайся к слуге», но прохожий, обойдя дом с черного хода, видел, как этот слуга торговался с крестьянином из-за редиски, принесенной в обмен за нечистоты для своего огорода. Вот каково было положение аристократии. Не было парадной накидки, и гостей принимали, накинув на плечи полог от москитов. А когда сапожник требовал платы за заказанную обувь, приходилось отделываться невеселыми шутками, вроде: «Придется тебе подождать, зато тебе честь, что имеешь дело с аристократом». Все это точно засвидетельствовано в исторических документах.

Род Умэдзу принадлежал как раз к таким семействам, и хотя сосны у плотины в Кодзингути выглядели величественно и пышно, но жизнь в доме, который они окружали, была ничуть не лучше, чем жизнь того крестьянина из деревни Танака, который каждое утро проходил мимо усадьбы, выкрикивая: «Чиню-починяю! Чиню-починяю!»

Глава дома, убежденный легитимист, был человеком долга и чести, и потому бремя нищеты давило семью особенно сильно. Маленькая Садако рано узнала вкус рисовой болтушки и жидкой похлебки из батата. Детское сердечко ее сжималось от боли, когда сквозь задвинутые сёдзи она слышала сокрушенные голоса родителей, совещавшихся, как им исхитриться, чтобы хоть чем-нибудь отметить праздник Нового года. Какой-то богач заказал отцу сделать список с Кокинсю[107] – отец славился как мастер каллиграфии в стиле Коноэ[108], – и Садако, ей было тогда не больше семи-восьми лет, всегда сама вызывалась массировать отцу плечи, когда он уставал от долгого сидения за перепиской, и ее радовала его улыбка и ласковая похвала: «Вот спасибо, Садако. Вот молодец!»

Садако было девять лет, ее младшему брату Мотофуса – три года, когда отец, так и не дождавшись реставрации императорской власти, отошел в лучший мир. Перед смертью он сочинил стихотворение[109]:

О божественный ветер Исэ![110]
Ветви ивы зеленой сплелись в беспорядке…
Так развей же ты их, расплети!..

А ровно через год после его смерти грянула реставрация, потрясшая небо и землю. Все разом переменилось, туманы и тучи, висевшие над двором, рассеялись, и сияние потомка солнца озарило Японию от края до края. Придворная аристократия, столько лет прозябавшая в тисках холодной зимы, разом пустила почки, зазеленела новыми побегами. Старинные родовитые семьи одна за другой возрождались к новой жизни. Только в семье Умэдзу все оставалось по-прежнему: безвременно, в самом расцвете сил ушел навсегда глава рода, а наследник имени был еще малый ребенок. Покинув дом в Кодзин-гути, семья по-прежнему прозябала, найдя себе приют в крытой камышом хижине, сплошь увитой цветами «сад-занка», в деревне Итидзёдзи, лепившейся у подножья горы Охиэ.

К счастью, мать Садако, Аяко, происходившая из известной старинной семьи синтоистских жрецов в Нара[111], обладала не только красивой внешностью, но и сильным характером. Родные и друзья мужа, поглощенные заботами о собственном благополучии, не проявляли к семье Умэдзу никакого участия, на помощь своей родни тоже полагаться было нельзя: родного отца Аяко уже не было в живых, а на нового главу рода рассчитывать не приходилось; и Аяко быстро пришла к решению: во что бы то ни стало прожить своим трудом до тех пор, пока не выдаст дочь замуж, а сына не выведет в люди. Собрав деревенских девочек, она стала обучать их чтению, письму, рукоделию, добывая таким способом пропитание себе и детям. Ни у кого не прося жалости и сострадания, довольствуясь пищей, которой не хватило бы на прокорм и воробью, она – слабая женщина – сумела прожить жизнь, ни перед кем не унижаясь и не заискивая.

Дети постепенно росли. Старшая Садако хорошела день ото дня – сама мать невольно заглядывалась на нее. Она воспитывала дочь как можно более строго. Еще при жизни отца мать заставляла Садако читать такие книги, как «Онна-Имагава»[112], «Домашние наставления для женщин», рассказывала девочке биографии прославленных героинь древности или знакомила ее с рассказами из сборника «Назидательное чтение для женщин». Что же касается таких романов, как «Повесть о Гэндзи»[113], то Садако и раньше запрещалось даже прикасаться к подобным книгам. Теперь же, когда отца больше не было в живых и вся ответственность за воспитание дочери лежала на ней одной, мать старалась воспитывать дочь строже обычного и не отпустила ее в столицу, в одну из тех школ, которые стали входить в моду после реставрации Мэйдзи. Однако она старалась передать девочке все знания, которыми обладала сама. Главные события из отечественной истории, родной язык и литература, каллиграфия – по оставшимся от отца образцам, кройка и шитье – в этом она сама была мастерица, игра на кото, разнообразные правила поведения, манеры…

Наступил тысяча восемьсот семьдесят пятый год. Глядя на дочь, похожую на прекрасный, безупречный в своей красоте цветок сливы, мать чувствовала, что тревога за будущее Садако с каждым днем все сильнее гнетет ее душу. Как раз в эту пору давнишняя подруга Аяко, ныне – фрейлина, служившая при дворе, приехала в Киото посетить родные могилы и навестила семейство Умэдзу. Она взяла Садако на свое попечение и стала ей покровительствовать. И той же весной Садако предстала перед вдовствующей императрицей, точно по волшебству перенесясь из бедной хижины в селении Итидзёдзи в самые недоступные покои священного дворца.

Осенью в дворцовом парке Фукиагэ состоялся августейший праздник хризантем: была приглашена вся аристократия столицы, присутствовали и обе императрицы в сопровождении многочисленных фрейлин. И среди них, как белая хризантема среди простых полевых цветов, выделялась юная, прекрасная Садако в своем белом парчовом кимоно, алых хакама, с длинными распущенными за спиной волосами. И на нее обратил внимание овдовевший в тот год и все еще не женатый граф Китагава. Вскоре последовало формальное предложение.

Родня графа, бывшие вассалы и приближенные пытались возражать против этого брака. Невеста была хотя и аристократка, но не из числа наиболее близких двору семейств и, что в особенности плохо, бедная, попросту сказать – нищая. А между тем ведь и кроме нее кругом имелось сколько угодно выгодных партий.

В семействе Умэдзу мать тоже испытывала сомнения. Конечно, род Китагава принадлежал к наиболее именитым из бывшей военной знати, старая госпожа, по слухам, была женщина добрая, ласковая… Правда, жених вступал в брак вторично, но от первого брака детей у него не имелось… Была некоторая разница в возрасте – дочери исполнилось семнадцать, жениху – тридцать, но это не могло служить препятствием, ибо тринадцать лет в таком деле – это действительно пустяки… С другой стороны, смущало, что жених был богач, каких насчитывалось немного даже среди аристократии и даймё, а семья Умэдзу едва влачила жалкое существование… Матери было бы обидно, если бы пошли толки, что они позарились на богатство… Она боялась, как бы и сама Садако в будущем, чего доброго, не почувствовала себя приниженной из-за этого… Мать медлила с ответом, однако в конце концов вынуждена была согласиться: господин – а ведь он был уже далеко не мальчик и к тому же вступал в брак не впервые – влюбился так безумно, что, неровен час, мог бы и занемочь от любви…

Сговор состоялся, высочайшее разрешение было получено. Заботу о приданом избранной по любви супруги целиком и полностью взял на себя жених, супруга же принесла в дом только собственную свою красоту да изящество, унаследованные от длинной вереницы предков. Единственное имущество ее составляла черная лакированная шкатулка с инкрустированными перламутром цветами сливы, перевязанная красными, выцветшими от времени шнурками; в шкатулке хранился список «Карасумару-дзё»[114], написанный рукой покойного отца, кинжал в черных ножнах работы Иосимицу Авадагути – фамильная драгоценность матери, и старая накидка, некогда парадное одеяние матери, вышитая узором в виде сосны, бамбука и сливы.

Итак, брак благополучно совершился. Сама императрица-мать прислала подарки, и хотя никто не мог бы предсказать, что встретится завтра на пути корабля, но сегодня на море царили тишина и покой.

Стояла весна тысяча восемьсот семьдесят шестого года – восемнадцатая весна Садако, когда, такая чистая в белоснежных одеждах, она вышла к гостям после совершения брачной церемонии.

В том же году в конце лета внезапно умерла мать Садако. Выдав дочь замуж, устроив, таким образом, и судьбу сына Мотофуса – ведь теперь было кому о нем позаботиться,– она как будто сразу ослабела после долгих лет забот и напряжения. В ноябре родилась Митико. Жизнь стремительно неслась вперед, незаметно пролетали дни и месяцы, горести и радости сменялись, точно в калейдоскопе. Вчера невеста – сегодня она уже супруга, мать… На грудь, к которой приникла Митико, падала невольная слеза скорби: «Вот и я точно так же лежала когда-то у родимой груди…» – и Митико заливалась громким плачем. И не успевала молодая мать подхватить ее на руки со словами: «Не плачь, моя маленькая, не плачь, моя хорошая!», как нужно было прятать слезы от входившей в комнату служанки, предлагавшей: «Извольте переодеться, госпожа!» И вот она уже в парадной прическе, в украшенном гербами кимоно тихими шагами выходит в большую библиотеку и, сидя рядом с мужем, выслушивает новогодние поздравления бывших вассалов клана. В первый год она испытывала во время этой церемонии неловкость; на следующий год – привыкла, потом и вовсе перестала смущаться. Годы шли чередой, цвела весна, на смену ей приходила зима; вот Митико исполнилось двенадцать лет – «как раз столько, сколько было мне самой, когда мать впервые начала учить меня читать „Окагами“…[115]» А ей самой уже тридцать…

В золоченых покоях госпожа Китагава оплакивала свою горестную судьбу.

6

Кто родился в доме даймё, кто с детства не имел ни малейшего представления о каких-либо материальных невзгодах, чье малейшее желание, малейший каприз с самого младенчества исполнялись мгновенно, тот не способен понимать переживания людей и их близких, не умеет обуздывать себя, и, даже если от природы он не так уж порочен, все равно при случае он с легким сердцем идет на жестокость. Недаром считается, что урод и красавец – смежные понятия, ограниченность и широта воззрений часто, как соседи, уживаются рядом, а величие и высокомерие недалеко ушли друг от друга; не зря же люди еще в старину говорили, что «от барской власти жди напасти».

Муж госпожи Китагава граф Иосимити не был уродом, не был он и настолько глуп, чтобы его сочли дураком. Молодому графу жилось легко; жив был отец – старый господин, глава семьи Китагава, среди вассалов тоже имелось немало способных людей, клан был легитимистский, так что и от эпохи молодой граф не слишком отстал, а после реставрации Мэйдзи очень скоро поехал путешествовать по Европе – отчасти просто из любопытства. За три года, проведенные за границей, он успел научиться стрелять в цель, играть на биллиарде и в карты, разбираться в марках шампанского да посещать злачные места – вот, пожалуй, и все, что он усвоил за время своего пребывания в Европе. Но он обладал недурной внешностью, умел, само собой разумеется, немного изъясняться на иностранных языках, держался просто, приветливо. В отличие от многих других представителей аристократии и бывших даймё он был недурным собеседником – с ним можно было поговорить на разные темы. Все это привело к тому, что вскоре после возвращения на родину графа пригласили в Государственный совет[116] и назначили по ведомству иностранных дел. Однако, испробованный в настоящей схватке, граф, против ожидания, оказался чрезвычайно слабым борцом и спустя непродолжительное время был переведен на весьма малообременительную должность камергера при одном из дворцов.

Тем временем старый господин, его отец, скончался, наследство – поскольку среди вассалов, по счастью, не оказалось воров – досталось молодому графу более чем достаточное. К тому же судьба судила ему родиться мужчиной, и он был молод. И вот, рассудив, что не стоит быть богатым, если не умеешь тратить, он погрузил руку в ящик с деньгами, добытыми крестьянским потом за долгие века, и постепенно стал все усерднее охотиться за любовными приключениями. В первые год-два после женитьбы на Садако – женитьбы по любви – граф несколько утихомирился, но это была лишь временная передышка. Как только Митико, улыбаясь, начала ковылять ножками, делая свои первые шаги, все пошло по-старому. Граф заводил содержанок, кутил с гейшами, поговаривали даже, будто его экипаж видели в квартале Ёсивара[117]. Но Садако была убеждена, что трижды покоряться и семь раз уступать – первый долг женщины; это убеждение она унаследовала вместе с кровью своих прабабок, ей внушали его с того момента, когда она стала понимать окружающее. Она была уверена, что ревность – ядовитая змея, приводящая к гибели, что покорность – лучшее украшение женщины, что нужно все сносить, все терпеть и при этом терпеть с приветливым видом и с улыбкой на устах и что, даже если муж по ночам оставляет жену одну, отправляясь к гейше или к артистке, добродетельная женщина не должна допустить, чтобы грязные связи на стороне замутили спокойствие ее домашнего очага; по рукам и по ногам связанная неписаным законом, гласящим, что ни теперь, ни в прежние времена – кого ни возьми: знатных ли, простых,– никогда не бывало, чтобы мужчина оставался верен одной жене, и что те, кого называют мудрыми героинями древности, всегда терпеливо, молча сносили неверность мужа, не позволяя себе ревновать,– Садако понимала иероглиф, которым пишется ее имя «Сада»[118] в старинном значении этого слова и, словно ядовитого гада, старалась задушить, подавить чувство горечи, против воли терзавшее ее сердце, глушила пламя понятной в ее положении обиды, снова и снова мысленно проверяла себя: не допустила ли она какой-нибудь ошибки, какого-нибудь промаха в поведении, ни разу ни единым словом не ответила на сплетни, которые передавала ей горничная, и, пряча слезы обиды, всегда весело, приветливо встречала мужа; и пьяный муж, возвращаясь домой после попойки, насмешливо смотрел ей в лицо осовелыми от вина глазами, а нередко даже открыто и грубо выражал ей свое неудовольствие.

В ту зиму, когда Митико исполнилось шесть лет, мужа назначили послом в одну из латиноамериканских стран. Причин для подобного назначения имелось множество. Во-первых, Китагава был аристократ, во-вторых – богач, в-третьих – знал немного иностранные языки, в-четвертых – имел красавицу жену, в-пятых – не был как-никак совсем уж круглым дураком, в-шестых – в страну эту, по ее значению в политике, и не требовалось чересчур умного посла, и, наконец, в-седьмых, к послу приставили весьма расторопного секретаря. Госпожа Садако обрадовалась. Все бесчинства мужа происходят оттого, что у него слишком много досуга, нет никаких серьезных занятий; в другой обстановке, когда он будет занят делами, все это прекратится само собой, думала она. Приехав за границу, госпожа Садако пригласила к Митико учительницу, сама тоже занялась изучением иностранного языка. Имя супруги посла гремело: красивая внешность и изысканные аристократические манеры снискали ей всеобщее поклонение. Но надежды графини оказались пустой мечтой. В первое время муж, правда, как будто несколько присмирел, но стоило ему немного освоиться с новой обстановкой, как снова началась погоня за развлечениями сомнительного свойства, и в довершение беды – крупная картежная игра. В стране этой, не отличавшейся высоким уровнем нравственности, порочные нравы в дворянской среде были самым обычным явлением – разврат здесь считали даже чем-то естественным. Однако в данном случае дело касалось посла иностранной державы, и толкам и пересудам не было конца.

Однажды случилось, что граф в компании местных аристократов напился до беспамятства в каком-то притоне; вспыхнула ссора; в результате граф очутился в полиции. Правда, когда выяснилось, кто он такой, его, разумеется, немедленно выпустили, но слухи об этом скандале каким-то образом дошли до Японии, и он был отозван на родину, пробыв на посту посла всего два года. Ходили толки, будто графиня Садако сама тайком писала одному из бывших вассалов графа, прося устроить, чтобы мужа без шума отозвали обратно; так ли это было в действительности – неизвестно. Во всяком случае, посла Китагава отозвали. Посол Китагава очень и очень сердился на руководство Министерства иностранных дел.

Но – что поделаешь – дипломатия была решительно противопоказана послу Китагава. А между тем этому его чрезвычайному неудовольствию нужно было найти какой-то исход. К счастью, сейф графа ломился от золота, а женщин, которых можно было купить за деньги, тоже было полным-полно.

Матери уже не было в живых, жена отличалась безграничным терпением. На бывших вассалов и вовсе не стоило обращать внимания – тот из них, с кем граф считался больше, чем с остальными, к этому времени как раз уехал за границу, разминувшись со своим сюзереном.

Бесчинства бывшего посла Китагава росли в геометрической прогрессии. Меняя и бросая женщин, он переменил уже больше десяти содержанок. Детей, рожденных от этих наложниц – все девочек,– тоже было уже трое. Мало того, он не брезговал и наиболее популярными цветами – знаменитыми красавицами из веселых кварталов. Из месяца в месяц граф тратил на кутежи и женщин огромные суммы. Один из бывших вассалов графа, человек бедный, говорил, осуждающе хмуря брови, что ему этих денег хватило бы, чтобы расплатиться со всеми долгами, уплатить за полгода, а то и за целый год вперед за обучение сына и при этом каждый вечер с легким сердцем выпивать перед сном два или даже три «го» сакэ[119]. «Здорово кутит наш барин»! – потихоньку злословил кучер графа.

Не было никого, кто мог бы хоть немного осадить графа. Законы? Но законы вообще всегда устроены так удобно, что касаются только малых, оставляя в покое больших. Общественное мнение? Правда, граф все же немного стеснялся его; но общество взирало совершенно равнодушно на распространившееся в последнее время полное пренебрежение принципами морали. Даже господин Н., доводившийся графу дядей и иногда предпринимавший нечто вроде попытки усовестить племянника, советуя ему «немного угомониться», даже сам этот господин Н. тоже был совершенно того же поля ягодой, что и сам граф. Так кого и чего же было ему стесняться? Будь его жена обычной женщиной, женой простого человека из низов, она без лишних слов живо ухватила бы мужа за грудки да задала бы ему хорошую трепку: «Умерь-ка свою прыть, олух проклятый!» Но та, кто обитает в самых сокровенных покоях роскошной усадьбы, та, кого все почтительно величают госпожой, женщина, помнящая о необходимости соблюдать достоинство перед многочисленной челядью, в особенности же такая, как Садако, от природы скромная, сдержанная, воспитанная в старинных правилах, проникнутая старинными представлениями о поведении женщины, – такая жена, что бы ни произошло, старалась все сгладить, все скрыть, все замять. Скрывая и ревность, и обиду, и гнев, и неизбежно родившееся презрение, она терзалась душой – трудно было бы описать боль ее сердца. Оказалось, что среди родственников мужа, в семье захудалых даймё, имелась некая вдова Кисима, не спускавшая злобного взгляда с Садако с самого дня ее свадьбы, – мать перезрелой девицы, уродливой как смертный грех и сплошь покрытой рябинами, которая пыталась просватать дочь за Китагава, развивая для этого бешеную деятельность даже во время сговора и свадьбы Садако. Узнав об этом, графиня особенно тщательно следила за каждым своим поступком и словом, стараясь никому не дать ни малейшего повода для упрека.

Садако все сносила молча, а мужу только этого и нужно было, он бесчинствовал и безобразничал напропалую все больше и больше. В последние же год-два, пресытившись и чистым цветением сливы, и соблазнительной прелестью ярких цветов столицы, он пристрастился к простым деревенским цветам дикого персика. Как-то раз, возвращаясь весной с охоты, он увидел в тени персиковых деревьев деревенскую девушку с повязанной полотенцем головой. Напевая нехитрую сельскую песенку, она разбрасывала удобрения – морские водоросли – на зеленеющие побеги овса. Граф заметил ее и воспылал к ней внезапной страстью. Девушку звали О-Суми; ничем особенным она не отличалась, но граф влюбился без памяти и, хотя она уже была сговорена за другого, не пожалел денег, чтобы выкопать это растение с корнями.

Именно она завоевала его исключительное расположение – он буквально бредил О-Суми. А когда весной прошлого года эта женщина родила первого и единственного в семье Китагава мальчика, значение ее в доме поднялось, как поднимается утреннее солнце к зениту. Положение же законной супруги, напротив, стало поистине жалким – казалось, ее вовсе не существует в доме. Человеческое сердце низменно от природы – оно всегда заискивает перед силой и властью; управляющий, приближенные, даже слуги – все угодничали перед госпожой фавориткой, искали ее расположения. О-Суми в силу своего низкого рождения, да и по самой своей натуре и по воспитанию, всегда чувствовала себя невольно подавленной благородной изысканностью графини; в присутствии госпожи она испытывала необъяснимую досаду и чувствовала себя стесненно. Но лесть постепенно вскружила ей голову, и она стала искать поводы для придирок к законной супруге. Нет, она не была настолько подла, чтобы в душе желать занять место законной жены, но начала она с высказывания гнусных, злых подозрений. Стоило ее мальчику разок кашлянуть, или у него вдруг заболевал животик, и О-Суми принималась твердить, что ребенку подбросили яд по указке злобной, завистливой госпожи, не иначе… Стоило ей самой споткнуться или ушибиться, и она говорила, что ее, конечно, сглазила госпожа… Разумеется, граф отнюдь не придавал значения этой болтовне, но, стараясь угодить О-Суми, в конце концов дошел до того, что открыто кричал графине, чтобы она убиралась вон! Угрозы выгнать ее из дома были пока только на словах, но для Садако, не имевшей родителей, горько было слушать эти слова; граф понимал это и нарочно пользовался ее несчастьем. Садако страдала безмерно, она чувствовала себя растоптанной, вдавленной в грязь. А Митико было уже больше десяти лет, и мать не могла не видеть, что девочка развита не по летам, все замечает, все понимает; ей до смерти жаль было дочку, больно было, что в этом доме, где все идет так неправильно, ребенок услышит и увидит то, чего ему совсем не следовало бы знать. Вот почему, когда муж крикнул ей, чтобы она «не смела больше оставаться в главной усадьбе», графиня беспрекословно подчинилась приказу мужа и осенью прошлого года переехала в особняк Асабу. Каждый месяц из главной резиденции ей присылали определенную сумму на расходы. Фактически это был настоящий развод, ибо замужество сказывалось теперь разве лишь в ее прическе.

Но этим не исчерпывались все горести госпожи Китагава. Был еще родной ее брат, Мотофуса, шестью годами моложе сестры. Когда Садако вышла замуж за Китагава, мать и брат поселились вместе с нею в Токио, и после смерти матери Садако заменила брату покойную мать. Послушная священной воле императора, призвавшего благородные семейства отдать своих отпрысков на защиту отечества, она, заставив брата закончить подготовительный курс, определила его в офицерское училище. В 1884 году, когда в Японии были учреждены титулы, муж получил титул графа, брат – виконта Умэдзу. Все это было, конечно, очень отрадно; одно лишь было плохо: в отличие от сестры брат Садако был совершенно неразумное, легкомысленное существо. Несомненно, вина за это лежала на матери, которая в противовес строгому воспитанию дочери всячески лелеяла и баловала сына. Двенадцати-тринадцати лет он пустился в развлечения и стал так сорить деньгами, что нередко ставил сестру в весьма затруднительное положение. Пока виконт считался братом взятой по любви жены, его опекун, граф Иосимити, охотно заботился о шурине, но едва любовь графа к жене остыла, поблажки прекратились. Сестра вздохнула с облегчением, когда Мотофуса поступил в офицерское училище: теперь, казалось ей, она может быть спокойна за него. Напрасные упования! Незадолго до выпуска его исключили из училища за кутежи и попойки, и с той поры он превратился в беспутного гуляку, титулованного шалопая – виконта, аристократа пятого ранга. Много раз пыталась сестра создать ему возможность снова подняться – все было тщетно. Наконец, в конце прошлого года он связался с дурной компанией, завел дружбу с подозрительными людьми; действуя под влиянием ловких проходимцев, виконт совершил нечто вроде аферы – обманным путем получил деньги. На этот раз ему с трудом удалось избежать сетей закона, но дворянских привилегий он был лишен. Госпожа Китагава оттолкнула брата, когда он в слезах прибежал к ней за помощью: «Больше я ничего не хочу слушать!» Однако как ни велико было ее негодование, дело шло о ее родном брате, единственном отпрыске рода Умэдзу, и она выдвинула условие: «Если ты действительно хочешь исправиться, я постараюсь похлопотать, чтобы тебе вернули дворянское звание, и поищу тебе подходящую службу…» Обещать было легко, но выполнить это обещание в ее теперешнем положении было далеко не так просто: муж – главная опора женщины – уже не мог быть ей советчиком, открыться и попросить помощи у кого-нибудь из бывших вассалов ей не хотелось – не такое это было дело, чтобы открывать его посторонним; старая фрейлина, когда-то оказывавшая Садако покровительство – впоследствии она стала статс-дамой, – как раз незадолго до этой истории умерла; графиня могла бы обратиться к семье Сасакура, но только не с такой просьбой – говорить о брате ей было и больно, и стыдно. И вот, поскольку другого выхода у нее не было, ей пришлось дважды побывать с визитом у графа Фудзисава и просить его помочь ее брату снова выйти в люди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Под названием «Ююкан» автор описал реально существовавший в 70—80-х гг. клуб «Рокумэйкан», созданный по инициативе правительства в целях скорейшего внедрения навыков и обычаев европейской светской жизни и приобщения японской аристократии и буржуазии к внешним формам европейской цивилизации.– Здесь и далее прим. перев.

Вернуться

2

 Энтё – Санъютэй Энтё (1839–1900) – знаменитый артист-рассказчик, пользовавшийся широкой популярностью. Представитель распространенного в феодальной Японии жанра «ракуго» – декламации, рассказа, – Энтё был не только исполнителем, но и создателем новых произведений этого жанра. Многие его рассказы, инсценированные для театра, вошли в репертуар национального театра «Кабуки».

Вернуться

3

 «Таскэ Сиобара» – история крестьянского сына Таскэ Сиобара, ставшего богатым купцом в городе Эдо, бытовала в городской литературе феодальной Японии. Новелла «Таскэ Сиобара» в обработке Энтё пользовалась широкой популярностью и впоследствии (в 1892 г.) была инсценирована для театра кабуки.

Вернуться

4

 Ямасина – старинное название одной из областей в центральной Японии.

Вернуться

5

 Сямисэн – щипковый трехструнный музыкальный инструмент типа цитры.

Вернуться

6

 Хаори – короткое верхнее кимоно.

Вернуться

7

 Такэда – один из могущественных феодальных домов в средневековой Японии. Князья Такэда владели землями в центральной Японии, в области Косю. Особенного могущества это княжество достигло в XVI в., при князе Сингэне Такэда, претендовавшем на роль объединителя всей Японии. После смерти Сингэна род Такэда постепенно утратил былое могущество под ударами Иэясу Токугава, установлению диктатуры которого потомки Сингэна безуспешно сопротивлялись.

Вернуться

8

 Хакама— широкие штаны, заложенные глубокими складками у пояса. Надевались в торжественных случаях и мужчинами, и женщинами.

Вернуться

9

 Гэнроку – период с 1688 по 1703 г. Согласно древней традиции, заимствованной из Китая, летоисчисление в Японии велось по так называемым эрам или эпохам, большей частью совпадающим с царствованием императоров. Эта традиция сохраняется до сих пор. Эпоха Гэнроку известна в истории японской культуры как период бурного расцвета всех видов искусства, литературы, живописи, театра. Этот расцвет связан с появлением городов и ростом третьего сословия, идеологию которого выражало искусство Эпохи Гэнроку.

Вернуться

10

 «Тигова» – старинная прическа девочек в дворянских семьях.

Вернуться

11

 Сэссю (иначе Тоё Ода, 1420–1506) – знаменитый японский художник, один из основателей национальной японской школы живописи.

Вернуться

12

 Даймё – так в Японии называли крупных феодалов.

Вернуться

13

 Ёсицунэ – Ёсицунэ Минамото (1159–1189) младший брат первого в истории Японии сёгуна Ёритомо Минамото. Его многочисленные боевые подвиги и трагическая судьба (Ёсицунэ покончил жизнь самоубийством, спасаясь от преследований со стороны старшего брата, ревновавшего к популярности Ёсицунэ в войсках и видевшего в нем опасного соперника) послужили сюжетом для множества легенд и сказаний, в которых Ёсицунэ изображается идеальным рыцарем, храбрым и гуманным.

Вернуться

14

 «Пропуск через заставу» – название широко популярной пьесы классического театра кабуки. Героем пьесы является храбрый воин Ёсицунэ и его верный оруженосец Бэнкэй. Эта пьеса сохранилась в репертуаре национального классического театра кабуки вплоть до настоящего времени.

Вернуться

15

 В первой половине XIX в. США и европейские державы (Англия, Франция и другие), пользуясь слабостью феодального правительства, навязали ему неравноправные торговые договоры, направленные на экономическое порабощение Японии и превращение ее в колонию западного капитала. После революции 1868 г. одной из главных внешнеполитических проблем, вставших перед новым правительством, была скорейшая ликвидация этих неравноправных договоров. Вопрос о пересмотре договоров являлся одним из главных пунктов, из-за которого правительство подвергалось яростным нападкам со стороны деятелей либерального движения «Дзию минкэн ундо», обвинявших правительство в медлительности и умышленном затягивании переговоров с западными державами по этому вопросу. На протяжении 70-х, 80-х, 90-х гг. эта проблема волновала умы в Японии и являлась одним из важных объектов внутриполитической борьбы между различными буржуазными партиями. Неравноправные договоры были ликвидированы лишь в конце XIX в.

Вернуться

16

 Под этим прозвищем известен Киёмори Тайра, глава феодального дома Тайра (XII в.). Следуя распространенному в те времена обычаю, Киёмори постригся в монахи, что, впрочем, нисколько не означало отказ от самого активного и непосредственного участия в политической жизни той эпохи и в первую очередь – в войнах.

Вернуться

17

 Сяку – мера длины, 30,3 см.

Вернуться

18

 Киёмори Тайра (1118–1181), иначе «монах-правитель», глава феодального дома Тайра, одна из наиболее примечательных личностей в истории феодальной Японии. История его жизни и его борьба за власть явились сюжетной основой «Сказания о доме Тайра» (XIII в.) – монументального произведения феодальной японской литературы, где драматические события XII в., расцвеченные народной фантазией, представлены в виде героико-исторического эпоса. Имя Киёмори стало синонимом жестокости, произвола и властолюбия.

Вернуться

19

 Токива – красавица, жена одного из воинов рода Минамото стала наложницей Киёмори, главы враждебного Минамото феодального рода Тайра. Такой ценой она купила жизнь своим малолетним сыновьям, которых ждала смерть после гибели их отца, мужа Токива, Ёситомо Минамото, павшего в бою с Тайра. История Токива рассказана в феодальном эпосе «Сказание о Ёсицунэ» и не раз служила сюжетом для средневековой драмы.

Вернуться

20

 Гио – одна из героинь эпоса «Сказание о доме Тайра» (XIII в.). Красавица Гио была замечательной певицей и танцовщицей. Пленившись ее красотой и талантом, Тайра Киёмори сделал Гио своей фавориткой, но вскоре покинул ее ради ее же младшей сестры Гидзё. Несчастная Гио удалилась в изгнание и постриглась в монахини.

Вернуться

21

 Тайра – феодальный род, один из самых могущественных в феодальной Японии XI и XII вв. В особенности усилилось могущество этого рода в XII в., когда Тайра стали фактическими диктаторами Японии. «Кто не из рода Тайра, того нечего считать человеком», – якобы говорили в ту пору представители этого рода.

Вернуться

22

 Могущественный феодальный дом Минамото активно выдвинулся на политической арене средневековой Японии в XII столетии, когда коалиция феодалов, возглавляемая Минамото, боролась за власть против феодального дома Тайра. Борьба между Минамото и Тайра велась с переменным успехом на протяжении почти всего XII в. и, наконец, закончилась полной победой Минамото. Разгромив Тайра, глава дома Минамото – Еритомо – провозгласил себя верховным военным правителем Японии – сёгуном.

Вернуться

23

 Минамото Самми – иначе Ёсинака Минамото (1104–1180), пытался организовать заговор с целью свержения диктатуры Тайра. Заговор был раскрыт. Окруженный войсками Тайра, Минамото Самми покончил жизнь самоубийством в храме Бёдоин, близ города Киото. Ему было тогда 76 лет.

Вернуться

24

 Хибати – жаровня, топится древесным углем.

Вернуться

25

 Хатамото – так назывались феодалы-самураи, непосредственные вассалы правящего феодального дома Токугава.

Вернуться

26

 Каэй – 1848–1853 гг.

Вернуться

27

 Ансэй – 1854–1859 гг.

Вернуться

28

 Гандзи – 1864 г., в соответствии с японским традиционным летоисчислением назывался «год» или «эра» Гандзи.

Вернуться

29

 Кэйо – 1865–1867 гг.

Вернуться

30

 Реставрация Мэйдзи – под этим названием буржуазная японская историография имеет в виду незаконченную буржуазную революцию 1868 г., в результате которой в Японии пал феодальный строй и были созданы условия для развития страны по капиталистическому пути.

Вернуться

31

 Сёгун – титул верховного военного диктатора в феодальной Японии. Первым сёгуном стал Ёритомо из рода Минамото (XII в.), последним был Кэйки Токугава, власть которого свергла революция 1868 г. Сёгунат – феодальный режим в Японии с конца XII и до середины XIX в., при котором вся власть была сосредоточена в руках центрального правительства, во главе которого стоял сёгун.

Вернуться

32

 Кэйки Токугава, иначе Ёсинобу Токугава (1827–1913) – последний сёгун династии Токугава.

Вернуться

33

 Ронины – самураи, ранее находившиеся на службе у какого-либо феодала, но после падения этого феодала и перехода его владений к другому оказавшиеся вне феодальной системы вассалитета, которая определяла их социальное положение. Из числа ронинов вышло большое количество представителей интеллигенции феодального города – ученых, писателей, художников, часто настроенных оппозиционно по отношению к центральному феодальному правительству Токугава.

Вернуться

34

 Токугава – феодальный род Токугава, один из самых могущественных в феодальной Японии. Начиная с 1600 г. представители этого рода, по наследству получавшие титул сёгуна, были фактическими диктаторами феодальной Японии. Конец диктатуре Токугава положила революция 1868 г., в результате которой пал феодальный строй в Японии.

Вернуться

35

 В средневековой Японии, как и во всякой феодальной стране, отдельные области науки, искусства и разного вида ремесла превратились в наследственную монополию отдельных родов. Так создавались отдельные «школы». Одной из наиболее знаменитых школ воинского искусства была «школа военного искусства Косю», созданная в одной из областей центральной Японии – Косю. Княжество, где она была расположена, управлялось домом Такэда и в середине XVI в. при князе Сингэне достигло очень большого могущества. При непрерывных войнах, которые Сингэн вел в течение всей своей жизни, военное искусство в его княжестве достигло особенно большого развития. По традициям феодальной Японии особая роль в развитии воинского искусства приписывалась самому князю Сингэну. Косю – старинное название области в центральной Японии (нынешняя префектура Яманаси), Нагано, вотчина феодального дома Такэда.

Вернуться

36

 Первыми европейцами, завязавшими торговые связи с японцами, были голландцы, которые появились в Японии в XVI в. С середины XVII в., когда феодальное правительство строжайше запретило всякое общение с иностранцами, голландцам удалось сохранить свою факторию на острове Дэсима в городе Нагасаки. Голландским торговым кораблям было разрешено раз в год приходить в Японию. Разумеется, деятельность голландцев подвергалась всяческим ограничениям. Им запрещалось покидать остров Дэсима и общаться с населением. Для общения с голландцами назначались специальные правительственные чиновники. И все-таки голландцы стали своеобразными посредниками в деле распространения элементов европейской науки и культуры в Японии. Поэтому в средневековой Японии всякую европейскую науку вообще называли «голландской наукой».

Вернуться

37

 «Варварами» или «южными варварами» называли в феодальной Японии европейцев. При центральном правительстве Токугава существовала специальная палата, назначением которой являлся сбор информации о состоянии науки и техники в Европе и о текущих событиях в политической жизни европейских стран. Деятельность этой палаты имела крайне ограниченный характер и предназначалась главным образом для информации самого сёгуна и его ближайшего окружения.

Вернуться

38

 Тосиакира Кавадзи (1801–1868) – видный чиновник и дипломат феодального правительства Токугава. После падения феодального строя покончил жизнь самоубийством.

Вернуться

39

 Тадамаса Огури (1827–1868) – видный чиновник феодального правительства, подвизался главным образом на военном и дипломатическом поприще. Во время революции 1868 г. был убит как сторонник феодального режима.

Вернуться

40

 Эгава – Тародзаэмон Эгава (1801–1855) – чиновник феодального правительства. Занимался изучением европейской военной науки, главным образом военно-морского артиллерийского дела.

Вернуться

41

 Сёдзиро Гото (1838–1897) – политический деятель периода «реставрации Мэйдзи». Так же, как и Ёдо Яманоути, требовал от сёгуна «добровольного» отказа от власти и передачи ее в руки нового правительства. После революции 1868 г. играл активную роль в политической жизни буржуазной Японии.

Вернуться

42

 Ёдо Яманоути (1827–1872) – глава феодального клана Тоса, сторонник реформ, он отстаивал необходимость «передачи» верховной власти в стране из рук феодального дома Токугава в руки нового «легитимистского» правительства.

Вернуться

43

 Тосимити Окубо (1832–1878) – выходец из клана Сацума, один из активных участников революции 1868 г. После революции стал фактическим руководителем нового правительства. Был убит (заколот кинжалом) одним из самураев, мстившим Окубо за разгром реакционного самурайского мятежа, вспыхнувшего в клане Сацума на острове Кюсю в 1877 г.

Вернуться

44

 Такамори Сайго (1827–1877) – один из активных участников революции 1868 г. По происхождению самурай из клана Сацума, Сайго в первое время играл руководящую роль в новом правительстве, в котором занимал пост военного министра. В 1873 г. Сайго вышел из состава правительства и, вернувшись на родину, в клан Сацума на острове Кюсю, открыто готовил преданные ему самурайские кадры для борьбы с правительством. В 1877 г. вспыхнул подготовленный Сайго мятеж. Правительственные войска разгромили мятежников. Не желая сдаваться в плен, раненый Сайго приказал одному из своих приближенных отрубить ему голову, что тот и исполнил.

Вернуться

45

 Томоми Ивакура (1825–1883) – участник буржуазной революции 1868 г., представитель тех слоев старинной аристократии, которые, объединившись с самурайством низших рангов, активно выступали против феодального строя под лозунгом «реставрация законной императорской власти».

Вернуться

46

 Феодальный клан Тёсю, расположенный на юго-западной оконечности острова Хонсю, сыграл активную роль в подготовке и проведении революции 1868 г. Из числа самураев низших рангов этого клана вышли Сайго, Окубо, Кидо, Иноуэ, Ито и другие видные деятели нового правительства Мэйдзи.

Вернуться

47

 Феодальный клан Сацума, расположенный на юге Японии, активно участвовал в подготовке революционного свержения феодального строя. Из числа самурайства низших рангов этого сравнительно развитого в экономическом отношении клана вышли такие активные деятели революции 1868 г., как Тосимити Окубо и Такамори Сайго.

Вернуться

48

 Феодальный клан Тоса, расположенный на юго-западе Японии, принимал активное участие в подготовке и проведении революции 1868 г., свергнувшей феодальный строй.

Вернуться

49

 Сражения при Фусими и Тоба – решающие бои между войсками феодального правительства и дружинами кланов Тёсю и Сацума, выступавших за свержение феодального строя, – произошли в январе 1868 г. в районе Фусими (окраина Киото) и близ городка Тоба (нынешняя префектура Миэ).

Вернуться

50

 Так назывался город в области Канто, возникший в XVI в. вокруг родового замка князей Токугава. Начиная с 1600 г., когда род Токугава стал правящим домом в Японии, Эдо стал фактически главным политическим, а в дальнейшем и экономическим центром страны, хотя формально столицей по-прежнему считался древний город Киото, резиденция императора. После революции 1868 г. столица официально была перенесена в Эдо, который был переименован в Токио. Замок князей Токугава стал императорским дворцом.

Вернуться

51

 Парчовые знамена – знамена противников феодального режима, сторонников революционного переворота, именовавших себя легитимистской «императорской» армией.

Вернуться

52

 Исами Кондо (1832–1867) – самурай, один из ярых приверженцев феодального правительства Токугава. После того как сторонники сёгуната были разгромлены, Кондо был казнен, его отрубленная голова выставлена напоказ в Киото, где он в свое время проявил себя как жестокий каратель оппозиционных сёгунату элементов. Тосидзо Хидзиката (1835–1869) – вассал феодального правительства. В составе войск сёгуна участвовал в сражении при Фусими в январе 1869 г. После разгрома с остатками разбитых частей бежал на восток, участвовал в сражении при Кацунума. Снова потерпев поражение, бежал на север Японии, на территорию клана Айдзу, который дольше других сохранял верность феодальному режиму. После падения замка Айдзу присоединился к отряду адмирала Эномото. Вместе с ним отплыл на Хоккайдо, где опять боролся против войск нового правительства. Убит в бою в 1869 г.

Вернуться

53

 Период в истории Японии с 1868 по 1911 г. принято называть эпохой или эрой Мэйдзи, по имени царствовавшего в те годы императора. Новое правительство, пришедшее на смену феодальной власти Токугава, часто принято называть правительством Мэйдзи, а руководителей этого правительства – деятелями Мэйдзи.

Вернуться

54

 Замок Горёкаку в городе Хакодатэ (на острове Хоккайдо) – последняя цитадель защитников феодального режима. Сюда бежали остатки разгромленных войск сёгуна. Укрепленный по образцам европейской фортификационной науки, замок Горёкаку в течение нескольких месяцев служил оплотом адмиралу Эномото и другим сторонникам феодального правительства, но в 1869 г. сопротивление приверженцев феодального режима было сломлено и замок пал.

Вернуться

55

 В городе Сидзуока, исконной вотчине Токугава, поселился в первые годы после революции 1868 г. бывший сёгун Кэйки Токугава и его приближенные.

Вернуться

56

 «Ударные войска» – наименование военной организации клана Тёсю.

Вернуться

57

 Небольшие, установленной формы дощечки, на которых написано имя умершего. Эти дощечки хранятся в домашнем алтаре. Перед этими дощечками молятся, возжигают курения, приносят жертвоприношения.

Вернуться

58

 Тацуо Кумой (1844–1870) – самурай, казненный по обвинению в антиправительственной деятельности вскоре после революции 1868 г.

Вернуться

59

 В 1875 г. наиболее консервативные самурайские круги, идейным вождем которых был Сайго, требовали посылки военных кораблей в Корею, стремясь обеспечить за феодально-реакционными силами перевес в новом правительстве Мэйдзи. Эти агрессивные тенденции натолкнулись на сопротивление со стороны буржуазно-реформистских элементов, от лица которых выступали Такамаса Кидо, Тосимити Окубо, впоследствии (в 1878 г.) убитый самураем, одним из сторонников разгромленного в Сауумском восстании Сайго.

Вернуться

60

 Конфликты в Сага, Хаги, Акидзуки, Кумамото – проведение реформ, направленных на облегчение развития Японии по буржуазному пути, вызвало недовольство у значительной части реакционно настроенного самурайства. Непосредственным выражением этого недовольства явились террористические акты против деятелей нового правительства Мэйдзи и восстания, вспыхивавшие в первые годы после революции. Восстание самураев в Сага в 1874 г. было одним из крупных конфликтов такого рода.

Вернуться

61

 Во время восстаний крестьяне феодальной Японии поднимали знамена, сделанные из рисовой соломы, и вооружались пиками из бамбука, так как крестьянам запрещалось иметь какое бы то ни было металлическое оружие. Поэтому «рогожные знамена» и «бамбуковые пики» стали символом крестьянских восстаний.

Вернуться

62

 Сирояма – название местности на острове Кюсю близ города Кумамото, где в 1877 г. произошло сражение между отрядами самураев под руководством Такамори Сайго и правительственными войсками. Сражение закончилось разгромом Сайго.

Вернуться

63

 Кото – литературный псевдоним Тосимити Окубо. Согласно традиции, сохранившейся со времен феодального строя, многие государственные деятели в первый период существования буржуазной Японии имели псевдонимы, которыми они подписывали свои произведения – стихи (главным образом на китайском языке), каллиграфические образцы и т. п.

Вернуться

64

 Незаконченная революция 1868 г. ничего не изменила в бедственном положении японского крестьянства, сохранив бремя феодальных повинностей и налогов. Поэтому первые годы существования нового режима характеризуются бурным ростом крестьянского движения.

Вернуться

65

 Бонза – буддийский священник. Принимая сан, буддийские священники наголо брили голову.

Вернуться

66

 Айдзу – феодальный клан Айдзу на севере Японии, дольше других сохранявший верность феодальному дому Токугава.

Вернуться

67

 Поэма «Лисао» («Скорбь») великого китайского поэта Цюй Юаня (IV в. до н. э.) написана в период, когда Цюй Юань был отрешен от должности при дворе и сослан на юг Китая.

Вернуться

68

 Хондзё – один из районов старого Эдо.

Вернуться

69

 Кёгано – буквально «большеглазый», прозвище Такамори Сайго. После разгрома Сацумского восстания, руководителем которого выступал Сайго, он был посмертно реабилитирован. Официально считается, что Сайго выступал не против императорской власти за реставрацию феодального строя, а только против «бесчестных министров», от которых, как он сам об этом заявлял, он хотел «освободить императора». В 1889 г., в связи с опубликованием конституции, было официально объявлено о посмертном присвоении Сайго звания особы первого разряда третьего класса. Его потомки получили титул маркиза. В романе допущена некоторая неточность в датах: посмертное присвоение титула Сайго имело место в 1889 г., в то время как действие романа происходит в 1887 г. Однако, если учесть, что роман написан в 1903 г., такая неточность в датах находит себе объяснение.

Вернуться

70

 Тёган-дзи – буквально «длиннолицый», прозвище Мунэмицу Муцу (1843–1907). Активный участник революции 1868 г., Муцу занимал ответственные посты в правительстве Мэйдзи. Во время Сацумского восстания 1877 г. пытался организовать помощь мятежникам, используя для этого свою должность одного из руководителей Палаты Гэнро (сената). После разгрома восстания был арестован и приговорен к пяти годам тюремного заключения. В 1883 г., отбыв наказание, снова вернулся к активному участию в политической жизни. В 1888 г. был назначен послом Японии в Вашингтоне. Впоследствии был министром иностранных дел.

Вернуться

71

 Гэнро – буквально «старейшина», неофициальный советник императора. Считалось, что гэнро сыграли крупную роль при реставрации императорской власти и в дальнейших преобразованиях. Звание гэнро исчезло с физической смертью последних его носителей.

Вернуться

72

 Ши-Цзи – «Исторические записки», произведение отца китайской истории, великого китайского историка Сыма Цяня (II–I вв. до н. э.). «Исторические записки», издавна популярные в феодальной Японии, входили в обязательный образовательный минимум в самурайской среде и имели для образования молодого поколения значение, сходное со значением «Жизнеописаний» Плутарха или «Записок о галльской войне» Цезаря в образовании европейцев.

Вернуться

73

 Гай-Си – «Неофициальная история Японии», («История сёгуната»), исторический труд японского ученого-историка Рай Санъё (1780–1832), написанный, как и большинство ученых трудов той эпохи, на китайском языке. Эта книга приобрела большую популярность в годы, предшествовавшие падению феодального режима, благодаря оппозиционным тенденциям по отношению к сёгунату, то есть к правительству Токугава, которыми она пронизана.

Вернуться

74

 Гоэмон Исикава – знаменитый разбойник (XVII в.). Был казнен в Киото – заживо сварен в кипящем масле. Имя его стало нарицательным для обозначения злодея.

Вернуться

75

 Под именем Тайко известен Тоётоми Хидэёси (1536–1598), фактический правитель Японии, феодальный полководец, военные походы которого были направлены в основном на объединение страны, раздробленной на множество враждующих между собой княжеств. Многочисленные сказания и пьесы, повествующие о жизни и подвигах Тайко и всячески идеализирующие его личность, способствовали популярности образа Тайко в феодальной Японии.

Вернуться

76

 Гэнко-Кэмму – период с 1331 по 1335 г. Междуусобные феодальные войны этого периода известны в истории Японии как «Война Севера и Юга». В эту эпоху на политической арене Японии действовало большое число феодалов; некоторые из них, как, например, Масасигэ Кусуноки, были впоследствии провозглашены «идеальными самураями», «образцами вассальной верности». События этих лет отражены в знаменитом эпосе «Повесть о великом мире» («Тайхэйки», XV в.).

Вернуться

77

 Гэнки-Тэнсё – период с 1570 по 1591 г. В это время в Японии не затихали феодальные войны, которые вели Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси. Подавляя сопротивление феодальных князей, они боролись за объединение страны под своей эгидой.

Вернуться

78

 Coгa – братья Coгa, герои феодального эпоса «Сказание о братьях Сога» (XV в.). Братья Сога, в раннем детстве потерявшие отца, убитого одним из феодалов, поклялись отомстить обидчику и посвятили всю жизнь выполнению этой клятвы.

Вернуться

79

 Акоо – воины из Акоо, иначе сорок семь верных самураев из Акоо во главе с Ёсио Оиси (1659–1703), поклялись отомстить за смерть своего господина. Выполнив обет мести, все они покончили с собой, совершив харакири. Это событие послужило сюжетом для многочисленных произведений феодальной литературы, спектаклей национального классического театра кабуки и т. п. Могила сорока семи верных самураев стала местом паломничества в феодальной и буржуазной Японии как памятник «национального самурайского духа».

Вернуться

80

 «Троецарствие» – название знаменитого романа китайского писателя Ло Гуань-чжун (1330–1400), издавна широко популярного в Японии.

Вернуться

81

 Замок Цуцудзигасаки близ нынешнего города Кофу (префектура Яманаси) – родовое гнездо феодального дома Такэда.

Вернуться

82

 Баба – вассал феодального дома Такэда.

Вернуться

83

 Ямагата – вассал феодального дома Такэда.

Вернуться

84

 Эриндзи – семейный храм рода Такэда.

Вернуться

85

 Кидзан – прозвище князя Сингэн Такэда.

Вернуться

86

 Сиро – прозвище Кацуёри Такэда (1546–1582), одного из сыновей выдающегося полководца феодальной Японии Сингэна Такэда. После смерти отца Сиро пытался противостоять натиску со стороны объединителей Японии Ода Нобунага и Токугана Иэясу, но был разбит. Спасаясь от преследований вражеских войск, пытался подняться на вершину горы Тэммокусан, но в конце концов, поняв безнадежность сопротивления, покончил жизнь самоубийством, сделав харакири. Вместе с ним покончили жизнь самоубийством жена, четырнадцатилетний сын и многочисленные вассалы.

Вернуться

87

 В Японии иногда дают мальчикам имена, первая часть которых обозначает цифру, указывающую на то, каким по счету родился сын, а вторая часть означает «мужчина», «муж». Так, например, «Сабу» означает «три», «ро» – мужчина. «Дзю» – по-японски «десять», «Дзюро», следовательно, «десятый сын» и т. д.

Вернуться

88

 «Сёгитай» – так назывались отряды воинов, преданных феодальному правительству Токугава, сражавшиеся во время событий революции 1868 г. против военных формирований кланов Сацума, Тёсю и других сторонников нового режима.

Вернуться

89

 Сёдзи – раздвижная часть стены японского дома в виде рамы, затянутой плотной бумагой.

Вернуться

90

 До революции 1868 г. в феодальной Японии право носить фамилию имели только дворяне-самураи и лишь в исключительных случаях – наиболее именитые купцы, которым феодальное правительство жаловало это право как награду за какие-либо заслуги. Все прочие имели только личные имена и прозвища – по профессии, по месту жительства и т. п. После революции 1868 г. специальным указом правительства всем японцам, независимо от сословной принадлежности, было предписано носить не только имена, но и фамилии.

Вернуться

91

 Компира – буддийское божество Компира (по-индийски Kumbhira). Считается богом воды и морских глубин, покровителем моряков и вообще всех плавающих или терпящих бедствие на море.

Вернуться

92

 В средневековой Японии оружейных дел мастера пользовались такой же славой, как художники, музыканты или артисты. Имена знаменитых оружейников передавались из поколения в поколение, а выкованное ими оружие ценилось чрезвычайно высоко, наряду с произведениями искусства.

Вернуться

93

 После революции 1868 г. широко практиковались поездки студентов-японцев в страны Западной Европы и в США. Эти студенты обучались там за казенный счет.

Вернуться

94

 В сентябре 1864 г. иностранные корабли провели обстрел Симоносэки во владениях феодального клана Тёсю. В этой карательной экспедиции, в качестве предлога для которой был использован обстрел иностранных военных судов японскими батареями, участвовали семнадцать кораблей Англии, Франции, США и Голландии. Правительству сёгуна пришлось пойти на удовлетворение требований капиталистических государств – уплатить 3 млн долларов контрибуции и т. п.

Вернуться

95

 «Лунь-Юй» – одна из канонических конфуцианских книг. Содержание книги представляет собой запись бесед, которые якобы вел Конфуций со своими учениками, толкуя вопросы морали, этики и норм поведения человека в обществе.

Вернуться

96

 «Марумагэ» – прическа, которую носила японка после замужества.

Вернуться

97

 Герб японского императорского дома представляет собой стилизованное изображение хризантемы.

Вернуться

98

 Мост Нидзюбаси – так назывался один из многочисленных мостов через ров, отделяющий Эдоский замок от города. После революции 1868 г. Эдоский замок стал резиденцией японских императоров. «Прогнать с Нюдзибаси» – в переносном смысле «изгнать из дворца».

Вернуться

99

 Фусума – раздвижная перегородка между комнатами в японском доме.

Вернуться

100

 Катагину – парадная одежда самураев.

Вернуться

101

 Кото – тринадцатиструнный щипковый музыкальный инструмент. В соответствии со средневековой традицией, умение играть на кото считалось обязательным для женщин из аристократической среды.

Вернуться

102

 Начальные слова популярной после революции 1868 г. песни, в которой воспеваются подвиги легитимистской армии, победившей войска феодального правительства.

Вернуться

103

 Так называемая эпоха Хэйан (IX–XII вв.) была ознаменована в истории японской культуры пышным расцветом культуры, сосредоточенной главным образом вокруг императорского дворца в Киото. Этот период считается эпохой классической древности для Японии. Эпитет «хэйанский» стал синонимом благородства, изысканности, строгого вкуса.

Вернуться

104

 Имеется в виду император Комэй (1831–1867), отец императора Мэйдзи (1852–1911).

Вернуться

105

 Старая столица – древняя столица Японии Киото. Хотя – начиная с XVII в. – фактическим центром страны стал Эдо, где находилось центральное феодальное правительство, Киото продолжал по традиции называться столицей. В Киото, начиная с IX в., находилась резиденция японских императоров.

Вернуться

106

 Так издавна назывались в Японии северо-восточные районы страны. Политическим и экономическим центром Канто в эпоху феодализма был Эдо – резиденция сёгунов Токугава, владевших в области Канто обширными землями. Таким образом, область Канто и ее властители Токугава противопоставлялись в представлении людей феодальной Японии области Кансай (юго-запад), центром которой был Киото – резиденция отстраненного от власти императора и его аристократического окружения. Властители Канто – значит правящий дом Токугава и его приближенные.

Вернуться

107

 Кокинсю – полное название «Кокин-вака-сю» («Собрание старых и новых песен») – антология классической национальной поэзии, составленная в X в. Хорошее знание стихов этой антологии и умение слагать стихи в ее стиле входило в качестве непременного элемента в образование аристократии в средневековой Японии, в особенности обязательно это было для женщин.

Вернуться

108

 Коноэ – стиль написания иероглифов, созданный Нобутада Коноэ (1565–1614), знаменитым каллиграфом и художником.

Вернуться

109

 Умение писать стихи в классическом стиле являлось неотъемлемой частью образования аристократа и дворянина в феодальной Японии.

Вернуться

110

 Местность Исэ в центральной Японии, где находится древний храм верховного божества национальной японской религии «синто», богини Аматэрасу, считается, согласно догмам этой религии, священной. Здесь, учит эта религия, над обиталищем богини веет «божественный ветер» – божественное провидение, охраняющее Японию и потомка богини – императора. Смысл стихотворения, следовательно, состоит в обращении к богам с просьбой вмешаться в неправильные порядки, установленные на земле феодальным правительством, присвоившим себе верховную власть в стране.

Вернуться

111

 Город Нара – один из самых древних городов Японии, основан в VIII в., когда он являлся столицей. Многочисленные храмы, построенные в Нара, сделали этот город центром буддизма.

Вернуться

112

 «Онна-Имагава» – сентиментальный назидательный роман, написанный в 20-х гг. XIX в., в конце эпохи феодализма, считавшийся нравоучительным чтением для женщин.

Вернуться

113

 «Повесть о Гэндзи» – название классического романа, написанного в начале XI в. В этом романе, повествующем о жизни прекрасного принца Гэндзи, дается широкая картина быта и нравов своей эпохи. Большое место в романе уделяется истории любви многих женщин к Гэндзи.

Вернуться

114

 Карасумару-дзё (XVIII в.) – буквально «письма Карасумару». Под таким названием известны письма аристократа Карасумару, в которых излагаются принципы поведения женщин в обществе. Эти принципы сформулированы в виде «трех заповедей послушания», то есть до замужества женщина должна повиноваться отцу, после замужества – мужу и, наконец, после смерти мужа – сыну. Проникнутые воинствующе-реакционной феодальной идеологией, эти письма широко пропагандировались в эпоху феодализма как «назидательное» чтение для женщин.

Вернуться

115

 «Окагами» – дословно «Великое зерцало», название известного произведения литературы Раннего Средневековья. Написанная в XII в., когда аристократия была уже отстранена от власти феодальным дворянством-самурайством, эта книга представляет собой своего рода панегирик былой славе и блеску придворной аристократии.

Вернуться

116

 Государственный совет (Дадзёкан) – верховный правительственный орган после революции 1868 г. Государственный аппарат в первые годы после революции подвергался неоднократным реорганизациям. Государственный совет, которому была присвоена исполнительная власть, просуществовал до 1885 г. Впоследствии вместо него был создан кабинет министров.

Вернуться

117

 Ёсивара – квартал публичных домов в Эдо (современный Токио).

Вернуться

118

 Слово «Сада» по-японски означает «добродетель».

Вернуться

119

 Го – мера объема, 0,18 литра. Сакэ – рисовая японская водка.

Вернуться