Тень на занавеске

Серия «Таинственные рассказы»

Перевод с английского Людмилы Бриловой, Анастасии Липинской, Наталии Роговской

Серийное оформление и оформление обложки Егора Саламашенко

© Л. Ю. Брилова, составление, перевод, 2024

© С. А. Антонов, сведения об авторах, 2024

© А. А. Липинская, перевод, статья, 2024

© Н. Ф. Роговская, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

Игры с духами
Заметки на полях готических новелл

«Случалось ли вам, дорогой читатель, подпасть под чары?» Так начинается первая новелла этого сборника, и, надо заметить, на вопрос рассказчика любой знаток историй с привидениями может смело ответить «да». Вовсе не потому, что верит в колдовство, – в основе этого старинного жанра совсем другие чары, те, при помощи которых искусный повествователь завладевает своей аудиторией. Начиналось все бог весть как давно, в дописьменные времена, и эта традиция дожила практически до наших дней – наверняка кто-то из читателей вспомнит, как в детстве слушал или даже рассказывал «страшилки» в летнем лагере. А литературным новеллам о призраках и иных потусторонних созданиях положили начало писатели рубежа XVIII–XIX веков, отлично понимавшие, как их читателям не хватает чего-то таинственного и пугающего, все же эпоха Просвещения закончилась совсем недавно.

«Лекарь из Фолкстона» – самый ранний из представленных в этой книге рассказов, он был создан в романтическую эпоху, когда небывало возрос интерес к народному творчеству и к наследию Шекспира, которого обильно цитирует Барэм, и подзаголовок его («Рассказ миссис Батерби») напоминает об устных истоках жанра. Надо заметить, фигура рассказчика долгие годы оставалась характерной особенностью историй с привидениями, и не только в качестве дани традиции: все же читатели Нового времени, пусть и увлекались зачастую спиритизмом и не отказывались полностью от суеверий (мы же все помним про черных кошек и плевок через левое плечо?), были люди рационально мыслившие, они застали взлет науки и техники, а потому столь любимые ими жуткие рассказы искусно балансировали на грани веры и скепсиса: если мы услышим о странном и невероятном не напрямую, а «кто-то сказал, что кто-то ему поведал», то кто разберет, где там правда? А значит, можно бояться в свое удовольствие, понарошку, не рискуя утерять привычное здравомыслие. К тому же в случае «Лекаря…» действие рассказа отнесено к XVII столетию, когда и нравы были совсем иные, а временнáя дистанция позволяет свободно вводить фантастический элемент, который в случае чего легко можно списать на суеверия наших предков.

Но прошлое здесь – не только пора, когда жили и здравствовали травники и чернокнижники, оно обрисовано явно с любовью и ноткой ностальгии: чего стоит одна только сцена угощения, после которой читателю точно захочется отведать пирога с дичью! И конечно же, автор зачастую выступает в роли любознательного антиквария, щедро делящегося подробностями местной истории и географии: например, описывая равнину Олдингтон-Фрит, он сообщает, что именно здесь начинала свой путь прорицательница Элизабет Бартон (и несколько бестактно шутит относительно постигшей ее участи), да и другие загадочные личности, явно причастные к колдовству. Мир реальный и мир художественного вымысла сплетаются друг с другом до неразличимости, и просвещенному читателю это может напомнить творения Вальтера Скотта, не только мастера исторического романа, но и автора едва ли не первых «каноничных» готических новелл («Комната с гобеленами», «Зеркало тетушки Маргарет»).

Между прочим, эта история, рассказанная живо и не без иронии, была одной из глав книги «Легенды Инголдсби» (где Инголдсби – псевдоним автора), весьма известной в истории «страшного» жанра, пользовавшейся некогда большой популярностью и повлиявшей на таких разных авторов, как Генри Джеймс, Генри Райдер Хаггард, Редьярд Киплинг, Герберт Уэллс, Пелам Гренвилл Вудхаус. В собрании причудливых рассказов, основанных на старинных легендах, нашлось место и юмору, и обширным познаниям автора, и, пожалуй, настало время познакомить русского читателя с одним из вошедших в книгу рассказов.

Еще одно имя, некогда громкое, а ныне почти забытое, – Шарлотта Ридделл. В свое время она прославилась как автор социальных романов и, конечно, историй с привидениями: тут нет ничего удивительного, многие писатели викторианской Англии, сколь угодно серьезные и сколь угодно прочно обосновавшиеся ныне в школьной программе (начиная с великого Чарльза Диккенса), отдавали должное «страшному» жанру. «История Диармида Читтока» авторства Ридделл интересна тем, что она одновременно несет в себе черты еще одного жанра, формировавшегося в те времена, – детективного.

Цивилизация XIX столетия, как лукаво замечает автор, разительно отличается от мира столетней давности: плывут пароходы, мчатся поезда, жизнь наполнена неслыханным комфортом, а молодые джентльмены, такие как герой этой истории, отчего-то бегут «в пустыню», подобно древним пророкам, оставляя прекрасных девиц в недоумении. Но, надо полагать, что-то все же остается неизменным: ведь фамильное гнездо друга главного героя, Диармида Читтока, такого же разочарованного, удалившегося от мира молодого человека, – это самый настоящий замок, как в старинных (между прочим, готических!) романах, овеянный духом ирландских легенд. И вот читатель настраивается на романтический лад, но тут его поджидает очередной сюрприз: замок, конечно, когда-то был, а теперь на его месте стоит обычный загородный особняк, достаточно просторный и уютный, чтобы вызвать зависть у небогатого Сирила Дансона, но при этом отнюдь не наводящий на мысли о тайнах и чудесах.

Но ни авторская ирония, ни абсолютно обыденная обстановка не мешают тому, что тайны и чудеса в рассказе (а точнее, маленькой повести) все же будут. Вот, например, Уна Ростерн – дочь полицейского, в которую безответно влюблен Читток (и, похоже, почти влюбился Дансон); отец ее некоторое время назад загадочным образом исчез, и версии по этому поводу существуют самые разнообразные – не забываем, что дело происходит в глуши, где немногочисленные местные жители развлекаются сплетнями да пересудами. Чем не завязка детектива – странное исчезновение и, возможно, убийство служителя закона! Действительно, криминальные истории не только складывались как отдельный вид повествования почти синхронно с готической новеллистикой – между двумя жанрами существует большое сходство. И там и там герои оказываются перед некой загадкой, требующей разрешения, вот только в готике финал не приносит с собой полную ясность и торжество справедливости: представление о справедливости, свойственное данному жанру, довольно своеобразно, а «обвиняемого» ну никак нельзя арестовать и отдать под суд, ведь тут действуют сверхъестественные силы, над коими земной закон не властен. Существуют, к слову, и «оккультные детективы» – этакие жанровые гибриды, истории, где персонаж совершает настоящее расследование, но в мире, где возможно нечто потустороннее, – причем их расцвет приходится на то время, когда создавалась «История…», или чуть позже. Вообще, поздние образцы жанра (любого!) часто носят гибридный характер, а готическая новеллистика со временем становится еще и все более изощренной по структуре и все чаще наполняется разного рода отсылками и намеками; вот и в нашем примере рассказчик в числе прочего упоминает Лилиас, героиню романа ирландского писателя Шеридана Ле Фаню, одного из «отцов-основателей» истории с привидениями.

Чем закончится рассказ о злосчастном Читтоке, предлагаем вам узнать самостоятельно, но с полной ответственностью заявляем: будут там и вой ветра (или вовсе не ветра?), и потайная дверь, а самое главное – некоторые загадки так и останутся непроясненными. Обычно последнее считается признаком непродуманного, смазанного финала, но под пером Шарлотты Ридделл становится скорее изящной недосказанностью, дающей простор читательской фантазии.

Автор следующих двух новелл, включенных в наш сборник, – фигура весьма колоритная. Сэйбин Бэринг-Гулд был священником, поэтом, собирателем фольклора, отцом пятнадцати детей и автором почти устрашающего количества книг на разнообразнейшие темы. С его наследием опосредованно соприкасались многие, сами того не зная: «Книгу оборотней» (нечто вроде научно-популярного труда, собрание исторических и фольклорных свидетельств) внимательно прочел Брэм Стокер, работая над знаменитым «Дракулой».

Новелла нашего мастера на все руки «На крыше» воспроизводит один из наиболее распространенных, классических сюжетов. Немолодой джентльмен собирается снять дом, пожить в нем с женой и, если все понравится, выкупить его, но буквально с самого начала поступают тревожные «звоночки», которые наш герой как будто не понимает (а внимательный и искушенный читатель видит и даже начинает догадываться, в чем, собственно, дело). Хозяин, лицо пусть и заинтересованное, советует повременить с покупкой, слуги боятся идти спать… Возможно, и вы уже поняли в общих чертах, однако же готическая новелла – жанр особенный, она действительно зачастую оперирует традиционными мотивами и сюжетными схемами, здесь важно не «что», а «как». Бэринг-Гулд – на удивление обаятельный рассказчик, он умеет и напугать (не до мурашек, но больше здесь и не нужно), и позабавить читателя картиной: интеллигентный толстяк на глазах у переполошившихся домочадцев лезет на крышу. Зачем? И почему так важно упомянуть о пожаре в западном крыле дома? А вот это вам предстоит узнать самим.

Возможно, главный секрет нехитрой истории про крышу в том, что за ней стоит не просто мастерство автора, но и его начитанность, знание массы подобных рассказов и понимание того, как они устроены. Вторая его новелла также, несомненно, выдает почерк ученого антиквария. Начнем с того, что действие рассказа «Крауди-Марш» происходит в Корнуолле, регионе, славящемся своими археологическими памятниками и фольклором с заметными кельтскими элементами (достаточно вспомнить рассказ Э. Ф. Бенсона «Храм» – как раз про дольмены Корнуолла), а буквально на первой странице нам предлагают полюбоваться холмом Браун-Уилли, вернее, тором (это слово добавляет местного колорита), и сообщают его точную высоту и гипотезу, согласно которой древние использовали возвышенность в качестве маяка. Обилие топографической информации может в первый момент обескуражить, но не забываем – Бэринг-Гулд знает толк в искусстве повествования: чего стоят «склизкие щупальца», напоминающие о мифических Сцилле и Харибде, запоминающаяся, выразительная и жуткая деталь, при этом вполне объяснимая, ведь Крауди-Марш, где происходит действие, – это болото.

В целом история, бесспорно готическая по колориту, представляет собой притчу: странные видéния, явившиеся рассказчику, очевидно имеют аллегорический характер с оттенком назидательности, – возможно, здесь писатель вспоминает о своей основной профессии и в каком-то смысле читает проповедь. Но, по словам известного киноперсонажа, лучше всего запоминается то, что было сказано последним, и потому впечатление морализаторства (правда, поданного в самом что ни на есть готическом антураже) перекрывает красочная фантасмагория: то ли Дикая охота, то ли просто несущиеся по небу облака. Как водится, готическая новелла оставляет возможность и для того, и для другого толкования, благо картина показана глазами двух разных персонажей.

Луиза Болдуин, автор еще двух новелл в нашей антологии, – личность по-своему не менее интересная; поражают воображение ее семейные связи: родная тетка Киплинга, мать премьер-министра Стэнли Болдуина, близкая родственница сразу нескольких художников-прерафаэлитов. И как писательница миссис Болдуин была весьма многогранна: перу ее принадлежат романы, «страшные» рассказы, поэтические произведения, книги для детей. «Тень на занавеске» – возможно, самый известный ее текст, чем-то похожий на гулдовскую историю про крышу, но рассказанный уже не антикварием, а поэтессой; во всяком случае, описание старого дома в самом начале выглядит почти стихотворением в прозе. Готика всегда была в первую очередь «про атмосферу» – понятно, в каком окружении жила и работала Болдуин, но вспоминается и ее знаменитая предшественница, автор романов «тайны и ужаса» Анна Радклиф, мастерски живописавшая пейзажи (и, между прочим, часто использовавшая стихотворные вставки в прозаический текст). Но перед нами не старинный роман, а довольно поздняя готическая новелла, и красочная поэтическая картина прерывается вполне обыденной сценкой: этот самый дом обсуждает пожилая пара – он им приглянулся, отчего бы не арендовать?

У героя странное хобби: снять старый дом, привести его в порядок, затем… покинуть этот и арендовать другой все с той же целью. Энергичный старый джентльмен называет это «создавать из хаоса порядок», а вот его жена и дочь не в восторге – еще бы, отец семейства творит, абсолютно не задумываясь о том, как они устали бесконечно переезжать. И об этом Болдуин повествует, не меняя тона, выстраивая безупречные по красоте, чуть архичные конструкции и используя метафоры вроде «демона непоседливости», что, разумеется, создает комический эффект. Есть теория, согласно которой готика в принципе невозможна без толики иронии; как минимум для готической новеллистики это справедливо – и объяснимо: здесь цель – не столько напугать читателя до потери сознания, сколько увлечь, развлечь, нагнать ужаса, но как будто не совсем всерьез. Есть по-настоящему страшные и мрачные истории без нотки юмора, игрового начала, но их все же не большинство.

Еще один момент, на который стоит обратить внимание, – это современные технологии. Классическая готика (роман «тайны и ужаса») тяготела к старине, к живописанию давних причудливых обычаев, которые сами по себе в глазах современного человека достаточно «волшебны» и порой пугают, но готическая новелла, как правило, изображает мир, близкий и понятный читателю, а зловещие чудеса приходят из иных пространств и времен. Это одновременно развлекает и страшит, ведь создается впечатление, что сколь угодно благоустроенная жизнь по новейшим стандартам и сколь угодно рационалистическое мировоззрение не гарантируют ни покоя, ни безопасности. Вот и герой «Тени…» наивно полагает, что раз уж он провел в доме электричество, то никакие призраки ему точно не грозят. Однако близится Рождество, а это время особенное: традиционно рождественским вечером у камина рассказывали истории о призраках, и этот милый обычай на самом деле является отголоском весьма архаичных представлений о том, что в определенные моменты грань между нашим и потусторонним миром становится проницаемой. Стало быть, спокойствие мистера Стэкпула не вполне обоснованно – его ждет жутковатое приключение и, возможно, самая экзотическая в его долгой жизни причина отправиться на поиски очередного старого дома.

Другая история авторства Болдуин, «Как он покинул отель», тоже связана с современными технологиями: это рассказ лифтера. На рубеже XIX–XX веков лифты еще не стали обыденностью, вот и описанный в новелле располагается в большом дорогом отеле – чем не замок? Рассказчик с гордостью делится тем, как здесь все технически безупречно, красиво и богато, а выучка военного помогает ему безукоризненно выполнять свои обязанности. Но вот в гостинице селится некий полковник, суровый, немолодой, с бледным лицом. Понятно, что основные события будут связаны с ним, – и поразительно, насколько устойчива традиция, лежащая в основе литературной готики: бледный, со шрамом на щеке персонаж, обладающий странными привычками (он никогда не садится в лифте), тут же вызывает определенный набор ассоциаций. Впрочем, этот рассказ написала Болдуин, и, значит, читателя не столько напугают или удивят (сюжет, если присмотреться, вполне традиционный, с фольклорными корнями), сколько порадуют безупречно стильным исполнением и убедительнейшим голосом повествователя.

А вот большой рассказ Гранта Аллена «Курган Паллингхерст» как раз расширит наше представление о том, какой может быть готика – и как выглядят призраки. Необходимо пояснить, что описанное в «Кургане…» избранное общество, «распахивающее шлюзы своего красноречия» относительно науки, разного рода тонких материй и старинных баллад, – вполне типичная для той эпохи картина, пусть и описанная с долей иронии (недаром центральный персонаж – журналист, то есть фактически профессиональный наблюдатель, тот, кто может себе позволить взгляд со стороны). Действительно, во второй половине XIX – начале ХХ столетия интерес к оккультным явлениям, фольклору, мифологии чрезвычайно возрос, причем он словно бы расположился между двумя полюсами: кто-то писал и читал ученые труды, а кто-то занимался столоверчением. Строго говоря, для той эпохи строгой границы между одним и другим не существовало, – к примеру, Общество психических исследований изучало, в числе прочего, призраков, которых пыталось зафиксировать на фотопленке и даже взвесить. Да и судьбы известных писателей отражают эту тенденцию: Брэм Стокер долго и основательно подбирал материалы для «Дракулы» в библиотеке Британского музея, штудируя книги по фольклористике, а Артур Конан Дойл, врач по профессии, человек ярко выраженного научного мировоззрения, после гибели сына на войне обратился к оккультизму. Так что не стоит удивляться, читая, как героиня рассказа Аллена, агностика и популяризатора науки, возмущается при малейшем упоминании призраков, однако привечает у себя завзятых любителей мистики не меньше, чем врачей, журналистов и ученых.

Аллен поднимает, пусть и в несколько ироническом ключе, еще один животрепещущий вопрос: как выглядят привидения? Если отбросить современные мультяшные образы вида «летающая простынка с глазами», призрак – это дух умершего, выглядящий и, очевидно, одетый так же, как и покойный в свой последний час. Но если представить этакую бесплотную сущность в средневековых латах или камзоле и парике не так уж сложно, то призрак в облачении римского легионера – это уже что-то совсем странное. Не то чтобы в Риме не верили в привидения (есть даже античная комедия с таким названием, герой которой, беспутный юноша, кутит в отцовском доме, но, дабы избежать наказания, сваливает сопутствующий шум понятно на кого), просто… такой образ почему-то не укладывается в голове. Герои «Кургана…» развивают по этому поводу целую философию, но судьба готовит одному из них встречу, которая полностью перевернет сложившиеся у него представления. Ну и отдельная просьба к любезным читателям: если у вас вдруг разболится голова, применяйте более современные и безопасные лекарства, чем то, которым пользовали бедного Рудольфа Рива.

Медицинскую тему подхватывает новелла, давшая название нашей антологии, – «Ночной визит» Генри ван Дайка. Речь в ней идет в прямом смысле слова о визите – врача к пациентке. Врачи, наряду с учеными и военными, – едва ли не самые распространенные персонажи готических новелл, и даже понятно почему: это люди рационально мыслящие, не готовые слепо верить в разного рода загадочные явления, а потому их встреча со сверхъестественным может выглядеть особенно эффектно.

Ван Дайк умело и деликатно выстраивает текст: тут и толика поэзии штата Нью-Джерси осенью, и чтение Бальзака, наводящее грусть на молодого доктора Кармайкла, и вот вы уже погрузились в мир, где вроде бы нет ничего колдовского, а нужный настрой присутствует. А когда герой радуется, что в городке, где он ведет частную практику, не пользуются популярностью «мистические бредни», досужий читатель согласно кивнет, тогда как его более умудренный собрат насторожится: ведь законы жанра предполагают, что подчеркнуто мирная обстановка, как будто противоречащая самой мысли о тайнах и ужасах, непременно обманчива, это буквально затишье перед бурей. Но тогда получается, что и необычайно красивая и обаятельная дама средних лет, пациентка, к которой вызвали врача, тоже что-то скрывает? «У этого места есть странное волшебство. Вы разве не чувствовали? И как вы его объясняете?» – спрашивает она, и тут впору задуматься не только мистеру Кармайклу, но и нам. И еще один обманчиво простой прием, который в умелых руках может обрести большую силу – как будто бы случайный подбор слов. «Дом стоял замкнутый, как гробница» – это можно счесть безобидной метафорой, употребленной ради наглядности, и расхожим выражением или даже вовсе не заметить при первом чтении рассказа, когда читатель обычно погружен в атмосферу повествования и больше всего на свете хочет узнать, чем же все закончилось, но задним числом становится понятно, что все неспроста. Так, в рассказе Марджори Боуэн «Тарелка из сервиза Краун-Дерби» трава у дома с привидениями «мертвая»: на дворе ноябрь, понятно, что свежей зелени просто нет, однако можно сказать «сухая», «пожухлая», да как угодно, а писатель говорит именно то, что он говорит.

Вы уже заметили, что готическая новелла – жанр весьма традиционный и некоторые сюжеты кочуют из текста в текст (дом с привидениями, жених-мертвец и т. д.), так что прелесть хорошей истории – не столько в новизне, сколько в мастерском исполнении, но есть и еще один нюанс: радость узнавания, как в том же «Ночном визите», когда читатель, распознавший «звоночки» и видящий, в каком направлении ведут его догадки, получает дополнительное удовольствие.

Но не будем забегать слишком далеко вперед и лучше познакомим вас с нашим следующим героем. Джон Дэвис Бересфорд дал своей новелле «Рассказ исследователя психических явлений» подзаголовок «Скептик-полтергейст», и она доносит до нас отголоски бурных дискуссий начала ХХ столетия не в меньшей степени, чем рассказ Гранта Аллена. Рассказчик, член уже знакомого нам Общества психических исследований, и начинает-то с того, как он однажды решил, что занимается шарлатанством, и отказался от всяческого оккультизма в пользу «позитивной» науки, а сама история – про события, подтолкнувшие его к столь радикальной переоценке ценностей. Не странно ли читать нечто подобное в мистической новелле? Отнюдь. Мы уже знаем, что истории с привидениями не имеют целью ни убедить нас, ни разубедить, ни непременно напугать, более фундаментальным их признаком является момент удивления, когда один пласт реальности вдруг стыкуется с другим, открывается некая тайна и герои вынуждены изменить свои представления о действительности.

И вот наш доблестный рассказчик повествует о том, как он поехал выяснять причину загадочных явлений в доме своего друга Слиппертона. Все очень просто, деловито: бытовые хлопоты (придется самому быть «на хозяйстве» – деревенские жители суеверны, и их будет не уговорить наняться в качестве прислуги), рабочий блокнот, электричество, водопровод. Но пытливого исследователя поджидает нечто совершенно неожиданное. Слиппертон жаловался на полтергейст – этим словом немецкого происхождения (буквально означающим «шумный дух») называют явления, не связанные с каким-то конкретным существом вроде домового: посторонние шумы, возгорания, самопроизвольное перемещение предметов. Собственно, рассказчику эта тема близка и понятна, а вот что его поджидает в доме друга – отдельная история, главный секрет которой мы не раскроем. Скажем лишь одно: философские дискуссии с призраком на тему реальности и доказательности – занятие увлекательное, пусть и довольно опасное… для ваших убеждений. По сути, Бересфорд взял ту самую идею неопределенности, подспудно присутствующую в готических новеллах, и сделал ее темой своего рассказа.

Но далеко не все поздние готические новеллы столь причудливо играют с традицией, некоторые обращаются к ней напрямую – так, «Сбор друзей на острове Смоки» Люси Мод Монтгомери возвращает нас к представлению о связи призраков с идеей правосудия, бытовавшей еще в Средневековье. Другое дело, что действие происходит в Канаде в первой половине ХХ столетия и некоторые детали отсылают к вполне современным нравам. Некоторые гости – Bright Young Things (в русском переводе рассказа «талантливая золотая молодежь», прозвище молодых представителей богемы и светского общества в Лондоне 1920-х годов), у одной из присутствующих девушек есть диплом бакалавра, а пожилая дама словно сошла с картины Уистлера.

Что интересно, герои «Сбора…» развлекаются, рассказывая друг другу истории с привидениями. Жанр прекрасно «помнит» о собственных устных корнях. Зачастую это выражается в наличии рассказчика, как в классической новелле Амелии Эдвардс «Карета-призрак», и тогда читатель волен воспринимать события как условно реальные или порожденные субъективным восприятием персонажа. А может быть как здесь – целая компания радостно пугает друг друга, но после столь насыщенной теории сталкивается с «практикой», причем не сразу понимает, что, собственно, произошло. Правда, как мы уже знаем, если очень внимательно вчитываться, то можно заметить некие признаки, позволяющие догадаться, к чему все идет, пусть и не раскрыть секрет до конца. А мы не будем портить вам удовольствие, просто напомним о важности деталей – подлинной «души» готической новеллистики.

Другой рассказ Монтгомери словно напоминает о том, что она в первую очередь популярная детская писательница. Герои «Закрытой двери» – компания ребятишек с богатым воображением, которые однажды отправляются незнакомой дорогой через лес и луга на чай к бабушке. Звучит почти как сказка – да, в сущности, рассказы о привидениях и есть близкая родня сказок: они то пугают, то развлекают, погружая читателя в мир волнующих тайн. Даже с точки зрения ученого это родство вполне обоснованно: фольклорные корни, персонажи (ведьмы и чернокнижники, демоны, чудовища – в «историях с привидениями», а именно так буквально переводится английское название жанра, помимо призраков встречается много разных занятных существ) и даже некоторые законы сюжетосложения – например, троичность (три персонажа, три раза производится какое-то действие и проч.) и непременное нарушение запрета (тут-то понятно: если герои не пойдут туда, куда ходить нежелательно, и не сделают то, чего лучше бы не делать, история вовсе не состоится).

«Закрытая дверь…» не просто похожа на сказку, ее маленькие герои сами воспринимают мир именно в таком ключе – они думают, что за любой дверью может таиться что-то невероятное, слушают и рассказывают чудесные истории и легенды. Другое дело, что мир вовсе не сказочен и до ребят доносятся отголоски взрослых проблем: бедность, разлуки, ревность, дележ наследства. А тем самым наследством была драгоценная жемчужина необычайной красоты – «павлинья», то есть переливающаяся оттенками зеленого, синего, фиолетового. Такие жемчужины действительно существуют и весьма высоко ценятся, но для ребят из рассказа представляются чем-то волшебным, тем более что одной из девочек довелось жить в Индии и слышать удивительные истории.

Интересно, что, по заверению рассказчика, повзрослевшие участники того необычайного приключения не горят желанием о нем рассказывать, а одна из них пытается убедить себя, что это был сон. Но читателям, ясное дело, страшиться нечего, и мы с чистой совестью приглашаем их заглянуть за закрытую дверь. Здесь уместно привести слова из молитвы маленькой Рейчел, дочки миссионера: «ничего нельзя исправить, покуда дверь заперта».

В мир взрослых забот и по-настоящему жутких чудес возвращают нас новеллы Джона Бакана. Первая из них, «Ветер в портике», изначально была частью цикла «Клуб непокорных». Клуб объединил молодых ветеранов Первой мировой, собиравшихся вместе, чтобы рассказывать друг другу истории, и эта привычка в какой-то степени поддерживает травмированных войной героев. Иногда можно встретить утверждение, будто после 1914 года готическая новелла пришла в упадок, ибо слишком много было вокруг реальных, невыдуманных ужасов. Но это неверно: трагические события в реальном мире не столько уничтожили жанр, сколько способствовали его трансформации, поиску новых тем и переосмыслению старых. Как видим, даже рассказывание удивительных историй рассматривается тем же Баканом, служившим в Красном Кресте, как своего рода терапия. Характерно, что Найтингейл, центральный персонаж и рассказчик «Ветра в портике», герой войны, а в мирной жизни – тихий и застенчивый преподаватель античной литературы из Кембриджа, не любит упоминать о своих подвигах, а вот поведать о таинственном приключении, случившемся еще в предвоенное время, все же соглашается, пусть и в письменной форме.

Рассказ Найтингейла напрямую касается его «штатской» специальности – речь идет о том, как он ездил в провинцию к одному чудаку-антиквару посмотреть редкое издание древнегреческого поэта Феокрита. Но есть здесь и иная тема – римское наследие в Британии. Ее в разговоре поднимает другой член клуба, Хэнней, замечая, что по какой-то непостижимой причине римские поселения, весьма развитые, как будто не оставили следа в истории, лишь невыразительные руины и отдельные топонимы. Друзья, историк Пекуэтер и филолог-классик Найтингейл, готовы оспорить это суждение. Надо полагать, и сам автор новеллы ассоциативно связывает две империи – Римскую и Британскую – и, разумеется, поднимает одну из фундаментальных тем готики: власть прошлого над нами. Полуобразованный сквайр Дюбеллей начинает с простого интереса к римским древностям, с собирания архитектурных фрагментов, а вот чем все заканчивается… Этого мы, конечно, не скажем, лишь намекнем, что описанная в рассказе бородатая горгона действительно существует и хранится в коллекции Британского музея.

Найтингейл завершает свое повествование словами: «Через полтора месяца разразилась война, и мне хватало других забот». Так-то оно так, но выше закаленный ветеран, человек легендарной отваги сам замечает, что поездка в Шропшир изрядно напугала его и возвращаться туда он отнюдь не жаждет. Иначе говоря, готический ужас и ужас реальный друг друга не отменяют, скорее перекликаются между собой, и страшные рассказы становятся способом осмысления трагического опыта.

Завершающая сборник новелла Бакана «Песня веселых каменщиков» принадлежит к циклу, непосредственно продолжающему «Клуб непокорных». Члены «Клуба четверга», по уверению рассказчика, погрузились в житейское и злободневное, однако и в этом кругу иной раз можно услышать нечто удивительное. Вот так однажды речь заходит о внезапных смертях, и один из собеседников заявляет, что современная наука, вполне вероятно, сможет найти объяснение призракам и прочим загадочным явлениям. Это не новая тема – с той, однако, разницей, что в тридцатые годы прошлого столетия в ход шла уже, к примеру, эйнштейновская физика.

Герой «Песни…» приезжает к другу в имение, которое тот неожиданно получил в наследство. И как раз в этот момент искушенному любителю готических новелл пора насторожиться, ведь старинный дом, стоящий уединенно, – это классическая локация страшных историй, тем более что друг – увлеченный антикварий и он не только показывает гостю изумительные пейзажи и архитектуру, но и повествует о темной стороне жизни средневековых зодчих. Внимательный читатель, еще не забывший «Ветер в портике», легко уловит знакомые мотивы и даже опознает имя языческого божества Вауна, придуманного самим Баканом. Писатель явно любит тему языческого наследия, которое проступает из-под тонкого налета цивилизации, вот только рассказывает об этом одновременно жутковато, увлекательно и очень убедительно, насыщая повествование множеством исторических и квазиисторических подробностей, так что, когда Лейси, хозяин поместья, сообщает о загадочной смерти целого ряда своих предков, лиц явно вымышленных, но друживших с Генрихом Восьмым, бороздивших моря с Уолтером Рэли, участвовавших в знаменитых баталиях, ему легко поверить. А уж приезжий и на собственном опыте убедился, что место и впрямь жуткое и колдовское. Но при чем здесь каменщики – и от чего на самом деле умирали предки Лейтона? Напомним важную особенность готической новеллы: в ней, в отличие от детектива, могут оставаться вопросы без ответа и тайны без разгадки, и это не промах рассказчика, а вполне сознательный и очень эффектный прием, оставляющий долгое послевкусие.

Отважным читателям – приятного чтения!

А. Липинская

Ричард Гаррис Барэм

Лекарь из Фолкстона
Рассказ миссис Батерби

Случалось ли вам, дорогой читатель, подпасть под чары? Я говорю не о «черном глазе белой лиходейки»[1] и не о любовном напитке с малиновых уст; нет – сталкивались ли вы с настоящими, доподлинными колдовскими чарами, как трактует эти слова Мэтью Хопкинс? Бывало ли так, чтобы вас всего корчило и крючило, чтобы термометр показывал ноль, а с вас потоками лился пот? Чтобы глаза ваши закатились под лоб и на виду остались одни белки? Чтобы вас вытошнило пакетиком гнутых булавок или уайтчеплских игл? Все вышеописанное – самый надежный признак одержимости, и если вам не пришлось испытать ничего подобного – считайте, что «вам выпало счастье!».

Однако же такие вещи происходили и, согласно вполне солидным свидетельствам, происходят и сейчас.

Мир, как утверждают лучшие географы, делится на Европу, Азию, Африку, Америку и Ромни-Марш. И в этой, пятой части света, если тому благоприятствует обстановка, то есть в месяцы бурного ненастья, до сих пор можно увидеть, как ведьма наколдовывает в яичной скорлупе непогоду у Дандженесс-Пойнт или проносится на метле над Димчерчским валом. Иной раз встречаешь корову, которая скачет бешеным галопом с задранным хвостом, а на рогах у нее пара поношенных штанов – верное указание на дом карги, осушившей животному вымя. Однако не припомню, чтобы в последнее время в округе обнаруживали чародеев или чародеек.

В нескольких милях от границы этой забытой богом области находится скопление домов, которое злопыхатели называют рыбацкой деревушкой, а друзья – морским курортом. Примыкающее к одному из Пяти Портов, это поселение имеет собственный муниципалитет и было сочтено достойным того, чтобы одно благородное семейство использовало его название как свой второй титул. Рим стоит на семи холмах; Фолкстон, похоже, был построен на семидесяти. Его улицы, улочки и переулки (различие между которыми скорее произвольное, чем реальное) вполне придутся по вкусу тому, кого не затрудняет постоянная ходьба вверх-вниз по лестницам; не подверженные астме жители не испытывают здесь особых неудобств, разве что свалится в каминную трубу какой-нибудь неосторожный пострел или заглянет в чердачное окошко бесцеремонный прохожий.

На восточной оконечности городка, у самого берега, лишь чуточку выше уровня прибоя, стоял в старые добрые времена ряд домов, называвшийся «Лягушатником». Впоследствии, в согласии с современным утонченным вкусом, название облагородили до «Восточной улицы», но «что значит имя?»[2] – морской прибой давно превратил все строения в сплошную ровную кучу камней.

В начале семнадцатого века жил в этих местах и, несмотря на свою довольно сомнительную репутацию, процветал некий мастер Эразм Бакторн, изготовитель снадобий; лекарственные испарения, сочившиеся из его дома, в совокупности с «застарелым запахом тухлой рыбы»[3] снаружи составляли сладостный аромат, которым была овеяна вся окрестность.

В день, с которого начинается рассказ миссис Батерби, в семь утра, перед дверью зелейщика медленно ходил туда-сюда крепко сбитый саффолкский панч, ладоней тринадцати с половиной в холке, которого вел в поводу тощий, чахлого вида парень, чья внешность вполне оправдывала разделяемое повсеместно мнение, что ему вменена в обязанность не только вся работа по хозяйству, но также испытание на себе хозяйских снадобий и на каждый поглощенный им фунт твердой пищи приходится не меньше двух тройских фунтов настоев и химикалий. Когда городские часы пробили четверть, из лаборатории вышел мастер Бакторн, бережно спрятал в кармане ключ, взобрался на вышеупомянутого массивного коба и степенно, как и полагается при подобном статусе и ремесле, двинулся по бугристым городским дорожкам. Выехав на открытую местность, он пустил коня в легкий галоп, и через полчаса с небольшим перед «конем и всадником его» возник просторный помещичий дом, красивый и основательный, со множеством фронтонов и окнами-фонарями, что свидетельствовало о хозяине как о человеке состоятельном и с положением.

– Ну как, садовник Ходж? – промолвил лекарь, не заботясь натянуть поводья: Панч догадался уже, что достиг места назначения, и остановился сам. – Ну как? Как дела у твоего господина, почтенного мастера Марша? Как он себя чувствовал? Каково ему спалось? Подействовал мой эликсир? А?

– Увы, достопочтенный сэр, неможется ему, и все тут, – отвечал собеседник. – Его высокородие встал с постели, но не спал ни часу. Жалуется, все нутро ему гложет боль. Неможется ему, что уж тут говорить.

– С добрым утром, доктор! – прервал его голос из окна, смотревшего на лужайку. – С добрым утром! Я только о вас и думаю, все глаза уже проглядел. Входите же, пирог с мясом и пивная кружка ждут вас не дождутся.

– Упаси меня бог обмануть их ожидания! – пробормотал лекарь, вручил честнейшему Ходжу поводья, спешился и проследовал за пышногрудой служанкой в столовую, куда подавали завтрак.

Во главе обильного стола сидел мастер Томас Марш из Марстон-холла, йомен, видный представитель сильного и надежного сословия, по рангу следующего непосредственно за эсквайрами (титул изначально военный) и занимавшего в наиболее богатых графствах общественное положение, которое в наши дни принадлежит сельским джентльменам. Он был одним из тех, о ком говорит пословица:

Рыцарь из Кэльса,
Джентльмен из Уэльса,
И к ним еще лэрд с севера
.
Йомен из Кента,
За свою ренту,
Купит таких семеро!

Почетное место на столе было отведено холодному филею, от величины которого француза взяла бы оторопь, пирог с дичью ничуть не уступал ему в размерах, а напротив, прикидываясь скромницей, лукаво улыбалась серебряная фляга с «забубенистым пивом» – крепким элем, способным свалить человека с ног. Буфет ломился от тяжести разнообразных подносов и кубков из чистейшего серебра, и с высоты на все это взирала неодобрительно гигантская красно-желтая оленья голова с ветвистыми рогами. Все здесь говорило о достатке и уюте – все, кроме хозяина, чьи воспаленные глаза и беспокойный взгляд недвусмысленно выдавали тяжкое расстройство – умственное или физическое. Рядом с хозяином имения сидела его супруга, годы юности которой уже миновали, но красота от этого почти не пострадала. По смугловатой коже и «черноте андалусийских глаз» в ней можно было сразу опознать иностранку; собственно, «господин и повелитель» (фиктивный титул, какой в те времена закон по-прежнему присваивал мужу) и взял ее в жены за границей. Будучи младшим отпрыском семейства, мастер Томас Марш в юности занялся торговлей. По коммерческим делам он бывал в Антверпене, Гамбурге и большей части ганзейских городов и успел заключить союз сердец с осиротевшей дочерью одного из офицеров старика Альбы, и тут пришло известие о внезапной смерти старшего и двух средних сыновей рода, что делало его наследником фамильных земель. Он женился и отвез супругу в семейное имение, где она по смерти его почтенного предшественника, чье сердце было разбито из-за потери старших детей, сделалась в конце концов госпожой Марстон-холла. Как я уже сказал, она была красива, но той красотой, которая действует более на воображение, нежели на чувства; такими женщинами скорее восхищаются, чем любят их. Горделивый изгиб губ, уверенная походка, высокая дуга бровей, величавая осанка – все это свидетельствовало о решительном, чтобы не сказать высокомерном нраве; глаза то загорались гневом, то струили нежность, выдавая чередование сильных и противоположных друг другу страстей. Когда в столовую вошел Эразм, хозяйка встала, бросила на лекаря выразительный взгляд и удалилась, оставив его наедине с пациентом.

– Ей-богу, мастер Бакторн! – воскликнул тот, когда лекарь подошел ближе. – Не хочу я больше ваших зелий; жжет и жжет, гложет и гложет; что черт в нутро вселился, что ваши лекарства – никакой разницы. Скажите же, во имя дьявола, что со мной такое творится?

Услышав обращенное к нему заклинание, врачеватель смутился и даже немного покраснел. Когда он отвечал вопросом на вопрос, голос его приметно дрожал.

– А что говорят другие ваши врачи?

– Доктор Физ кивает на ветры, доктор Фаз – на воды, а доктор Баз выбирает середину – солнечное сплетение.

– Все они не правы, – сказал Эразм Бакторн.

– Верно, я тоже так думаю, – кивнул пациент. – Все они настоящие ослы, но вы, дорогой доктор, вы из совсем другой породы. Ото всех вокруг только и слышишь, какой вы ученый, какой искусный, как сведущи в предметах самых мудреных и заповедных; правду говоря, иные на вас из-за этого косятся и доходят до того, что приписывают вам родство с самим Вельзевулом.

– Такова участь людей науки, – пробормотал знаток, – невежественный и суеверный народ вечно на нас ополчается. Но довольно о простаках – позвольте мне осмотреть вашу носоглотку.

Мастер Марш высунул язык – длинный, чистый и красный, как свекла.

– Здесь все в порядке, – промолвил лекарь. – Ваше запястье… нет, пульс ровный, ритмичный, кожа прохладная, упругая. Сэр, у вас все в норме!

– Да как же в норме, сэр аптекарь? Говорю вам, не все у меня в норме… ничего у меня не в норме. Отчего что-то гложет, как будто, меня изнутри?.. Откуда берется боль в печени?.. Отчего мне ночами нет сна… и нет покоя днем? Почему…

– Это у вас нервы, мастер Марш, – заверил доктор.

Мастер Марш нахмурился, привстал, опираясь обеими руками о ручки кресла, и отчасти гневно, отчасти удивленно повторил:

– Нервы?

– Да, нервы, – не смутившись, ответил доктор. – Все, что вас беспокоит, это ваше собственное воображение. Соблюдайте умеренность в питании, чаще бывайте на воздухе, отставьте в сторону флягу и велите подать лошадь; пусть «в седло!» станет вашим девизом. Разве вы не в цветущих летах?

– Да, – признал пациент.

– У вас есть деньги и владения?

– Есть, – радостно отозвался пациент.

– И красавица-жена?

– Да, – последовал уже не столь радостный ответ.

– Тогда взбодритесь, старина, забудьте фантазии и живите в свое удовольствие… пользуйтесь тем, что вам дала судьба, развлекайтесь и выбросьте из головы ваши придуманные хворобы.

– Но говорю же вам, доктор, они совсем не придуманные. Я потерял покой и аппетит, дублет на мне болтается – и эти жуткие боли. А жена тоже: встречусь с ней глазами – и на лбу выступает холодный пот, и я уже готов подумать… – Марш внезапно умолк, немного поразмыслил, а потом добавил, не спуская взгляда с гостя: – Не должно так быть, мастер Эразм Бакторн, непорядок это.

На лицо лекаря набежала легкая тень, но тут же рассеялась, черты смягчились, губы тронула улыбка жалости с некоторой толикой презрения.

– Такие причуды мне знакомы, мастер Марш. Вы здоровы, нужно только в это поверить. Говорю вам: займитесь охотой, стрельбой, чем-нибудь еще, чтобы развеять меланхолию, и снова почувствуете себя хорошо.

– Ладно, поступлю, как вы советуете, – задумчиво протянул Марш. – Может, и так, но… И все же я вас послушаюсь. Мастер Кобб из Брензета пишет, что готов продать по дешевке десятка три откормленных овец, и я думал послать к нему Ральфа Лукера, но попробую поехать сам. Эй, там!.. седлайте мне бурую кобылу и скажите Ральфу, пусть готовится: поедет на мерине вместе со мной.

Когда мастер Марш встал и медленно направился к двери, его лицо исказила гримаса боли. Лекарь, попрощавшись с ним, двинулся через противоположную дверь в сторону будуара прекрасной хозяйки Марстона, бормоча по пути цитату из свежеопубликованной пьесы:

Ни мак, ни мандрагора,
Ни все снотворные настои мира
Уж не вернут тебе тот сладкий сон,
Которым спал вчера ты[4].

О содержании беседы фолкстонского доктора с прекрасной испанкой, как уверяет миссис Батерби, ей ничего достоверно не известно. Предание, однако, об этом не умалчивает, предлагая, напротив, такое изобилие версий, что встает вопрос, какую из них выбрать. Согласно одним, лекарь, на принадлежность которого к весьма определенному разряду мы уже намекали, учил ее употреблять в дело некие вредоносные смеси, каковые настолько медленно и незаметно отнимают жизнь у своей беспечной жертвы, что у окружающих не возникает никаких подозрений. По другим рассказам, встреча сопровождалась вызовом – ни много ни мало – самого Люцифера при всем его устрашающем параде, включая рога и копыта. Сторонники этой версии ссылаются на свидетельство вышеупомянутой пышногрудой служанки, которая жаловалась, что в Холле тем вечером воняло как на спичечной фабрике. Все, однако, соглашаются в том, что переговоры, с дьявольским участием или без оного, прошли в строжайшей тайне и были очень продолжительны; что их содержание, насколько можно догадаться, не сулило ничего доброго главе семьи; что даме изрядно надоел ее супруг; что в случае, если он благодаря болезни или несчастному случаю будет устранен, мастер Эразм Бакторн, при всем своем философском настрое ума, согласился бы со словами «твои лекарства – к псам!»[5] и поменял свою лабораторию на имение Марстон со всем имуществом, включая домашний скот. Кто-то намекал, что мадам Изабел питала к нему нешуточную сердечную склонность, другие – возможно, в свете дальнейших событий – предпочитали думать, что мадам просто использовала лекаря в своих целях и тем, кто мог бы вставить ему палки в колеса, был некий Хосе, долговязый юнец с горящими глазами и горбатым носом, выходец с родины мадам, и что ученый муж, при всей своей мудрости, очень рисковал остаться в дураках.

Мастер Хосе был юноша весьма привлекательный на вид. Служба его заключалась в том, что он состоял при даме пажом; должность эта долгие годы была забыта, но недавно ее возродили, и теперь там и сям по лестницам и будуарам шныряли проворные неоперившиеся птенцы, обычно в плотно облегавшей фигуру одежде, украшенной снизу широкой полосой малинового или серебряного кружева, а сверху – тем, что первейший остроумец наших дней описал как «активное высыпание пуговиц». Обязанности, с нею связанные, насколько нам известно, нигде точно не были определены. Среди них числятся, и всегда числились, следующие: надушить платок, расчесать комнатную собачку, принести при случае свернутую квадратиком любовную записочку. Упомянутый юный джентльмен, пяти футов десяти дюймов ростом, достигший в прошлом году девятнадцатилетия, по праву мог считаться переростком. Тем не менее Хосе продолжал отправлять эту должность – потому, вероятно, что ни для каких других не был пригоден. На совещание хозяйки с лекарем его не допустили, поручив нести стражу в приемной, а когда встреча подошла к концу, он сопроводил леди и ее гостя во двор, где с должным респектом придержал последнему стремя, пока тот занимал свое место на спине Панча.

Кто первый сказал: «Чем меньше кувшинчик, тем больше ушки»? Вдумчивый метафизик гончарного искусства, он мог бы добавить к ушкам еще и острые глазки, и, в отдельных случаях, неболтливые язычки. Случилось так, что один (метафорически выражаясь) представитель данного разряда гончарных изделий присутствовал как раз при встрече своей матери с мастером Эразмом Бакторном: укрытый спинкой большого кресла, он оставался неслышным и незримым свидетелем. Мы говорим о мисс Мэриан Марш, шестилетнем бесенке, румяном и смешливом, но способном под настроение вести себя тихо как мышка. В дальнем конце комнаты имелась ниша, где стоял красивый, отполированный до блеска шифоньер черного дерева, который издавна служил предметом гаданий для маленькой мисс. Но ее любопытство всегда натыкалось на отказ; несмотря на упорные уговоры, ей ни разу не разрешили взглянуть на ту тысячу и одну красивую вещицу, что там, без сомнения, хранились. Однако в тот день шифоньер оказался не заперт, и Мэриан, дрожа от нетерпения, уже готовилась сунуть туда нос, но тут ей в голову пришла естественная для ребенка мысль, что она получит больше возможностей, если затаится. Фортуна ей благоприятствовала: сжавшись в комочек, девочка видела, как мать что-то достает из ящика и протягивает лекарю. За этим последовали приглушенные переговоры; слова, как показалось ребенку, были иностранные. Будь Мэриан постарше, она, возможно, все равно ничего бы не поняла. После паузы дама, послушавшись джентльмена, вынула что-то из туалетного столика и дала ему. Сделка, в чем бы она ни состояла, по всей видимости, совершилась, предмет был бережно возвращен на прежнее место. Между участниками состоялся долгий и, судя по всему, увлекательный разговор вполголоса. Когда он окончился, миссис Марш и мастер Эразм Бакторн вместе покинули будуар. Но шифоньер! Он по-прежнему стоял незапертый, с соблазнительно приоткрытой двустворчатой дверцей и связкой ключей в замочной скважине. Шалунья тотчас забралась на стул, ящик, который недавно выдвигали, легко поддался ее усилиям, и поспешные поиски завершились находкой – самой чудесной восковой куколкой, какую можно себе вообразить. Это была первоклассная добыча, и мисс, не теряя времени, забрала ее себе. Задолго до того, как мадам вернулась в свое святилище, Мэриан, усевшись в саду под калиной, принялась со всей нежностью и заботой баюкать свою новую дочурку.

– Смотри, Сьюзен, как сильно я поцарапала руку, – пожаловалась юная леди, когда ее нашли в ее убежище и отвели полдничать.

– Да, мисс, с вами вечно что-нибудь приключится – чинить не перечинить! Лазаете по кустам, платье каждый раз в клочья. Служанка при госпоже, бедняжка, только и делает, что возится с вашими вещами, мало ей юбок мадам!

– Но платье целое, Сьюзен, и по кустам я не лазала; это все кукла; смотри, какую страшенную я из нее вынула булавку, а вот и еще одна! – И Мэриан вытащила одну из этих булавок, черную и острую, – такими в дни тупеев и помпонов пользовались наши прабабки, чтобы обезопасить свои головные украшения от наглых посягательств зефира и «легких ветерков».

– И где же вы, мисс, взяли эту «хорошенькую куколку», как вы говорите? – спросила Сьюзен, вертя в руках и внимательно разглядывая восковую фигурку.

– Мама дала, – ответила девочка.

И это была выдумка!

– Да ну… – задумчиво протянула девушка, а потом шепнула себе под нос: – Будь я проклята, если она не походит на нашего хозяина! Давайте-ка, мисс, к столу! Разве не слышите – уже бьет час!

Тем временем мастер Марш со своим слугой Ральфом шагал по извилистым тропкам, которые тогда, как и сейчас, чисто условно именовались дорогами и вели от Марстон-холла к границе Ромни-Марш. Продвигались они медленно: хотя бурая кобыла была достаточно резвой и мерин тоже легок на ходу, но дорожки, по которым в те времена ездили преимущественно тяжелые телеги, в низинах представляли собой сплошное болото, а на склонах – нагромождение камней, и одолевать это чередование пригорков и впадин было непросто.

Хозяина мучила боль, слуга ни о чем не думал; и пусть в те времена, в отличие от позднейших, более утонченных, непринужденное общение между представителями разных сословий было делом обычным, беседу заменяли случайные приглушенные стоны одного и беспечное насвистывание другого. На исходе часа они достигли лесов Акрайза и приготовились спуститься по одной из тамошних тенистых дорожек под аркой ветвей, сплетенных так тесно, что ее не проницают ни ливень, ни солнечные лучи, и тут мастера Марша скрутил внезапный и столь жестокий спазм, что он едва не свалился с лошади. С трудом спешившись, он присел на обочине. Он просидел там целых полчаса, несомненно жестоко страдая: по взмокшему лбу катился крупными каплями пот, все тело сотрясала дрожь, глаза вылезали из орбит; преданному, хотя и туповатому слуге показалось, что хозяин вот-вот умрет. Слыша его душераздирающие стоны, встревоженный Ральф не знал, на что решиться: следовало бы добраться до одной из редких в этих краях хижин и попросить о хоть какой-то помощи, но страшно было оставить хозяина одного. Но вот, так же внезапно, Марш, глубоко вздохнув, расслабился и объявил, что ему полегчало; пытка прекратилась, и он, по его собственным словам, почувствовал, что «у него словно бы вынули из сердца нож». Еще немного помедлив, он с помощью Ральфа вернулся в седло. Как он объяснил, нездоровье осталось при нем, нутро по-прежнему глодала ноющая боль, но острый приступ миновал и больше не возвращался.

Выбравшись из тенистых ущелий, хозяин и слуга прибавили скорость и наконец приблизились к берегу, оставили за спиной, по левую руку, романтический замок Солтвуд с соседним городом Хитом, проследовали дальше по старинной мостовой, пересекли древнюю римскую дорогу, иначе Уотлинг, и снова нырнули в леса, простирающиеся от Лима до Остенхангера.

Когда путники, покинув лиственную сень, выехали на равнину Олдингтон-Фрит – обширное открытое пространство, доходящее до самого «Марша», – солнце успело подняться высоко над горизонтом и люди, а также и лошади стали ощущать гнет полуденного зноя.

Именно здесь, неподалеку, в приходе при часовне, следы которой до сих пор может отыскать какой-нибудь заинтересованный любитель древностей, менее чем за сто лет до времен нашего рассказа началась история Элизабет Бартон, «святой девы из Кента», чьи шалости с «чудесами» в конечном счете уготовили ее голове незавидно высокое положение на Лондонском мосту, и хотя позднее округу выпала удача иметь пастырем человека выдающегося и просвещенного, тезку нашего мастера Эразма, но, по правде говоря, старая закваска, как думали многие, продолжала делать свое дело. За округом закрепилась дурная слава, и пусть папистские чудеса больше не будоражили воображение местных обитателей, но слухи о чарах и заклятиях, творимых не менее диковинным образом, ползли и ползли. Поговаривали, будто здешние дебри сделались излюбленным местом встреч колдунов и прочих нечестивых служителей Сатаны, и в конце концов на эти разговоры обратил внимание не кто иной, как сам мудрейший Мэтью Хопкинс, главный охотник на ведьм, назначенный британским правительством.

Бóльшая часть Фрита – или Фрайта, как произносили тогда и произносят до сих пор, – была прежде заповедником, где право свободной охоты и тому подобное принадлежало архиепископу епархии. После Реформации, однако, земли были отданы в общественное пользование, и Томас Марш с Ральфом застали на лужайке живую сцену, достаточно объяснившую те звуки, которые достигали их ушей еще раньше, в лесу, и об источнике которых можно было только гадать.

Был ярмарочный день: тут и там виднелись балаганы, палатки и прочие незамысловатые принадлежности, необходимые тем, кто явился сюда не только торговать, но и развлекать народ; разносчики с их снаряжением, лошадиные барышники, свиноторговцы, продавцы посуды и столовых приборов – все сновали среди толпы, предлагая свой товар и зазывая покупателей. С одной стороны пестрели ленты, молча взывая к галантности сельских кавалеров, с другой пускала слюнки ребятня при виде конфет с ликером и соблазнительных леденцов на палочке, изготовленных по наилучшим рецептам из «Альманаха истинной аристократки».

Для тех, кто выбрался из своего скромного жилища не столько ради покупок, сколько ради потехи, хватало различных сельских забав и состязаний. В одном углу высился, внушая атлетам ложные надежды, скользкий, блестевший от жира столб с большой головой сыра на вершине. В другом плавало в не слишком чистой воде яблоко, которое, как ни старались юные танталы, неизменно выпрыгивало у них изо рта. Еще где-то отчаянно визжала затравленная свинья, вырываясь из рук очередного сельского молодца, самонадеянно нацелившегося на ее густо намыленный хвост. Приятным отдохновением взгляду от этой суеты служили гримасы ухмылявшихся кандидатов, готовых подставить свою шею под хомут. Все вокруг забавлялись, веселились, объедались, строили куры и чинили проказы.

Не хватало девы Мэриан с ее вассалами, Робин Гуда, Скарлетта и Малютки Джона; отсутствовал Брат Тук, исчез и конь-качалка, но были исполнители моррисданса, которые под веселый трезвон колокольчиков ловко выплясывали среди прилавков, ломившихся от имбирных пряников, волчков и плеток, свистков и прочих шумных пыточных инструментов из домашнего обихода, без коих до сих пор не обходятся такого рода события. Если бы у меня был враг, не простой, а смертельный, я заманил бы его любимого сынка на ярмарку и купил ему свисток и дудочку.

На краю лужайки, где толпа была реже, стоял небольшой квадратный помост высотой примерно до подбородков зрителей, чьи взрывы хохота говорили о том, что там происходит что-то особенно занимательное. Помост был разделен на две неравные части; меньшая, огороженная занавесками из грубого холста, скрывала от глаз профанов святая святых передвижного храма Эскулапа, ибо это был именно он. Внутри, подальше от любопытных взглядов, скрывался до поры шарлатан, занятый, без сомнения, тем, что готовил и раскладывал чудесную панацею, которая должна была вскорости одарить благами здоровья восторженных зевак. Тем временем на авансцене фиглярствовал зазывала, незамысловатые выходки которого, сопровождаемые мелодичным гудением коровьего рога, имели у зрителей поразительный успех. Костюм его мало отличался от того, в каком являлся перед своей «просвещенной и почтенной публикой» покойный (увы, нам горько писать это слово!) мистер Джозеф Гримальди; главная разница заключалась в том, что верх представлял собой длинную белую блузу из домотканого полотна, украшенную карикатурным подобием рафа (он в то время стремительно выходил из моды), на сквозной застежке из крупных металлических пуговиц белого цвета; низ состоял из просторных белых штанов, тоже полотняных; непропорционально длинные рукава спускались ниже колен и хлопали, когда он сопровождал свои шутки разнообразными прыжками и кульбитами. В глазах фигляра, сверкавших на его выбеленном мелом и щедро нарумяненном лице, читались безграничная развязность и некоторое затаенное лукавство, и те же свойства сквозили в шуточках, грубость которых ничуть не отталкивала рукоплескавшую толпу.

Он произносил длинную и страстную речь, объяснявшую высокие притязания его хозяина, из которой его разинувшие рты слушатели узнали, что тот родился седьмым сыном седьмого сына, а такому человеку, как известно, от роду дан талант врачевателя; что он, не удовольствовавшись этим счастливым стечением обстоятельств, еще и много путешествовал; в поисках научных знаний не только обошел весь этот свет, но и побывал за его границами; что им изучены равно и глубины океана, и недра земли; что, кроме замечательных мазей и припарок, он изобрел прославленный бальзам Кракапаноко, который состоит из разнообразных мхов, собранных в море, на глубине в тысячи фатомов; что этот сваренный на лаве Везувия бальзам является надежнейшим средством от всех человеческих болезней и даже, как показало надлежащее испытание, способен едва ли не воскрешать мертвых.

– Подходите ближе! – продолжал зазывала. – Подходите ближе, любезные господа, и вы, любезные госпожи, подходите все. Не робейте перед величием: пусть Альдровандо выше короля и императора, но он нежнее, чем грудное молоко; для гордого он кремень, но для смиренного – мягкий воск; он не спрашивает про ваши болезни, он видит их, едва взглянув, нет – даже не глядя; он распознает ваш недуг с закрытыми глазами! Подходите, подходите ближе! Чем неизлечимей ваша хворь, тем лучше! Записывайтесь к знаменитому доктору Альдровандо, первому целителю пресвитера Иоанна, врачу далай-ламы, придворному хакиму Мустафа-Мулей-Бея!

– А позволено ли будет спросить, не знает ли твой хозяин заговора от зубной боли? – осведомился немолодой селянин, чья раздутая щека свидетельствовала о том, что вопрос он задал неспроста.

– Заговор? Да у него их тысячи, и надежней некуда! Эка невидаль, зубная боль! Я-то надеялся, что у тебя переломаны все кости или вывихнуты все суставы. Зубная боль! Пожалуйте, мой господин, шестипенсовик – за такую ерунду мы больше не берем. Сделаешь, как я скажу, и даже слово такое – челюсть – больше не вспомнишь!

Порывшись в большом кожаном кошельке, селянин извлек наконец шестипенсовик и протянул его фигляру.

– А теперь веди меня к твоему хозяину, пусть заговорит мне зуб.

– Ну нет, любезный; век себе не прощу, если ради такого пустяка побеспокою могущественного Альдровандо: хватит и моего совета, за результат я ручаюсь. Поспеши, дружище, домой, налей холодной родниковой воды, всыпь этот порошок, набери воды в рот, сядь к огню и подожди, пока она закипит!

– Чтоб тебе пусто было, жулик чертов! – вскричал одураченный селянин, но раскаты хохота со всех сторон означали, что толпе эта выходка пришлась по вкусу. Изливая свое негодование в ругательствах, он удалился, а скоморох, убедившийся, что завоевал симпатии слушателей, принялся балагурить еще развязней, а в промежутках прыгал, скакал и извлекал из своего рога нестройные звуки.

– Ближе, господа мои, подходите ближе! Здесь вы получите лекарства от всех земных зол: душевных и телесных, естественных и сверхъестественных! У вас сварливая жена? Вот вам средство, чтобы ее укротить. У вас дымит камин? Миг – и с дымом покончено!

Проявить интерес к первому средству никто публично не решился, хотя некоторые не исключали, что их соседям случалось воспользоваться чем-то подобным. Но на второй из рецептов нашлось не менее дюжины желающих. Серьезно и торжественно Пьеро собрал их даяния и вручил каждому непривычным образом свернутый и прочно запечатанный конвертик, где, как он уверил, содержалось письменное указание, которое нужно в точности выполнить, и тогда целый год не будешь вспоминать о дыме. Те, кто полюбопытствовал насчет этой тайны, узнали, что рекомендованное магическое средство состояло в рябиновой веточке, сорванной при лунном свете, но имелось и дополнительное условие: используя веточку, нельзя было разжигать в камине огонь.

Частые взрывы смеха на этом краю лужайки привлекли в конце концов внимание мастера Марша, благо он как раз проезжал мимо. Марш приостановился у сцены в ту минуту, когда неугомонный балабол, отложив в сторону свой чудовищный рог, взялся поразить «публику» еще больше: он стал глотать огонь! Любопытство, смешанное с удивлением, достигло высшей точки; наблюдая за тем, как из нутра этого живого вулкана исторгаются клубы дыма, зрители, особенно представительницы нежного пола, начали тревожиться. Все взгляды были так плотно прикованы к глотателю огня, что никто не заметил, как на сцене появилось другое лицо. Меж тем это был Deus ex machina[6] – не кто иной, как сам блистательный Альдровандо.

Невеликого роста и щуплого телосложения, ученый муж отчасти компенсировал первый из этих недостатков за счет высокой конической шляпы с петушиным пером; что до весомости, то ее придавали стеганый, с подбитыми ватой плечами, дублет и надетый сверху ниспадающий воротник. Его одеяние целиком было сшито из черной саржи, скрашенной алыми вставками в разрезах на туловище и рукавах; красными были и перо на шляпе, и розетки на туфлях, снабженных, кроме того, красными каблуками. Подкладка короткого плаща из потертого бархата, небрежно наброшенного на левое плечо, тоже была красной. По всем имеющимся у нас сведениям данное приятное чередование красного и черного весьма приветствуется при дворе Вельзевула и является излюбленным у множества его друзей и фаворитов. На худом, с резкими чертами лице под кустистыми бровями горели огнем маленькие серые глазки, которые составляли контраст морщинам, бороздившим во всех направлениях его лоб. Пока внимание толпы было поглощено пиротехническими упражнениями мистера Потешника, Альдровандо медленно вышел из своего занавешенного угла, непринужденно оперся на загнутую ручку трости из черного дерева и замер в дальнем конце сцены, не спуская глаз с лица Марша, носившего, как ни был тот увлечен зрелищем, приметные следы боли.

Сначала мастер Марш не замечал этого инквизиторского взгляда, но наконец глаза обоих встретились. Бурая кобыла была лошадь рослая, высотой в холке почти шестнадцать ладоней. Сам Марш, хоть и согнулся немного от нездоровья и «клонившихся к закату» дней, достигал полных шести футов. Поскольку он сидел в седле, пешие не были для него помехой, и он, естественно, оставался в задних рядах толпы, что сблизило его с тщедушным Доктором: красные каблуки не мешали тому, чтобы их лица находились на одном уровне.

– И что привело сюда мастера Марша? Что ему до фиглярств жалкого буффона, когда в опасности самая его жизнь? – прозвучал резкий, надтреснутый голос, буквально вонзавшийся ему в уши. Это заговорил доктор.

– Так ты меня знаешь, приятель? – Марш окинул говорящего заинтересованным взглядом. – Я тебя не припомню, и все же… нет… где мы встречались?

– Об этом положено молчать, – последовал ответ. – Достаточно того, что мы и вправду встречались… быть может, в иных краях… а теперь счастливый случай свел нас снова… счастливый, по крайней мере для тебя.

– И верно, твое лицо мне кого-то напоминает. Я встречал тебя раньше, но где и когда – не знаю. Но что тебе от меня нужно?

– Нет, Томас Марш, вопрос в ином: что нужно здесь тебе? Что понадобилось тебе Олдингтон-Фрит? Одна-две дюжины несчастных овец? Или что-то более близкое твоему сердцу?

При этих словах, произнесенных с особым значением, Марш вздрогнул; на мгновение его пронзила боль, и кислая мина на лице шарлатана сменилась улыбкой – отчасти сочувственной, отчасти саркастической.

– Бога ради, любезный! – воскликнул Марш, переведя дыхание. – Что тебе известно обо мне и моих делах? Что тебе известно…

– Известно то, мастер Томас Марш, – веско произнес чужак, – что твоя жизнь в опасности даже в эту минуту, враги прибегли к адским искусствам; но это ладно, в этот раз ты спасен… другие руки, не мои, спасли тебя! Боль отступила. Чу! Часы бьют час!

Тем временем на крыльях западного бриза, миновав сплошной ковер мощных дубовых крон, расстилающийся между Фритом и тем, что было когда-то приорством, до них долетел одиночный удар колокола на Билсингтонской колокольне. Едва заслышав принесенные ветром звуки, доктор Альдровандо резко, словно бы рассерженно, двинулся в другой конец сцены, где погас огонь и скоморох на потеху толпы принялся извлекать у себя изо рта ярд за ярдом цветной ленты.

– Стой! Заклинаю, стой! – взмолился Марш. – Я был не прав, ей-богу не прав. В самом деле, со мной вдруг случилось настоящее чудо – я свободен, я снова дышу, словно бы не стало груза лет, давившего мне на плечи. Возможно ли это… не ты ли это сделал?

– Томас Марш! – Доктор помедлил и, на минуту обернувшись, проговорил: – Это не я; повторяю, это деяние не мое, а иной, невинной руки. И все же послушай моего совета! Твои враги лелеют коварные замыслы; я, и только я способен избавить тебя от опасности. Езжай куда собирался, но, если дорожишь своей жизнью и тем, что ценнее жизни, жди меня у того заросшего лесом пригорка в ту минуту, когда его голой вершины, которая виднеется поверх деревьев, коснется первый лунный луч.

Доктор решительно шагнул к противоположному концу помоста и спустя миг уже не занимался ничем, кроме бесед с теми, кого привлекли звуки рога, и раздачей им рецептов против их подлинных и мнимых хворей. Безуспешно Марш пытался снова привлечь его внимание; не приходилось сомневаться, что доктор намеренно его избегал. Потратив на бесплодные старания больше часа и увидев, что доктор вновь скрылся в занавешенном холстом углу, Марш медленно и задумчиво поехал прочь.

Как ему поступить? Кто этот человек – шарлатан, обманщик? Узнать его имя доктору было проще простого. Но его тайные беды – откуда доктор знает о них и об избавлении от них – ведь боли ушли и он снова ощутил себя здоровым? Да, Альдровандо, если таково его настоящее имя, отрицал какое бы то ни было участие в исцелении Марша, но он знал – во всяком случае объявил – о нем. Более того, Альдровандо намекнул, что Марш до сих пор находится в опасности; что ради его погибели пущены в ход адские искусства (сами эти слова пробуждали в его душе странный, уже знакомый отклик)! Этого довольно! Надо явиться на встречу с Заклинателем, если это действительно заклинатель; выяснить по крайней мере, кто он и что и каким образом дознался про обстоятельства и тайные печали своего собеседника.

Когда перед покойным мистером Питтом встала задача помешать Бонапарту, вознамерившемуся основать в графстве Кент свой плацдарм, он, среди прочих хитроумных мер, распорядился построить сооружение, названное тогда и именующееся по сию пору Военным каналом. Он представляет собой не очень приспособленный для практических целей ров, шириной футов тридцать и глубиной в середине почти девять; протяженность его от города-порта Хит до точки в миле от города-порта Рай составляет примерно двадцать миль, а форма похожа на тетиву лука, дугу которого заполняет та самая упоминаемая путешественниками пятая часть света. Возражения отдельных придир были несущественными, и старый джентльмен-сосед, предложивший дешевую замену в виде собственной треуголки, водруженной на шест, был с заслуженным позором изгнан вон; собственно, работа, при всей ее дороговизне, очень даже окупилась. Через Рейн, Рону и прочие мелкие речушки французы перебраться сумели, но Военный канал мистера Питта им оказался не по зубам. Невдалеке от центра названной тетивы круто вздымается лесистый пик, по форме близкий к конусу; с плотно поросшими мелким лесом склонами, над которыми торчит голая бурая вершина, он напоминает Альпы в миниатюре. «Защиты нации» тогда еще не было, и ничто не помешало мастеру Маршу задолго до назначенного срока прибыть на место встречи.

Пережитое чудо и предстоящее приключение вытеснили у него из головы все прочие мысли, и, вопреки прежнему намерению, к мастеру Коббу он так и не собрался. Он нашел для себя и лошади приют в какой-то убогой гостинице, за целый час до восхода луны оставил там Ральфа и прочих своих бессловесных спутников и в одиночку, пешком, отправился к условленному месту.

– Вы точны, мастер Марш, – прокаркал из чащи резкий голос доктора, едва лишь в кронах осин затрепетали первые серебристые блики. – Это хорошо, а теперь следуйте за мной и молчите.

Первое требование Марш исполнил без колебаний, со вторым же пришлось трудней.

– Кто вы и что вы? И куда меня ведете? – вырвался у него вполне естественный вопрос, но сопроводитель властным тоном его оборвал:

– Тише, я сказал! Закройте рот. Враг не дремлет; живей за мной, и ни слова.

Коротышка свернул на едва заметную дорожку или тропинку, вившуюся среди низкорослого леса. Через несколько минут они очутились у двери приземистого здания, так надежно запрятанного в чаще, что о его существовании вряд ли кто догадывался. Площадь оно занимало на удивление большую, но состояло всего лишь из одного этажа. Над одинокой трубой не поднимался дым, в единственном окошке не светился приветный огонек, – впрочем, его заслоняли настолько плотные ставни, что через них не пробился бы ни один случайный лучик. В неверном свете трудно было определить точные размеры дома, задняя часть которого пряталась в чаще. Доктор повернул ключ в замке, дверь подалась, и Марш решительно, однако с осторожностью зашагал за своим спутником по узкому коридору, слабо озаренному единственной свечой, которая мерцала и мигала в дальнем конце. Достигнув его, доктор поднял свечу с пола, открыл соседнюю дверь и впустил гостя в комнату.

Это было просторное, причудливо обставленное помещение, скудно освещенное железной лампой, которая свисала с потолка и лила слабый свет на углы и стены, сложенные, по-видимому, из какого-то темного дерева. У одной стены, впрочем, мастер Марш сумел различить предмет, очень похожий на гроб; на другой висело большое овальное зеркало в эбеновой раме, а на полу, в середине комнаты, был нарисован красным мелом двойной круг диаметром около шести футов, по внутреннему краю которого шли надписи из загадочных знаков, а в промежутках между ними ради приятного разнообразия чередовались черепа и скрещенные кости. В самом центре круга помещался череп столь массивный и крупный, что Шпурцхайм или Де Вилль пришли бы в изумление от его вида. Список атрибутов дополняли большая книга, обнаженная шпага, песочные часы, курильница и черный кот, а завершала его пара тонких восковых свечей, стоявших по обе стороны от зеркала, – таинственный джентльмен стал зажигать их от той, которую держал в руке. Когда они засияли неестественно ярким, как показалось Маршу, светом, он разглядел отраженный в зеркале циферблат, который висел над вышеупомянутым подобием гроба; стрелка часов уже приближалась к девяти. Маленький доктор не спускал с них глаз.

– А теперь, мастер Марш, живо разоблачайся: скидывай, говорю, башмаки, снимай дублет и штаны и ложись сию же минуту в ванну.

Гость заново присмотрелся к жутковатому вместилищу и обнаружил, что оно почти до краев наполнено водой. В такой час и при таких обстоятельствах холодная ванна совсем ему не улыбалась; заколебавшись, он стал бросать взгляды то на Доктора, то на Черного Кота.

– Не глупи, приятель, не трать время попусту, – рявкнул первый из них. – Да что ж такое! Если минутная стрелка коснется девяти, а ты еще не нырнешь, я не дам за твою жизнь и булавочной головки!

Черный Кот отрывисто мяукнул, и этот в высшей степени необычный для мышеловов звук явственно напомнил гуденье коровьего рога.

– Живей, мастер Марш! Долой одежду, или тебе конец! – повторил загадочный хозяин, кидая в курильницу горсть какого-то темно-серого порошка. – Смотри, они уже берутся за дело!

С углей повалил густой дым, изумленного йомена сотряс озноб, острая боль пронзила лодыжки и ладони, а когда дым рассеялся, в зеркале явственно обрисовался будуар Марстон-холла.

Дверцы знакомого нам шифоньера из черного дерева были закрыты, и на их фоне выделялась четким светлым пятном восковая кукла – изображение Марша! Судя по всему, ее крепили к дверце и удерживали в стоячем положении большие черные булавки, пронзившие ноги и раскинутые, как на кресте, руки. Справа и слева стояли его жена и Хосе, в середине, спиной к нему, находилась фигура, в которой он без труда узнал Лекаря из Фолкстона. Последний как раз пригвоздил к дверце правую руку куклы и принялся извлекать из ножен широкую острую саблю. Черный Кот снова мяукнул.

– Спеши, если тебе дорога жизнь! – вскричал доктор.

Марш взглянул на циферблат – до девяти оставалось четыре минуты; он почувствовал, что в его судьбе наступил переломный момент. Стукнули об пол тяжелые башмаки, полетели в разные стороны дублет и широкие штаны; никогда в жизни Марш не раздевался так быстро. За две минуты он сделался, если прибегнуть к выражению одного индуса, «весь лицо», еще через две лег на спину, погрузившись по самый подбородок в воду, от которой сильно несло серой и чесноком.

– Следи за часами! – крикнул Заклинатель. – С первым ударом ныряй в воду, так чтобы ни один волосок не торчал наружу; глубоко ныряй, или тебе конец!

Усевшись на большой череп в центре круга, коротышка задрал ноги под углом сорок пять градусов. Не меняя позы, он завертелся волчком так стремительно, что красные розетки на туфлях стали прочерчивать в воздухе огненный круг. Штаны из оленьей кожи, лучше которых не видывал Мелтон, вскоре не выдержали трения, но Заклинатель не останавливался, кот мяукал, над головой носились летучие мыши и разные мерзкие птицы; Эразм в зеркале воздел свое оружие, часы пробили! – и Марш, успевший мгновенно нырнуть, фыркая и отплевываясь, высунул голову из адского раствора, залившего ему рот, уши и нос. Впрочем, наблюдая в зеркале растерянность и испуг честнóй компании, он тут же забыл о тошнотворном погружении. Эразм, очевидно, нанес удар и промахнулся, с фигуркой ничего не сделалось; рукоять сабли осталась в руке злодея, на полу блестели осколки разбитого клинка.

Заклинатель перестал вращаться и застыл неподвижно; Черный Кот замурлыкал – и к этому урчанию странным образом примешивалось самодовольное хихиканье человеческого существа. Где же Марш слышал раньше подобные звуки?

Он попытался было покинуть малоприятную ванну, но коротышка жестом остановил его.

– Оставайтесь на месте, Томас Марш; пока что все идет хорошо, но опасность еще не миновала!

Он снова посмотрел в зеркало: туманный триумвират, как он понял, усиленно совещался и внимательно изучал осколки разбитого оружия. Толку от совещания явно не было; губы шевелились все быстрей, руки жестикулировали, но ни единого звука до Марша не долетало. Стрелка часов подобралась вплотную к четверти, и тут компания разошлась в разные стороны; Бакторн опять подошел к куколке, держа в руках длинный заостренный «кинжал милосердия» (ныне они используются редко, но век назад часто исполняли роль современных устричных ножей – такие способны проникнуть в латы спешившегося всадника и пощекотать его упрятанные там, как в раковине, ребра). Рука Лекаря снова взметнулась вверх.

– Ныряй! – проревел Доктор и закрутился на своей цефалической оси; Черный Кот задрал хвост и как будто промяукал: «Ныряй!»

Голова мастера Марша скрылась под водой, но, к несчастью, рукой он держался за край ванны и, поспешно ее отдергивая, слегка поцарапался о ржавый гвоздь, торчавший сбоку. Боль была острее, чем бывает обычно при таких незначительных оказиях, и, тотчас снова вынырнув, Марш увидел в зеркале, что в мизинце восковой куклы торчит кинжал Лекаря, пригвоздивший ее, судя по всему, к дверце шифоньера.

– Вот уж поистине были на волоске! – воскликнул Заклинатель. – В следующий раз ныряйте проворнее, а то как пить дать поплатитесь жизнью. Ну ладно, мастер Марш, не унывайте; однако же будьте настороже. Они опять промахнулись, дадим им время подумать!

Он смахнул со лба пот, обильно выступивший изо всех пор от напряженных усилий. Черный мурлыка вспрыгнул на край ванны и уставился ныряльщику прямо в лицо; в его аквамариновых глазах плясали дьявольские искры, но этот косящий взгляд нельзя было не узнать: он был тот самый, знакомый!

Возможно ли такое? Черты кошачьи, но выражение – давешнего Фигляра! Был ли скоморох котом? Или кот скоморохом? Все это пребывало в тайне, и один бог знает, как долго вглядывался бы Марш в кошачьи глаза, но Альдровандо снова указал ему на магическое зеркало.

Страшное беспокойство, чтобы не сказать смятение, охватило заговорщиков. Госпожа Изабел пристально рассматривала раненую руку куклы; Хосе помогал зелейщику снаряжать порохом и пулями громадный карабин. Груз был тяжел, но Эразм, похоже, на сей раз вознамерился любой ценой достигнуть цели. Пока он загонял пули в дуло карабина, руки его немного дрожали, а морщинистые щеки заливала бледность, однако удивление в нем явно преобладало над страхом, и никаких признаков нерешительности не наблюдалось. Дождавшись, когда стрелка часов начала приближаться к половине десятого, он встал как вкопанный перед восковым изображением и взмахом свободной руки предостерег сотоварищей, а едва те поспешно разбежались по сторонам, вскинул карабин и нацелил его на мишень, находившуюся в каком-то полуфуте. Когда туманный супостат приготовился спустить курок, Марш снова нырнул с головой, и гром выстрела смешался у него в ушах с плеском воды. Погружение длилось лишь несколько мгновений, но и за это время Марш чуть не задохнулся. Выпрыгнув наружу, он наткнулся взглядом на зеркало: там – или ему почудилось? – виднелось мертвое тело Лекаря из Фолкстона, лежавшее на полу будуара; голова была разнесена на куски, рука все еще сжимала ложе разорвавшегося карабина.

Больше он не видел ничего; голова у него закружилась, сознание стало мутиться, комната поплыла перед глазами; последним, что он запомнил перед тем, как упасть на пол, были хриплый приглушенный хохот и мяуканье кота!

На следующее утро слуга мастера Марша с удивлением обнаружил своего хозяина перед дверью скромной гостиницы, где тот остановился. Одежда его была порвана и сильно перепачкана, и как же потрясло честного Ральфа то, что такой степенный и благоразумный человек, как мастер Марш из Марстона, ударился в разгул, пожертвовав, скорее всего, выгодной сделкой ради полуночной попойки или ласк какой-то деревенской вертихвостки. Но он удивился десятикратно, когда, проделав в молчании обратный путь и добравшись в полдень до Холла, они застали там полнейший беспорядок. На пороге не показалась жена, чтобы приветствовать супруга улыбкой кроткой приязни; не вышел паж, чтобы придержать его стремя и принять перчатки, шляпу и хлыст. Двери были распахнуты, в комнатах царил непонятный разор, слуги обоего пола выглядывали из-за углов и сновали туда-сюда, как потревоженные муравьи. Хозяйки дома нигде не удалось обнаружить.

Хосе тоже пропал; в последний раз его видели накануне днем, когда он сломя голову скакал на лошади в направлении Фолкстона; на вопрос садовника Ходжа он бросил, что везет срочное письмо хозяйки. Тощий подручный Эразма Бакторна рассказал, что паж в спешке вызвал его хозяина приблизительно в шесть и они ускакали вместе, надо полагать, в сторону Холла – где, по всей видимости, внезапно возникла срочная нужда в его услугах. С тех пор Ходж их не видел; серый коб, однако, поздно ночью вернулся домой без всадника, с незатянутой подпругой и сбившимся седлом.

Мастер Эразм Бакторн тоже с тех пор пропал. Тщательно обыскали окрестности, но это не дало результата; в конце концов все остановились на предположении, что он по какой-то причине вместе с пажом и его бесчестной госпожой пустился в бега. Та прихватила с собой денежный сундук, различные ценности, столовое серебро и дорогие украшения. Будуар был весь перевернут вверх дном; шифоньер и комод стояли открытые и пустые; исчез даже ковер – предмет роскоши, недавно вошедший в моду в Англии. Марш, однако, не сумел найти ни малейшего следа фантастической сцены, явившейся ему прошлой ночью.

Соседи немало дивились его истории; одни подозревали, что он сошел с ума, другие – что он всего-навсего воспользовался привилегиями, на которые, как путешественник, имел неоспоримое право. Верный Ральф ничего не говорил, а только пожимал плечами и потихоньку изображал жестами, будто подносит к губам чарку. В самом деле, скоро среди соседей мастера Марша возобладало мнение, что он, говоря попросту, в тот вечер хлебнул лишку и все, о чем он так подробно распространялся, было не более чем сном. Оно получило дополнительное подкрепление, когда от тех, кто, подталкиваемый любопытством, решил самолично посетить лесистый пригорок Олдингтон-Маунт, стало известно, что ничего похожего на описанное здание, а равно и другого жилья там не обнаружилось, разве что найден полуразвалившийся невысокий дом, служивший некогда увеселительным заведением. «Котофей и Весельчак», как звалось строение, долгое время простоял заброшенным, но на нем все еще красовалась сломанная вывеска, и внимательный наблюдатель мог различить там грубо намалеванный портрет животного, давшего дому свое имя. Предполагалось, что развалины до сих пор служат укрытием прибрежным контрабандистам, правда признаков присутствия ученых мужей со скоморохами там не находили, и мудрец Альдровандо, которого многие помнили по ярмарке, нигде в округе больше не показывался.

О беглецах ничего в точности не удалось выяснить. Той ночью видели, как покидает бухту лодка одного старого рыбака, промышлявшего в водах близ города, и, по словам некоторых, на борту была не только обычная команда – Карден с сыном; а когда после шторма суденышко нашли кверху килем у зыбучих песков Гудвин-Сэндз, был сделан вывод, что его прибило туда ночью и все, кто находился на борту, погибли.

Из малышки Мэриан, брошенной блудодейкой-матерью, выросла милейшая и очень красивая девица. Вдобавок она сделалась наследницей Марстон-холла, и через ее брак с одним из Инголдсби имение перешло к этому семейству.

Тут рассказ миссис Батерби подходит к концу.

И вот загадка: во времена моего деда, когда старый Холл сносили, среди обломков обнаружили человеческий скелет. В какой именно части здания его нашли, я так и не узнал, но останки были завернуты в истлевшую ткань, которая на воздухе сразу распалась на куски, и прежде, по всей видимости, это был ковер. Кости сохранились отлично, однако не хватало одной руки и был сильно поврежден – возможно, киркой работника – череп. Рядом лежал замшелый ствол старомодного пистоля и ржавый кусок железа, в котором один из работников, более сведущий, чем остальные, распознал деталь замка, но ничего, что хотя бы отдаленно напоминало оружейный ствол, найдено не было.

В галерее Таппингтона до сих пор висит портрет красавицы Мэриан, и рядом другой, изображающий молодого человека в цвете лет – ее отца, как уверяет миссис Батерби. Лицо у него кроткое и немного печальное, лоб высокий; бородка клинышком и усы соответствуют моде семнадцатого века. Мизинец левой руки, где принято носить печатку, отсутствует, и при внимательном изучении можно заметить, что его записал какой-то позднейший художник. Не исключено, что это дань традиции, которая, по свидетельству миссис Батерби, утверждает, что фалангу пальца у него пришлось ампутировать из-за гангрены. Если на портрете действительно тот самый джентльмен, то написан он явно до его женитьбы. На картине нет ни даты, ни имени художника, но справа, чуть выше головы, имеется герб, разделенный на четыре поля, червлень и серебро; в первом поле, по червлени, серебряная лошадиная голова; внизу надпись: «Ætatis suæ 26»[7]. На обратной стороне видно следующее клеймо, принадлежащее, как считает мистер Симпкинсон, торговцу шерстью и, согласно его же догадке, являющееся монограммой, куда включены все буквы имени ТОМАС МАРШ из МАРСТОНа.

Шарлотта Ридделл

История Диармида Читтока

Глава первая

С начала нынешнего века цивилизация двигалась вперед такими гигантскими шагами и скачками, что невольно спрашиваешь себя, где мы в итоге окажемся.

Меньше чем за сто лет мы научились плавать по морям без парусов и ездить по земле со скоростью, от которой у наших предков волосы встали бы дыбом. Подобно Ариэлю, мы опоясали мир, так что ныне любое послание, отправленное даже с края света, приходит за считаные часы, а экзотические дары Востока доставляют нам прямо к двери. В наши дни простой селянин пользуется комфортом, который не снился королям былых эпох. Но парадоксальным образом все умопомрачительные достижения, вся роскошь, весь комфорт оборачиваются тем, что так называемый настоящий мужчина – сильный, смелый, крепкий духом, словом, мужчина до мозга костей, столь неотразимый для наших сердец, – постоянно пытается выскользнуть из объятий цивилизации.

В предыдущие эпохи он искренне любил и пышные балы, и тихие вечера в уютных гостиных; любил принарядиться и в компании таких же франтоватых джентльменов фланировать по Бонд-стрит и посиживать в кафе. Теперь подобное времяпрепровождение наводит на него смертельную скуку.

Теперь он предпочитает мешковатый твидовый костюм и шляпу в форме опрокинутого горшка; на пятичасовой чай его не заманишь, и хозяйки светских салонов вечно ломают голову, где найти партнеров для всех своих «очаровательных девушек».

Ну а девушки… Девушкам зачастую приходится самим обхаживать кавалеров (сплошь и рядом безуспешно): «настоящий» мужчина только и думает, как бы сбежать от них и попытать счастья с океанской волной, поохотиться на крупную дичь, приобщиться к обычаям заморских стран, где о цивилизации слыхом не слыхивали: спать в шалаше, есть что попало и вообще вести жизнь как можно более примитивную и суровую.

Прекрасный пол не разделяет этих устремлений – лишь в редких случаях женщины бегут от мира.

Бегут, как правило, не одни, а с единомышленниками, то есть с теми, кого влечет стезя настоящих мужчин. Из солидарности дамы какое-то время с энтузиазмом гоняются за быстрыми оленями и выслеживают пугливых косуль, карабкаются по скалам и покоряют горные вершины… но не испытывают ни малейшего желания проводить дни и ночи наедине с собой, тогда как мужчины не только готовы мириться с одиночеством, но сами ищут его. Вероятно, это различие лишний раз доказывает правоту магометан, полагающих, что у женщин нет души.

Что же влечет современных мужчин в дикие края? Быть может, страшные мысли, столь часто обитающие в глубине мужского сердца? Не так ли в стародавние времена жестокие муки чрезмерно отзывчивой или нечистой совести влекли в отшельнические кельи и святых, и грешников, побуждая анахоретов истязать свой дух и плоть с беспощадностью, которую нам сегодняшним трудно представить?

Так или иначе (возможно, рассказчик не вправе строить догадки), доподлинно известно одно: в 1883 году от Рождества Христова мистер Сирил Дансон, хорошо известный всему лондонскому свету, почувствовал неодолимое желание сменить обстановку.

Ему все надоело – надоели мужчины, а еще больше женщины, надоели разговоры, улицы, газеты, надоело все и вся!

По своему общественному положению он принадлежал к прослойке тех, кто безнадежно застрял между раем и адом: не настолько богат, чтобы как сыр в масле кататься, но и не настолько беден, чтобы побираться. Молодой человек происходил из хорошей семьи, имел небольшой доход, который за отсутствием деловых способностей не мог приумножить: пост в совете директоров коммерческой компании ему не светил, заняться биржевыми спекуляциями ему даже в голову не приходило; его не привлекали ни шахты, ни лошади, ни азартные игры, ни концессии, ни политика, – словом, он был просто добропорядочный английский джентльмен и жил сообразно своим представлениям о чести, а надоело ему все только оттого, что цветок, пленивший его в прекрасном саду под названием «лондонский сезон», был сорван каким-то новоиспеченным лордом – рантье с баснословными доходами.

Мистер Дансон любил прелестную деву и наивно считал, что она его тоже любит.

На современном жаргоне, он «получил по мордасам» – да так, что от удара голова пошла кругом.

Однако по прошествии нескольких недель мистер Дансон мог уже видеть вещи в их истинных пропорциях и сумел прийти к закономерному выводу, что такая девица не стоит сожалений. Но мысль удалиться «в пустыню» тем не менее посетила его и, в отличие от переменчивого чувства любви, уходить не собиралась, наоборот, прочно срослась с ним.

Да, он удалится в пустыню – это решено, – однако далее следовал отнюдь не праздный вопрос: где та пустыня, куда он удалится?

У него не было возможности искать свою пустыню в Африке, Индии и даже Америке.

Ему хватало денег на скромную жизнь джентльмена в родной Англии, но эти средства не позволяли возомнить себя новым апостолом и разъезжать по белу свету. Мир уже не тот, что был во времена святого Павла, и, кроме того, достославный апостол язычников в своих посланиях не уточняет, насколько «незначительны» его дорожные расходы – в каких конкретно суммах они выражались.

Мистер Дансон мог сколько угодно желать объехать весь земной шар – побывать на рассеянных в морях малоизученных архипелагах, провести лето на Южном полюсе, пересечь Внутреннюю Африку, своими глазами увидеть Сибирь… Но поскольку обстоятельства принуждали его усмирять желания (так отнятое от материнской груди дитя должно смириться с неизбежностью), он решил по крайней мере отряхнуть лондонский прах с ног своих и, взяв себе в товарищи единственно свою душу, потолковать начистоту с полузабытым старым другом – совестью, как только отыщет какую-никакую «пустынь» где-нибудь в Уэльсе, Шотландии или… На худой конец всегда есть Блэкстонский замок, имение Читтока.

Эврика! Это именно то, что надо. Вне всякого сомнения, дом пустует: почти три года назад Читток, тоже схлопотавший по мордасам, покинул фамильное гнездо и уехал в Лондон, рассудив, что лондонская пустыня не хуже любой другой пригодна для исцеления больной души.

Блэкстонский замок был хорошо знаком мистеру Дансону. В ранней юности он провел там незабываемый месяц, и воспоминания о тех днях отзывались в нем далекой сладостной музыкой.

Более уединенное и дивное место нельзя вообразить. Блэкстонский замок стоит на скале, откуда до ближайшего континента – если мерить по прямой, через море, – добрая тысяча миль.

Вокруг простираются великолепные охотничьи угодья; о сказочных возможностях для озерной и речной рыбалки нечего и говорить. А какой там песчаный пляж, какие болота, и лиловые от вереска горы, и широкие долины, где легендарный Финн Маккул, должно быть, веками играл со своими детьми «в шары» гигантскими обломками гранитных скал…

Да, Блэкстонский замок, расположенный практически на краю света, был бы идеальной кельей отшельника для Дансона, если никто его не опередил. С этой мыслью мистер Дансон прямиком направился в клуб «Кашел», где надеялся встретить хозяина поместья.

По воле случая он столкнулся с Читтоком в дверях клуба, и они вместе проследовали в Сент-Джеймсский парк. Несмотря на упадок духа, мистер Дансон в общем и целом выглядел как обычно, чего нельзя сказать о мистере Читтоке. Трехлетнее пребывание в большом городе, крутая перемена в образе жизни явно не пошли ему на пользу, и его приятель втайне ужаснулся, насколько может измениться человек за сравнительно короткое время.

Еще недавно это был красивый, жизнерадостный, открытый малый. Как весело и сердечно звучал его голос, как умел он для каждого найти доброе слово!

А ныне… Худой, изможденный, в потухших голубых глазах печаль и отстраненность, словно он разом состарился лет на двадцать.

Любовь творит со своими жрецами странные штуки. Одних обгладывает до костей, других раскармливает, как индюшек к Рождеству!

Мистер Дансон коротко изложил свою просьбу, и мистер Читток еще короче сообщил ему, что усадьба отдавалась внаем всего на один охотничий сезон и теперь пустует, – словом, добро пожаловать.

– Разумеется, – прибавил он после секундной заминки, – я только рад, если ты снимешь Блэкстон, но имей в виду: это место – воплощение одиночества. Ни одной живой души в радиусе двенадцати миль. Лично я ни за что не вернусь в свой старый дом. Ты хорошо подумал?

Мистер Дансон не намерен был отступать: у него нет больше сил, ему нужен покой, он устал от людей и жаждет одиночества.

– Разве всего этого нельзя найти в Лондоне? – спросил мистер Читток с мрачной улыбкой.

– Нет… Мне нужно уехать! – прозвучало в ответ.

– Все так скверно?

– Именно! Ты же не захотел остаться в Ирландии, Читток, вот и я не могу оставаться в Лондоне. И дело вовсе не в разбитом сердце, – зачем-то пояснил он, поддавшись минутному порыву, – мне просто необходимо уехать куда-нибудь подальше, где никто не будет смотреть на меня так, словно на мне крупными буквами написано: «отвергнут».

Мистер Читток кивнул: хотя его самого не отвергли, он понимает, каково это чувствовать.

– Я хочу изменить всю свою жизнь, – продолжал мистер Дансон, слегка смущаясь оттого, что его вдруг прорвало. – Хочу быть мало-мальски полезным… знать, что сделал кого-то счастливее. Вот умри я завтра, ни одна живая душа, за исключением, может быть, моего камердинера, не пожалеет обо мне. Эх, мне бы твое поместье! Но роскошь не для бедняков.

Мистер Читток не спеша прошел еще с десяток шагов, словно ничего не слышал – а если слышал, то в смысл не вникал. Потом каким-то вялым, меланхоличным тоном, так непохожим на его прежнюю речь, произнес:

– Все не так, как было, и я уже не тот… Пожалуй, я мог бы уступить тебе Блэкстон за почти символическую сумму. Случайному человеку не продал бы… разве только попадется миллионер, вроде твоего соперника-лорда! – прибавил он с деланым смехом. – Что ж, поезжай, поживи. Посмотрим, как тебе понравится сидеть одному в моем старом бараке. А если испытание пройдет успешно и ты не передумаешь покупать, я сброшу цену больше чем наполовину.

В голосе и манере мистера Читтока сквозило что-то странное, недоступное пониманию мистера Дансона, но тот оставил свое недоумение при себе и ответил:

– Отлично, старина, назови свою цену. Пусть юристы подготовят бумаги, и если я сдюжу… Как бы то ни было, для начала я арендую Блэкстон на год. А кстати…

– Что – кстати?

– Твоя юная леди тоже вышла замуж за лорда?

– Нет!

– Пусть не за лорда, но вышла? Иначе… как она живет?

– Она не замужем. Работает гувернанткой, насколько мне известно.

– Предпочла хлеб гувернантки?

– Не слишком лестно для меня, да? – уязвленно заметил мистер Читток. – Но факт есть факт. Ах, Дансон, я любил ее! Она бедна, и мне ничего не надо было от нее, только она сама, и родители ее хотели, чтобы она вышла за меня, но она наотрез отказалась. – У него на миг перехватило дыхание. – Вероятно, во мне есть что-то противное женской природе. Так или иначе, она не желает иметь со мной ничего общего – ни за какие сокровища.

– Сочувствую! Она, верно, очень хороша собой?

– Да нет, не сказал бы… Не знаю. Для меня она хороша, и я любил ее. Довольно, не будем больше говорить об этом.

Мистер Дансон прекратил расспросы. Тут пахло трагедией – чем-то таким, чего сам он даже близко не пережил и не мог постичь, а потому не имел никакого права любопытничать.

– Дорогой мой Читток, если бы я только мог добыть для тебя Галаадский бальзам! – воскликнул он.

– Если бы мог – добыл бы, не сомневаюсь, – прозвучало в ответ. – Но смертному это не под силу – нет в мире бальзама для меня.

Глава вторая

Несмотря на звучное имя, Блэкстонский замок представлял собой довольно скромное жилище. Давным-давно на этом месте стоял замок-крепость, чему есть живописное подтверждение в виде остатков старых стен и примыкавшей к дому башни. Однако теперешний Блэкстонский замок – обычный, квадратный в плане загородный особняк, достаточно вместительный для семьи с кучей детей или для приема веселых, шумных компаний – когда повзрослевшие дети начнут влюбляться и думать о замужестве или женитьбе.

В пору «телячьей юности» – в золотую, самую чистую и отрадную пору жизни, пору незрелой утренней свежести и смутно-сладостных ожиданий торжествующего полдня, – мистер Дансон получил приглашение «чувствовать себя как дома» в Блэкстонском замке, прибыв туда в год окончания школы вместе со своим однокашником Диармидом Читтоком.

Мистер Дансон навсегда сохранил в памяти ту минуту: старый мистер Читток встречает их у парадного входа, приветствуя сперва товарища своего внука, а затем, чуть ли не со слезами на глазах, и самого внука…

От одной мысли, что учтивый старосветский джентльмен никогда больше не встретит любимого внука, у мистера Дансона, совсем не склонного к сантиментам, на глаза навернулись слезы.

Прекрасный был человек – один из лучших представителей славной породы джентри, таких теперь днем с огнем не сыскать, ибо порода эта перевелась, канула в небытие вместе с невозвратным прошлым. Да, былого не вернешь, но какая потрясающая картина встает перед глазами при воспоминании об ушедшей эпохе – какой богатый колорит, какие нежные полутона, и мрачные тени, и злодеяния – увы! – невообразимые…

Едва вступив под своды просторного холла (свидетеля тех времен, когда в Ирландии всякий аристократ строил дом с размахом), мистер Дансон ощутил себя на редкость удачливым отшельником, внезапно осознав, что вожделенное одиночество не обязательно требует сурового аскетизма. Вот его дворецкий, словно все идет своим чередом и мистер Дансон просто вернулся домой из своего клуба на Пэлл-Мэлл; и лошади его стоят в конюшне, а слуги хлопочут на кухне… Конечно, обстановка не слишком изысканная, с точки зрения современных эстетических предпочтений, но разве эстетические изыски вместе со многими другими вещами не надоели ему до крайности? Он заранее знал, что Блэкстон – не передний край цивилизации, тем и хорош; однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это и не самые ее задворки.

Было начало лета, и пока мистер Дансон наслаждался тишиной, покуривая после ужина сигару и глядя вдаль на бескрайние просторы океана, его охватило блаженное чувство, словно чья-то заботливая рука легла ему на сердце и незаметно забрала часть скопившейся горечи.

Устав с дороги и уверовав, что достиг желанной цели, он уснул под ласковое бормотание Атлантики глубоким, здоровым сном молодости.

На следующий день к нему пожаловал с визитом приходский священник, на другой день – местный священник, на третий – доктор.

Иными словами, его ирландская «пустыня» не была совершенно безлюдной, хотя три посетителя за трое суток не означают бурления светской жизни. К тому же все трое, каждый на свой лад, оказались занятными персонажами, каждый мог рассказать немало интересного, однако умел и слушать.

За неделю, проведенную в Блэкстонском замке, мистер Дансон свыкся с обычаями неторопливой сельской жизни. Он, с трудом выносивший чинные пятичасовые чаепития, летние приемы в саду, катания на лодке и непременные поездки в экипаже, запряженном четверкой лошадей, чтобы посетить те или иные скачки; он, вечно уклонявшийся от участия в закладке очередного первого камня, не любивший речей, избегавший балов и званых обедов; он, с некоторых пор возненавидевший лютой ненавистью лондонские сплетни, а заодно и сам Лондон, – он неожиданно для себя стал живо интересоваться почтой и каждое утро пешком ходил в деревню за свежим номером газеты, церемонно раскланиваясь с проезжавшим мимо почтальоном и в самой дружелюбной манере перебрасываясь словечком с местным лавочником.

Насколько нам известно, ни святые, ни грешники, бежавшие во дни оны от суетного мира в пустыню, не вели себя подобным образом; впрочем, история умалчивает о многих деталях, которые, без сомнения, вызывают у всех большой интерес. Возможно, временна́я дистанция, отделяющая нас от древних схимников, создает вокруг них волшебный ореол. Будь у нас шанс наблюдать их вблизи, возможно, мы обнаружили бы, что они не сильно отличались от своих преемников. В самом деле, нельзя же днем и ночью сорок лет подряд разбирать по косточкам свои несовершенства и размышлять о тайнах жизни и смерти! И как знать, быть может, для самых искренних из отшельников добровольный уход от мира был просто попыткой вернуть себе силу духа, растраченную в результате слишком долгого пребывания «на миру». Не сама ли Природа вразумила мистера Дансона и направила прочь из Лондона, дабы он в тиши открылся ей, мудрой матери всего живого, и с ее помощью обрел здоровый дух в здоровом теле? Ее рецепты элементарны, и мало-помалу он – тот, кто еще недавно путал день с ночью и, не зная ни сна ни отдыха, изнурял себя хуже ломовой лошади, – начал следовать ее прописи.

Итак, одиночество мистера Дансона нельзя считать абсолютным. Но вместе с тем – хотя не в его характере было выслушивать воспоминания главы прихода о давних студенческих деньках, внимать рассказам священника или реминисценциям доктора о фельдшерском пункте в Раджастхане, – облюбованная им «келья отшельника» как нельзя лучше отвечала своему назначению.

Он ел и пил и спал… А дальше что?
Он ел и пил и спал. И это всё.

Иногда он сам спрашивал себя, чего ради забрался в эдакую глушь – неужто ради удовольствия?

Личико неверной возлюбленной и мысли о лорде-нуворише вскоре потускнели, как старые фотографии. Попадись ему теперь в «Таймс» их имена, он и глазом не моргнул бы. Длинная полоса песчаного пляжа, ширь океана день ото дня доставляли ему все большее наслаждение, и он так полюбил свои моционы вдоль берега, что самому не верилось: совсем недавно он с легкостью променял бы какие угодно сельские радости на возможность постоять «в тенечке на Пэлл-Мэлл».

– Каждое утро, когда я возвращаюсь домой со свежим номером газеты, – сказал как-то раз мистер Дансон констеблю, с которым особенно подружился, – я встречаю девушку. Невысокого роста, не красавица, ничем вроде бы не примечательная, она очень нравится мне своим спокойным и печальным выражением, какого я никогда не видел на женском лице. Не сомневаюсь, что вы знаете, кто она.

– Всегда в черном? И ходит бойко – не угонишься?

– Да, шаг у нее быстрый, легкий.

– Это мисс Уна Ростерн.

– Мисс… как вы сказали? – в изумлении переспросил Сирил Дансон.

– Уна Ростерн, – повторил мистер Мелшем, – дочь моего предшественника, который пропал… Как в воду канул.

– Господи помилуй! Я думал, что бедняжка служит гувернанткой где-нибудь по соседству.

– Так и есть – приходящей, в Форт-Клойне. Три мили пешком туда и три обратно пять дней в неделю – в дождь и вёдро, в зной и стужу. Если бы она согласилась оставить мать, получала бы кучу денег, потому как может обучить всему на свете. Сейчас ей платят пятьдесят фунтов в год, и по здешним понятиям это баснословное богатство.

– А что с ее отцом – никаких следов?

– Никаких.

– Странно!

– Почему странно? Тут кругом такие топи, что в них целая армия может пропасть, не только какой-то инспектор.

– По-вашему, он сбился с пути?

– Ну да, сбился с пути в звездную ночь! Это он-то, который здесь каждый камень знал как свои пять пальцев, – фыркнул мистер Мелшем. – Нет. Кто-то прикончил его и спрятал с глаз долой. Глядишь, лет через двести останки случайно найдут.

– Наверное, все подумали, что он тайно выехал из страны.

– Возможно, по ту сторону пролива все так бы и подумали, но среди наших – никто. Во-первых, Ростерн погряз в долгах, у него отродясь не было ни гроша, а без денег – какая заграница! Во-вторых, он по-своему любил жену и дочь, и, кроме того, здешние кредиторы его не допекали, ведь стоило мисс Уне сказать «да», и Читток до последнего пенса расплатился бы с долгами папаши, это все понимали… Нет, тут скрыта какая-то тайна. Может быть, когда-нибудь – когда тот, кто прикончил его, захочет перед смертью облегчить душу, или тот, кто что-то знает, устанет хранить чужие секреты, – мы услышим, как оно было на самом деле. Но, скорее всего, никто из ныне живущих не узнает, что случилось между семью часами вечера, когда он пешком отправился домой из Леттерпасса, и следующим утром, когда домой он так и не явился. Вечером его видели в двух милях от Леттерпасса – он спускался к берегу, – и больше о нем ничего не известно, хотя мы опросили всех, кого могли. – (Пауза.) – Такая история.

– Ужасная! Если бы нашли тело, живое или мертвое…

– Однако не нашли. Неудивительно, что теперь мисс Уна как в воду опущенная. Да, – задумчиво прибавил он, – ходит пешком – три ирландские мили туда и три обратно, пять дней в неделю, в дождь и вёдро, в зной и стужу… А между тем по бабке она из О’Консидайнов!

– Неужели? – изумился мистер Дансон, до этой минуты не подозревавший о какой-то особой знатности О’Консидайнов, более того – никогда не слыхавший о славном семействе.

– Да-да, – подтвердил мистер Мелшем, приняв его изумление за чистую монету. – Дед ее был, считайте, последний в роду – последний, кто жил на широкую ногу благодаря фамильному достоянию: правил четверкой лошадей, закатывал приемы и ни в чем себе не отказывал, пока в буфете оставался хотя бы глоток спиртного, а на его земле – хотя бы акр, который можно заложить.

Мистер Дансон еще не успел как следует узнать нравы «драгоценнейшей жемчужины морей», но подозревал, что подобный образ жизни был свойствен многим блестящим ирландским джентльменам, вызывая почтительное одобрение современников и восхищение потомков. С поистине королевским размахом прожигали они свой капитал!

Какой же удел ждал их наследников?

Наследники до конца жизни расплачивались за веселье пращуров, не знавших других забот, как петь да плясать.

Впрочем, не столько веселье прежних дней занимало мистера Дансона, пока он неторопливо возвращался с прогулки в Блэкстонский замок, сколько плачевная участь девицы, вынужденной еженедельно покрывать на ногах тридцать миль и трудиться с утра до ночи, прививая своим подопечным прогрессивные идеи гармоничного развития личности, – и все только для того, чтобы к скудному материнскому доходу добавить свои пятьдесят фунтов в год.

А тем временем в Лондоне один молодой человек чахнет от неразделенной любви, потому что эта самая гувернантка с печальным лицом знать его не желает! Оттого и Блэкстон прозябает без хозяйки, которая могла бы жить припеваючи, если бы согласилась выйти за владельца имения… Душа мистера Дансона преисполнилась сочувствия к несчастной паре. Он загорелся мечтой соединить их ради блага обоих – хотя бы и против их воли!

Девица, несомненно, обращала на себя внимание: пусть не писаная красавица, она была из тех, кого, раз увидев, уже не забудешь. Мистер Дансон еще не имел случая заговорить с ней, но твердо знал, что эти темно-серые глаза, необычайно меланхоличное выражение лица, нервно-чувственный рот вовек не сотрутся из его памяти.

Разумеется, его собственный интерес к ней был продиктован исключительно желанием устроить ее брак с Читтоком.

Без этой внешней причины он не взглянул бы на нее дважды, уверял себя мистер Дансон. Позже он сообразил, что взглянул на нее и дважды, и трижды еще до того, как узнал о ее роли в судьбе Читтока.

Да, замечательно было бы вновь соединить расставшуюся пару, перебросить мост через стремнину их взаимного несчастья и устроить примирение к обоюдному удовольствию.

Мистер Дансон не сомневался, что у него все получится. На прошлой неделе, пока он обследовал Блэкстонские пещеры, к нему заезжал мистер Масто, хотел познакомиться. Долг вежливости требовал нанести ответный визит.

Когда человек преследует некую цель, он действует быстро и решительно. И мистер Дансон без промедления отправился в Форт-Клойн.

Однако на его пути к цели возникло неожиданное препятствие. Как выяснилось, тем утром мистер и миссис Масто отбыли в Швейцарию месяца на два, если не больше.

Два месяца! Второй раз за год жизнь потеряла смысл для мистера Дансона.

Потерпев фиаско в любви и потеряв надежду помочь другу, что было делать бедному мистеру Дансону?

Ну конечно – завязать знакомство с миссис Ростерн! Почему такая простая мысль не пришла ему в голову раньше?

– Гори! – переходя с рыси на шаг, окликнул он своего конюха, который приходился молочным братом мистеру Читтоку. – Сегодня утром мы с мистером Мелшемом обсуждали удивительное исчезновение капитана Ростерна.

Любой английский слуга, которого хозяин удостоил подобным известием, в ответ произнес бы что-нибудь вежливо-неопределенное вроде: «Да, сэр?..» Но Гори ответил иначе:

– Так ведь мистера Мелшема тогда здесь и не было, сэр. Он появился только после того, как инспектор Хьюм уехал.

– Кто такой инспектор Хьюм? – спросил мистер Дансон, расписавшись в своем полном неведении относительно хода событий.

– Очень умный и ушлый джентльмен. Ребята, у которых рыльце в пушку, стараются обходить его стороной.

– Это ты про тех, кто, например, украл овцу или убил хозяина?

– Или учудил еще что-нибудь, о чем вашему благородию угодно помыслить.

Как будто «его благородию» мистеру Дансону и впрямь «угодно» было помыслить о проказах славных ребят, которые крадут овец, убивают помещиков… словом, «чудят» в меру своей фантазии!

Впрочем, мистер Дансон хорошо знал истинную цену Гори, знал, что тот услужливый, преданный, честный, расторопный слуга и свято чтит закон. Такую рекомендацию дал ему мистер Читток, и таким этот малый – спешим заверить читателя – и был в действительности; по правде сказать, мистер Читток упомянул не все его достоинства.

– Полагаю, мистер Хьюм тщательно расследовал это дело?

– Не сомневайтесь, сэр. Комар носа не подточит, как говорится. Ни минуты покоя себе не давал, да и хозяину покоя не было, ведь все это время мистер Хьюм жил в замке.

– И никаких версий?

– Никаких стоящих. Где он только не рыскал, и все без толку.

– А ты-то сам как считаешь, Гори? Ну же, не робей, куда, по-твоему, делся капитан Ростерн? И если он исчез не по своей воле, то где его могли спрятать?

Когда мистер Дансон задал вопрос, солнце слепило ему глаза, поэтому он не был до конца уверен, что не обманулся: ему показалось, будто на долю секунды с лица Гори сошла бесстрастная мина, глаза как-то странно сверкнули и губы непроизвольно дрогнули.

Это было лишь мимолетное впечатление, словами его не описать, – едва заметная перемена в лице, которую мистер Дансон не столько увидел, сколько почувствовал, ибо, напомним, солнце било ему прямо в глаза. Ответил Гори самым обычным, невозмутимым тоном:

– Чего не знаю, того не знаю, сэр. Не имею понятия, куда и зачем ему было уезжать от жены и дочери. Его не особенно здесь любили, чего греха таить, но уж не так, чтобы всадить пулю в сердце. Смерти ему никто не желал, я уверен.

– Ага, значит, его не особенно любили… – подхватил мистер Дансон, ощутив себя на секунду вторым Колумбом.

– Никто не питал к нему ненависти, сэр, если вы об этом, – уточнил Гори, и наполнившиеся ветром паруса мистера Дансона тотчас опали. – По большому-то счету капитан Ростерн людей не обижал – я про такое не слыхивал. Вообще, он был за справедливость и часто заступался за бедных, когда другие молчали. И все равно его не любили! Наверное, потому, что вышел из низов – никто и звать никак, а пыжился как фон-барон. Которые из грязи в князи всегда задирают нос.

– Кичливый малый, короче говоря? – подытожил мистер Дансон.

– У нас он слыл самонадеянным, – осмотрительно поправил его Гори, употребив более подходящее, на его взгляд (да и по сути), определение. – Никто, как он, не радел о справедливости, никто, как он, не соблюдал всех правил вежливости. Бывало, нищий, завидев его, прикоснется к шапке, так капитан непременно ответит – приподнимет трость, или зонт, или палец, но ответит! По части вежливости, сэр, он любого мог за пояс заткнуть. Но людям этого мало. Справедливость и приличия не заменят христианской любви. А у него не было любви ни к Богу, ни к Божьим созданиям.

– Сильно сказано, Гори, – заметил мистер Дансон, поневоле впечатленный умозаключениями конюха.

– Но это правда, ваше благородие! Вот послушайте. Едет он, предположим, по дороге и видит впереди – на той стороне, где дорожное покрытие не укреплено щебнем, – вереницу груженых подвод. Ну и давай свистеть в свой свисток – сигналит, значит, чтобы освободили проезд. Если возчики заартачатся – вызовет всех в участок и накажет. А я случайно видал, как по той же дороге ехала ее светлость герцогиня – сама правила парой лошадок. И что вы думаете? Сделала всем знак оставаться на месте, сошла на землю и под уздцы повела своих коняг в обход по щебенке… И кто ж после этого не скажет: «Благослови ее Господь!»

– Однако надо учитывать положение капитана Ростерна. Вероятно, он почитал своим долгом следить за соблюдением дорожных правил.

– Наверное, сэр. Только Всевышнему милее те, которые иногда отступают от правил. В общем, хотя ни у кого не было к нему большой любви, все, как один, – и стар и млад – жалели его, когда он пропал, а еще пуще жалели его жену и дочь: им теперь весь век слезы лить.

– Да что же могло приключиться с ним, Гори?

– О том ни одна душа не ведает… ни одна. Пэт Харриган повстречал капитана Ростерна у берега по дороге к дому, только до дому горемычный джентльмен так и не дошел.

– Он, часом, не пил?

– Нет, сэр, не больше, чем все. Ну, пропустит рюмочку, как без этого, но лишнего себе не позволял.

– И не играл?

– Случалось, но, опять-таки, черты не переступал.

Знать бы еще, где проходит эта черта, подумал мистер Дансон, но вслух ничего не сказал. Продолжать разговор не имело смысла. Если Гори ничего не знает, то и поведать ему нечего. А если подозревает, что дело нечисто, то своими подозрениями делиться явно не намерен.

Конюха, несомненно, допрашивали, и показания его не раз перепроверили. Несомненно также, что мистер Читток обсуждал с ним это дело и узнал все, что можно узнать. Вполне вероятно, ему действительно нечего сказать. И все-таки странное выражение, промелькнувшее на лице Гори, мешало мистеру Дансону удовлетвориться услышанным.

– Должно быть, мистер Читток страшно переживал из-за этой истории, – поразмыслив, заметил он.

– Ваша правда, сэр. С тех пор он сам не свой, и немудрено. В этих краях у него не было человека ближе капитана, и если бы все шло своим чередом, хозяин стал бы ему как сын…

Мистер Дансон не видел ничего зазорного в том, чтобы потолковать с Гори о таинственном исчезновении капитана Ростерна, но не мог позволить слуге высказывать свои домыслы относительно дочери капитана.

Его оскорбляла мысль, что такая девушка может быть предметом досужих сплетен. Мистер Дансон вознес бы ее на пьедестал, высоко над толпой и злословием… Из чего следует, по всей видимости, что мистер Дансон проникся исключительным почтением к той, которая, как он надеялся, со временем станет женой его друга.

Он склонялся к тому, что капитан Ростерн по каким-то своим причинам уехал за границу. И ключом к тайне может быть что угодно – постыдный скандал, жестокая неудача, да мало ли что, в чем мистеру Дансону вовсе незачем копаться.

Другое дело – попытаться вновь соединить расставшуюся пару, от этого точно не будет вреда. Вдохновленный своим благородным намерением, мистер Дансон резвой рысью поехал в Блэкстонский замок; за ним на почтительном расстоянии следовал Гори.

Глава третья

Мистер Дансон не обязан был в тот день наносить визит вежливости приходскому священнику, просто подумал, что хорошо бы прогуляться до деревни и заглянуть к его сестре, даме неопределенного возраста (но определенно не моложе пятидесяти), которая чрезвычайно забавляла мистера Дансона. Единственным заветным желанием бедняжки было увидеть Лондон, а единственным большим огорчением – прихоть судьбы, забросившей ее брата в такой захудалый приход, как Лиснабег.

– Ах, почему его не направили в Лондон или под Лондон, – вздохнула она, – где он вращался бы среди людей одного с ним калибра!

Прежде мистеру Дансону не приходило в голову, что интеллектуальные запросы главы прихода столь велики и общаться на равных он мог бы только с образованнейшими людьми британской столицы. Однако надо было обладать совершенно не английским жестокосердием, чтобы намекнуть мисс Хит на возможность иной, более трезвой оценки способностей ее дражайшего брата. Поэтому мистер Дансон ограничился сдержанным замечанием:

– Подчас и Лондон приносит разочарование.

– Неужели? Не может быть! Разве Лондон не средоточие мировой Мысли?

– В какой-то мере – несомненно. Но можно годами жить в Лондоне и не встретиться с обилием мыслей, а то и вовсе ни с одной не столкнуться.

– Убейте меня, не понимаю, как такое возможно, ведь Лондон – неиссякаемый источник… всего!

– Верно. Однако учтите, что население столичного оазиса сопоставимо с населением целой Ирландии. Соответственно, многие его обитатели вынуждены обретаться на значительном расстоянии от животворной струи.

– А, ясно! К Филу это не относится. Он в два счета пробился бы к центру.

– Не сомневаюсь – ему достаточно было бы просто заявить о себе, – великодушно согласился мистер Дансон.

После чего мисс Хит оседлала своего любимого конька: дескать, мистер Дансон, – который совсем недавно покинул «средоточие мировой Мысли» и еще ощущает «на своем челе его бодрящее дыхание», – даже представить себе не может, какая смертная скука – жить в этой богом забытой деревне.

– Вы не обречены жить здесь, мистер Дансон, – разливалась она, – вы можете уехать, когда вам вздумается… махнуть в Лондон, Париж – да хоть в Нью-Йорк! Но мы, стреноженные денежными путами, принуждены неделю за неделей, год за годом ходить по одному и тому же опостылевшему кругу. Никому, кроме нас, не понять беспросветной тоски здешнего существования.

Мистер Дансон подумал, что он-то страдал от беспросветной скуки Лондона, от хождения по опостылевшему кругу светской жизни. Но ему не хотелось поднимать эту тему, и он ухватился за идею путешествий.

– Кстати, семья Масто в полном составе снялась с места. Вчера я верхом приехал к ним, а мне говорят – нынче утром отбыли в Швейцарию!

– Да, знаю, – обронила мисс Хит, – и вернутся только через пару месяцев. Они всегда срываются вот так скоропостижно, стукнет в голову – и поехали. Нам будет их не хватать, потому что, хотя они не вполне… словом, вы же знаете, они не из старых джентри…

– Полагаю, старые джентри тоже были когда-то новыми. У всего есть начало, – философски заметил мистер Дансон.

– Ну разумеется. Я как раз собиралась сказать, что эти Масто – сама доброта: радушные, отзывчивые, заботливые. Возьмите последний пример: по просьбе Масто экипаж, который доставил их на станцию, на обратном пути заехал за миссис Ростерн.

– За миссис Ростерн? Для чего?

– Когда мистер и миссис Масто в отъезде, миссис Ростерн с дочерью живут в Форт-Клойне. Они же практически члены семьи. Недаром миссис Масто говорит, что со спокойным сердцем оставляет детей на Уну Ростерн – уверена в ней как в себе самой.

– Должно быть, мисс Ростерн поистине необыкновенная молодая леди, – выдавил из себя мистер Дансон, досадуя на новое разочарование, постигшее его в этот день.

– Поистине! Мой брат любит повторять, что другой такой девушки, как Уна Ростерн, во всех трех королевствах не сыщешь, а уж он-то знает – сам готовил ее к первому причастию. Но одного я ей не прощу: зачем она так жестоко обошлась с бедным мистером Читтоком!

– Позвольте, насколько я осведомлен – при всем моем сочувствии Читтоку, – она с самого начала была честна с ним и прямо говорила, что не может любить его, – горячо вступился за бедняжку мистер Дансон.

– Да какое право имеет эта девчонка идти наперекор тем, кто старше и умнее ее? – возмутилась мисс Хит. – Подумайте, что сулил ей этот брак! Во-первых, спасение, избавление – называйте, как хотите, – для ее несчастного, изнуренного трудами отца; во-вторых, любящего мужа, готового исполнить любой ее каприз; в-третьих, обеспеченный дом для ее матери… О таком браке девушка может только мечтать! Но нет, у миледи свои причуды, она не желает потакать ни отцу, ни матери, ни ухажеру, ни доброму другу. Во времена моей молодости, мистер Дансон, девицы прислушивались к советам. Уна ими пренебрегла – и вот вам результат.

– Но что же делать, если она не могла полюбить Читтока… – опять начал мистер Дансон.

– Не могла полюбить, ну надо же! – язвительно парировала мисс Хит. – Подобные благоглупости выводят меня из себя. Чем он не угодил ей? Такой добрый, очаровательный молодой человек!

– На этот вопрос я вам не отвечу, мисс Хит. Мне Читток всегда нравился, и больше всего на свете я хочу, чтобы он женился на мисс Ростерн.

– В таком случае оставьте надежду, мистер Дансон. Покуда на море приливы сменяют отливы, она не отступится от своего решения. Горе ее ничему не научило, бедность ни на йоту не изменила. После смерти отца – никто ведь не верит, что он жив, – Уна ополчилась на мистера Читтока сильнее прежнего. Нет, это в голове не укладывается!.. Вообразите: он хотел назначить миссис Ростерн приличное содержание, так глупая девчонка не позволила матери взять у него ни пенса! Откуда столько упрямства в молодые годы? Уна и теперь еще сравнительно молода, хотя скоро ей стукнет двадцать три. Но, по моим понятиям, это молодость, даже для гувернантки.

– Я считаю, что она правильно поступила, раз Читток ей не по душе.

– Но почему, почему он ей не по душе? Образцовый, можно сказать, джентльмен – спокойный, обеспеченный, и внешностью Бог не обидел, и в разговоре приятный… и к спиртному не приохотится, если бы и захотел, – достаточно бокала пунша, чтобы вино ударило ему в голову. По словам миссис Ростерн, единственная причина, которую привела ей Уна, заключалась в том, что он якобы вспыльчив и это пугает ее. Но помилуйте, чтобы муж никогда не вспылил?.. Мистер Читток по крайней мере отходчив – вспыхнул и погас. Судя по всему, она рассчитывает выйти за святого. Желаю ей удачи!

– Может быть, у мисс Ростерн есть на примете другой кавалер, к которому она относится более благосклонно?

– Пока жив был ее отец, никто, кроме Диармида Читтока, не посмел бы взглянуть на нее, а тем паче заговорить с ней. Хотела бы я посмотреть на такого смельчака! Даже если бы у нее и был кто-нибудь на примете, кому, скажите на милость, придет в голову связаться с ней после ее выкрутасов? Нет, она упустила свой шанс – редкостный шанс! – и другого уже не будет. Придется ей худо-бедно и дальше самой справляться с жизнью. Мне искренне жаль ее, но она не желала слушаться добрых советов. Как, уже уходите, мистер Дансон? И брата моего не дождетесь? Куда же вы, погодите, он придет с минуты на минуту.

Нет-нет, мистер Дансон премного благодарен, но ему пора возвращаться домой. Собственно, он заглянул проститься, поскольку намерен отправиться в поход по Коннемаре. Давно хотел побывать в этой части Ирландии. Возможно, он несколько расширит программу и включит в нее Килларни и Золотые горы.

«Как видно, Блэкстонский замок уже наскучил ему, – решила мисс Хит, глядя вслед мистеру Дансону, поспешающему в сторону усадьбы. – Что ж, вполне естественно – удивляться тут нечему».

Глава четвертая

Мода переменчива, однако далеко не в той степени, как представляется многим. На смену живописным сандалиям пришли крепкие походные башмаки, а ладный рюкзак несравнимо удобнее сумы пилигрима. Но по большому счету современный турист с художественной точки зрения являет собой всего лишь улучшенную копию длиннобородого, не особенно чистоплотного и зачастую крайне ленивого странника, который в прежние времена перебивался тем, что вечно бездельничал во славу Божию.

Та же самая непоседливость, побуждавшая богомольца тащиться в пустынные земли и устраивать себе подобие дома среди древних гробниц, ныне влечет его смышленого, хорошо тренированного и экипированного, намного более благополучного последователя лазить по горам, грести против течения, переплывать океаны и добровольно жить в чужих краях.

Одним словом, в наши дни людей точно так же тянет бродить по свету, как и девятнадцать столетий назад или еще того раньше, когда – почти сорок веков назад! – праотец Авраам «сидел при входе в шатер, во время зноя дневного».

Это извечное свойство человеческой натуры взыграло в мистере Дансоне и заставило объявить мисс Хит, что он отправляется в поход по Коннемаре, хотя ни о чем подобном он не помышлял до той минуты, пока сестра приходского священника, устами которой гласило местное общество, едва не вывела его из себя своими умозаключениями касательно Уны Ростерн.

Он понял, что ему невыносимо слушать, как деревенские сплетники судачат о возлюбленной Читтока, и тем более невыносимо два долгих месяца бездействовать в ожидании ближайшего случая представиться матушке мисс Ростерн.

Мистер Дансон решил куда-нибудь уехать – и уехал. Одетый в практичный фризовый костюм, обутый в походные башмаки, имея достаточно денег в кармане, он пешком прошел из Каслбара в Голуэй – не кратчайшим путем, а зигзагами, чтобы не пропустить ни одной достопримечательности. Потом сел на поезд до Дублина и оттуда вернулся в Блэкстон, впрочем ненадолго. Очень скоро мистер Дансон удостоверился, что там все по-прежнему и Время, по своему обыкновению, сидит сложа крылья на скале, размышляя, быть может, о загадочном исчезновении мистера Ростерна, но, скорее всего, просто сидит, ни о чем не размышляя.

Выяснив все, что хотел, мистер Дансон вновь уехал – сперва в Дублин, где, купив по случаю «Дом у кладбища» Ле Фаню, вдоль и поперек исходил Чейплизод, место действия романа. И все время, пока он там бродил, его не оставляло тягостное чувство, что невесту Читтока постигла участь бедной Лилиас. Далее его путь пролегал через несправедливо обойденное вниманием графство Уиклоу, а после мистер Дансон отдал должное знаменитым красотам Килларни. Оттуда он направил свои неуемные стопы к Золотым горам и лишь затем возвратился к блэкстонским прибрежным скалам, о которые в бешенстве бьются волны, выплескивая на камень фонтаны брызг и пены. Огромные черно-зеленые океанские валы, увенчанные белыми гребнями, словно бы припорошенные снегом, один за другим рвутся вперед к своей неизбежной судьбе с непреклонностью идущих в атаку полков. За их упорным самоуничтожением скорбно наблюдает с высоты серое небо.

«Что может быть величественнее этой картины! – думал мистер Дансон, пока шел по верхней тропе вдоль полосы прибоя и обозревал грандиозную панораму. – Какая изумительная страна, какой бесподобный край!»

Настроение у него было превосходное – в таком настроении он восхитился бы и более скромным видом.

Масто вернулись в Форт-Клойн, и глава семьи первым делом поспешил в Блэкстонский замок засвидетельствовать свое почтение новому соседу-арендатору, а заодно и позвать его к себе на недельку, пока вся компания в сборе.

– Народу немного, но все большие любители здешней природы и знатные охотники – готовы бегать за дичью, не замечая ни миль, ни часов. Присоединяйтесь! Мы будем очень рады вам, хотя, помимо хорошей охоты, соблазнить вас мне нечем. Среди гостей только четыре дамы – две старинные приятельницы моей жены да миссис и мисс Ростерн. Вы, верно, уже наслышаны о мисс Ростерн?.. Да, бедняга Читток… Жаль, очень жаль!.. Так завтра ждем вас?

Мистер Дансон дал согласие и, проводив визитера, пришел в такое возбуждение, что ноги сами понесли его на высокую тропу над морем, откуда открывался уже знакомый нам великолепный вид.

Вот это удача! Теперь он сможет свободно видеться и говорить с девушкой, которую так страстно полюбил Читток. Он станет послом своего друга, выяснит, в чем причина недоразумения, и сумеет все исправить!

Тот, кто из лучших побуждений вмешивается в чужие дела, почти всегда совершает ужасную ошибку. Сама попытка ступить на столь зыбкую почву скорее всего свидетельствует о полной непригодности доброхота для исполнения возложенной на себя миссии. Но мистер Дансон не ведал страха: цель его благая, намерения безупречны и, стало быть, успех ему обеспечен. Поэтому на следующий день он с легким сердцем занял свое место за столом между миссис Масто справа и миссис Ростерн слева. Напротив него, по диагонали, сидела мисс Ростерн и, судя по ее виду, чувствовала себя неуютно.

Ужин удался, все оживленно беседовали, а когда дамы удалились и джентльмены сдвинулись в кружок, мистер Дансон поймал себя на мысли, что ему случалось участвовать и в более никчемных увеселениях, – подразумевая лондонский светский сезон и то время, когда сам он еще не решил отринуть мишуру света и принять роль отшельника.

Позже, перейдя в гостиную, собравшиеся послушали игру и пение одной из старших леди, а затем отставной полковник, по всей видимости давний знакомый мисс Уны, принялся упрашивать ее исполнить ирландскую балладу «Если любишь в жизни только раз». И после небольшого фортепианного вступления строптивая дама сердца Читтока запела: «Мечты, надежды – сладкий сон…» Все тотчас смолкли, околдованные голосом мисс Ростерн, и, когда отзвучала последняя нота, никто не проронил ни звука – повисла мертвая тишина.

Не сказать чтобы песня была уж очень душещипательная, но в первые несколько мгновений слушателям не хотелось говорить.

– Согласитесь, она просто чудо! – выдохнула наконец миссис Масто, повернувшись к Сирилу Дансону.

Вместо ответа джентльмен лишь смотрел на нее широко раскрытыми глазами, буквально онемев от прелести необыкновенного голоса девушки.

Устраиваясь на ночь в отведенной ему комнате, мистер Дансон пришел к мысли, что Читток недаром так увлекся этой молодой особой. Тем не менее загадка непостижимого очарования мисс Ростерн еще долго не давала ему уснуть. Ее нельзя было назвать ни красавицей, ни хорошенькой, ни просто «милашкой». Живость, игривость, лукавство и «те улыбки, что таит юность в ямочках ланит»[8], – все это не про нее. Даже в ее пении не было ни малейшей примеси аффектации или жеманства, ничего из простительных женских уловок, вызванных естественным желанием нравиться. Он не мог объяснить, почему, чем она разбередила его душу, каким ключом открыла в нем потаенные родники добродетели, – знал только, что ее голос проник в его сны: этот голос он явственно слышал, пока вел с ней долгий разговор о мистере Читтоке – разговор, расставивший все по местам, устранивший в конце концов все недоразумения!

Однако, проснувшись, мистер Дансон не сумел вспомнить тех убедительных доводов, которые привел ей во сне, объясняя, в чем именно она заблуждалась. Помнил лишь воздетые на него страдальческие глаза и негромкий, проникновенный голос, заверявший его: «Я всегда любила Диармида, всегда – с самого детства».

Во сне проблемы решаются легко и просто. Но наяву, проведя в доме Масто семь приятных дней, мистер Дансон ни на шаг не приблизился к своей цели. С другими дамами ему быстро удалось найти общий язык, но в отношении Уны прогресс был нулевой.

Не то чтобы она отталкивала или демонстративно игнорировала его, просто все его попытки сойтись с ней короче девушка встречала с неизменной апатией, которая пресекала его поползновения вернее, чем открытый антагонизм.

– Боюсь, мисс Ростерн меня невзлюбила, – пожаловался хозяйке дома «посол» мистера Читтока в последний день своего визита.

– Вы думаете? – уклончиво ответила миссис Масто.

– Да – то есть для меня это очевидно. Ума не приложу почему. Я всеми силами старался расположить ее к себе.

– Несомненно, – согласилась миссис Масто.

– Вы не могли бы помочь мне разрешить эту загадку? Женщины намного лучше понимают друг друга. Я искренне хотел бы подружиться с ней для блага несчастного Читтока.

– Подозреваю, в этом как раз вся загвоздка.

– Простите… Видимо, я непонятлив.

– Вы бесконечно добры. И все же, – пожалуйста, не обижайтесь на меня, – допустили ошибку, посвятив в свои планы мисс Хит.

– Мисс Хит!.. – растерянно повторил за ней мистер Дансон. – Каким образом я посвятил ее в свои планы?

– Сказали ей, что больше всего на свете желали бы брака мистера Читтока и мисс Ростерн.

– Я так сказал? Вполне возможно. Не помню, какое выражение я употребил, но мне действительно небезразлична судьба моего друга, и однажды в разговоре с мисс Хит мы затронули эту тему.

– Вот-вот, к несчастью, голубушка мисс Хит – неисправимая сплетница. Разумеется, у нее и в мыслях нет кому-то навредить, просто она разносит слухи, которые многих задевают за живое. Можете не сомневаться: все, что вы сказали от чистого сердца, было преподнесено мисс Ростерн бог знает с какими добавлениями и больно ранило ее.

– Мне ужасно жаль. Что же теперь делать, как исправить оплошность?

– Боюсь, тут уже ничего не поделаешь, но на вашем месте я остерегалась бы обсуждать неудачное сватовство мистера Читтока с кем бы то ни было, кроме меня. Себя я исключаю, – с очаровательной усмешкой прибавила она, – потому что целиком на стороне Уны. На мой взгляд, она поступила правильно, хотя все вокруг осуждают ее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Перевод Б. Пастернака.

Вернуться

2

 Перевод Б. Пастернака.

Вернуться

3

 Перевод М. Донского.

Вернуться

4

 Перевод А. Радловой.

Вернуться

5

 Перевод А. Радловой.

Вернуться

6

 Бог из машины (лат.).

Вернуться

7

 В возрасте 26 лет (лат.).

Вернуться

8

 Перевод Ю. Корнеева.

Вернуться