Леонид Зуборев
ГОРЬКАЯ ЛЮБОВЬ

Отрывки из произведений М. Горького набраны жирным шрифтом и отмечены звездочкой*

ПРОЛОГ

Кустарные красильни Алешиного деда не выдерживали конкуренции с появившимися текстильными фабриками. Да вдобавок братья матери переругались из-за ее приданого. Дед вынужден был разделиться с сыновьями, его красильное дело зачахло, – и старик разорился. Старик стал злым, и лишь бабушка, как прежде, осталась такой же ласковой, заменяя Алеше рано умерших родителей. Она рассказывала внуку сказки, пела народные песни, одарила его своей духовностью, закалив для суровой жизни.

У разорившихся существовал обычай, отдавать ребенка в дом зажиточного ремесленника. Вроде бы в учение, а фактически в рабство. Если у мальчишки хватало смекалки и его цепкие руки сочетались с мозгами, то и сам, даст Бог, становился хозяином. Дед Каширин поступил как другие. Через некоторое время, после похорон матери Алексея, скупой дед выпроваживал внука:

«Ну, Лексей, ты – не медаль, на шее у меня – не место тебе, а иди-ка ты в люди»…

Восьми лет определили Алешу «в мальчики», но месяца через два парнишка обварил руки щами, и был отослан хозяином назад. По выздоровлении отдали в ученье к чертёжнику, дальнему родственнику, но через год мальчик убежал от него.

На пароходе, когда был там поварёнком, на Алешу сильно влиял повар. У этого отставного унтер-офицера, сказочной физической силы, очень начитанного, имелся сундук, наполненный книгами. Повар возбудил в ученике интерес к книге, научил любить её. Он привил парню, «дотоле люто ненавидевшему всякую печатную бумагу», страсть к чтению, и тот до безумия стал зачитываться всем, что попадало под руку. Любовь к чтению изменила всю жизнь Алексея, заставила юношу по-новому взглянуть на мир и на свое место в нем. Чтение спасало от отчаяния беспросветной жизни. К этому времени на дороги России голод выгнал скитаться в поисках работы пять миллионов босяков-бунтарей, стремившихся сбросить иго злой доли.

В одиннадцать лет круглый сирота жил в трущобах. Странствуя, перебивался подёнщиной. Когда стал прислуживать в лавке, гулять на улицу не пускали, а работы все прибавлялось. Сверх уборки, хозяин приказал еще набивать коленкор, наклеивать чертежи, переписывать сметы, проверять счета.

Вечерами Алексей сидел во дворе на куче бревен, глядя в окна. Напротив снимала квартиру интеллигентная женщина с ребенком. Сквозь занавеси он наблюдал за ними. Иногда соседка приглашала его к себе. Алексей садился в обитое золотистым шёлком кресло, ее дочь забиралась ему на колени, и парень рассказывал им о прочитанном. Дама говорила ему с досадой:

–– Тебе нужно учиться, учиться…

От нее Алексей бежал с новой книгой в руках. От этих книг в его душе сложилась уверенность, что не один он на земле и не пропадет.

Затем Алеша нашел работу на большом пароходе. Та же обязанность – помогать поварам. На кухне воеводил толстяк, с ястребиным носом и насмешливыми глазами. Самым интересным был кочегар, который ловко играл в карты.

Осенью, когда рейсы кончились, Алексей поступил учеником в мастерскую иконописи. Он должен был также прибирать ее. В иконописной, в жаре и духоте, работало двадцать мастеров из Палеха, Холуя, Мстеры. Под тягучий мотив владимирской песни тонкой кисточкой из волос горностая «богомазы» выводили страдания на лицах святых. Вечерами Алексей рассказывал своим учителям о пароходе, читал им книги, понимая, что люди эти мало чего в жизни видели, ибо были посажены в тесную клетку мастерской, и с той поры сидели в ней.

Это они все еще пребывали «в людях», а Алексей одной ногой – уже в большом, пусть пока еще книжном, мире.

Жестокие «университеты»

Пытливый 15-летний юноша отправился в Казань, чтобы осуществить свою мечту – учиться в университете, но очень скоро понял всю иллюзорность этой затеи. Он простодушно полагал, что науки преподаются даром.

Хотели призвать на военную службу, но в солдаты не взяли – дырявые легкие. Короче – негоден!

Чтобы прокормиться, необходимо было работать. Стал на пивном складе мыть бутылки, развозить квас, работал садовником, дворником, поденщиком. И хотя он уже знал о жизни не мало, годы, проведенные в Казани, научили многому. Казань стала труднейшим из его «университетов».

И вот я в полутатарском городе, в тесной квартире одноэтажного дома, под развалинами – обширный подвал, в нём жили и умирали бездомные собаки…

Мать и два сына – жили на нищенскую пенсию… Дня через три после моего приезда, утром, когда дети ещё спали, а я помогал ей в кухне чистить овощи, она

тихонько и осторожно спросила меня:

–– Вы зачем приехали?

–– Учиться, в университет.

–– Вы хорошо умеете чистить картофель.

Ну, ещё бы не уметь! И я рассказал ей о моей службе на пароходе.

Она спросила:

–– Вы думаете – этого достаточно, чтоб поступить в университет?

Чтобы не голодать, я ходил на Волгу, к пристаням, где легко можно было

заработать пятнадцать – двадцать копеек. Там, среди грузчиков, босяков, жуликов, я чувствовал себя куском железа, сунутым в раскалённые угли, – каждый день насыщал меня множеством острых, жгучих впечатлений…

Профессиональный вор, бывший ученик учительского института, жестоко

битый, чахоточный человек, красноречиво внушал мне:

– Что ты, как девушка, ёжишься, али честь потерять боязно? Девке

честь – всё её достояние, а тебе – только хомут…

Он относился ко мне учительно, покровительственно, и я видел,

что он от души желает мне удачи, счастья. Очень умный, он прочитал

немало хороших книг, более всех ему нравился "Граф Монте-Кристо".

– В этой книге есть и цель и сердце, – говорил он.

Любил женщин и рассказывал о них, вкусно чмокая, с восторгом,

с какой-то судорогой в разбитом теле; в этой судороге было что-то

болезненное, она возбуждала у меня брезгливое чувство, но речи его

я слушал внимательно, чувствуя их красоту.

– Баба, баба! – выпевал он, и жёлтая кожа его лица разгоралась

румянцем, тёмные глаза сияли восхищением. – Ради бабы я – на всё

пойду. Для неё, как для черта, – нет греха! Живи влюблён, лучше

этого ничего не придумано!*

Вор этот был талантливым рассказчиком и легко сочинял для проституток трогательные песенки о печалях несчастной любви. Хорошо относился к Алексею щеголь, с тонкими пальцами музыканта. Он имел лавочку с вывеской «Часовых дел мастер», а на самом деле сбывал краденое.

«Ты, Пешков, к воровским шалостям не приучайся!» – говорил он мне,

солидно поглаживая седоватую свою бороду, прищурив хитрые и дерзкие глаза.

–– Я вижу: у тебя иной путь, ты человечек духовный.

– -Что значит – духовный?

–– А – в котором зависти нет ни к чему, только любопытство.

Это было неверно по отношению ко мне, завидовал я много и многому…*

В это время у Алексея появились новые знакомства. На пустырь поиграть в городки собирались гимназисты. Узнав, как трудно Алексею, один из них предложил вместе готовиться в учителя. Потом Алексея свели с таинственным человеком. Тот, расспросив, какие книги он прочитал, пригласил парня заниматься в кружке. Алексей, моложе всех, был совершенно не подготовлен. Потом познакомили с владельцем бакалейной лавки, спрятанной в конце бедной улочки. В квартире хозяина властвовало шумное сборище студентов, пребывавших в заботах о русском народе, в тревоге о будущем России. Сыном народа называли они Алексея, но ему не нравилось это, он чувствовал себя не сыном, а пасынком жизни. Летом его влекло на Волгу.

Увлеченный всем, что творилось вокруг, Алексей зарабатывал мало. Нужно было искать на зиму работу, и он нашел ее в крендельной пекарне, где было тяжело физически, а еще тяжелее – морально. Трудясь по четырнадцать часов, он не мог в будни ходить к студентам, в праздничные же дни – отсыпался. Чувствовал себя сброшенным в темную яму, где люди стремились забыться, находя утешение в кабаках и в холодных объятиях проституток.

Посещение публичных домов было обязательно каждый месяц в день получки заработка; об этом удовольствии мечтали вслух за неделю до счастливого дня, а прожив его – долго рассказывали друг другу испытанных наслаждениях. В этих беседах цинично хвастались половой энергией, жестоко глумились над женщинами, говорили о них брезгливо отплевываясь.

Но – странно! – за всем этим я слышал – мне чудилось – печаль и стыд. Я видел, что в "домах утешения", где за рубль можно было купить женщину на всю ночь, мои товарищи вели себя смущенно, виновато, – это казалось мне естественным. А некоторые из них держались слишком развязно, с удальством, в котором я чувствовал нарочитость и фальшь. Меня жутко интересовало отношение полов, и я наблюдал за этим с особенной остротою. Сам я еще не пользовался ласками женщины, и это ставило меня в неприятную позицию.. злые жалобы девушек на студентов, чиновников, и вообще на "чистую публику",

вызывали в товарищах моих не только отвращение и вражду, но почти радость, она выражалась словами: «Значит, образованные-то хуже нас!»*

Алексей наблюдал, как скука забивает людей, как создаются трогательные песни о муках любви, видел, что «дома утешения» являются «университетами», откуда выносят уродливые знания.

Лавка почти не приносила дохода, и хозяин открыл булочную, в которой Алексей был подручным и обязан был следить, чтоб пекарь не воровал.

Он, конечно, воровал, – в первую же ночь работы он отложил в сторону

десяток яиц, фунта три муки и солидный кусок масла.

-– Это – куда пойдет?

-– А это пойдет одной девченочке, – дружески сказал он и, сморщив переносье, добавил: – Ха-арошая девченка!

Почти ежедневно в пять, шесть часов утра, на улице, у окна пекарни является коротконогая девушка; сложенная из полушарий различных размеров она похожа на мешок арбузов. Спустив голые ноги в яму перед окном, она, позевывая, зовет:

«Ваня!»

Вытянув в окно волосатую руку, пекарь щупает ноги девицы, она подчиняется исследованию равнодушно, без улыбки, мигая овечьими глазами.

«Пешков, вынимай сдобное, пора!»

Я вынимаю из печи железные листы, пекарь хватает с них десяток плюшек,

слоек, саек, бросая их в подол девушке, а она, перебрасывая горячую плюшку с ладони на ладонь, кусает ее желтыми зубами овцы, обжигается и сердито стонет, мычит. Любуясь ею, пекарь говорит:

– Опусти подол, бесстыдница…

А когда она уходит, он хвастается предо мною:

«Видал? Как ярочка, вся в кудряшках. Я, брат, чистоплотный: с бабами не живу, только с девицами. Это у меня – тринадцатая»…

Слушая его восторги, я думаю: «И мне – так жить?»

Девица нередко приходила ночью, и тогда он или уводил ее в сени

на мешки муки, или – если было холодно – говорил мне, сморщив переносье:

«Выдь на полчасика».

Я уходил, думая: как страшно не похожа эта любовь на ту, о которой пишут в книгах… В маленькой комнатке за магазином жила сестра хозяина, я кипятил для нее самовары, но старался возможно реже видеть ее – неловко было мне с нею…

Один из учителей моих, студент математик, упрекал меня:

– Чорт вас знает, как говорите вы. Не словами, а – гирями!

Вообще – я не нравился себе, как это часто бывает у подростков. Видел себя смешным, грубым. Лицо у меня – скуластое, калмыцкое, голос – не послушен мне.

А сестра хозяина двигалась быстро, ловко, как ласточка в воздухе и

мне казалось, что легкость ее движений разноречит с круглой, мягкой фигуркой ее.

Иногда она спрашивала меня:

– Что вы читаете?

Я отвечал кратко, и мне хотелось спросить ее:

– А вам зачем знать это?

Однажды пекарь, лаская коротконогую, сказал мне хмельным голосом:

– Выдь на минутку. Эх, шел бы ты к хозяйской сестре, чего зеваешь? Ведь

студенты…

Я обещал разбить ему голову гирей, если он скажет еще что-нибудь такое же, и ушел в сени, на мешки. В щель неплотно прикрытой двери слышу голос:

«Зачем я буду сердиться на него? Он насосался книг и – вроде сумасшедшего живет».

В сенях пищат и возятся крысы, в пекарне мычит и стонет девица…*

Алексей пытался представить сестру хозяина у себя на коленях, однако чувствовал, что такое – страшно. Пекарь же, выкидывая тесто из ларя, хвастал как утешительна и неутомима его возлюбленная…

Кончив разносить булки, Алексей ложился спать. Спал всего два-три часа, но и этот короткий сон зачастую бывал полон греховными мыслями, которые, сколько ни отмахивайся, сами лезли в голову: пекарь с его мычащей от страсти девкой, хозяйская сестра. Он вставал и снова шёл разносить товар. К полуночи выпускал сдобное, затем месил тесто для хлеба. Замесить руками около двадцати пудов – не каждому под силу! Так продолжалось изо дня в день.

Ему казалось, что он влюблен в сестру хозяина лавки. Он был без ума также от продавщицы – дородной, краснощёкой девки, с ласковой улыбкой. Он вообще был влюблен. Возраст, характер и запутанность жизни Алексея требовали общения с женщиной. Ему необходима была женская ласка. Нужно было откровенно поговорить, разобраться в хаосе мыслей и впечатлений…

В конце концов, Алексей решил убить себя. Купив на базаре револьвер, заряженный четырьмя патронами, оставив записку, выстрелил себе в грудь. Рассчитывал попасть в сердце, но пробил лёгкое, и через месяц, сконфуженный, снова работал в булочной. Однако, продолжалось это не долго: как-то, придя в магазин, он увидал человека, который сказал, что женится на сестре владельца лавки.

–– Она сказала мне, что вы были влюблены в неё?

–– Кажется, да, – отвечал Пешков.

–– А теперь прошло?

–– Думаю, да, – отозвался Алексей…

В 1888 году молодой человек отправился странствовать по России, с целью – лучше узнать ее. Он прошел через донские степи, по Украине, до Дуная, оттуда в Крым, потом отправился на Кавказ, где проработал год молотобойцем, затем в железнодорожных мастерских, во многих местах видя свинцовые мерзости российской жизни. В пекарне хвастливый мастер-булочник пробился наверх тем, что подговорил жену хозяина убить своего мужа. На товарной станции, где Алексей охранял мешки, дикость тамошних мещан не имела границ: кухарка исправника подмешивала в лепешки свою менструальную кровь, чтобы возбудить «нежное чувство» у своего любовника, который узнав об этом, повесился. С непониманием смотрел он, как ребята делают девушкам «тюльпаны»: задирают вверх юбки и завязывают над головой. В другом месте странствующий подмастерье стал свидетелем жуткой сцены: крестьянин вел нагую, уличенную в неверности жену через всю деревню и безжалостно стегал ее плеткой. Когда Алексей попытался заступиться, то был жестоко избит толпой.

На берегу Дуная Алексей услыхал легенду о смелом Данко, осветившем людям путь к спасению. В трудное время, когда люди стали роптать, не видя выхода из болотистых лесов, Данко повел их на простор, к свободе. Когда в непроходимой чаще стемнело, не стало видно пути из-за стены громадных деревьев, и людей обуял страх, – Данко вырвал из груди свое сердце и повел их за собой, освещая дорогу живым маяком. Вожак вселил в гибнущих дыхание надежды.

«Что я сделаю для людей?!» – сильнее грома крикнул Данко. И вдруг он

разорвал руками себе грудь и вырвал из нее свое сердце и высоко поднял его над головой. Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал, освещенный этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась от света его.*

Люди же, охваченные надеждой, пошли вперед, не заметив смерти предводителя, и не обратили внимания, что рядом с Данко еще пылает его жертвенное сердце.

Данко стал излюбленным героем юности восторженного скитальца. Для Алексея подвижник был подобен метеору, сжигающему себя, дабы осветить мир другим…

Первым учителем Алексея был повар, вторым – адвокат, третьим – политический ссыльный. Очарованный красочными рассказами самородка, каторжник настойчиво советовал ему записать их в простодушной манере…

I. ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ – ОЛЬГА

Жить для любви

Чувства переполняли страждущую душу Алексея с тех пор, когда из-за   неразделенной любви он выстрелил себе в грудь, оставив записку: «В смерти моей прошу обвинить немецкого поэта Гейне, выдумавшего зубную боль в сердце»…

Через некоторое время Пешков сошелся с женщиной, которую полюбил и ужасно ревновал. Ему было двадцать лет, когда обиженный жизнью, нескладно одетый, он обратил на себя внимание синеглазой молодой женщины, украшенной охапкой пышных волос и наделенной чувством юмора. Уже назавтра они катались на лодке, и день был самым лучшим от сотворения мира, изумительно сверкало солнце, над рекою носился запах земляники. Они прибыли на пикник, он вынес ее на руках, а она восхищенно сказала: «Ну какой же вы силач!»

Ольга была дочерью нижегородского врача и сама медик. В течение долгого романа Горький называл Каменскую своей женой. В это время Пешков работал у адвоката и писал рассказы для местной газеты. Он ни от кого не скрывал своей жизни c женщиной:

Втащив меня за руку в комнату, толкнув к стулу, она спросила:

«Почему вы так смешно одеты?»

Бородатый мужчина, сидя на кровати, свертывал папиросы.

Я спросил, указав глазами на него:

– Это – отец или брат?

– Муж! – убежденно ответил он.

– А что? – смеясь, спросила она.

Нижняя губа маленького рта ее была толще верхней, точно припухла; густые волосы каштанового цвета коротко обрезаны и лежат на голове пышной шапкой, осыпая локонами розовые уши и нежно-румяные девичьи щеки. Очень красивы руки ее, – когда она стояла в двери, держась за косяки, я видел их голыми до плеча.

Одета она как-то особенно просто – в белую кофточку с широкими рукавами в кружевах и в белую же ловко сшитую юбку. Но самое замечательное в ней – ее синеватые глаза: они лучатся так весело, ласково, с таким дружеским

любопытством. И – это несомненно! – она улыбается той самой улыбкой, которая совершенно необходима сердцу человека двадцати лет от роду, сердцу, обиженному грубостью жизни…

Я чувствовал себя в состоянии опрокинуть любую колокольню

города, и сообщил даме, что могу нести ее на руках до города – семь

верст. Она тихонько засмеялась, обласкала меня взглядом, весь день

передо мною сияли ее глаза, и, конечно, я убедился, что они сияют

только для меня.*

Вскоре Алексей узнал, что она, несмотря на свою юную внешность, старше его на десять лет, воспитывалась в институте благородных девиц и была когда-то невестой коменданта Зимнего дворца. Как и ее мать, она выучилась акушерству, затем жила в Париже, училась живописи. Оказалось, что именно ее мать помогла Алексею появиться на свет, и в этом он, обрадовавшись, усмотрел судьбоносное предопределение.

Знакомство с богемой и эмигрантами, полуголодная жизнь в подвалах и на чердаках Парижа, Петербурга, Вены, – все это делало Ольгу интересной. За границей она познакомилась с революционерами. В Нижнем стала заниматься подделкой паспортов, устанавливала связи. Отсидела месяц в Метехском замке, еще месяц – в тюрьме. После этого мать прокляла ее и не пустила на порог. Для Ольги любовью была сама жизнь, и не было ничего на свете важнее и выше, чем искусство любить. Она задорно распевала французские песенки, красиво курила, искусно рисовала, недурно играла на сцене, умела хорошо шить. Алексей чувствовал ее острый, цепкий ум, понимал, что она культурней его, видел ее доброе отношение к людям. Она была интереснее всех его прежних барышень.

Акушерством она не занималась, с утра крутилась на кухне, потом весь день перерисовывала с фотографий портреты заказчиков…

Работая, она пела, а утомясь сидеть – вальсировала со стулом или играла с девочкой и, несмотря на обилие грязной работы, всегда была чистоплотна, точно кошка…

Маленькая девичья фигурка, тихонько напевая, скрипит карандашом или пером, мне ласково улыбаются милые васильковые глаза. Я люблю эту женщину до бреда, до безумия и жалею ее до злобной тоски.

Я был зол на жизнь, – она уже внушила мне унизительную глупость попытки самоубийства. Я не понимал людей, их жизнь казалась мне неоправданной, глупой, грязной. Во мне бродило изощренное любопытство человека, которому зачем-то необходимо заглянуть во все темные уголки бытия, в глубину всех тайн жизни, и, порою, я чувствовал себя способным на преступление из любопытства, – готов был убить, только для того, чтобы знать: что же будет со мною потом?

Когда не знаешь – выдумываешь, и самое умное, чего достиг человек, это – уменье любить женщину, поклоняться ее красоте, – от любви к женщине родилось все прекрасное на земле.*

Однажды, купаясь, Алексей прыгнул с баржи в воду, ударился грудью о наякорник и захлебнулся. Ломовой извозчик вытащил его. Парня откачали, пошла кровь, и он должен был лечь в постель. К нему пришла его дама. Алексей спросил, видит ли она, как он любит ее…

«Да, – сказала она, улыбаясь осторожно, – вижу и, это очень плохо, хотя я тоже полюбила вас… Прежде чем решить что-либо, нам нужно хорошо подумать, – слышал я тихий голос. –И, конечно, я должна поговорить… я не люблю драм»…

Конечно, так и случилось: ее супруг пролил широкий поток слез,

сентиментальных слюней, жалких слов, и она не решилась переплыть на мою сторону через этот липкий поток.

«Он такой беспомощный. А вы – сильный!» – со слезами на глазах сказала она.*

Вскоре в состоянии, близком к безумию, Алексей ушел из города и два года шатался по дорогам России, пережил много приключений, но все-таки сохранил в душе милый образ.

А когда ему сообщили о ее возвращении из Парижа и она, узнав, что он живет в одном городе с нею, обрадовалась, – двадцатитрехлетний юноша упал в обморок. Муж ее остался во Франции. Он не решился пойти к ней, но вскоре она сама, через знакомых, позвала его. Теперь она показалась Алексею еще красивее: все также молода, тот же нежный румянец щек и ласковое сияние васильковых глаз.

И вдруг она спросила:

-– Ну, что же? – вылечились вы от любви ко мне?

-– Нет.

Она видимо удивилась и все так же шопотом сказала:

«Боже мой! как изменились вы! Совершенно другой человек»…

Я прочитал ей мой первый рассказ, только что напечатанный, – но

не помню, как она оценила его, – кажется, она удивилась:

– Вот как, вы начали писать прозу!

Мне до безумия хочется обнять ее, но у меня идиотски длинные нелепые

тяжелые руки, я не смею коснуться тела ее, боюсь сделать ей больно, стою перед нею, и, качаясь под буйными толчками сердца, бормочу: «Живите со мной! пожалуйста, живите со мной!»

Зимою она, с дочерью, приехала ко мне в Нижний…*

Влюбленные сняли у попа комнату, служившую когда-то баней. Алексею было мучительно стыдно за эту баню, за невозможность купить мяса на обед, принести игрушку ее дочке, за всю эту проклятую бедность. Его смущало, что он содержит свою даму в нищете, что такая жизнь – унизительна. По ночам, сидя в своем углу, переписывая прошения и жалобы, сочиняя рассказы, Алексей скрипел зубами и проклинал себя, судьбу, любовь…

Но ни одной жалобы не сорвалось с ее губ.

Я работал у адвоката и писал рассказы для местной газеты по две

копейки за строку. Вечерами, за чаем, – если у нас не было гостей, -

моя супруга интересно рассказывала мне о том, как царь посещал

институт, оделял благородных девиц конфектами, от них некоторые

девицы чудесным образом беременели, и не редко та или иная

красивая девушка исчезала, уезжая на охоту с царем… а потом

выходила замуж в Петербурге.

Моя жена увлекательно рассказывала мне о Париже.

Эти рассказы возбуждали меня сильнее вина, и я сочинял

какие-то гимны женщине, чувствуя, что именно силою

любви к ней сотворена вся красота жизни.

Больше всего нравились мне и увлекали меня рассказы о романах,

пережитых ей самой, – она говорила об этом удивительно интересно,

с откровенностью, которая – порою – сильно смущала меня…

Розовое тело ее казалось прозрачным, от него исходил хмельный,

горьковатый запах миндаля. Ее тоненькие пальчики задумчиво

играли гривой моих волос, она смотрела в лицо мне широко,

тревожно раскрытыми глазами и улыбалась недоверчиво.

-– Вам нужно было начать жизнь с девушкой, – да, да! А не со мною…

Когда же я взял ее на руки, она заплакала, тихонько говоря:

– Вы чувствуете, как я люблю вас, да? Мне никогда не удавалось

испытать столько радости, сколько я испытываю с вами, – это правда,

поверьте! Никогда я не любила так нежно и ласково, с таким легким

сердцем. Мне удивительно хорошо с вами, но – все-таки, – я говорю:

мы ошиблись, – я не то, что нужно вам, не то! Это я ошиблась…

Ей очень нравилось "встряхивать" ближних мужского пола, и она

делала это весьма легко. Неугомонно веселая, остроумная, гибкая,

как змея, она, быстро зажигая вокруг себя шумное оживление,

возбуждала эмоции не очень высокого качества.

Достаточно было человеку побеседовать с нею несколько минут, и

у него краснели уши, потом они становились лиловыми, глаза, томно

увлажняясь, смотрели на нее взглядом козла на капусту.*

Мужчины восхищались Ольгой и не скрывали этого. Поклонники не переводились: нотариус, неудачник-дворянин… Белобрысый лицеист сочинял ей стихи. Алексею они казались отвратительными, Ольга же хохотала над ними до слез.

–– Зачем ты возбуждаешь их? – спрашивал Алексей.

–– Нет ни одной уважающей себя женщины, которая не любила бы кокетничать, – объясняла Ольга.

Иногда, улыбаясь, заглядывая Алексею в глаза, она спрашивала, ревнует ли он.

«Нет», – отвечал он, но все это мешало ему жить.

Она была правдива в желаниях, мыслях и словах.

«Ты слишком много философствуешь, – поучала она Алексея, – жизнь, в сущности, проста и груба, не нужно осложнять ее поисками особенного».

Их литературные вкусы непримиримо расходились. Несмотря на это,

они не теряли интереса друг к другу. А главное – не гасла юная страсть. Придя с работы домой, Алексей подолгу не мог оторвать от Ольги восхищенного взгляда. Она сидела за столом и рисовала, поджав под себя стройные ноги, обтянутые светлыми чулками; блестящие, цвета спелой ржаной соломы, волосы свободно спадали на узкие плечи. Когда она встряхивала головой, весь этот водопад захлестывал ей лицо, на котором сияли большие васильковые глаза, искусно подведенные и оттороченные длинными ресницами, нежными, как крылья бабочки.

Сгорая от нетерпения, он едва мог дождаться вечера. Когда ее дочь засыпала, они занимались любовью: это было единственное, что нищий газетчик и легкомысленная акушерка могли подарить друг другу. Он целовал ее, ласкал тронутое загаром тело, шептал самые нежные слова, какие только мог придумать, зарывался лицом в ее мягкие волосы, пахнувшие свежестью. Противно скрежетала старая расхлябанная кровать, сводя его с ума, а Ольга лишь смеялась, сомкнув свои руки на его шее. Ее ничто не трогало; не нравится кровать – можно заниматься любовью на полу, на пустынном пляже, на лесной опушке, укрытой кустами от чужих взглядов…

Ее страсть пробуждала в нем вдохновение. Уставший, опустошенный, Алексей садился к столу и чувствовал, что силы возвращаются к нему, что образы, которые еще недавно казались расплывчатыми, обретают ясность. Перо легко скользило, и заглянувшее в окно солнце не могло остановить его полет.

Однако на третий год совместной жизни Алексей стал замечать, что в душе у него что-то зловеще поскрипывает. Все время, свободное от любви и службы, он жадно учился, читал. Ему все более мешали зачастившие гости.

К его писаниям Ольга относилась равнодушно, но до некоторой поры это не задевало его: он сам не верил, что может стать литератором, и смотрел на работу в газете только как на средство к существованию, хотя иногда уже грезилась самолюбивая надежда.

Однажды, под утро, когда начинающий писатель читал ей за ночь написанный рассказ «Старуха Изергиль», она крепко уснула. Алексей встал и тихонько вышел в сад, испытывая боль глубокой обиды, угнетенный сомнением в своих силах. За прожитые годы он видел женщин в рабском труде, в разврате, в грязи или в самодовольной пошлой сытости. Ему думалось, что история жизни Изергиль должна нравиться женщинам.

Ольге всех и каждого хотелось разбудить, в этом она очень легко

достигала успеха: разбудит ближнего – и в нем проснется скот… но

это не укрощало ее стремления «встряхивать» мужчин, и я видел, как

вокруг меня постепенно разрастается стадо баранов, быков и свиней…

Я чувствовал, что такая жизнь может вывихнуть меня с пути,

которым я иду. Я уже начинал думать, что иного места в жизни,

кроме литературы, – нет для меня. В этих условиях невозможно было работать.

-– Мне кажется, будет лучше, если я уеду, – сказал я жене.

Подумав, она согласилась:

-– Да, ты прав! Эта жизнь – не по тебе, я понимаю!

Мы оба немножко и молча погрустили, крепко обняв друг друга, и

я уехал из города, а вскоре уехала и она, поступив на сцену. Так

кончилась история моей первой любви, – хорошая история, несмотря

на ее плохой конец.

В похвалу ей скажу: это была настоящая женщина!*

Алексей восхищался Ольгой: она умела жить тем, что есть, каждый день для нее был кануном праздника. Она была уверена, что завтра на земле расцветут цветы, появятся интересные люди, разыграются удивительные события.

– Живут для любви, это самое главное дело жизни, – повторяла возлюбленная. Он видел, как Ольга обожала свое тело и нагая, стоя перед зеркалом, восхищалась:

–– Как это славно сделано, – женщина! Как все в ней гармонично! Когда я хорошо одета, я чувствую себя здоровой, сильной и умной!

Акушерка умела красиво шить платья из простого ситца, носила же их, как шелк или бархат.

За пять лет жизни с Каменской многому научился Алексей у своей первой женщины. Муж, между тем, не терял надежды вернуть Ольгу. Кроме того поползли слухи о ее легкомысленных поступках, о флирте. После очередной попытки законного мужа вернуть любвеобильную жену, Алексей не выдержал и уехал.

II. ГИМНАЗИСТКА КАТЕРИНА

Женитьба газетчика

Я росла и расцветала

До семнадцати годов,

А с семнадцати годов

Сушит девушку любовь…

АХ, САМАРА-ГОРОДОК (народная песня)

В 1895 году набиравший силу молодой литератор расстался с Ольгой и приехал в Самару. Нижегородец получил должность в «Самарской газете» и прибавку за ежедневный фельетон. Благодаря помощи Короленко, он сумел опубликовать рассказ «Челкаш», и с того момента его имя появляется в столичных изданиях.

Первое время не Самара нравилась:из ста тысяч горожан читать умела лишь десятая часть. Вскоре литератор познакомился со многими интересными людьми, после чего поменял мнение о городе, где общественная жизнь была весьма активной. Алексей Пешков начал литсотрудником, а затем стал редактором. В ней постоянно появлялись его фельетоны на злобу дня: о воровстве, о самодурстве, о девушках, насильно выдаваемых замуж, о диких развлечениях, обывательских нравах и убогой жизни самарцев. Самой важной для него стала тема сочувствия трудовым людям, которых нещадно обирали. Фельетоны отличались смелостью обличений фабрикантов-самодуров и чиновничьего произвола. Не раз Алексею Пешкову, боясь его газетных разоблачений, предлагали деньги. Ему приходилось выставлять посетителей чуть ли не силой.

На страницах «Самарской газеты» увидели свет: «Песня о Соколе», «Рассказы старухи Изергиль», «Челкаш», лирические медитации, романтические зарисовки. В Самаре Пешков полюбил театр, стал писать театральные рецензии.

Летом в редакции появилась Екатерина Волжина, выпускница только что окончившая самарскую гимназию. Родилась Екатерина в семье разорившегося дворянина, была начитана и чутко переживала чужие беды, жила искренним стремлением делать людям добро. Занята она была с утра до вечера, еще и давала уроки, чтобы помочь деньгами матери.

Веселая, скромная и сердечная, Катерина имела достаточно поклонников, но, к огорчению родителей, полюбила газетчика; их пугала десятилетняя разница в возрасте, прошлое кавалера и отсутствие у Пешкова образования. В отличие от бездипломного жениха Катя окончила гимназию с серебряной медалью.

– Да неужели вы, такая красавица, никем не увлекаетесь, и за вами никто не ухаживает? – допытывались знакомые.

– Мне некогда, я или на работе или уроки даю, – отвечала Катерина.

Однажды самарский судебный следователь пригласил газетчика на вечер. Алексей сразу всем понравился: простой, душевный, подходивший к людям искренне и сердечно. Квартира следователя была своего рода клубом, здесь собиралось много народу. На этих вечерах Пешков бывал с Катей Волжиной, которая, проявляя интерес к изящной словесности, только что получила место корректора в «Самарской газете».

Идеалистически настроенная, строгая барышня Катерина Волжина всерьез увлекла и затронула сердце Алексея Пешкова. Разумеется, кавалеры постоянно обращали внимание на пригожую дворянку, но вот запал ей в душу Алексей. Он тоже поддался очарованию барышни. Начиная с их первой встречи кавалер видел в лице Кати будущую любящую жену и верного друга. Хороша собой, прекрасно воспитана, интеллигентна, – Екатерина могла внести в жизнь Пешкова все то, чего у него никогда не было: ощущение домашнего очага, уюта.

Екатерина необъяснимо для себя чувствовала в нем большой талант: нищий мальчишка, украдкой от хозяев читавший по ночам книги, Алексей, самостоятельно, жадно учась, многое повидав, впитал громадный опыт русской жизни. Он опирался на безграничную память, являвшуюся одной из его самых удивительных способностей. Она постоянно видела его с неизменной книгой в руках. Внимательный читатель, он многому учился от опытных собратьев по перу.

Начинающий писатель сообщал друзьям о своей невесте:

"Описать Вам ее: Екатерина Павловна Волжина, дворянка из разорившихся, кончила гимназию, 19-ти лет от роду, среднего роста, гибкая, волосы вьющиеся, глаза не знаю какие, рот и нос некрасивы…

Какие у нее желания? В данное время желает как можно скорее возвратиться в Самару и обвенчаться со мной. Мне это желание нравится. Занимается корректурой в "Самарской газете". Что она любит? Говорит, что любит меня. Верю.

Чем вообще живет? Я давно думаю над этим коварным вопросом, коварным, потому что он неразрешим. Чем вообще люди живут, а также зачем это они живут?.. Ведь не для смерти же? Так зачем? Я – не знаю, чем я живу – как может знать это Катя? Впрочем, если спросить ее, она ответит пожалуй – Любовью!"**

* * *

Псевдоним «Максим Горький» появился, когда Пешков, странствуя по Руси, напечатал рассказ «Макар Чудра». Нижегородские старожилы утверждали, что псевдоним им выбран в память об отце, прозвище которого, за острый язык, было – «горький».

В этом рассказе писатель словами старого цыгана уверяет:

Так нужно жить: иди, иди – и всё тут. Долго не стой на одном месте – чего в

нем? Вон как день и ночь бегают, гоняясь друг за другом, вокруг земли, так и ты бегай от дум про жизнь, чтоб не разлюбить ее.

А задумаешься – разлюбишь жизнь, это всегда так бывает…

Вдруг одумалась Ольга Каменская. Она не хотела терять Алексея Пешкова, но он, охваченный новыми чувствами, хорошо помнил, как она ему сказала перед поездкой в Париж:

– Не пиши мне. Разрыв – так разрыв навсегда.

Теперь он твердо решил не возвращаться:

«С невозможностью продолжать наши старые отношения – помирись, тогда, поверь мне, тебе будет легче… Я не обижен тобой – я судьбой моей обижен. Если ты способна не говорить со мной о твоей любви ко мне – о чувстве, в которое я не верю и которое больше не нужно мне, – если ты способна на это – можешь всегда смотреть на меня как на человека тебе близкого и всегда готового помочь тебе жить».

Искреннее чувство Алексея Пешкова к юной Катерине не осталось безответным. Нижегородская дворянка полюбила его всей своей молодой душой, словно видя себя в его поэме «Девушка и Смерть»:

На траве атласной, в лунном блеске

Девушка сидит богиней вешней…

«Виновата, не пришла я к сроку,

Думала – до Смерти недалёко.

Дай еще парнишку обниму:

Больно хорошо со мной ему!

Да и он – хорош! Ты погляди,

Вон какие он оставил знаки

На щеках моих и на груди.

Вишь, цветут, как огненные маки!..»

«Что ж, – сказала Смерть, – пусть будет чудо!

Разрешаю я тебе – живи!

Только я с тобою рядом буду,

Вечно буду около Любви!»

Переписка началась, когда Екатерина еще была невестой. 28-летний фельетонист предупреждал 18-летнюю корректоршу:

«Я очень беспокойный человек и я очень непонятный…

Сколько во мне противоречий… в видах твоего самосохранения – подумай, что именно тебе нравится в Алексее Максимовиче Пешкове?

Я хорошо его знаю – хочешь поговорить о нем со мной?

Претензия позволяет ему предъявлять к людям слишком высокие требования и несколько третировать их свысока… Как будто умен один Пешков, а остальные – идиоты и болваны. Вообще недостатком преувеличенного о себе мнения Пешков обладает в совершенстве… Теперь его социальное положение…

Какое место в жизни может дать странствующий литератор, человек у которого в кармане ныне густо, завтра пусто или нет ничего? Бродячая жизнь, полная превратностей и лишений, вот что ждет тебя. Его журнальная литература – ты знаешь, это пока еще нечто, – писанное по воде вилами».

Невеста в его признаниях могла найти много настораживающего:

«У меня, Катя, есть своя правда, совершенно отличная от той, которая принята в жизни, и мне много придется страдать за мою правду, потому что ее не скоро поймут и долго будут издеваться надо мной за нее…

Тебе, жене литератора, нужно знакомиться с жизнью страны, в которой он намерен быть не «последней спицей» ее культурной колесницы…

Странный я человек, Катя, – чего хочу? У меня душа – бродяга, вечно рыщет где-то вне земли и вечно чего-то настойчиво ждет и просит».

А пока жених смешил свою избранницу:

Екатерина Павловна подарила жениху хрустальный пресс, который помогал провинциальному газетчику содержать в порядке бумаги; он был тронут подарком:«Прилагаю при сем мой кривоплечий и косоглазый портрет… Все мои карточки выходят плохо – рожица у меня всегда почему-то сладкая…»

«В комнате масса солнца, его лучи прошли сквозь твой подарок, пресс, и упали розовые и живые на твой портрет, как раз на лицо. Ты точно ожила вдруг, смотришь на меня и улыбаешься»…

Через полгода Алексей пришел к Катерине домой, чтоб сделать предложение, а отец, почтенный мужчина, лежит больной в чахотке. Ухаживала за ним младшая сестра, гимназистка, мать заведовала детским приютом.

Очень понравился ему отец – добрый, величавый. Глава семейства окончил естественный факультет университета. Больно было видеть, что славный человек обречен на скорую смерть. Горький жалел, что не был знаком с ним ранее.

–– Он умница, мало этого, он философ! – говорил жених о будущем тесте.

Много они беседовали, и Волжин полюбил Алексея. Печальная история вышла c отцом невесты: ехал вьюжной зимой и угодил с лошадьми в овраг. Пока вытаскивал лошадей и сани, простудился, схватил воспаление легких, и открылась чахотка. Вдове, чтоб прокормиться, пришлось искать работу. В юности она закончила институт и преподавала иностранные языки.

Когда открылась любовь Алексея и Екатерины, отец одобрял, а мать была против. Губернаторша смущала ее:

–– Это форменный мезальянс. Она – дворянка хорошего рода, а он… Что он такое? Какой-то там писатель из босяков. Что он ей за пара? Дворянская кровь должна течь, не сливаясь с мещанской. Брак дворянки с нижегородским «цеховым»? Ни к чему это!

Было решено разлучить их: авось-де девица опомнится. Будущая теща, списавшись с братом, капитаном I ранга, услала дочь к нему. Там ее стали вывозить в клуб. Жених же был уверен в невесте и старался подзаработать, где только можно. По счастью, в Нижнем открылась Всероссийская выставка-ярмарка, и Алексей уехал зашибать деньгу, надеясь на скорую свадьбу. Работал во всю прыть, писал черт знает о чем. Там было двести павильонов, четыреста репортеров, миллион посетителей…

В награду к нему приехала с сестрой Екатерина. Как раз в это же время случился приезд на ярмарку Николая Второго. Народу собралось много, войска оцепили улицу. Жених взял в аренду стулья, чтобы Катерина с сестрой, встав на них, смогли увидеть Его Императорское Величество. Российский самодержец, так неумело управлявший шестой частью мира, проехал в коляске важно, не шелохнувшись, весь в белом. Молодежь смотрела ему вслед с презрением, а Алексей вдогонку «проокал»:

–– Россия слишком глупа для того, чтобы не быть монархией…

К закрытию ярмарки Алексей сколотил немного денег и помчался в Самару. Катерине трудно было решиться, ибо в те годы с волей родителей считались. В невесте все же росла уверенность, что Алексей сумеет завоевать их расположение. А пока барышню услали в Петербург, повидать людей. Она сравнила столичных женихов со своим избранником. Сравнение оказалось не в их пользу. Разлука лишь укрепила ее чувство. За это время жених очаровал и покорил будущего тестя. Екатерина вернулась, когда отец был уже совсем плох. Вскоре отец умер, похоронили. Возобновилась работа в «Самарской газете». Видя, что разлука не помогла, матери пришлось согласиться на свадьбу. По окончании траура молодые обвенчались в самарском соборе. Все было: и фата, и цветы… После скромного свадебного вечера их усадили на пароход, и они, счастливые, уплыли в Нижний.

Часто их можно было видеть вместе в тени парка, где по аллем гуляла публика, и Волгу видно верст на пять. Днем с пароходов, подплывавших к городу, открывался вид на кремль, сверкало солнце, купаясь в золоте церковных куполов, горели кресты. Поздним вечером в реке отражались сияющие огни…

* * *

В Нижний из Минска после смерти жены переехал этнограф Адам Богданович. Через два месяца после свадьбы Пешковых к молодым супругам наведался белорусский гость. Приняла его юная хозяйка, с миловидным лицом, выразительными глазами и роскошными волнистыми волосами.

Обстановка в квартире мало гармонировала с очаровательной женой. Все было куплено по случаю или у старьевщика. Пока вышел муж, Екатерина Павловна заняла Богдановича.

За стеной послышался кашель, показался Алексей Максимович, бледный, с пытливыми глазами. Длинноволосый, с широкой, но впалой грудью, слегка сутуловатый, одет он был в светлую косоворотку, стянутую узким ремешком. Вскрыв рекомендательное письмо, прочитал с улыбкой: «От Сладкого к Горькому».

Затем перешли в соседнюю комнату, служившую спальней и рабочим кабинетом. Рядом со столом – этажерка, заполненная книгами. Оба книголюбы, за них они принялись в первую очередь. Оказалось, что все эти книги, Пешков прочитал. Бережно достал два больших тома «Истории религиии».

«Библия, – пробасил, поправляя спадавшие на лоб волосы, – клад великолепных изречений, у нее особый строй речи… Люблю «Книгу Иова», – признавался Горький.

Насчет каждой книги у начинающего литератора было собственное суждение. Заговорили про «Анну Каренину» Толстого.

Кашлянув, Алексей пригладил прокуренные усы:

«Более безрадостной любви, более скучной, не знаю: ни разу при луне не прошлись, ни одного ласкового слова друг другу не сказали, ни разу не поцеловались. Русские не умеют о любви писать. В этом мастера только французы», – убежденно заметил Горький.

Когда Богданович попросил дать что-нибудь из собственных сочинений, Горький протянул «Песню о Соколе», написанную ритмической прозой. В ней говорилось о том, как раненый Сокол упал в ущелье, где лежал Уж и смотрел в небо. Смелая птица знает лишь одно счастье – битву, она мечтает снова летать. Сокол не может смириться со злой судьбой: он разбивается о камни, а осторожный Уж только делает попытку взлететь, но «рожденный ползать – летать не может!»

В «Песне о Соколе» серенькой, трусливой жизни самодовольного Ужа противостояла безумная жажда свободы и радость борьбы Сокола.

Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом

всегда ты будешь живым примером,

призывом гордым к свободе, к свету!

Безумству храбрых поем мы славу!

Безумство храбрых – вот мудрость жизни!

Постепенно знакомство Богдановича с Пешковыми переросло в сердечную дружбу. Горький сочинял большей частью по ночам, днем жена переписывала начисто, поправляя пунктуацию автора, иногда указывала на неудачные обороты речи. По вечерам к молодоженам приезжал подружившийся с ними адвокат. Он припоминал интересные случаи из своей практики, которые Горький использовал в своих рассказах. Следил за здоровьем писателя знакомый доктор. Туберкулез у Горького прогрессировал, врачи советовали ехать в Крым. Поездка требовала денег, которых не было. Кое-что и так уже было отнесено ростовщице в залог, даже золотые монеты, брошенные в башмачки родственниками молодой в день свадьбы.

Рождение сына

Из Крыма Пешковы поехали на Украину, там жена благополучно родила своего первенца, названного в честь деда – Максимом. Отец был несказанно рад. Он вспоминал как пять лет назад сам стал «акушером», помогая родиться на свет человеку:

Превосходная должность – быть на земле человеком!

Над кустами, влево от меня – скуластая  баба,  молодая,

беременная, с огромным вздутым к носу животом, испуганно

вытаращенными глазами синевато-серого цвета. Я вижу над

кустами ее голову в желтом платке, она качается, точно

цветущий подсолнечник под ветром….

Тихий стон в кустах…   Раздвинув кусты, вижу – опираясь

спиною о ствол ореха, сидит эта баба, в желтом  платке, голова

опущена на плечо, рот безобразно растянут, глаза выкатились и

безумны; она держит руки на огромном животе и так

неестественно страшно дышит, что весь живот судорожно

прыгает, а баба, придерживая  его руками, глухо мычит, обнажив

желтые волчьи зубы.

-– Уди-и… бесстыжий… ух-ходи…

Я  понял, в чем дело, – это я  уже  видел однажды, – конечно,

испугался, отпрыгнул, а баба громко,  протяжно завыла,  из  глаз

ее, готовых лопнуть, брызнули мутные слезы и потекли по багровому, натужно надутому лицу…   Подломились руки, она упала, ткнулась лицом в  землю и снова завыла, судорожно вытягивая ноги.

В горячке возбуждения, быстро вспомнив все,  что знал по

этому  делу, я перевернул ее на спину, согнул ноги – у нее уже

вышел околоплодный пузырь.

-– Лежи, сейчас родишь…

Сбегал к морю, засучил рукава, вымыл руки, вернулся и – стал акушером.

Баба извивалась, как береста на огне, шлепала руками по земле

вокруг себя и,  вырывая блеклую траву,  все хотела запихать ее  в рот себе, осыпала землею страшное, нечеловеческое лицо, с  одичалыми, налитыми кровью глазами, а  уж  пузырь  прорвался и прорезывалась  головка, – я должен  был сдерживать судороги ее ног,  помогать ребенку и следить, чтобы она не совала  траву в свой перекошенный, мычащий рот…

– Х-хосподи,–  хрипит она, синие  губы закушены и в пене,  а  из глаз,  словно вдруг выцветших на солнце, всё льются эти обильные слезы невыносимого страдания матери, и все тело ее ломается, разделяемое надвое.

-– Ух-ходи ты, бес…

И вот – на руках у меня человек – красный.  Хоть и  сквозь

слезы, но я вижу – он весь красный и  уже недоволен миром,

барахтается, буянит  и густо орет, хотя еще связан с матерью.

Глаза у него голубые, нос смешно  раздавлен на красном, смятом

лице, губы шевелятся и тянут: – Я-а… я-а…

Такой скользкий – того и гляди, уплывет из рук моих, я стою на коленях, смотрю  на него, хохочу – очень  рад  видеть его!  И  –  забыл,  что  надобно делать…

-–  Режь…– тихо шепчет  мать,– глаза  у нее закрыты, лицо  опало,

оно землисто, как у мертвой, а синие губы едва шевелятся:

-– Н-нет… силушки… тесемочка кармани… перевязать пупочек…

-– Дай… дай его…

И  дрожащими, неверными руками расстегивала  кофту на

груди. Я  помог ей  освободить грудь, заготовленную природой

на двадцать человек детей…*

…Даже когда ребенок запросился на белый свет, муж и жена не загадывали: мальчик или девочка, не обсуждали, не выбирали имя. Но как только дитя появилось, отец решительно сказал: «Максим», отдав дань памяти своему рано умершему родителю… Алексей Максимович был нежным, заботливым: не боялся брать новорожденного на руки, любил пеленать, купать ребенка.

В письме счастливый муж признавался Екатерине Павловне:

«Я люблю тебя не только как мужчина, как муж, люблю и как друг, может быть, больше как друг».

Но не слишком долго продолжалась радость. Явился жандармский ротмистр, произвели тщательный обыск и на глазах у испуганной жены арестовали Горького. На следующий день литератор под конвоем был отправлен на Кавказ, откуда в письме интересовался у жены:

«Ну, как поживает Максим? Не говорит ли каких-либо новых слов? Здоров ли?.. Иногда хочется взять на руки Максима и подбросить его к потолку, но я долго сентиментальным не бываю.

Хлопочи о поруках, будь здорова и спокойна, береги сынишку.

Поезжай-ка в Самару, Катя. Маме своей ты бы не сообщала о происшествии со мной – скажи, что состояние моего здоровья вдруг ухудшилось и я уехал на Кавказ… Целую сынишку и тебя. Алексей».

Успех и слава

Выдворяя Пешкова из очередной тюрьмы, жандармский полковник, неторопливо чиркнув спичкой, брюзгливо наставлял:

– Какой вы революционер? Вы – не еврей, не поляк. Пи́шите, вроде, неплохо. Когда я вас выпущу, покажите рукописи Короленко. Это – серьезный писатель.

Молодому литератору удалось встретиться с мастером:

«Какое суровое лицо у вас! – воскликнул Короленко. – Трудно живется? Вы часто допускаете грубые слова, должно быть они кажутся вам сильными?»

Недели через две Короленко объявил, что у Пешкова есть способности, но писать надо с натуры, не философствуя. Мастер сразу разглядел талант: «Самое хорошее, что вы цéните человека таким, каков он есть. Я же говорил вам, что вы реалист. Но в то же время – романтик!.. У вас есть юмор, хотя и грубоватый! – добавил писатель. – А стихи ваши – бред!»

Постепенно стали приходить хвалебные отзывы на двухтомник рассказов Горького. Все было ново в нем: живые герои и необычные изобразительные средства, яркие лучи солнца и сверкающее море…

И вскоре случилось необыкновенное: портреты писателя-босяка появились везде, даже на коробках конфет и пачках папирос. Рассказы принесли молниеносную славу нижегородскому цеховому малярного цеха. Местà, виденные им, и слова, услышанные от простого люда, – он с жадностью впитал и вернул встреченное в живых, красочных образах. Кругом слышны были толки о новоявленном писателе. Когда слава о Горьком загремела по всей России, в Самаре и Нижнем не верили, что это тот самый бродяга в странной разлетайке.

– Мы присутствуем при рождении знаменитости! – воскликнул Богданович, прочтя очередную восторженную статью о талантливом друге. Слава Горького, неслыханная, какой не знал ни один русский писатель, росла, а вместе с ней улучшалось и материальное положение.

Постепенно в квартиру Пешковых стягивались все нити культурной жизни Нижнего. Здесь гостили: певец Ф. Шаляпин, художники, артисты, писатели.

Если муж отлучался, то постоянно писал домой:

«Сейчас получил твоё письмо – очень милое. Жаль, что в нём мало сказано о Максимке. Мне скучно без него и боязно, что он захворает. Пожалуйста, пиши, как и что он ест. Вчера, гуляя, я нашёл маленький мяч, привезу ему. Чехов говорит, что не видал ещё ребёнка с такими глазками».

В следующем послании Горький сообщал: «Спасибо, Катеринка, за письмо. Я приеду к пасхе, наверное, в субботу. Мы поедем вместе с Чеховым. Он очень определённо высказывает большую симпатию ко мне, очень много говорит мне таких вещей, каких другим не скажет, я уверен. Меня крайне трогает его доверие ко мне, и вообще я сильно рад, очень доволен тем, что он, которого я считаю талантом огромным и оригинальным, писателем из тех, что делают эпохи в истории литературы и в настроениях общества, – он видит во мне нечто, с чем считается. Это не только лестно мне, это крайне хорошо, ибо способно заставить меня относиться к самому себе строже, требовательнее. Он замечательно славно смеется – совсем по-детски. Видимся мы ежедневно…

Но мне за всем этим скучно без тебя и Макса…

Кажется, я пойду к Льву Толстому. Чехов очень убеждает сделать это, говоря, что я увижу нечто неожиданно огромное.

Тут за мной ухаживают барыни – я попробую утилизировать их пустое время. Но, хотя и ухаживают – ты не беспокойся, ибо самой сносной из них лет за сорок, а самая молодая – харя и глупа, как лягушка… Опиши мне как-нибудь Максимкин день, час за часом…

Горький приезжал в Петербург, где встречался со столичными знаменитостями, пришедшими познакомиться с самородком. Бунину обрисовали молодого писателя: ражий детина, в шляпе с громадными полями и с пудовой дубиной в руке. В Ялте, где Чехов свел их, Бунин впервые увидел Горького:

Под крылаткой желтая шелковая рубаха, подпоясанная

длинным и толстым шелковым жгутом кремового цвета,

вышитая разноцветными шелками по подолу и вороту. Только

не детина и не ражий, а просто высокий и несколько сутулый,

рыжий парень с зеленоватыми, быстрыми и уклончивыми

глазками, с утиным носом в веснушках, с широкими ноздрями

и желтыми усиками, которые он, покашливая, все поглаживает

большими пальцами: немножко поплюет на них и погладит…

В тот же день, как только Чехов взял извозчика и поехал к

себе, Горький позвал меня зайти к нему… Показал мне, морща

нос, неловко улыбаясь счастливой, комически-глупой улыбкой,

карточку своей жены с толстым, живоглазым ребенком на руках,

Теперь это был совсем другой человек, чем на набережной, припотом кусок шелка голубенького цвета и сказал с этими гримасами: – Это, понимаете, я на кофточку ей купил… этой самой женщине подарок везу…

милый, шутливо-ломающийся, скромный до самоунижения,

говорящий уже не басом, не с героической грубостью, а каким-то все

время как бы извиняющимся, наигранно-задушевным волжским

говорком с оканьем.*

Стали зарождаться знакомства с артистами, писателями. Горький делился с женой о встречах с Львом Толстым:

Он похож на Бога, на этакого русского Бога… Его интерес ко мне -

этнографический. Я, в его глазах, особь племени, мало знакомого ему,

и – только. Он много раз и подолгу беседовал со мною; когда жил в Крыму

я часто бывал у него, он тоже охотно посещал меня, я внимательно и

любовно читал его книги, – нет человека более достойного имени гения,

более сложного, противоречивого и во всем прекрасного…

Провожая, он обнял меня, поцеловал и сказал:

–– Вы – настоящий мужик! Вам будет трудно среди писателей, но вы

ничего не бойтесь, говорите всегда так, как чувствуете, выйдет грубо -

ничего! Умные люди поймут…

О женщинах он говорит охотно и много, как французский романист,

но всегда с тою грубостью русского мужика, которая – раньше – неприятно

подавляла меня. …

Сегодня в роще он спросил Чехова:

–– Вы сильно распутничали в юности?

Антон Павлович смятенно ухмыльнулся и, подергивая бородку, сказал

что-то невнятное, а Лев Николаевич, глядя в море, признался:

– Я был неутомимый…

Он произнес это сокрушенно, употребив в конце фразы соленое

мужицкое слово и продолжал:

– Есть такие минуты, когда мужчина говорит женщине больше того,

что ей следует знать о нем. Он сказал – и забыл, а она помнит. Может

быть, ревность – от страха унизить душу, от боязни быть

униженным и смешным? Не та баба опасна, которая держит за…, а

которая – за душу.

Вечером, гуляя, Лев Николаевич неожиданно произнес:

– Человек переживает землетрясения, эпидемии, ужасы болезней и

всякие мучения души, но на все времена для него самой мучительной

трагедией была, есть и будет – трагедия спальни…*

Горький, с некоторым удивлением, говорил жене:

–– Знаешь, Катерина, он любит ставить коварные вопросы: что вы думаете о себе, любите ли вашу жену? Лгать перед ним – нельзя…

Ближе других Горький сошелся Чеховым. Однажды Антон Павлович, задумавшись, тихо сказал ему:

–– Такая нелепая, неуклюжая страна – эта наша Россия –

Это стыдно и грустно, а верно: есть множество

людей, которые завидуют собакам…

И тотчас же, засмеявшись, добавил:

–– Я сегодня говорю все дряхлые слова… Значит – старею…

Однажды его посетили три пышно одетые дамы;

наполнив его комнату шумом шелковых юбок и запахом крепких

духов, они  чинно  уселись против  хозяина.

–– А кого вы больше любите – греков или турок? – спросила она.

Антон Павлович ласково посмотрел на  нее и ответил с кроткой,

любезной улыбкой:

–– Я люблю – мармелад…  А вы – любите?..

– Вы славно беседовали! – заметил я, когда они ушли.

Антон Павлович тихо рассмеялся и сказал:

– Нужно, чтоб каждый человек говорил своим языком…

Никто не понимал  так ясно и тонко, как  Антон Чехов…

– Знаете – напишу  об учительнице, она  атеистка – обожает

Дарвина, уверена в  необходимости бороться с предрассудками и  суевериями народа, а сама,  в  двенадцать часов  ночи,  варит в бане черного кота, чтоб достать «дужку» – косточку, которая привлекает  мужчину, возбуждая в

нем любовь, – есть такая косточка…

– Знаете, почему Толстой относится к Вам так неровно? Он ревнует…

Да, да. Вчера он говорил мне: «Не могу отнестись к

Горькому искренно, сам не знаю почему, а не могу… Горький -

злой человек. Он похож на семинариста, которого насильно

постригли в монахи …»

Рассказывая, Чехов досмеялся до слез и, отирая слезы

продолжал:

– Я говорю:  «Горький – добрый». А он:  «Нет, нет, я  знаю.

У него утиный нос, такие носы бывают только  у несчастных и

злых. И женщины не любят его, а у женщин, как у собак, есть

чутье к  хорошему человеку … Уметь любить – значит все уметь…*

Чехов наставлял молодого литератора. Знаменитый писатель, любивший начинающего автора, не был, например, в восторге от того, что в рассказе «Мальва» море «смеялось».

Чехов учил: море не смется, не плачет; оно шумит, плещется, сверкает. Читателям, однако, нравилось, что море может смеяться.

*                  *                 *

Мысли Горького, его чувства, дела, заслуги,

ошибки – всё это имело один-единственный корень -

Волгу, великую русскую реку, – и её стоны…

Ф. Шаляпин

Молодые супруги обожали музыку, посещали концерты. Врожденная страсть к музыке сближала их. Однажды отправились слушать оперу. Гастролер так понравился, что писатель запросто пошел за кулисы и выразил свое восхищение. Ранее они виделись лишь мèльком. На этот раз разговорились. Оказалось, что юность прошла где-то рядом: бродяжничали, грузили баржи, набирались ума…

На следующий день Шаляпин прямо с утра появился в квартире Пешковых и обитался там до конца гастролей, здесь же ночевал, питался и – к великому удовольствию супругов – пел. Проснувшись, он пробовал голос – «О-ого-оо!». Его мощный бас звучал так, что было слышно на улице, и под окнами собиралась толпа. На всю округу неслось – Эх, дубинушка, ухнем!..

Прохожие останавливались, как завороженные, никто не смел произнести ни слова: все наслаждались пением.

Затем, в ходе концерта, где был получен солидный доход, Горькому пришла мысль собрать денег на благотворительные цели. В честь полюбившегося артиста был дан ужин.

Шаляпин поднялся:

– Господа! Говорить – не петь, на это я не мастер, это не по моей части. Вот мастер слова – Алексей Максимович, наше солнышко красное. Я все время возле него вращаюсь: оно и светит и греет. Хорошее дело он затеял – постройку Народного Дома, а денег не хватает. Надо бы, чтоб каждый дал по средствам.

И благославляя, он затянул на церковный лад по-протодиаконовски:

–– Го-спо-оди!..

Покончив с гастролями и получив изрядный куш, Шаляпин пригласил Пешковых на пельмени. Шаляпин и Горький так близко сошлись, что о них, талантливых самородках, стали говорить, как о братьях-близнецах.

* * *

Время шло, и вдовец Адам Богданович стал заглядываться на младшую сестру Екатерины – Александру. Однажды, когда Пешковы уже легли спать, к ним заявились Александра и Адам. Они объявили родственникам, что решили пожениться. Новый год встречали уже двумя молодыми семьями.

Пока Горький писал «Фому Гордеева», Екатерина с сестрой катались на пароходе по Волге. Роман выдвинул Горького в ряд мастеров. Осенью он снова поехал в Петербург, где сошелся с революционерами и составлял прокламации, призывавшие к свержению царя.

Сёстры вернулись в Нижний довольные и отдохнувшие, Александра была беременна, но чувствовала себя хорошо. Ничто не предвещало беды, притаившейся совсем рядом. Через несколько дней Горький сообщил Чехову, чтозахворала сестра жены и, проболев три дня, – умерла. Тетка забрала племянника к себе, в честь матери назвали его Александром.

Наступил Новый 1900 год. Страшная, недавно пережитая трагедия, подавляла хозяйку и окружавших. Больше всех переживала Екатерина Павловна, горячо любившая сестру. Алексей Максимович пристроился в углу с Адамом Богдановичем и читал вслух «Даму с собачкой». Закончив читать, стали обсуждать – и вконец переругались. В этой атмосфере Горький написал откровенное письмо Чехову:

«Огромное Вы делаете дело Вашими маленькими рассказиками, возбуждая в людях отвращение к этой сонной, полумертвой жизни – черт бы ее побрал!

На меня Ваша дама подействовала так, что мне сейчас же захотелось изменить жене, страдать, ругаться и прочее в этом духе. Но – жене я не изменил – не с кем, только вдребезги разругался с нею и с мужем ее сестры, моим закадычным приятелем. Вы, чай, такого эффекта не ожидали?..»

Дочь Катя

После второго ареста мужа Екатерина Павловна дала знать Льву Толстому, который обратился к министру, уверяя, что заключение угрожает жизни литератора: «Я лично знаю и люблю Горького не только как даровитого, ценимого и в Европе писателя, но и как умного, доброго, симпатичного человека».

В результате Горький был выпущен и благодарил Толстого: «Спасибо Вам, Лев Николаевич, за хлопоты обо мне. Из тюрьмы меня выпустили под домашний арест, что очень хорошо, – ввиду близких родов у жены».

Через несколько дней родилась дочь, которую, как и мать, назвали Екатериной.

Мальчиком в семью Горького был принят С. Маршак. Пешковы приютили будущего поэта.

Гости были все знаменитые. Благодушный Репин, говоривший замогильно-

глухим голосом. Глазунов, молодой, но уже грузный… Ждали Шаляпина, старого знакомого Стасовых, с Горьким....

Горький оказался человеком огромного роста, слегка сутулым и совсем не

таким, как на открытке. Вместо блузы, на нем была короткая куртка, наглухо застегнутая… Глаза мне понравились – серо-синие, с длинными ресницами… Я следил за ним из угла, пока Глазунов играл на рояле, пока пел Шаляпин.

Только к концу вечера, после того как я продекламировал свои детские стихи, я очутился рядом с Горьким…

–– Хотите жить в Ялте? Ладно, я это устрою.

Через неделю я получил телеграмму из Ялты: ВЫ ПРИНЯТЫ ЯЛТИНСКУЮ

ГИМНАЗИЮ ПРИЕЗЖАЙТЕ СПРОСИТЕ КАТЕРИНУ ПАВЛОВНУ МОЮ ЖЕНУ

В Ялте меня ласково встретила Екатерина Павловна. С ней было двое ребят, шестилетний Максим и двухлетняя Катюша. Это была небольшая, но дружная и веселая семья. Народу был у них всегда полон дом, то и дело грели самовар.

Здесь я прожил года полтора. И свои, и чужие чувствовали, что всем

живется так славно потому, что в этом доме хозяйка – Екатерина Павловна, такая молодая и приветливая, такая строгая и молчаливая…*

Зимой на даче в Ялте по соседству с семьей М.Горького отдыхала с сестрой тринадцатилетняя Марина Цветаева. Сестры Цветаевы сдружились с пятилетней Катюшей и ее братом Максимом.

«Мы еще их мало знаем, – записала тогда в дневник Анастасия, – но Марина уже, кажется, заболевает очарованием Екатерины Павловны, этой молодой женщины, невысокой, стройной, с нежным смуглым лицом».

* * *

Пешковы возвратились в Нижний. На Волге снова увидели ставшего теперь знаменитым земляка, в блузе, подпоясанной ремешком, в сапогах с короткими голенищами, в которые он вправлял свои черные штаны.

В эту пору Горький написал «Песню о Буревестнике». Цензор доносил: стихотворение произвело сильное впечатление, причём самого Горького стали называть «буревестником революции».

Над седой равниной моря ветер тучи собирает.

Между тучами и морем гордо реет Буревестник,

черной молнии подобный.

То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам,

он кричит, и – тучи слышат радость в смелом крике птицы.

В этом крике – жажда бури!

Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе

слышат тучи в этом крике…

– Буря! Скоро грянет буря!

Это смелый Буревестник гордо реет между молний

над ревущим гневно морем,

то кричит пророк победы:

– Пусть сильнее грянет буря!..

Горьковский призыв стал крылатым. «Буревестника» переписывали от руки, заучивали наизусть. Клич – «Пусть сильнее грянет буря!» – стал символом грядущей революции.

Довольно быстро талантливый самородок выдвинулся в число первых литераторов России, по популярности встав в ряд с такими гигантами, как Толстой и Чехов. Они с теплотой отнеслись к молодому собрату по перу. В 1902 он был избран почетным членом Академии наук, но по требованию царя выборы были признаны недействительными, после чего в знак протеста А.Чехов и В. Короленко покинули Академию.

Поднявшись со дна, Горький стал наиболее знаменитой и обсуждаемой личностью. В 1903 году было продано более ста тысяч его книг. До этого только молва ходила о молодом прозаике, теперь же слава о нем гремела по всей стране. Даже его соперник, Иван Бунин, признал:

Я всегда дивился – как это его на все хватает: изо дня в день на людях, – то у него сборище, то он на каком-нибудь сборище, – говорит порой не умолкая, целыми часами, пьет сколько угодно, папирос выкуривает по сто штук в сутки, спит не больше пяти-шести часов – и пишет своим круглым, крепким почерком роман за романом, пьесу за пьесой! Очень было распространено убеждение, что он пишет совершенно безграмотно и что его рукописи кто-то

поправляет. Но писал он совершенно правильно… А сколько он читал, вечный полуинтеллигент, начетчик!*

* * *

Московский Художественный театр поставил пьесу Горького «На дне», и с того момента она начала путешествовать по многим странам. В ней рассказывается про несчастных, изгнанных из общества, которые ютятся в убогой ночлежке. Жена хозяина ночлежки старается уговорить своего любовника, закоренелого вора, убить мужа.

Среди центральных образов – странник Лука, пытающийся пробудить в отверженных надежду на лучшее. Лука для одних – проблеск, для других – просто юродивый. Многие считают: если правда слишком ужасна, лучше ее вовсе не знать. Однако, человеку необходимо мечтать о том, чего, возможно, никогда не будет, но ради чего стоит жить. Старец Лука обольщает обитателей «дна» утешительной ложью о якобы существующем где-то царстве Добра.

Что нужнее: приукрашенная ложь или суровая правда? – такова суть произведения.

«Ложь – религия рабов и хозяев. Правда – бог свободного человека!» – этим ответом Сатина, автор – на стороне правды. А зрителям невольно вспоминалось пушкинское:

Тьмы низких истин нам дороже

Нас возвышающий обман.

Вскоре после премьеры, между Горьким и Чеховым пробежала черная кошка. Антон Павлович пригласил приятеля на постановку «Чайки». Зал был полон. Когда они появились в ложе, зрители вскочили с мест и устроили бурную овацию, но не Чехову, а Горькому.

«Слава Буревестнику! – неслось со всех сторон. – Человек – это звучит гордо!»

Горький не знал, куда деваться от смущения. Он несколько раз пытался жестами остановить взбесившихся поклонников, кричал, что сегодня чествовать нужно не его, а Антона Павловича, но только подливал масла в огонь. Поняв, что людей не унять, Горький с виноватой улыбкой пожал Чехову руку и ушел.

Очень неуютно чувствовал себя Антон Павлович. Впечатление от постановки было безнадежно испорчено. В душе осталось чувство горечи и обиды.

II. АКТРИСА МАРИЯ АНДРЕЕВА

Театр и жизнь

Вчера еще в глаза глядел,

А нынче – всё косится в стóрону!

Вчера еще до птиц сидел, –

Все жаворонки нынче – вóроны!

М. Цветаева

Посещая театр, Горький познакомился с актрисой Марией Андреевой. Ровесница писателя, на 10 лет старше его жены, Мария, следуя по стопам родителей, выбрала театр. Барышне помогали природные данные: редкая красота и музыкальность. Мария вышла замуж за крупного чиновника, который почти вдвое был старше ее. Родился сын, затем – дочь.

В Художественном театре талантливая актриса играла главные роли, это приносило ей успех и любовь публики. Сама великая княгиня писала портрет актрисы, которую принимали во всех великосветских салонах. Ее красоту запечатлел И.Репин.

Однако интересы актрисы были сколь широки, столь и необычны для дамы ее круга. Андреева вдруг заинтересовалась марксизмом и тайно вступила в ряды РСДРП. Она настолько рьяно увлеклась политикой, что, превратившись в активную большевичку, окунулась в революцию и стала личным другом Ленина. Вождь дал ей партийную кличку «Феномен».

Ранее у нее завязался бурный роман с фабрикантом Саввой Морозовым.

Теперь, получая от Морозова деньги, актриса передавала их большевикам, а они писали заведомую ложь о положении рабочих на фабриках миллионера: якобы люди там жутко голодали и умирали от непосильного труда. Такова оказалась их «благодарность» тому, кто давал деньги и прикрывал от полиции партийцев, занимавшихся тривиальным бандитизмом вплоть до ограбления банков.

Когда Горький появился в ее жизни, об этом узнало все общество. Вместе с актрисой примкнул к большевикам и писатель.

"К ним я и примазался", – сообщал он о себе.

Их первая встреча состоялась на гастролях Художественного. Симпатизировавший актрисе Чехов вместе с Горьким отправились на спектакль; первым шел Антон Павлович, за ним тянулась высокая фигура:

в рубашке, длинные волосы, большие рыжие усы.

–– Как вы великолепно играете! – пробасил Алексей Максимович

На нее глянули его голубые глаза, губы сложились в обаятельную улыбку, своим обаянием он неумолимо завораживал собеседниц. Они стали видеться, и вскоре Горький уже не мог без нее, ощущая, как душа разрывается от захватившей страсти.

Когда она взмахивала длинными ресницами, Алексей Максимович видел в ее темных глазах обжигающий блеск, который вдохновлял его и с каждым свиданием еще больше разжигал увлечение. Алексей спешил к ней, словно на крыльях. Ее муж и дети были на даче. Мария сидела за роялем. Звуки наполняли огромную полуосвещенную комнату. Вошла горничная Олимпиада и сообщила, что пришел писатель.

–– И я полюбила вас. «Проси», – сказала хозяйка. «О, наконец-то, появился!» – нетерпеливо воскликнула она, протянув руку. Ее кожа чутко реагировала на малейшее прикосновение. Вся в белом, она улыбалась. Алексей почувствовал, что рука ее неестественно горяча и дрожит, темные глаза смотрели ласково. Ворот блузки был расстегнут и глубоко обнажал белую грудь. «В грозу музыка особенно волнует», – сказала она, не отнимая руки. Она говорила еще что-то, но Горький не слышал. Он легко приподнял ее со стула и обнял. Склонясь над ней, прижался губами к ее алеющему рту. Они утонули в бесконечном, страстном поцелуе, заставляющем забыть все на свете. Он целовал ее плечи, грудь и слышал ее учащенное дыхание. – Я безумно вас люблю, – шептал гость.

– Боже мой, – тихо сказала Мария, еще плотнее прижимаясь к нему.Сердце ее раскрылось навстречу его страсти, он услышал ее тревожный вопрос: – Что с вами? – Не знаю, – ответил он, охватил ее талию руками и прижался щекою к бедру.

«Что же будет? Что будет с мужем, с Саввой?» – пронеслось у нее в голове. Для него же любовь и смерть были связаны неразрывно. Переживая новую любовную драму, Алексей был близок к безумию. Дождь хлестал все яростнее, были слышны звуки захлебывавшейся воды, стекавшей по стеклам. Он поднял Марию на руки, а она, опрокидываясь спиной на постель, сжимала его и смотрела в его глаза ослепляющим взглядом. В его объятиях Мария ощущала радость. Он наслаждался ее ласками, в ней было что-то певучее. Мария любила, не закрывая глаз, неутолимо, радостно, не уклоняясь от его поцелуев, а наоборот – отвечая ему.

Он удесятерял ласки в стремлении дать ей полное блаженство и сам удивлялся, поняв, что силу эту дает ему Мария, ее горячее, неутомимое тело. Ему хотелось растрогать ее до слез, до необыкновенных признаний, чтоб она обнажила свою душу так же легко, как обнажила свое бунтующее тело.

– Мне кажется, что счастливы – не молодые, а – пьяные, – прошептала она. Встав с постели, она подошла к зеркалу. Поправляя прическу, руки ее дрожали, глаза были широко раскрыты. – Милая, – прошептал Алексей, чувствуя, что Мария с каждым днем становится ему ближе.

Горький был так захвачен новой страстью, что уже в начале 1904 года стало ясно: брак рухнул. Не считаясь ни с чем, он и Мария Федоровна мчались навстречу своему счастью. Горький дарил своей возлюбленной рукописи, на одной из них сделав дарственую приписку, возволявшую актрисе изготовить из сердца автора каблучки.

Мария Федоровна владела французским, немецким и итальянским, понимала масштаб дарования Горького, знала, что она нужна ему, как человек искусства. Она способна была понять и оценить его творения, помочь как читатель и советчик. К тому же она оказалась отличной хозяйкой и секретарем.

Морозов, влюбленный в Андрееву, как впоследствии и Горький, были втянуты ею в революционное движение. Она убедила Морозова поверить большевикам. Чтобы угодить возлюбленной, фабрикант передавал в партийную кассу большие деньги. Один из министров царского правительства заявил: «Морозов дал через актрису, за которой ухаживал, сожительницу Горького, несколько миллионов революционерам».

Когда Мария Федоровна сошлась с Горьким, для Морозова это было большим ударом, но он продолжал откликаться на прихоти красавицы, связанные с вымогательством денег для большевиков. Ревниво поглядывая на янтарный мундштук с бриллиантовой змейкой в руках Горького, знаменитый миллионер, с плоским лицом и калмыцкими глазками, зная что это подарок Андреевой, укорял ее: «Ну что ты, Мария, нашла в этом грубом безродном мужлане? Ну что в нем такого примечательного? Неужто я, с дипломом Кембриджа, хуже его?»

М. Андреева же всегда тепло отзывалась о Морозове: «Мы любили друг друга крепкой хорошей любовью долголетних друзей, и я горжусь такими отношениями с одним из благороднейших людей, встретившихся мне в жизни, считаю – незаслуженным с моей стороны счастьем».

–-Экий омерзительный тип, в самом деле! – в сердцах однажды воскликнул Савва Тимофеевич, крепко поругавшись с Горьким. – Зачем он представляется босяком?

Фактически театром управлял меценат Савва Морозов, при его поддержке театр расцвел. Сильный мужчина, в личной жизни Савва Тимофеевич был подкаблучником. Чтобы полностью подчинить театр себе, уставшая от конкуренток Андреева придумала поставить спектакль не на сцене, а в жизни: уйти временно из театра. Расчет был таков: Морозов перестанет субсидировать Художественный, а потом Савва, Горький и она создадут новый театр. Кавалеры согласились, но время внесло коррективы в задуманный сценарий. В стране назревала революция. К концу 1904 года уже ни Морозову, ни Горькому было не до театра. 9 января 1905 года, в день Кровавого воскресенья, Андреева серьезно заболела, слегла. Мужчины бросились к ней.

Вскоре матери Морозова надоело наблюдать, как Савва транжирит фамильный капитал на Андрееву и на смутьянов-террористов. Савву Тимофеевича признали душевнобольным и отправили лечиться в Ниццу.

От всех этих волнений здоровье Саввы действительно сильно расстроилось. У Морозова снова требовали денег, но на этот раз Савва решительно отказал. Потеряв любовницу, покинутый всеми, презираемый окружавшим его обществом, Морозов при весьма загадочных обстоятельствах был найден с пулей в сердце. Вроде бы покончил с собой. Рядом с убитым – без подписи записка, с просьбой – никого в смерти не винить. Почерк, похоже, был подделан. Товарищам по партии Андреева сообщила, что Морозов, желая ее обеспечить, выдал ей страховой полис на 100 тысяч рублей.

В результате загадочной гибели, которую назвали самоубийством, «Феномен» деньги получила. Андреева взяла эти кровавые ассигнации, потому что они нужны были Ленину. Для своих нужд любовники оставили сорок процентов, остальное передали партии. Это было странное явление, когда предприниматель поддерживал несущих гибель ему и его классу.

Писатель лично вкладывал большие средства в подготовку революции. Позже в газете «Новая жизнь» Горький напишет: «За время с 1901-го по 17-й год через мои руки прошли сотни тысяч рублей на дело Российской социал-демократической партии. Из них мой личный взнос исчисляется десятками тысяч рублей, а всё остальное черпалось из карманов «буржуазии».

Относительно оставленной жены Горький высказался открыто:

«Что касается до моих отношений к Екатерине Павловне – этого словами не поправишь, а только запутаешь еще хуже. Отвечать на ее отношения ко мне – ненормальные теперь, то есть новые для нее и для меня – мне нечем».

Писатель не собирался отступать и считал, что имеет право жить согласно своим чувствам, предоставляя Екатерине Павловне возможность жить своей жизнью. Драма в душе оставленной жены не утихала и осталась незаживающей раной на всю жизнь. Несмотря на то, что в дальнейшем у Горького было много близких женщин – видных, красивых, статных, – только разлучницу Андрееву возненавидела Екатерина Павловна до конца своей жизни, считая, что все беды начались из-за неуемной актрисы.

Алексея Пешкова кроме детей всерьез связывала с Екатериной Павловной общая приверженность революционным идеалам.

9 января 1905 года Горький описал ей, в чем участвовал и что видел своими глазами:

«Сегодня с утра, одновременно с одиннадцати мест, рабочие

Петербурга в количестве около 150 тысяч двинулись к Зимнему дворцу для представления государю своих требований общественных реформ.

У заставы войска встретили их девятью залпами – в больнице раненых 93 человек, сколько убитых – неизвестно. Зимний дворец и площадь пред ним были оцеплены войсками… Вокруг войск и дворца собралось до 60 тысяч рабочих и публики, сначала всё шло мирно, затем кавалерия обнажила шашки и начала рубить…. говорю как очевидец бойни. … престиж царя здесь убит – вот значение дня…

Итак – началась русская революция, мой друг, с чем тебя искренно и серьёзно поздравляю. Убитые – да не смущают – история перекрашивается в новые цвета только кровью.

За меня – не беспокойся… увидимся. Береги себя и Максима, прошу тебя! И сделай из него смелого, честного человека.

… я должен буду съездить в Ригу – опасно больна мой друг Мария Фёдоровна – перитонит. Это грозит смертью, как телеграфируют доктор и Савва. Но теперь все личные горести и неудачи – не могут уже иметь значения, ибо – мы живём во дни пробуждения России.

Береги Максима, повторяю, и береги себя, прошу.

Ну – и будь здорова, пока. Крепко жму твою руку, друг мой».

Из-за политизированной актрисы Алексей Максимович оставил жену с семилетним Максимом и трехлетней Катей. Отношения были дружеские, но когда стало ясно, что Горький не вернется, оставленная жена с двумя детьми отправилась за границу, надеясь там найти успокоение…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.