Российский колокол № 4 (48) 2024

Журнал «Российский колокол» 2024 4

Издаётся с 2004 года

© Российский колокол

Редакция не рецензирует присланные работы и не вступает в переписку с авторами.

При перепечатке ссылка на журнал «Российский колокол» № 4 (48) обязательна.

Мнение редакции не всегда совпадает с мнением авторов.

Слово редактора

Дорогие читатели журнала «Российский колокол»!

Этот номер мы начнём с сатиры. Сатира как жанр ушёл из литературы на сцену, и это потеря, которую мы попытаемся исправить. Ведь ничто так не прочищает реальность от психологических и социальных засоров, как хороший юмор (Е. Валужене, А. Пономарёв, О. Жигалова). Следом идёт такой же непривычный жанр для современного читателя, как метафорические истории. С большим удовольствием представляю вам отрывок из романа Д. Анисимова «Сын гадюки». Сам автор называет этот роман экзистенциальным фэнтези. И я с ним соглашусь, ведь роман этот о поиске правды, о поиске себя. Развёрнутая метафора поэтапного развития сознания. Сложная тема подана легко и с юмором.

Начиная с этого номера в «Российском колоколе» будет публиковаться роман А. Писаревой «Игроки» в трёх частях. Это история об антигерое нашего времени, персонаже, вобравшем в себя основные тренды современного человека, его установок на жизнь, отношения, будущее. Очень рекомендую к прочтению.

Поэзия звучит разными голосами и ритмами (С. Самокиш, Я. Журавель, М. Керцева, Л. Рахлис).

В разделе публицистики самые разные точки зрения на литературу: с нами острый и беспощадный критик и писатель В. Чекунов. Он препарирует два романа: «Тоннель» Яны Вагнер и «Моя тёмная Ванесса» Кейт Рассел. Н. Воронова пристально рассмотрит произведение В. Богдановой «Сезон отравленных плодов». А. Щербак-Жуков представил главу о Кире Булычёве из литературоведческой книги «Мой Кир Булычёв, мой Рэй Брэдбери и другие писатели». О. Камарго пишет рецензию на «Повесть о Гэндзи» Мурасаки Сикибу. Е. Жданова взяла интервью у А. Л. Казина о литературе, и оно получилось очень вдохновляющим. Также выходит вторая статья из цикла лекций А. Аист о воспитании контентом.

Надеюсь, после прочтения четвёртого номера «Российского колокола» вам захочется ярче жить, чаще смеяться, горячо спорить и любить мир.

Анна Гутиева, шеф-редактор

Сатира, юмор

Елена Валужене

О том, как Васька Пырей жил-поживал да добра наживал

1. Как Васька Пырей в больницу ходил

Как-то Васька Пырей захворал-занедужил. В больницу потащился. В три часа утра. Думал, первым в очереди будет, а там народу – море разливанное. Народная змея охватила больницу в три кольца: кто со своими стульями приковылял, кто-то диван притолкал. Сидят-валяются, номерков дожидаются. Мужики самовар раздувают, бабы сахар щипцами ломают, по рядам чашки передают, прихлёбывают. И Ваську напоили.

Но. Открылась больница, народ в двери брызнул, косяки в регистратуру занёс. Все десять номерков за минуту разобрали, двести человек с пустыми руками домой пошли, несолоно хлебавши.

Васька последним в регистратуру попал.

– Дочка, захворал я, занедужил, помоги.

– Я не знаю, как лечить, может, терапевт знает. Иди в 578 532-й кабинет.

Пошёл Васька Пырей в 578 532-й кабинет, до вечера дверь штурмовал, рубаху изодрал, еле на оперативный простор прорубился.

– Дочка, захворал я, занедужил, помоги.

– Я не знаю, как тебя лечить, может, окулист знает. Номерок через три месяца будет. А пока сдай сто анализов, с тебя не убудет. Один анализ бесплатный, девяносто девять анализов сам оплатишь, мошну проветришь. У нас такая экономика! Приходи через три месяца.

Горючими слезами залился Васька, да делать нечего. Мошной тряхнул, сдал девяносто девять и один анализ, пришёл к окулисту через три месяца.

– Добрый человек, помоги Христа ради. Совсем я разнемогся.

– Я не знаю, как тебя лечить, может, венеролог знает. Поезжай в город, к венерологу.

Поехал Васька Пырей к венерологу, пиджак разодрал, но к специалисту попал.

– Отец родной, сделай милость, исцели, болезнь проклятая со свету сживает.

– Маша, кто этого без записи пустил?! Иди, дурень деревенский, через «Госуслуги» ко мне запишись, тогда и приходи. Понимать надо: экономика!

Что такое «Госуслуги»? Добрые люди надоумили. Ноутбук, говорят, купи, Интернет подключи, там свои госуслуги ищи. Но. Продал Васька Пырей трёх коров, ноутбук купил, Интернет подключил, госуслуги забил. Три месяца бдил, номерок венеролога не ухватил.

А болезнь между тем Василия точит днём и ночью. Лежит на печи, еле дышит, ногой не колышет. Обидно умирать здоровым. Пыреева жена головой об стену бьётся, на части рвётся: на глазах вдовой остаётся. В Минздрав жалобу подаёт: мол, мужа моего во цвете лет со свету сживают, в могилу зарывают.

Минздрав сирены включил: подавайте, говорит, сюда этого Пырья. Приходи, говорит, к нам по ОМС лечиться хоть корова, хоть волчица. Да куда там! Ноябрь, лёд по реке пошёл, Вычегда останавливается. Дороги нет. Минздрав репу чешет: надо к Ваське вертолёт за реку посылать, во славу нацпроектов человека от гибели спасать. Погодите, погодите, говорит главный здравоохранитель. Тпр-р-ру! Куда вертолёт?! Давайте считать. Туда час лететь да обратно – час, это ж двести тысяч помножить на два, четыреста тысяч на деревенского мужичка растрынкать. Жизнь-то его бесплатная, помрёт Ефим, да и бог с ним. Экономика! Понимать надо!

А Васькина жена с ума сходит, фершала находит. Вдвоём с фершалом болезного до реки дотолкали, к лодке пенькой привязали. Фершал на носу лодки стоит, шестом льдины от лодки отгоняет, Пыреева жена гребёт-пыхтит, «Дубинушку» напевает. Чуть три раза «титаник» свой не потопили, но до того берега доплыли. В скорую Василия погрузили, в райцентр по ухабам потащили. А в райбольницу их и не пустили. Мужичок, говорят, у вас при смерти, а у нас реанимации нет, экономика же. Везите его в город.

Отвезли Ваську в город. Там, конечно, приняли, в реанимацию положили. Говорят, если б часом позже приехали, помер бы Пырей ваш, вот тогда была бы экономика, эх, вы, фельдшера стоеросовые – дурачины вы, простофили! Где вас только учили!

Ну что. Месяц Василия ремонтировали. Констатировали да мотивировали. Корректировали да реформировали. Заоптимизировали. Вылечили Ваську. Домой отправили Ваську. Сам главврач вышел провожать Ваську. Вот такая великая честь! Встал на крылечке и давай костерить, поносить да крыть. Ах, говорит, ты, пентюх, баламошка деревенская, пень берёзовый, скоблёное рыло. Отчего так долго в больницу не шёл? Себя чуть до смерти не довёл! Знаешь, сколько в реанимации койко-день стоит? С такими как ты нам никогда экономику не построить!

Вот так и сходил наш Васька Пырей в больницу. А нечего болеть! Сам виноват!

2. Как Васька Пырей в Союз писателей вступал

Как-то Васька Пырей на рыбалке задрых, и во сне к нему пришёл стих. Проснулся, на пачке «Беломора» его нацарапал, дома жене под нос сунул: читай, мол, изумляйся. Жена ахнула, в районную газету стих послала.

В районной газете стих одобрили, на последней полосе тиснули, «пиши ещё» сказали. Васька Пырей взыграл духом, застрочил в день по тексту. Косит сено – стихи кропает, сети ставит – рассказ черкает, дрова колет – повесть сочиняет, баню топит – фельетон молотит. Тетрадь испишет – в газету шлёт. Народ газету читает, ничего не понимает, но руки потирает: наконец, говорит, и у нас свой Бродский появился.

Десять тетрадей смог замарать, куда теперь это добро девать? Надо издавать. Жена намекает, в город отправляет. Там Союз писателей есть, гениев в нём не счесть, только тебя не хватает. Рысью вступай, в год по книге издавай. Васька Пырей жмётся, а самому неймётся. Собрался, в город поехал – в писатели поступать.

Но. Приехал Васька в союз. Огляделся. На полках пыль, обои – гниль. Да, может, так и надо? Тут люди музу ищут, им не до пылищи. На Пегасах плывут, перьями по пергаменту скребут, с Олимпа не слезают, смертных не замечают. Большую литературу куют.

Посередине стола восседает сама Змея Горыньевна: платье в цветочек, волосы в пучок, а вокруг все молчок. Правление за столом сидит, Змее в рот глядит. Овечьи хвосты дрожат: все жить хотят. Прибебекивают-примемекивают – корпоративная, значит, солидарность. Змея смрадом дышит, тремя головами трясёт, дымом пышет. Одна голова любовную лирику слагает, вторая голова пейзажную зарисовку излагает, третья голова лирическую миниатюру миру являет.

Змея на пол яд сплюнула, Ваську Пырья обнюхала.

– Кто ты такой, откуда, и как ты смел вторгнуться в наши пенаты?

– Я Васька Пырей, с деревни. Вот принёс свои стихи, рассказы, повесть ещё. Почитайте, может, сборничек какой-нибудь собрать. Или, может, в союз к вам кандидатуру подать…

– Хи-хи-хи, в союз! Ишь чего захотел! Я считаю, это немного рановато, абсолютно неуместно да и практически невозможно. Вы с-со мной соглас-с-сны, друз-з-зья?

– Бе-бе-безусловно! – быстро закивали овцы.

– А про что ты пишешь, Васька Порей? Есть ли у тебя стихи про то, что душа, как птица на ветке, мокнет одиноко под дождём и ты плачешь вместе с ней?

– Чего нет, того нет. Про птичек не пишу. Я как бы больше по философии, ну, там, смыслы разные, подтексты, архетипы, символы, чтобы поэзия была как проза.

– Смыслы – ерунда. В поэзии нужны только прекрасные, светлые, чистые чувства! Нужно писать очень красивые стихи! Братья и сёстры, вы ведь со мной с-с-соглас-с-сны?

– Б-б-бе-безмерно! – толпой заблеяли овцы.

– А вот есть ли у тебя, Васька Порей, лирические миниатюры про красоту великой родной природы?

– Я сам природа, чего о ней писать. Я ритмы ищу, звуки, ассонансы, аллитерации, чтобы проза – как поэзия, чтоб она на подсознательном уровне…

– Как ты сказал? Ананасы? Либиразы? Мы таких слов не знаем. И знать не хотим, не правда ли, коллеги?

– Бе-бе-бесполезно! Бе-е-езобразно! – Овцы спрятались за Змеёй и оттуда зыркали на Ваську красными глазками.

– Ах, Порей, Порей! Ты же ничего в литературе не понимаешь. Вот я тебя сейчас научу, а ты сиди и слушай. Литература должна быть красивой! Кра-си-вой! Ты конспектируешь? Нужно красиво писать о красивом. Чтобы каждый, прочитавший эти великие строчки, сказал: «Боже мой, как красиво!» Нужно писать о том, как красиво в капельке росы отражается заходящее солнце. Нужно красиво описывать, как звонко журчат маленькие ручейки, как красиво поют весенние птицы. Дорогие мои, вы любите писать красивые стихотворения о маленьких речушках своего детства?

– Бе-бе-бе-безумно! – подтвердили овцы.

– Внимай же, деревенщина. Литература – это Эверест! Это Джомолунгма! Не тебе, сивому мерину, пачкать её своими мыслями-смыслами. Только великая красота! Только возвышенные чувства! Наблюдай и замечай полёт бабочки над цветком, жужжание трудолюбивых пчёл, вздохи летнего ветра в плакучих ивах. Вглядывайся в природу и пиши о ней красивые стихи, до глубины души затрагивающие нашего читателя! Прозу не пиши. Кроме Гомера, у нас прозаиков не было, да и не надо. Только стихи! Стихи о любви! Ты должен описывать исключительно глубокие любовные переживания, вещать о том, как ты бежишь по лугу, покрытому цветами, навстречу любимой! И вы собираете, собираете, собираете цветы! – Змея перешла на фальцет и закатила глаза.

– Чушь собачья! – не выдержал Васька. – По лугам не скачу, цветы не топчу. Есть поинтереснее темы кроме жучков ваших, паучков да бабочек. Только, я посмотрю, и без меня хватает цветоводов в литературе. Ну как, пойдёте на луг цветы собирать?

– Бе-бе-бегом бе-е-ежим! – встрепенулись овцы, по цветам крупные специалисты.

– Ах, так! Тогда геть отсюда, вахлак деревенский! – завизжала Змея. – Союза тебе не видать! Книг не издать! Покуда не научишься ты бе-е-е-бе-е-езмолвствовать да фаркоп мой грамотно лизать!

Все три головы огнём пыхнули, обои полыхнули, овцы всполошились, заблажили, как их звать, забыли, через окна прочь припустили. Васька Пырей перекрестился, за дверью затаился. Соли горсть из кармана достал, на пороге раскидал.

– Господи, спаси и сохрани! От нечистой силы убереги! За морем-океаном, за островом Буяном, три года плыть – там тебе жить! Чур меня, чур! – так сказал, на все шесть сторон плевал и в деревню свою умотал. С тех пор Васька Пырей по союзам не ездил. К чёрту!

3. Как Васька Пырей дочь в школу водил

У Васьки Пырея дочь в школу собирается. Жена говорит: вот тебе, Васька сто тыщ, три года по копеечке копила, смотри, чтоб хватило. Васька рот разевает, недоумевает: да на эти деньги нам год жить, не прожить! А всё же не хватило. Рюкзак – десять тысяч, да в рюкзаке пятьдесят тысяч, столько же – одеть да обуть, да учителю букет не забудь. А чтоб сына в школу собрать, пришлось уже кредит брать.

Васька дочь из школы забирает, что на дом задали, никто не знает. Учитель велит в чат вступать, не зевать, там искать. Пырей в чат заходит, ни шиша там не находит.

– Скажите, а что сегодня задали?

– Мамочки, пора подумать о выпускном! Где будем отмечать?

– Какой выпускной во втором классе?

– Какой выпускной, ещё сентябрь!

– Какой выпускной без аниматоров? У меня будет скидка.

– Я думаю, надо в город поехать, в ресторан. А учителю в конце года путёвку в санаторий.

– Марь Иванна, не цыганьте. Мы вам на выпускном букет подарим, уже скинулись.

– Кто-нибудь знает, что задали детям?

– Родители, напоминаю, до конца недели надо зарегистрироваться на ста пятидесяти ресурсах. И «Зум» установить. Будем навсегда в онлайн переходить. Встретимся на вручении аттестатов, через одиннадцать лет!

– И осеннюю икебану не забудьте утром в школу принести.

– А можно про икебану хотя бы в полночь говорить, а не в четыре утра?

– Продаю покрышки. Кому покрышки?

– Ау-у-у! Меня кто-то слышит? Домашка-то сегодня какая?

А узнали задачу, сидят, чуть не плачут. До утра решают: сам Пырей, Пыреева жена, Пыреева мать, Пыреев отец, мать Пыреевой жены, отец Пыреевой жены, Пыреев сват, Пыреева сватья, сестра Пыреевой собаки, крёстная кошки Пыреевой жены – и так по мелочи человек двадцать. Все тут. Отдохнут и дальше задачу грызут. Не разгрызается задача. Звонят в Москву, троюродному брату Пыреевой бабушки со стороны невестки. Помоги задачу школьную решить, на мехмате же учишь, студентов мучишь. Троюродный брат Пыреевой бабушки со стороны невестки, человек опытный, сам задачу не грызёт, на кафедру несёт. Пять профессоров и десять доцентов с трёх сторон задачу грызут, сначала-то ржут, потом ревут, потом Перельмана зовут. Перельман задачу днём и ночью решает, про Пуанкаре даже забывает, но через неделю всё-таки сгрызает. Ваське Пырею решенье высылает. Пыреева дочка задачу в тетрадь пишет, не дышит. А учителька в тетради красной пастой чёрк-перечёрк, двойка за задачу, иди на пересдачу!

Отправляет Васька Пырей дочку на футбольную секцию: провести осанки коррекцию, схуднуть лишнюю комплекцию. Не спеши, Пырей, тренер говорит, такой паразит. Вот заполни сначала десять бланков, двадцать согласий, тридцать разрешений в пятьдесят заведений. Паспорта у всей семьи, справки об отсутствии судимости и наличии недвижимости, метрику прадеда, прапрабабкин аттестат и на Трампа компромат. Вот тогда мы дочку на секцию пустим. А если хочет взять в руки мяч, тогда вообще строгач: вот вам список из тысячи документов, но чтоб кто-то их все собрал, ещё не было прецедентов.

К ЕГЭ готовится второй класс, а по школе гремит завуча бас: «Во втором не начнёшь – своё будущее сольёшь, на паперть пойдёшь, в канаве сгниёшь!» Минимум три репетитора! Тест-тест-тест! А лучше – четыре! Тест про тест, тест-перетест! А у нас их пять! А у вас? Тест «Кем ты будешь со ста баллами ЕГЭ»: а) кассиром в «Пятёрочке», б) уборщицей в поликлинике, в) курьером в «Сбере», г) рабом на галере. Тест «Кем ты будешь с 0 баллов по ЕГЭ»: а) кассиром в «Магните», б) уборщицей в школе, в) курьером на ферме, г) дворником в шаверме. Второй класс семь потов льёт, одиннадцать лет за пятилетку выдаёт! Школа реальной жизни обучает, ведь жизнь-то всегда четыре варианта предлагает: а), бэ), вэ) и гэ). Только угадай! Удачу оседлай! Васька Пырей тот вертеп наблюдает, головой качает, да что он понимает. Это всеобщее среднее образование, а не бардак, а ты, Васька, дурак.

К Ваське Пырею дочка бежит, голос от радости дрожит. Нам, говорит, в школе главное рассказали! А мы-то не знали! План такой: ЕГЭ сдаёшь, сразу в роддом идёшь. Двоих-троих рожаешь, из декретов не вылезаешь, зато граждан воспитаешь. Ура! Поступать не надо! Знаешь, все девочки нашего класса чрезвычайно рады. Учёба? Карьера? Работа? А зачем нам работа? Не наша забота. Говорят, главное – прирост здорового населения для налогообложения общества потребления. Так дочка Пыреева сказала и за тын учебники покидала.

«Чёрт меня подери! Держу пари, мы ребёнка теряем, скоро он будет полностью невменяем, а мы тут молча сидим, одобряем!» – Васька Пырей ус поседевший дерёт, думает ночь напролёт. Куда им с дочкой бежать? Где образование получать? О! Есть одна школа, что традиции сохраняет, на путь истинный наставляет! И в Хогвартс с совой заявление отправляет.

Александр Пономарёв

Читатель

Обозримое будущее, час пик, остановка городского троллейбуса. На остановке вот уж четверть часа томятся, переминаясь с ноги на ногу, скучающие пассажиры. Кто-то меланхолично тычет пальцами в телефон. Другие безуспешно гипнотизируют тяжёлыми взглядами зависшее информационное табло.

– Вечно у нас так, – разочарованно машет рукой мелкий коренастый мужичок с непропорциональной, как у Черномора, бородой, – не слава богу. Недавно целую неделю на Луначарского асфальт переложить не могли. Вчера у метро вообще кабель сгорел. Сейчас опять подлость какая-то, не иначе. Кстати, я тут в честь нашего неамбициозного транспортного хозяйства рифмочку кое-какую смастрячил. Нате-ка послушайте…

Мужичок откидывает растрёпанную бороду за ворот толстовки и, виновато оглядевшись, приступает к декламации своего стихотворного опуса. В ответ его окружение ещё более усердно утыкается в телефоны. За исключением одного странного гражданина с худым управдомовским портфелем под мышкой. Тот, не поддавшись общему настрою, с энтузиазмом внимает поэту, кивая в такт его интонациям.

Черномора наконец разбирает любопытство.

– Мне это только кажется или вам действительно интересно?

– Конечно, интересно. Меня увлекает поэзия. Впрочем, не только поэзия. Я вообще читать люблю.

– Знаем, знаем, как вы любите, – недоверчиво скалится бородач. – Себя читать любимого любите. Все мы любим так читать.

– Почему себя? – недоумённо пожимает плечами гражданин. – Достоевского, Кафку, Гёте. Чехова ещё люблю. Среди современников тоже порой попадаются авторы, достойные внимания.

– А сами вы, надо думать, ну ничегошеньки не пишете? – с плохо скрываемой иронией говорит поэт.

– Даже не пробовал.

– Ма-а-ать честна-а-ая! Так ты что, хочешь сказать, что ты чистокровный непорочный библиофил?

– Пожалуй, библиофил – это громко сказано. Скорее, увлечённый читатель. Но в целом да, ваша характеристика достаточно близко отражает действительность.

– Но ты ведь точно ничего не пишешь? – никак не может поверить своим ушам поэт. – Побожись!

– Ей-богу!

– Братцы, я, кажется, читателя нашёл, – хрипло вырывается у мужичка.

Вся остановка, как по команде, поворачивает головы. По толпе, как рябь по воде, прокатывается вздох.

– Ну наконец-то!

Не проходит минуты, как вокруг читателя собирается целый сонм зевак, даже с остановки, что через дорогу, кто-то подтягивается. Присутствующие как один преданно заглядывают читателю в глаза, самые прыткие пытаются тянуть его за рукав или хотя бы просто дотронуться до объекта своих грёз.

– Разрешите с вами сделать селфи?

– Будьте любезны автограф. На книжечке, если можно, на моей. Благодарному автору от настоящего читателя.

– Позвольте уточнить, сколько страниц вы читаете в течение дня?

– Раз на раз не приходится. Многое зависит от настроения и увлекательности текста.

– А если под настроение?

– Тогда страниц триста, пожалуй, смогу.

– Боже мой, – сладострастно стонет толпа, – целых триста страниц. Вы… вы даже не представляете, кто вы. Вы посланник небес. Ангел света. И что вам особенно нравится читать?

– Если придётся выбирать, то скорее предпочту жизненную классику. Но вообще читаю всё: историческую драму, философскую лирику, научную фантастику…

– А мистику? Как насчёт мистики, уважаемый? Вот тут у меня по случаю небольшой текстик, – суетится возле читателя всклокоченный интеллигент-очкарик лет тридцати, пока его не заслоняет собой крупная женщина с авоськой.

– Да отвали ты со своей чертовщиной. Эдгар По нашёлся тут. Сказано тебе, господин читатель любит за жизнь. То ли дело – мой рассказ «Лето на огороде». Правда, маэстро?

– Хамка, – теряет лицо очкарик.

– Бездарь…

Обстановка вскоре накаляется до того, что возле читателя возникает свалка. Кажется, достаточно небольшой искры – и прольётся первая кровь. Писатели с поэтами, лихо пихая друг друга в бока, простирают к читателю руки с зажатыми в них потрёпанными свитками. Тот едва успевает уворачиваться.

– Постойте, – умоляет он. – Я при всём желании не смогу зараз прочитать вас всех. Ну хорошо, хорошо. Давайте хотя бы в порядке очереди. Организуйтесь как-нибудь между собой.

Наконец по рядам пускают обрывок листа ученической тетради, куда желающие быть прочитанными торопливо заносят свои фамилии.

Творческая встреча между тем продолжается. Читатель едва успевает отвечать на никак не иссякающие вопросы.

– Что вас побудило стать читателем?

– Избыток свободного времени в первую очередь, а ещё нереализованная страсть к знаниям. Я работаю инженером в НИИ.

– Не поделитесь, какие у вас ближайшие творческие, простите, читательские планы?

– Вечером за чашечкой кофе думаю полистать Прилепина.

– А завтра?

– Завтра санитарный день, только газеты и личная переписка.

– Личная переписка? – доносится откуда-то из рядов елейный голос. Через мгновенье перед читателем, просочившись сквозь лес рук, возникает источник звука – похожий на кота мужик с огненными, как золотое руно, кудрями. Лицо его словно искупали в сливочном масле. Ладони прижаты к груди.

– Переписка – это так интригующе. Может, почитаете нам что-нибудь из своего?

– Из эсэмэсок, что ли? – переспрашивает читатель, недоумённо морща лоб.

– Не слушайте его, – раздаются возмущённые голоса в толпе. – А ты помолчал бы уже, убогий. Брысь.

Но рыжий делает вид, что не слышит.

– Именно. Эсэмэски – это в некотором смысле тоже эпистолярный жанр. Концентрированная жизнь, реализм в высшем проявлении. Как поклонникам нам было бы крайне интересно познать масштаб, так сказать, вашей личности, увидеть в вас незамутнённый источник животворящего слова.

Лоб читателя разглаживается, взгляд затуманивается.

– Вы действительно так думаете? Про жанр.

– Уверен. Так же как и в том, что вы в нём классик. И я первый с великим удовольствием вас прочту, а потом, глядишь, и вы меня почитаете. Тоже первым. Ну так как, по рукам?

– Даже не знаю. – На лице читателя отражается борьба противоречий. Оно выражает то смущение, то тщеславие, то растерянность, то азарт. Наконец на нём прочно обосновываются тщеславие и азарт.

– Но раз вы так настаиваете, то вот вам кое-что из свежей переписки. – Читатель выбирает в телефоне своё последнее СМС.

«Маша, зарплату опять задерживают. Буду разбираться. Уточни на всякий случай, что у мамы на ужин?»

– Бесподобно! – вырывается у рыжего.

– Серьёзно? – розовеет читатель.

– Спрашиваете. Но если хотите, чтобы было совершенно, то неплохо было б пару эпитетов добавить. А ещё я бы усилил драматическую составляющую. Вот так как-то: «Дорогая Маша, у нас на работе опять революционная ситуация. Низы не могут видеть, как верхи на них класть с прибором хотели. Паразиты! Иду на баррикады, бороться за наше с тобой светлое будущее. Если вдруг что, то пусть тёща знает, как я ценил её вареники со сметаной». А в целом – да, в целом – шедевр.

– Тогда у меня на ваш суд есть ещё одна вещица из раннего, – читатель начинает лихорадочно ковыряться в телефоне. – Впрочем, погодите, я уже и сам вижу несколько огрехов.

– Это всё, конечно, здорово, но, помнится, вы обещали меня почитать, – растерянно тычет рыжий в невесть откуда взявшуюся в его руках брошюру.

– Обязательно почитаю, потом… на той неделе…

– А на этой – совсем никак?

Но читатель его уже не слышит, он вообще никого и ничего не слышит. Он отошёл в сторонку и, бубня что-то под нос, правит текст в телефоне.

Разочарованная толпа, вздыхая и матерясь, начинает рассасываться.

Первыми от неё отделяются трое крепких парней и с угрожающим видом направляются к рыжему.

– Ты нам, клоун ржавый, того, харэ последних читателей портить. Усёк? В прошлый раз из-за тебя старика букиниста потеряли. Теперь – этого вот задрыгу. Ещё раз такое выкинешь – поколотим. Усёк?

– Да понял я, чего там, – виновато прячет голову в плечи рыжий и с понурым видом бредёт в сторону проезжей части, куда подходит долгожданный троллейбус…

Тело

Ответственный служащий городской Управы Чудаков Иван Павлович проснулся от ощущения, что у него ничего не болит. Такая удивительная метаморфоза произошла с ним, наверное, впервые за последние десять лет. Разлепив веки, он обнаружил, что окружающая обстановка не расплывается перед носом, как настроечная сетка в старом телевизоре «Рекорд», а выглядит вполне себе явственно и свежо. Такой оптический эффект показался Чудакову несколько нетривиальным для его минус двух и «вчерашних дрожжей».

Однако главная странность, по мнению Чудакова, заключалась здесь в том, что вид на спальню ему открывался не как положено, со стороны подушки, а откуда-то сверху, из-под самого потолка. Сейчас Чудаков одновременно видел всё, что его окружало, где бы оно ни находилось, словно поле зрения у него было, несмотря на щёлочки вместо глаз, панорамным, как у козодоя. Прямо под собой Чудаков узнал свою двуспальную кровать из сандалового дерева, на которой, откинув на пол одеяло и смиренно скрестив руки у живота, лежало мужское тело, одетое в цветастые сатиновые труселя наизнанку.

«Видел бы ты себя сейчас со стороны», – пришёл ему на ум излюбленный упрёк жены.

– Ну, вижу, – удовлетворённо хмыкнул Чудаков. – А что? Мужик как мужик. Весьма, кстати, неплох для своих сорока восьми. На Безрукова похож чем-то. Понятно, не без изъянов: брыли на щеках, прыщик вон на носу. А так, в целом, очень даже очень. Бледный вот только какой-то.

По фильмам Чудаков знал, что факт наблюдения человеком себя со стороны будто бы является для последнего не слишком благоприятным прогностическим признаком. Обычно такое возникает, когда… когда…

«Так это что ж значит, – похолодел вдруг Чудаков, – окочурился я, что ли? Инсульт, инфаркт, тромб? Бли-и-ин. Сейчас того и гляди явится жена, и начнётся шухер. Ладно ещё шухер, а как же хоккей? Долгожданный полуфинал в парке Легенд. Надо же, предоплату вчера даже внёс. А костюм из химчистки забрать?..»

Тут тело зевнуло, показав Чудакову все тридцать два ровных зуба, и остервенело почесало пузо.

– Ну и как, извиняюсь, такое понимать? – удивился тот. – Типа живой я, что ли? А почему тогда уши свои вижу? Чёрт знает что в этом доме происходит. Мистика какая-то. Наверное, это всё жена со своими спиритическими сеансами. Говорил же ей. Ладно, а по существу если, что со мной: мерцательный эпителий, кровяное давление, зрительные галлюцинации?

Надо бы вспомнить, чем я таким вечером заправлялся в кафешке у работы. Да вроде бы как всегда всё: устрицы, шпикачки… Грибов не ел. Может, пиво подали несвежее?

– Эй-эй, ты куда? – вскричал Чудаков, увидев, как его тело потянулось своими лапами к комбинашке супруги, заглянувшей пожелать ему доброго утра.

Жена же (ну не самка ли), вместо того чтобы врезать этому борову по его лоснящейся физиономии а-ля Безруков или двинуть коленом в пах, кокетливо засмеялась.

– Ну полно тебе, с утра-то пораньше. Завтрак же стынет…

– Не хлебом единым…

Тело, не обращая внимания на возражения, плотоядно зарычало и, схватив в охапку вяло сопротивлявшуюся супругу Чудакова, притянуло её к себе на кровать. Витая где-то высоко под потолком, Чудаков какое-то время совершенно ошарашенно наблюдал за происходящим, открыв от неожиданности рот: «Вот так ракурс! Не-е-е, ну что они в самом деле себе позволяют. Ух, ни фига себе, как я, оказывается, умею!» Удовлетворив несколько своё любопытство, Чудаков хотел уже было отвернуться, чтобы не видеть по-детски радостного лица жены, как в нём вдруг с новой силой взыграла ревность: «Та-а-ак, значит, жена моя не пойми с кем не пойми чем занимается. А я, вместо того чтобы быть с ней в этот ответственный момент… вишу тут, как солнечный зайчик, на потолке. Ну погоди… сейчас… сейчас. Я… я… задам тебе… вам».

Но, вместо того чтобы реализовать угрозу, он, вспомнив о своём подвешенном положении, заплакал.

Пока Чудаков так убивался, его тело приняло контрастный душ, после чего сожрало хозяйский бифштекс, надело любимый костюм в рубчик и, потрепав за щёчку гладкую и счастливую супругу Чудакова, отправилось в Управу на работу. К нему – Чудакову – на работу. Чудаков, стараясь не терять своего тела из виду, плыл над ним знакомым маршрутом.

«А чего ещё было ждать от неё, от дурочки? – успокаивал себя он дорогой. – Обмишулилась малость, обозналась. Неудивительно. Мы же с ней сколько уж за жизнь не болтали. В последнее время так и вовсе молчим в телефон больше. А с другой стороны, что обсуждать-то? Всё ж и так ясно. С меня, как всегда, зарплата. С неё – сбалансированное меню и секс по выходным. И где ж ей в таком случае отсутствие моё было опознать? Морда-то у гада точь-в-точь как у Безрукова. Другое дело – на работе, там этого хмыря как пить дать разоблачат».

– Так что давай в оба гляди, – зашипел Чудаков на ухо своему «заместителю», угнездившись у него на плече. – У нас мигом раскусят, что ты, зас…анец, – казачок засланный.

Тело, с надетой на ухо гарнитурой от смартфона, не слышало Чудакова, который, не обращая внимания на полный игнор со стороны оппонента, с удовольствием продолжал говорить ему гадости. Чудакову хотелось выговориться.

– На производстве – там ведь как? Должностная инструкция, профессионализм, хватка, – брюзжал он. – Это тебе, брат, не с женой моей на подушках кувыркаться. Вот прикольно-то посмотреть будет, как тебя, дурошлёпа, погаными тряпками оттуда…

Наконец тело вместе с Чудаковым, точно с попугаем на плече, толкнув массивную филёнчатую дверь с табличкой «Начальник управления», ввалилось в свой, то есть чудаковский, кабинет.

– Здрасьте, Иван Павлович, – улыбнулась телу Чудакова секретарша Чудакова, Анечка.

«А теперь – держись. Сейчас ты начнёшь сыпаться, узурпатор», – довольно потёр руки Чудаков.

Тело между тем, воровато оглянувшись, уверенным, привычным движением привлекло секретаршу к себе и с чувством ущипнуло её за одну из многочисленных выдающихся форм.

– Ну Иван… ну Иоаанн Па-авел, – то ли простонала, то ли смущённо хихикнула Анечка, пытаясь снять руку босса со своего бедра.

– Что Иван Павлович?

– В кофе сколько сахара вам? – находчиво спросила она, суетливо поправляя на себе юбку. – Одну, две?

– Как обычно. И какие там вехи у нас на сегодня? – с сожалением выпустив из рук несчастную девушку, «Иоанн-Павел» нагнал на себя официальный вид, вспомнив, что он всё-таки на работе.

– Встреча с общественностью по поводу озеленения парка отдыха, потом заседание в муниципальном собрании…

«Да… да… да… – всей душой задрожал Чудаков, увидев, как суетливо забегали глаза у “нового” начальника. – Так его… так, девочка».

– На заседание заместителя моего пошли, – спокойно и непринуждённо отразило коварный удар тело Чудакова. – Этого… как его там?

– Цыпкин?

– Точно. Цыпкину вечно делать нечего. Давай дальше.

– Чувырлин Пётр Степанович из «Профит-банка» к двум быть обещался, насчёт парковки для руководства хотел поговорить.

– Батюшки, неужели сам Пётр свет Степанович собственной персоной? – расплылось в приторно-елейной улыбке тело. – Чего ждёшь-то, заказывай бегом столик на два в «Живаго».

– А как же общественность?

– К лешему общественность, не видишь, голову некогда поднять? – довольно потерев руки, сказало тело. – Завтра давай сюда свою общественность, а ещё лучше – отмени её совсем. Делать мне больше нечего. А то общественность, видите ли… Ещё что-нибудь?

– Да. Самое главное. Вас директор к себе просил с докладом. Срочно.

– С докладом, говоришь? – нахмурившись, уточнило тело.

Чудаков довольно потёр руки: «Ну вот и всё, гейм овер, как говорится. Тряпками. Ха-ха. Погаными тряпками…»

Блуждающий, недовольный взгляд руководящего тела от внимания секретарши тоже не ускользнул.

– Пожалуйста, Иван Павлович. – Анечка протянула в низком реверансе папку. – Ваш доклад. Петров весь вечер для вас готовил специально.

Тело, щёлкнув удовлетворённо пальцами, взяло папку и, сделав на ходу пару глотков кофе, направилось лёгкой поступью в кабинет главы Управы.

Чудаков проводил его долгим, полным презрения и ненависти взглядом. Ему вдруг стало душно, и он выскочил через закрытое окно на улицу

– Ну когда, когда они наконец поймут, что он – это не я вовсе? – отчаянно воскликнул Чудаков и от расстройства чувств подпрыгнул высоко на дерево.

– А никогда! – услышал он рядом с собой знакомый насмешливый голос.

Чудаков обернулся на звук и увидел прозрачный контур своего директора, который болтался рядом с ним на ветке, словно старый, рваный, выброшенный с балкона целлофановый пакет.

– Вы?

– А чему ты так удивляешься? Я уже второй год тут вишу.

– Где тут?

– Между небом и землёй, а то где ж ещё?

– А там тогда кто? – Чудаков ошарашенно кивнул в сторону окна кабинета, за которым как раз сейчас происходило их с главой совещание. – И потом… вчера же ещё с вами только пиво пили. Вы вполне себе свежо выглядели.

– Э-э-э… – заколыхалась на ветру голова начальника, – это вы вчера не со мной, с телом моим жуировали.

– С каким ещё телом?

– С тем, с которым твоё тело сейчас совещается. Это не мне, а телу моему ты вчера «Жигулёвского» подливал и в задницу целовал тоже его. Неужели так понять сложно? Да-а-а. И за что я тебя только на службе держу, такого недалёкого? За целования, наверное.

– Но всё… всё так естественно и натурально было.

– Хочешь сказать, что у тебя даже ни на секунду не закралось ни малейшего подозрения, что не я это был? – немного обиженно спросил начальник.

– Ни малюсенького. Такой же… козёл, как всегда.

Чудаков не стал утруждать себя подбором выражений, рассудив, что это несвежее привидение ему уже не начальник.

– А о чём вы со мной… с ним то бишь говорили, не помнишь?

По-видимому, на «козла» директор не обиделся… или сделал вид, что не обиделся.

– Ну, это… как всегда, о бабах вроде. А ещё о футболе, там, о геморрое, о бане, потом опять о бабах.

– Это всё?

– На профессиональные темы говорили ещё, – вспомнил Чудаков. – Ну, там, как грамотно распилить остаток годового бюджета на здравоохранение или сколько бабок лучше запросить у АО «Жилстрой» за разрешение на строительство в водоохранной зоне.

– Вот видишь, ни о чём душевном, – удовлетворённо подвёл итог начальник. – Тогда всё понятно. В тело пили, в тело закусывали, о телах болтали. Немудрено было и обознаться. В душу ты мне ж не заглядывал.

– В душу? Ну не зна-а-аю, – задумался Чудаков. – Хотя… по три ж литра на брата взяли. Как по мне, так вполне душевно посидели.

– Душевно? Понимал бы чего, душевный ты наш.

– А что я понимать должен? – нахохлился Чудаков. – Поясните. Если не спешите, как всегда, конечно.

– Чего-чего, а времени у нас с тобой, Ваня, теперь навалом. Поэтому слушай давай сюда. Как смогу – объясню.

Чудаков подплыл поближе к начальнику и по старой привычке преданно уставился ему в глаза.

– От рождения наше «я» состоит из тела и души в пропорции пятьдесят на пятьдесят где-то, – издалека начал директор. – Это навроде заводской настройки, стартовые условия, что типовые для всех. А вот как дальше пойдёт, зависит от нас уже. Кто-то развивает душу и изводит аскезой тело. Взять тех же святых хотя б. Праведники вон к концу жизни чуть ли не бесплотными становятся. Это, значит, один путь. Впрочем, как по мне, чем над собой так издеваться, то лучше и не жить вовсе. Зато если ты живёшь, к примеру, полноценно и с размахом, типа как мы с тобой, ну, там, бабы, бабки, текила, тачки, скачки и всё такое, то происходит обратный процесс. Тело начинает разрастаться, а душа скукоживается.

– Ну и в чём… в чём фокус-то? – от нетерпения фантом Чудакова вытянулся в вопросительный знак.

– Погоди. Со временем тело занимает всё больше объёма и, соответственно, потихоньку вытесняет из себя слегка сморщенную душу. Происходит это, конечно, в течение долгого времени, незаметно для остальных и для тебя самого, до того момента, пока не случится её окончательный отрыв. Собственно, тогда-то ты и оказываешься в одночасье на улице, висящим рядом со мной на дереве.

– И зачем этот отрыв происходит?

– Ну ты совсем, я погляжу, отупел от бестелесности. Потому что душе места в теле не остаётся совсем. Она к тому времени для тела и не значит уже ни хрена. Что есть она, а что её нет. Атавизм. И вот тогда у тела происходит нечто вроде самопроизвольной линьки. Отторгает оно душу на хрен, как змея шкуру сбрасывает.

– Так ведь тело…

– А что тело?

Собеседник Чудакова зевнул. Ему, похоже, наскучил этот разговор. По-видимому, директору уже не впервые приходилось проводить с новичками подобные эзотерические экскурсы.

– Манеры, опыт, повадки, которые ты обретал для него с годами, никуда не деваются, с ним остаются. Вот тело и продолжает свою жизнедеятельность на автомате. Почему бы и нет? Жрёт, пьёт, пукает, зарплату исправно получает. Никто и не замечает, что оно как бы неодушевлённое вовсе. На инстинктах преспокойно держится да на мышечной памяти. И зачем ему, скажи, в таком случае Чудаков со своей мелкой дрянной душонкой? Впрочем, не только ему. Никто вокруг душу твою, как ты, наверное, успел уже заметить, не оплакивает. Никому она не нужна вовсе по факту. Ни твоя не нужна, ни моя. Ни-ко-му. А вот когда тело поистаскается и дуба даст, тогда – ой. Тогда – вселенский траур и пышные поминки.

– И долго так мне сидеть и глазеть на себя со стороны?

– Хороший вопрос. Вот когда телу кирдык наступит, когда прикопают, тогда и того… можно и в путь будет собираться, на судилище, так сказать, ответ держать. Ну или если вдруг чудо какое произойдёт. Кто-нибудь за тебя крепко помолится на этом свете, к примеру. Тогда, может, даже в тело вернёшься. Правда, такое редко бывает. На моей памяти – два раза всего.

Чудаков попытался вспомнить, кто бы мог за него помолиться, и приуныл.

– А до тех пор мы с тобой будем сидеть тут и смотреть, как наши тела в кабинете совещаются, даже отойти от них далеко не сможем, – лениво продолжал объяснять ему диспозицию начальник. – Ну, давай попробуй, денься куда-нибудь. Вот хотя бы к метро за сигаретами сгоняй, – лукаво подмигнул он. – Смотри, как раз троллейбус подошёл.

Чудаков стёк с ветки и захотел было припустить в карьер за транспортным средством, но не смог заставить себя сдвинуться с места. Очертания его поблёкли и растянулись, от носа оторвался протуберанец. Душа Чудакова заныла, затосковала и едва не ушла туда, где должны были находиться его пятки. Однако стоило ему только взлететь обратно к себе, на ветку, и снова увидеть в окне кабинета своё родное тело в любимом пиджаке, как тошнотный ком, стоявший у горла, отступил, и к Чудакову вернулось обыкновенное умиротворение и спокойствие.

– Да ты не расстраивайся уж так, нормально это. – Рассмеявшись, начальник покровительственно похлопал его по тому месту, где должно находиться плечо. – В отличие от тела, душа твоя продолжает нуждаться в нём и после своего изгнания. Срослась она с ним, понимаешь. Ничего, впрочем, удивительного. На него же всю жизнь отпахала.

– И откуда вы всё знаете-то? – недоверчиво осклабился Чудаков, снимая с плеча руку директора. – И про заводские настройки, и про мышечную память? Вы что, бог?

– Знакомый депутат рассказал. Астральный, конечно. Знаешь, вокруг их тут сколько? Охотный Ряд ведь недалеко.

– Да ну на… – удивился Чудаков и огляделся. – А почему тогда я никого не видел?

– Так ты ведь и не присматривался толком, поди…

Вместо ответа Чудаков начал, прищурившись, внимательно смотреть по сторонам и от увиденного обомлел.

– Ишь ты, действительно. Депутаты… настоящие, целая фракция, наверное, не меньше.

– Какая там фракция – корпус в полном составе, за редким исключением, – поправил его начальник.

Впрочем, тут были не только депутаты. Окружавшее Чудакова пространство, докуда только ему хватило взгляда, заполняли размытые силуэты, как чужие, так и знакомые, среди которых время от времени попадались бестелесные образы известных артистов, политиков и даже некоторых священнослужителей. Они сновали вслед за своими телами туда-сюда по магазинам и ресторанам, катались на капотах «бентли» и «мазерати». Некоторые, правда, как Чудаков и директор, сидели на фонарях и ветках напротив окон многочисленных учреждений и, по-вороньи нахохлившись, ждали, когда им выдадут их тела…

Доверительные отношения

«Куда ведёт настоящий мужчина понравившуюся ему женщину на первой их встрече? В ресторан, разумеется. Не в чебуречную же её вести, в конце концов, не в загс, упаси, Господи, и не в свои холостяцкие апартаменты. Впрочем, насчёт апартаментов – это мысль, но туда уже потом, а сначала всё-таки в ресторан».

Так примерно рассуждал Пустохвалов, когда, зажав в одной руке гвоздичку, а другой пытаясь поддержать за локоток свою избранницу, поднимался по крутым ступенькам навстречу неоновой вывеске «Трактиръ». Его спутница – дамочка со строгим лицом и худыми лодыжками – пребывала, по-видимому, не в настроении.

– Простите, но я как-то увереннее себя чувствую, рассчитывая только на свои силы.

Она решительно высвободила руку, окатив кавалера холодным цунами, выплеснувшимся из её глубоких синих глаз.

«Стесняется, – решил Пустохвалов, – нормальных мужиков не видела до меня, похоже».

– Позвольте я вам хоть плащик помогу снять, – угодливо улыбаясь, пролебезил он, когда парочка сдавала вещи в гардероб.

– Это совершенно лишнее, я и сама могу прекрасно с этим справиться.

«А может, и не стесняется вовсе. Просто с характером баба, но ничего – обуздаю, дай срок только, и не такие бастионы брали».

В зале дамочка, не обращая внимания на предупредительно поставленный перед ней стул, демонстративно присела на соседний.

– Только ради бога не надо дуться, – бросила она, заметив гримасу то ли скорби, то ли недоумения на лице кавалера. – Намекать женщине на то, что она не в состоянии сама подвинуть себе стул или снять плащ, – это пошло и бестактно. Это, если хотите, пережиток средневекового кобелиного шовинизма, предрассудок того времени, когда женщинам изо всех человеческих радостей доставались только Kinder, Kueche und Kirche.

– Так вы это, прощу прощения, феминистка, что ли?

– Всего-навсего лишь выступаю за равноправные, доверительные и уважительные отношения между полами. Осуждаете?

– Не так чтобы очень… удивляюсь только. Но всё-таки, согласитесь, женщина – это женщина, а мужчина – это мужчина, так матушкой-природой уж заведено. А вы, бессовестная, все законы природы попрали, в смысле – поухаживать даже за собой не даёте, – кокетливо упрекнул её Пустохвалов. – И как, извините, нам, самцам, теперь обольщать вас прикажете в эпоху цифровой экономики – ни дуэлей тебе, ни мамонтов поблизости, а тут ещё и руку в автобусе подавать не велят.

– Придумаете что-нибудь, на то вы и мужчины, в конце концов.

– В таком случае у меня созрел тост: за умеренную эмансипацию. Или, другими словами, за равенство полов, но… только после свадьбы. Поддержите?

– Возможно, – лукаво прищурилась дамочка, – если, конечно, вы вина мне нальёте.

– С вашего позволения, мадемуазель…

Слово за слово, разговор незаметно перетёк в мирное русло. После второго бокала избранница заметно оттаяла и даже позволила Пустохва-лову положить к ней в тарелку немного запечённой рыбы.

А после третьего тоста доверие между полами было полностью восстановлено. Забывшая про гендерное неравенство эмансипантка смотрела на Пустохвалова влюблёнными глазами, готовая хоть сейчас делегировать ему все необходимые полномочия для доказательства последним своих чувств. Пустохвалов, надо сказать, тоже не терялся: и подкладывал, и наливал, и предупредительно щёлкал зажигалкой.

В десятом часу Пустохвалов махнул официанту рукой, после чего принесли счёт.

Увидев кругленькую цифру, бравый кавалер нахмурился и смачно втянул ноздрями воздух.

– Ух ты, четыре с гаком! Ничего себе так погуляли.

– Я, к вашему сведению, тоже могу поучаствовать, – не растерялась эмансипированная спутница Пустохвалова, перехватив его тяжёлый взгляд.

– Ну, если вы так настаиваете, – пробормотал он. – Разве с вами поспоришь, с эмансипантками.

Рыцарь стремительно терял игривость и расположение духа. На безвольной нижней губе его повисла тлеющая сигарета. Левый глаз, вперившийся в принесённый официантом квиток, слегка подёргивался.

Порывшись у себя в сумочке, женщина с гордостью выложила на стол тысячу рублей:

– Мой вклад, пожалуйста.

– В смысле?

– Ну, доля моя, так сказать…

– Разве это доля, это, скорее, дуля какая-то, честное слово, – покраснел Пустохвалов, поспешно пряча зелёную купюру во внутренний карман твидового пиджака.

– Нет, значит, чтобы в гардеробе дать мужику мужиком себя почувствовать, – глухо бурчал он себе под нос при этом. – Только там мы как бы эмансипе, а когда доходит до серьёзного, так сразу про слабый пол свой вспоминаем.

Спустя мгновенье Пустохвалов уже в полный голос разражался горьким упрёком:

– Нехорошо так поступать, любезная. И, заметьте, дело тут вовсе не в жадности, а в равноправных и уважительных половых отношениях.

– Не понимаю, о чём это вы сейчас, – испуганно поёжилась дамочка.

– А чего тут непонятного? Сам я, положим, пил беленькую по триста рэ за флакон, вам же бокал урожаем две тысячи тринадцатого освежал, целых три раза, кстати. Бордо! А бутылочка, между прочим, на две тысячи целковых тянет, – помахал он перед её носом принесённым счётом.

– Так я вроде бы и не допила её даже.

– При чём тут «допила – не допила», деньги-то за целую бутыль посчитаны. А ещё я ел селёдку под шубой, а вы балычок на шпажках заказать себе изволили, – раздражённо сказал Пустохвалов.

Дамочка, перегнувшись через стол, нащупала зажигалку и судорожно затянулась, зажав сигарету между мелко подрагивающими пальцами.

– Будь по-вашему, посчитайте, как сочтёте справедливым.

– Вот это другой разговор, милочка. Сейчас посчитаю, в общем, слушайте: две котлеты по-киевски, картофель фри, клубничный десерт…

Пустохвалов увлёкся. Попросив у официанта ручку, он с энтузиазмом ударился в вычисления. Через минуту обратная сторона счёта уже пестрела столбиками цифр, чем-то напоминающими собой бухгалтерские проводки.

– Сами понимаете, дело тут не в экономии, а в принципе, – приговаривал он, уткнувшись взглядом в бумагу. – Вопрос… э-э-э… принципиальный, уважительные отношения полов строятся на взаимном их доверии. Плюс ещё две сосиски по-венски. Пардон, сосиски это я съел. Значит, отнимем две сосиски, прибавим салат из авокадо. Не подскажете, сколько будет, если из трёхсот пятидесяти пяти отнять двести сорок восемь?

Наконец необходимые арифметические действия были выполнены.

– Уф, итого с вас ещё тысяча девятьсот восемьдесят пять рублей, – сказал он, смахивая градины пота с раскрасневшегося лица.

В ответ его спутница молча положила перед ним две тысячи и так же молча, не поднимая глаз, встала из-за стола.

Ей было стыдно и мерзко, как будто бы она наступила на неубранную кучу в подъезде. У неё свело от нервного напряжения нижнюю челюсть, а по коже поползли мурашки.

Он тоже чувствовал внутри себя какой-то необъяснимый дискомфорт: «Интересно, а что она ещё, собственно, хотела? У нас равенство полов, не Средневековье какое-нибудь. Хотя, – подумал он, вспомнив свои одинокие холостяцкие апартаменты, – неплохо было бы совершить какой-нибудь благородный поступок, чтобы восстановить пошатнувшийся статус-кво в наших доверительных отношениях».

Пошарив растерянным взглядом по сторонам, Пустохвалов остановился на недопитой бутылке бордо. После чего он наполнил бокал до краёв и блаженно крякнул…

* * *

Через минуту он догнал её в гардеробе:

– Подождите, да подождите вы! Ну что вы, ей-богу, нате вот, примите, – и протянул ей две сотенные и пятнадцать рублей мелочью.

Поймав недоумённый взгляд эмансипантки, Пустохвалов объяснился:

– Допил я бутылку вашу, подумал: не оставлять же добро. Это моя доля с неё. И ещё сдача с ваших двух. Вот теперь мы уж точно в расчёте…

Нарасхват

Несмотря на раннее утро и плохое самочувствие, рядовая пенсионерка Ангелина Степановна несла трудовую вахту на своей маленькой кухне, охая и кряхтя, сновала между плитой и холодильником, выходила к мусоропроводу и на балкон, тяжело переставляя непослушные стопы, обутые в тёплые тапки из овчины. Перед глазами у неё плясали навязчивые серые мухи, а где-то в затылке плескалось килограмма полтора раскалённого свинца.

Артрит, гипертония и диабет – единственные верные спутники пожилой женщины – сегодня как-то особенно напоминали ей о себе.

«Впрочем, это ещё ничего – жива, значит!» – Ангелина Степановна давно уже не расстраивалась по такому заурядному поводу, как хронические болячки, а вместо этого изо всех сил старалась радоваться тем скромным подношениям, которые покамест отпускала ей жизнь.

Сейчас она лепила сырники и, прищурив от удовольствия глаз, представляла, как скоро польёт пышущие жаром сочные лепёшки прошлогодним вареньем из чёрной смородины, а потом, обжигая нёбо, будет запивать их зелёным чаем с терпким ароматом жасмина.

Не успело зачавкать масло в тяжёлой чугунной сковороде, как в квартире пенсионерки раздался телефонный звонок.

– Однако кому бы это я могла понадобиться? – удивилась она. – Притом с утра уже.

Внешний мир не слишком жаловал Ангелину Степановну вниманием. Разве что старинная подруга позвонит на здоровье посетовать да двоюродная сестра ещё вспомнит, когда нужда до пенсии перехватить случится. Больше некому. Дочка с семьёй в Заокеании сколько лет уж демократией наслаждается. По уши в делах да заботах вся. Вот и звонит потому, наверное, редко, да и то чаще ночью. Супруг же, Царствие ему небесное, пять лет, как в Николо-Архангельском обосновался. А тут нате вам: «Странно, кто бы это мог быть?»

– Здравствуйте! – протаранил эфир волевой баритон в ответ на её застенчивое «аллё». – Сегодня мы приготовили для вас шикарную новость. Только для вас и только сегодня. Готовы выслушать? Тогда присядьте и ничему не удивляйтесь, уважаемая Ангелина Степановна.

Баритон теперь был уже не властным, а, напротив, сочился из трубки сладким елеем:

– Ибо мы хотим предложить вам лучшие лекарства со скидкой в целых пять процентов. И всё это, заметьте, в рамках муниципальной программы поддержки инвалидов и пенсионеров…

– Поди ж ты, – обрадовалась Ангелина Степановна, – как кстати. Мне-то всё равно до аптеки надо, коринфара вон последняя упаковка осталась. А тут как-никак скидка. Постойте, постойте, а вы не жулики часом? – насторожилась на всякий случай она.

– Здрасьте вам! – обиделся голос. – Я представляю Фонд «Долголетие», что при городском департаменте социальной защиты. У нас даже рекомендации есть. – Пенсионерка услышала, как на том конце провода зашуршали бумагами. – Вы скажите лучше: хороша ли наша новость?

– Новость, признаюсь, любопытная. Настолько, что я, пожалуй, даже зайду к вам вечерком, точнее, завтра, сегодня не смогу, давление, знаете ли, разгулялось.

– Вот ещё, никаких завтра! Со здоровьем не шутят. Мы сейчас же направим к вам социального работника. Он быстренько всё расскажет и покажет, заодно измерит давление бесплатно, пульс пощупает. Тут же и рассчитаетесь. Забота о старшем поколении – наш священный долг. Да, чуть из головы не вылетело, – спохватился голос, – скидка действует при условии предоплаты и минимальной суммы заказа в десять тысяч рублей. Как говорится, утром – деньги, вечером – стулья.

– Ну хорошо, заходите, – решилась наконец Ангелина Степановна, проверив заначку в вазочке. – Ой, по мобильному звонят. Вам несложно будет попозже набрать, я вам адрес продиктую?

– Пустое, у нас есть.

Повесив трубку, женщина взяла мобильный телефон: «Ишь ты, как я нарасхват сегодня!»

– Слушаю!

– Ангелина Степановна? – обласкало слух пенсионерки юное мелодичное сопрано. Получив утвердительный ответ, сопрано набрало обороты и зачастило скороговоркой: – Мы являемся эксклюзивными представителями вашего районного отделения социального обеспечения. У вас есть минутка?

– Извините, нет, у меня сырники горят.

– Вот и славненько! – послышалось из трубки. – Мы вас надолго не задержим. Ведь когда предлагают современные лекарственные препараты, да ещё с неприлично высокой скидкой, долго раздумывать, согласитесь, не приходится…

– К тому же вы чуток опоздали, – виновато сказала женщина, прижимая телефон к уху сухим плечиком, ибо соответствующая конечность была занята у неё спасением сырников. – Мне только что позвонили представители городского фонда и уже предложили скидку, причём аж в пять процентов.

– Во ско-о-олько? Ну разве это представители? Жульё, ей-богу, – забулькала от возмущения трубка. – Нищего пенсионера на каких-то пять процентов купили. Форменный развод. Другое дело – семь, как у нас! В нашем лице государство реально заботится о своих пенсионерах. Ну как, подходит вам такое предложение?

– Подходит, подходит, – обрадовалась пенсионерка. – А от меня, наверное, документы какие-нибудь нужны, чтобы право на скидку подтвердить?

– Обижаете, Ангелина Степановна. Скажите только, когда вам встретиться удобно?

– В течение дня и подходите, деточка. Кстати, вы мне давление померите?

– Конечно, и пульс проверим, и гланды…

Только Ангелина Степановна хотела продиктовать милой девушке код от подъезда, как снова раздалась трель звонка.

– Ой, простите, мне тут на городской звонят, повисите на линии немного, – сказала Ангелина Степановна и снова сняла трубку городского телефона: «Надо же, день какой суматошный!»

– Гражданка Петрова? – послышался сухой и недовольный голос в динамике. – Это вас из собеса беспокоят. Вам положена единовременная президентская субсидия на оплату лекарств в размере трёхсот рублей. К пенсии, так сказать, прибавка. Чтобы воспользоваться льготой, вам надо будет подойти прежде в наше отделение и заполнить анкету. Приёмные часы с десяти до трёх, если что.

– А можно прислать ко мне социального работника с этими вашими бумагами сегодня? Просто у самой у меня давление с утра, да ещё артрит, будь он неладен…

– Какого работника, уважаемая, вы в своём уме? У нас после оптимизации полтора человека осталось, да и те на полставки. В общем, не наглейте! Ну так на чём мы с вами остановились? – холодно продолжила вещать трубка, когда возмущение чиновницы улеглось. – С собой, значит, надо иметь паспорт, социальную карточку, пенсионное удостоверение, ветеранскую книжку. А ещё справки из поликлиники, из налоговой и с последнего места работы. Кажется, ничего не забыла. Кстати, не торопитесь вы так с бумагами-то, лечитесь лучше, – в голосе собеседницы послышались тёплые нотки. – Всё равно сегодня пенсия ваша уже ушла. Теперь в следующем месяце только начислим, если справки ещё соберёте.

– Куда ушла, почему ушла? – забеспокоилась Ангелина Степановна. – Батюшки, а какое у нас число нынче, не напомните?

– Пятнадцатое с утра было…

– Неужели пятнадцатое уже? – Пенсионерка, недоверчиво качая головой, зашаркала в спальню, где у неё висел отрывной календарь. – И впрямь, надо же как время-то летит. Однако дожила, слава Богу!

Пятнадцатого числа Ангелине Степановне обычно переводили пенсию…

Искусство поздравления

Уютно устроившись за обеденным столиком, облизывая время от времени лоснящиеся, замасленные расстегаем с кроликом губы, начальник отдела информации и печати г-н Смекалов оформлял поздравительную открытку. Поздравление готовилось по случаю грядущего Дня печати – профессионального праздника одного ответственного лица, коему предназначался данный труд.

На лице Смекалова были написаны напряжение вольт эдак в триста и вселенская скорбь, а на открытке – пока лишь только «Уважаемый Анатолий Степанович!..»

К слову, Анатолий Степанович – это директор одного из департаментов того же ведомства, по которому служил сам сочинитель, а точнее, непосредственный руководитель взявшегося за перо чиновника.

Вот уже полчаса, как Смекалов, обняв руками горячую плешь и пританцовывая полными, обутыми в домашние тапочки из овчины ножками, изо всех сил старался придумать поздравительный текст, но дело у него шло из рук вон плохо. Ничего ровным счётом не шло в голову, разве что глухое раздражение щемило висок, но оно, как известно, является слабым катализатором вдохновения.

– Ну чего бы такого сочненького написать этой истрёпанной калоше, – ворчал Смекалов, ковыряя огрызком химического карандаша в ухе, пунцовом от усиленных когнитивных процессов. – Нормальные люди давно уже друг другу эсэмэски шлют, – злился он, – письма электронные отправляют. Этот же индюк облезлый любит, чтобы всё было как во времена оны. Чин чином. Чтоб почтальон обязательно депешу, как материальное свидетельство верноподданных чувств, доставил. Чтобы было, значит, чем на пенсии перед внуками щегольнуть: «Ну-ка, взгляните, детки, какое дед на службе уважение снискал».

Вот и я так думаю, на пенсию ему пора, к внукам. Лет уж десять как пора. А он всё сидит в своём кабинете, точно истукан с острова Пасхи. И, что самое обидное, ведь не дождёшься, когда место мне очистит. Порой даже кажется, что меня самого на пенсию раньше определят.

«А вот это уже, что называется, идея!»

И он, смочив слюной карандаш, ровным почерком вывел: «Желаю вам оставаться ещё долгая-долгая лета на руководстве нашим департаментом!»

– Сам же как будто и не видит, что кислород всем перекрыл, – продолжил раздражаться Смекалов. – Впрочем, о чём это я, конечно же, видит и чувствует глубокое удовлетворение. Дураку же ясно, что не уйдёт он по-хорошему, если только не окочурится ненароком. Одна только, прости, Господи, надежда, в общем и осталась. Ух ты, опять неплохая мысль! Ишь ты как процесс пошёл, однако.

И он, пока не запамятовал, торопливо написал: «Желаю вам богатырского здоровья и кавказского долголетия».

Потом он, уже совсем разойдясь, пожелал начальнику новых трудовых свершений, материальных (куда ж без них) благ и даже (на всякий случай) побед на любовном фронте…

Наконец чиновник оглядел критическим взглядом свои письмена и остался недоволен. Текст показался ему куцым, невыразительным и, что самое ужасное, не исполненным должного почтения.

– Ты, брат, давай уже, что ли, напрягись. Постарайся ещё что-нибудь такое-этакое закрутить. А то сам ещё надуется не дай бог и устроит тебе «счастливые времена» на остаток дней. С таким-то сволочным нравом, как у него, ему это раз плюнуть будет. Только и умеет, что гнобить и мытарить, мытарить и гнобить. Впрочем, в этом, собственно, и заключается весь стиль его недалёкого руководства.

После чего Смекалов потёр виски и дописал: «С неподдельным уважением к вашему незаурядному управленческому таланту и искренним восхищением высокими человеческими качествами».

– Всё, пожалуй, сейчас именно то, что доктор прописал. Такое поздравление и министру отправить незазорно. Пилотаж!

От благостных мыслей его оторвал настойчивый звонок в дверь. Звонил курьер. «Поздравительная открытка? Интересно, от кого она могла бы быть?»

Смекалов взял со стола ножичек и осторожно вскрыл доставленный конверт. Нельзя сказать, что содержимое конверта сильно его удивило.

– Ну так кто ж ещё, если не Мудров. Десять лет как-никак работает у меня заместителем. Отметиться, значит, решил, шельма. Ну-кось, посмотрим, на что ты там сподобился, – пробормотал польщённый Смекалов и надел очки.

«…От души поздравляю вас с нашим общим праздником – Днём печати. Искренне желаю крепкого здоровья, профессионального долголетия, а также побед на любовном фронте. Горд и счастлив работать с таким грамотным руководителем и замечательным человеком…»

Ольга Жигалова

Ходют Марфы по роялям

Рояль стоял в кустах. Хотя ему совершенно не подобало там находиться. Марфа, нынешняя хозяйка рояля, пристроила его сюда из-за нехватки места в дворницкой. Потаённая мечта Марфы – приобщиться к культуре и аристократизму тех, на кого она всю жизнь горбатилась, – сподвигла её уволочь инструмент из полупустой квартиры (хозяева, прихватив только самое необходимое, подались за границу) сначала к себе в комнатушку, а потом во двор, в укромные кусты, где небольшой навес мог защитить его от дождя. «К зиме снова домой заберу, места, правда, с воробьиный носок – ну да ничего, потеснимся», – думала Марфа.

Вечерами она пробиралась к роялю, ставила перед ним дощатый ящик, открывала крышку и корявыми, предварительно тщательно вытертыми пальцами блаженно давила на клавиши. Рояль простуженно вздыхал: постанывали бемоли, поругивались диезы, но звуки завораживали, манили в неведомый, чарующий мир музыки. Глаза Марфы слезились, она была как бы и не она вовсе, а изящная барышня, и рядом с ней стоял, слегка облокотившись на рояль, бравый поручик. Его образ был накрепко запечатлён в её памяти: ещё бы, дочка-то – вылитый папаня получилась, ни дать ни взять – половина благородных кровей на личике ангельском выписана. И не жалела Марфа никогда, что приглянулись они с первого раза друг другу. Ночью постучался, она дверь и открыла. Не устояла. Потом, правда, когда всё обнаружилось, выставила её хозяйка на улицу, не пожалела (поручик-то для её дочери приваживался, а тут такое).

Как сейчас помнит Марфа тот вечер: дождь по щекам злобной плёткой хлещет (слёз-то и не разглядеть), ветер жухлые листья по двору гоняет. И она, Марфа. Сидит мокрым комочком на лавке. Тощий узелок рядом. Никому нет дела. А вот Софья Александровна остановилась. Присела. Расспросила. Взяла за руку и повела. В тепло и сытость. В жизнь. С работой помогла: помощник дворника – не бог весть что вроде, а пристроена. Дом приличный, работы немного, да и дочь, которую аккурат тогда в срок родила, рядом, под присмотром. Чего ещё желать? А люди в доме жили сплошь культурные да обходительные, всегда: «Здравствуй, Марфа! Дочка как, растёт?» Гостинцы ей подсовывали. Порой и платьюшки-пальтишки перепадали: чудные такие, нарядные, а уж как они Полюшке шли – любо-дорого смотреть: ангелочек, а не девочка. А Софьясанна, как дочка подросла маленько, нотам её научила: способности у Полины обнаружились (от поручика-папаши, видно) к музыке. Вот с тех пор Марфа и начала мечтать о лучшей доле для дочери. Вона как Софьясанна живёт: в роскоши да в довольстве. Выучит Полюшку на фортепьянах играть, сразу жених подходящий появится, и заживут они в холе и достатке. Софья – санна-то в частной музыкальной школе тогда преподавала, а муж её из попечителей той школы оказался. Полюшку туда и пристроили. Образование дали. И как славно получилось, что успели: муж-то Софьисанны не пережил (царствие ему небесное!) революционных перемен, да и саму её вскоре оттуда попёрли. Ну а Полюшка научилась-таки играть так, что люди заслушивались. Поэтому-то, обнаружив в одной из заброшенных квартир рояль, Марфа своевременно его экспроприировала. А что? Если заводы-фабрики можно, то уж старый, покинутый рояль – сам бог велел. Марфа вздыхала: кабы переложить на музыку её жизнь – невесёлая получилась бы мелодия. Да и нынче времена пошли неспокойные. Революция эта непонятная: с одной стороны, таким как она на руку, а с другой – как была дворничихой, так и помрёт, не дождавшись лучшей доли. А Полине уже семнадцать. Невеста. И ни жениха, ни покровителя на горизонте. Болтается между пролетариатом и интеллигенцией. Одни не по нраву, другим не глянется.

Музыка где-то в глубинах очерствевшей души Марфы, сострадая ей, всхлипывала. Вместе с ней поскуливала и Марфа.

Однако неисповедимы пути Господни. Никто не знает, как в одночасье повернётся твоя судьба: может покорёжить, а может и ангелов ниспослать, которые новую страничку жизни откроют. Лучшую, что не ждала да не угадывала.

Вот и к Марфе спустились такие в лице веснушчатой комсомолки в тужурке, залепленной широким ремнём на осиной талии, и выглядывающего из-под её кожаной подмышки малорослого корявого мужичонки на кавалеристских ногах.

– Как ты относишься к революционным переменам, м-м-м… – Мужичок заглянул в бумаги и прошелестел: – Марфа Никитишна?..

– Товарищ Марфа, – звонко обратилась к ней девчушка.

От недопонимания и неожиданности вопроса Марфу одолела икота.

– И-и-ик, хорошо отношусь, и-и-ик… Приветствую.

– Ты, товарищ Марфа, пролетарской жилки и должна помочь революции укрепить свои завоевания, поэтому решено ввести тебя в новое домоуправление жильцов нашего дома.

Комсомолка шмыгнула было хлюпающим носом, но, осознавая важность момента, утираться рукавом не стала.

Марфа нерешительно запротестовала:

– Да я не жилец, я в дворницкой…

– Вселим тебя в квартиру Стародубцева. Будем вместе заниматься уплотнением, подселением, другими важными вопросами. Покажешь себя – глядишь, и председателем домкома станешь.

Марфа почувствовала, как метла словно приросла к её рукам. А под дворницкой робой стало так жарко, будто на дворе не поздняя осень, а лето. Залепившимися губами-варениками она с трудом выдавила:

– А эту куда же? – приподняла метлу. – Кто ж за меня работать будет?

– Несознательность проявляешь, товарищ Марфа. – Комсомолка порозовела. – Пролетариат – движущая сила, если не мы, то кто? На всё надо находить время. Ну а ежели что, приходи – поможем.

Так и стала Марфа сначала бочком, а потом и по-хозяйски (полномочный представитель домоуправления – это вам не баран начхал) ходить по квартирам. Примечала, прикидывала, подселяла, уплотняла. Софьюсанну пожалела: отстояла ей две комнатушки. А когда НЭП начался, смекнула: стала предлагать «бывшим» помочь продать или обменять вещи (им-то непривычно, а кому и стыдно простаивать на рынке часами). А сама те вещички припрятывала. Готовилась. Копейками откупалась (больше теперича и не дают). И наконец развернула-таки свою комиссионку, поднялась, всем на удивление. А Полюшка тем временем уроки частные давать стала. Музыке учила. Вот и дала между делом поэту одному (фу-ты ну-ты, что за дело такое – поэт?). Но не урок, а своё сердечко глупое. Ну да ладно, Марфа сама втайне желала сродниться с интеллигенцией. Поначалу, знамо дело, выяснила, что квартирка от родителей у того имеется, да и барахлишко кое-какое осталось. Поприжала, конечно, чуток – не без этого. Но поженила. Наведываться, понятно, приходилось почитай каждый день – а то как же? В узде таких держать надо, а у Полюшки жилка не та. Не рабоче-крестьянская. Да и хитрости никакой: вся на виду. Экая жалость была смотреть на них: воркуют, а в буфете – не одна уже мышь, поди, придушилась. Полюшка-то не хозяйка. Всё в эмпиреях ихних витает, да и зять – там же. Одним словом, богема. Марфе хотелось выругаться. Сочно. Конкретно. По-пролетарски. Однако сдерживалась. Приносила то щец, то котлетки, да и деньжат подкидывала. Так и жили.

Ну а рояль из кустов Марфа к себе в комиссионку приволокла – благо рядом, прямо в их же доме, на первом этаже, квартирку перекроила. Оформила на Игната, бывшего главного дворника, что над ней столько лет стоял, а нынче поднялся (в милиции участковым служит – куда выше?). Делилась, конечно, – что за вопрос? А рояль, хоть и пошарпанный, пусть стоит.

Марфа прошлась по магазину, с удовлетворением оглядывая своё хозяйство. Наконец-то сбылось всё, о чём мечтала: и она – из дворницкой в председатели домкома да во владелицы комиссионки, и дочь пристроена. Переставляя «прихватизированные» безделушки, подумала, что к Софьесанне наведаться бы не мешало: прикупить чего. Мелодичной трелью задребезжал входной колокольчик.

Марфа моментально оценила вошедших: из тех, кто ни тебе заработать, ни продать выгодно. Вещи из их домов обычно вытекали рекой, превращаясь в молоко, пшено и картофель. Значит, можно взять задёшево. «Бывшие» же в нерешительности замялись на пороге, ослеплённые пестротой и безвкусицей Марфиного наряда.

– Чего изволите? – Некое подобие шляпки, напоминавшей потасканную курицу с вырванными перьями, отвесило им лёгкий полупоклон.

– Да вот, фамильная реликвия, – нерешительно произнесла та, которая посмелее.

– Ну, покажите вашу реликвию.

Женщины переглянулись.

– Выкладывайте, говорю. Что застыли статуями, не икона, поди. Хозяйка я. – Марфа горделиво откинула остатки вуальки. Курица на голове приосанилась.

– Вот щипчики для сахара. Серебро. Эмалью инкрустировано.

– Маловаты что-то. Да ими и не поколешь!

– Это не для колки, из сахарницы брать.

– Да видала я, не учите. Но цена им и в базарный день невелика.

– Сколько дадите?

Марфа бросила на прилавок несколько монет.

– Больше не дам.

Женщины вздохнули.

– Мы согласны.

Молча взяв деньги, они удалились. Марфа же выложила щипцы на витрину, обозначив тройную цену. «А кичливости – невпроворот! – с неприязнью подумала она и подытожила: – Ничего, скоро мы спесь с этих инкрус… инкус… (тьфу ты, не выговоришь!) собьём». И вновь распушилась на звук колокольчика.

Софья Александровна молча провела Марфу на кухню. Чуждый аромат витал в воздухе. Марфа по-свойски села и, не спрашивая разрешения, плеснула себе кофе. По скатерти коричневой жижей расползлись рваные взбухающие рубцы.

– А вы что же, Софьясанна, не присядете? Допрежь того не брезговали. – Она пытливо посмотрела на бывшую хозяйку.

Софья Александровна, укутавшись в воздушную шаль, вздохнув, присела.

– Шалька-то ваша никчёмная совсем, непригодна от холода-то. И чего вы в неё вворачиваетесь? – начала разговор Марфа. – Может, тёплую вам принесть? Вы только скажите, по старой памяти расстараюсь.

Разговор не клеился. Марфа, оттопырив толстый мизинец, с при-хлюпыванием втягивала в себя из крошечной чашки горячий кофий (чёрт бы побрал этих бывших, ведь дрянь несусветная!). Однако силилась соответствовать благородным манерам хозяйки. Изнутри же просто захлёбывалась ядом: «Ишь ты, какая: обнищала, распродала, почитай, всё, а гонор остался. Противно ей со мной чаёвничать, а виду не показывает. А чем я хуже? Наше сейчас время. Хватит. Были уже ничем. А станем всем. И из сервизов ихних будем кушать, и в кринолинах ходить, и на роялях играть».

Софья же Александровна, глядя на разодетую, в рюшах Марфу, напоминавшую ей дачную самоварную бабу, печально думала: «И это – будущее России? Да хоть тысячу лет будет водить Моисей по пустыне таких марф – генофонд не улучшится».

– Голубушка, – вежливо выдержав ещё два прихлюпа, спросила она Марфу, – могу я поинтересоваться целью вашего визита?

Марфа по-хозяйски откинулась на стуле, предварительно вытерев запотевшие руки о скатерть. Тонкая бровь Софьи Александровны приподнялась в лёгком изломе и опустилась на место.

– Я, глубоко… важаемая Софьясанна, комиссионку держу. Слыхали, наверное. А у вас вещичек ненужных – не счесть. Оптом могу скупить – всё равно проедите. Вот серебра столового уже не вижу, глядишь, и до хрусталя дойдёт. А я всё за хорошие деньги приму.

Взгляд Софьи Александровны сквозил мимо Марфы в прошлое. Ничего не осталось в этой хваткой бабище от отчаявшейся беременной, которую она по доброте душевной приютила. А теперь та мнит себя ровней. Да, их время. Что стало с Россией? Словно причудливое лоскутное одеяло из клочьев смешавшихся сословий, чуждых культур и неясных ориентиров. И сплошь марфы: хваткие, наглые, невежественные.

– Софьясанна, вы тут невзначай Богу душу не отдали? Взгляд-то какой стеклянный. – Марфа склонилась над ней, обдав запахом застоявшейся пролетарской столовки. – Ну, вы тут решайте, а я завтра тогда загляну, отдохните покуда. – И ретировалась подальше от греха, заприметив мимоходом: «Совсем плоха Софьясанна, туго соображать стала, да и взгляд… Не ровён час, падучая».

Громоподобные раскаты опостылевшего голоса тёщи закупоривали уши. Марфа, упёршись руками в исполинские бока, достойные внимания пролетарского скульптора, смотрела на зятя как солдат на обречённую вошь.

– И чего же, тебе, болезный, неймётся? В третий раз пристраиваю на доходное место, а ты, немощь интеллигентская, никак не приноровишься? С тебя требовалось-то: ящик поднять, донести, поставить. А ты?

– Не моё это, Марфа Никитична.

– А что твоё? Стишки сомнительные клепать? Дождёшься – загребут как чуждый элемент.

Марфа схватила со стола тетрадку:

– Вот здесь ты на что намекаешь, паршивец:

«Все за лопаты! Все за свободу!

А кто упрётся – тому расстрел»?

– Это не я, это Гиппиус, – сдавленно застонал зять.

Марфа шарахнула жилистым кулаком по столу. В серванте жалобно возроптали серебро и хрусталь.

– Я с вами не из одной печи хлеб едала. По мне что Хипиусы, что какая другая тля недобитая – всё одно: враги народа.

– Боже, ваше невежество ужасает. – Субтильный зять воздел было руки к семейной реликвии, но взгляд наткнулся на шляпки гвоздей.

– Куда вы дели Матерь Божью? Неужели снесли в свою комиссионку? – ахнул он. И осел подломленной берёзкой.

– Ах ты, говна какая: иконку пожалел! Люди добрые, держите меня, а то ща как запендюрю – ведь руки чешутся. – Двинулась Марфа на поверженного зятя.

Тот, отползая от неотвратимо наступающей на него тёщи, нащупал на полу упавшую со стола вилку и заслонился ею, как щитом.

– Мама, – возопил зять, – ради Полюшки не сокрушайте нашего несокрушимого счастья, не губите свою загубленную революционно-большевистскую душу!

Марфа притормозила. Задумалась. Выматерилась. Села на стул и уже спокойно произнесла:

– Вот завернул, гадёныш. Сразу и не сообразишь, что сказать хотел. Серебро-то положи, оно же и ткнуть может. Нужно оно тебе как в Петровки варежки, – с усмешкой покосилась она на нелепое оружие в руках зятя.

Вошла Полина.

– Вы уже позавтракали? А я крендельки с пылу с жару принесла.

Присмотрелась. Сникла.

– Мама, у вас опять идейные разногласия?

– Да какие-такие разногласия, всё по-благородному. – Мать подошла к зятю и, стряхнув с него пылинки былого сражения, по-родственному похлопала по плечу.

– Живи пока. А на работе завтра чтоб верняком был, – и обратилась к дочери: – Пошла я, Полюшка, делов много накопилось. А вы кушайте свои крендельки, кушайте.

Полина, проводив мать, с тревогой посмотрела на мужа. Евгений вскочил. Забегал по комнате.

– Полина, умоляю, – он был в отчаянии, – усмири её. Это ни в какие ворота не лезет!

– Я же просила тебя быть повежливее. – Гримаса отчаяния перекосила лицо жены. – Мать нам добра желает.

– Господи, пошли мне терпенья. Это я-то невежлив? – возмутился Евгений. – Она меня топчет. Унижает как личность. Подавляет.

Лицо Евгения заалело, в своём праведном гневе он был необычайно красив и беззащитен. Полина с восхищением смотрела на мужа: ей было неважно, что он говорит, слова были лишь фоном для её всепоглощающей и преданной любви.

– Она полагает, что революция делалась для таких как она, и считает себя вправе помыкать и указывать, как жить и что делать.

– Евгений, она столько в меня вложила. – По бледным щекам жены пролегли солёные бороздки.

Муж мгновенно сник.

– Успокойся, Полюшка, я не со зла: все нервы она мне вымотала. Просто не могу никак понять, как это ты, моя вишенка, так далеко от этого яблока упала…

Всё шло своим чередом, пока по непонятной для Марфы причине не стали сворачивать НЭП. Как сказал один из жильцов, стуча по дворовому столу костяшками домино:

– Душат, сволочи, спасу нет, очевидно, что конфисковывать начнут, бюрократы чёртовы!

– Правильно душат! Неча нашу кровушку жрать! Не всё коту Масленица, будет и Великий пост, – отреагировал один из пролетариев.

– Что, завидки берут? – подколол первый. – Коммэрция – это тебе не лысину мхом выкладывать да экспроприировать что ни попадя.

– А я тебе ща на деле покажу, кто кому выкладывает! – Пролетарий, опрокинув стол, ринулся на защитника НЭПа.

Тихо стоящая в стороне Марфа по старой привычке вытащила из кармана свисток.

– Милиция, убивают! – истошно завопила она.

Мужики разбежались. Марфа же заволновалась: не было бы беды. И вправду, слыхала, что всё под корень изымать начали. Неужели и до неё дойти может? Но она же «пролетарская жилка», как говорила та, сопливая, что в кожанке. Однако соломку подстелить стоит: не мешало бы к Игнату сходить, уж он-то наверняка всё знает.

Заурядный будничный день в комиссионке был надломлен сдавленным возгласом вбежавшей дочери:

– Мама, зачем? Зачем ты написала донос на Евгения?

Марфа приосанилась:

– Это не донос, это сигнал. Пусть поприжмут, чтобы не клепал что ни попадя.

– Поприжали уже. Забрали сегодня.

Посетителей ровно шквалистым ветром сдуло. Марфа повернулась к дочери:

– Что застыла соляным столпом? Ну посадили. На время. Поучат уму-разуму и выпустят. Кому он нужон со своими стишками?

– У нас литературу нашли. Запрещённую.

– Что? Какую-такую запрещённую? – Марфа растерялась. – А какого лешего…

Дочь обречённо разрыдалась.

Первый раз в жизни Марфа не знала, что делать. Муж Полюшки как «чуждый элемент» оказался за решёткой, и не было никакой надежды на то, что он выйдет оттуда живым. Полюшка слегла, страдая от своей никчёмности и бессилия. Марфа просиживала около неё ночами, тупо уставившись в темноту. Она потерялась во времени. Что-то в ней надломилось. Не было больше веры. Ни во что. И сил больше не было.

В окно чёрной птицей вломился крик соседки:

– Марфа, ну Марфа же! Слушай сюда!

Марфа нехотя подошла к распахнутому окну.

– Беги в свою комиссионку. Игнат сказал, что завтра прийти могут! Заберут всё как пить дать, спасай имущество!

Хрупкое зимнее утро было расколото жалобной разноголосицей. Марфа размазывала по лицу слёзы и сопли, запивая их самогоном, и монотонно дубасила заскорузлыми пальцами по гладким клавишам рояля. Вот и вымостила она саморучно дорогу в ад себе и дочери. А всё благими намерениями. Недостаточно, оказывается, для счастья – научить дочь играть на фортепьянах. Хотелось как лучше, а получилось как водится: зять – немощь интеллигентская (отмордасить бы его, недоумка, за антисоветчину), дочь – дура бесхребетная (ни материнской хватки, ни пролетарского упорства) и рояль пресловутый (будь он проклят). Кругом облапошили, обмишулили, обдурили. Сначала с революцией, а потом и с НЭПом. Только-только на ноги подниматься стала, развернулась – конфисковать всё хотят «товаришчи» бывшие. Роток-то у них – с арку Зимнего, всё заглотнёт, а нам и кусочком подавиться можно. И что теперь? Опять в дворницкую? Ни за что!

Оскалившаяся белая пасть рояля неотвратимо наступала, обретая очертания уродливого монстра. Марфа хлестанула мосластым кулаком по холодной глади клавиш. Те упруго засопротивлялись.

– Ишь ты, не нравится, – съехидничала она. – А кто мне жизнь сломал, подлюка?

Марфа рассвирепела. Схватив топор, она шарахнула своего идола, вымещая на нём боль и обиду за всю свою несложившуюся жизнь. Заметалось в изгибе и упало, надломившись, распростёртое крыло рояля. В бессильном негодовании захлебнулась, выхлестнув жуткую какофонию, перламутровая клавиатура. Пот заливал лицо. Глаза щипало. Марфа, чертыхаясь, невольно слизывала эту солёную вонючую жидкость с губ. Затем чиркнула спичкой. Неистовой вспышкой охнуло пространство. Израненным зверем в заплясавшем пламени застонал рояль. Запах гари заполнил комнату. В бессилии перешли на мат диезы, зашлись в жалобном стенании бемоли. Марфа, не удержавшись, кулём завалилась к педалям и, сложив корявую дулю, на верхнем «до» исступлённо выкрикнула:

– Вот вам, выкусите, ничего не получите!

Выбежавшие на улицу люди с ужасом взирали на охватившее дом пламя. Пожарные, пытаясь укротить огонь, грязно чертыхались. А зеваки, пристроившиеся неподалёку, судачили:

– Это ж сколько добра-то там…

– Так сама, говорят, и подпалила.

– Верно мне бабка сказывала: чужое добро в масть не ляжет…

Метафора

Денис Анисимов

Сын гадюки
(экзистенциальное фэнтези)

Часть первая
Обретение силы

Глава 1
Бизоны растут на деревьях

Эта история началась в Иной Вселенной. Если вы окажетесь там случайно, с первого взгляда ни за что не заметите подмены. Иная Вселенная похожа на нашу, но всё же… иная. На случай внезапного там появления рекомендую посетить Баобабовую рощу. Найдите большую поляну с сочной зелёной травой, где каждый день пастух из местного племени куроки выгуливает стадо бизонов. Прикиньтесь полным невеждой и спросите у него:

– Откуда взялись эти звери?

– Какой глупый вопрос, – с улыбкой ответит туземец, – это все знают! Бизоны растут на деревьях.

– Куда я вообще попал? – возникнет у вас закономерное недоумение.

Добро пожаловать в Иную Вселенную!

Пастуха, что привёл животных на выгул, зовут Чаушин. Это загорелый худощавый юноша шестнадцати лет от роду, с чёрными волосами длиной до подбородка. Из одежды на нём только набедренная повязка и мокасины. Всё сделано из бизоньей кожи. Чаушин считает этих зверей братьями. Он испытывает чувство вины за то, что носит их кожу. Но, увы, в племени куроки одежду и обувь делают только из этого. Надеть больше нечего.

Пастух, как и всё его племя, верит, что бизоны растут на деревьях. Так сказал вождь племени Гудэх. Сам Гудэх этого дерева не видел, но уверяет, что когда-то давно знал охотника, чья жена была двоюродной сестрой местного знахаря, который умер много лет назад. Этот знахарь в годы юности лечил больного старческим слабоумием соплеменника. Незадолго до кончины тот старик рассказал, что видел дерево, на котором бизоны растут, словно яблоки. Верить в такое вроде бы глупо, но более разумного объяснения, откуда берутся эти звери, не существует.

В нашей Вселенной всё просто: когда бизон-папа и бизон-мама очень сильно любят друг друга… Вы и сами в курсе, как это происходит. А в Иной Вселенной эти парнокопытные не имеют пола. Они не рождаются традиционным образом. Бизоны просто приходят на Зелёную поляну откуда-то из глубин Баобабовой рощи, где их находит пастух куроки и забирает в стадо. Откуда именно она (вернее, оно) приходит, никто не знает. Так что легенда о бизоновом дереве отлично это объясняет и всех устраивает.

Сегодня для пастуха день особенный. С закатом солнца ему исполнится много лет. В племени куроки нет числа семнадцать. Всё, что больше шестнадцати, – это «много». Неважно, идёт ли речь о двух десятках или четырёх миллионах. Для местных жителей это примерно одинаковые числа. Они не стараются быть слишком точными. Зачем? По меркам нашей Вселенной куроки – дикое племя. Денег нет, метрической системы – тоже. Им нечего считать, кроме бизонов и собственного возраста. Опять же, зачем? Возможно, в далёком будущем, когда пройдёт много лет, в племени наступит прогресс. Появится необходимость подсчитывать налоги, голоса на выборах и калории в бизоньих отбивных. Тогда куроки придётся пересмотреть свою систему счисления. Вот только вряд ли подобного рода прогресс в их обществе когда-либо произойдёт. Эти ребята, может, и дикие, но не дураки: не имеют они привычки усложнять себе жизнь на ровном месте. На этот момент числа «много» им более чем достаточно.

Когда юноше исполняется много лет, он готов обрести статус взрослого мужчины. Вся деревня (а это человек сто пятьдесят, не больше) собирается на центральной площади, чтобы провести ритуал посвящения. Вступающий во взрослую жизнь получает подарки от близких людей. Обычно это охотничьи копья, глиняные тарелки или каменные топоры (восхитительная вещь, можно деревья рубить, а можно в кабанов кидать).

Вместе с дарами виновник торжества принимает на себя полный груз ответственности за то, что в этой взрослой жизни будет с ним происходить. Ответственности его учит всё племя. Шаман Уомбли вешает на шею будущего мужчины ожерелье с клыками аллигатора. Сколько должно быть клыков, Уомбли решает накануне, советуясь с духами. Видя это ожерелье на шее соплеменника, люди знают, что он учится нести ответственность. Пока идёт обучение, никто не должен вмешиваться в его жизнь. Любая помощь, в том числе советы или ответы на вопросы, под строгим запретом. Каждое событие в этот период должно восприниматься как результат личного выбора. Уомбли называет это «помогать наоборот». Когда на небе появляется полная луна (в Иной Вселенной это происходит каждую неделю), обучаемый приходит к шаману, и тот снимает с ожерелья один клык. Когда на твоём ожерелье остаётся единственный клык аллигатора, тебя начинают воспринимать как взрослого мужчину.

– Взрослый мужчина – звучит гордо! – сказал женский голос в голове Чаушина.

– Думаешь, я достоин так называться? – спросил Чаушин внутреннего собеседника.

– Конечно, нет! Этот будет оскорблением для всех остальных мужчин племени!

– Ну да, кого я вообще спрашиваю… – Чаушин грустно вздохнул.

Он не особо желал обретать новый статус. Всё, чего хотел Чаушин, – до конца жизни оставаться молчаливым и незаметным пастухом, что дни напролёт проводит на Зелёной поляне среди своих братьев-бизонов. С бизонами просто. Чаушин их понимает лучше, чем людей; даже лучше, чем себя. Зачем ему ритуал? Какая разница, кем его будут называть? Крокодилий клык на шее не был для него чем-то вожделенным.

– Не волнуйся, мужчиной тебя всё равно никто считать не будет, – продолжил измываться внутренний критик.

– Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, много… – Чаушин решил отвлечься от мерзкого голоса и пересчитать головы в стаде, – но кого-то всё равно не хватает.

Конечно, система счисления куроки имела огромный недостаток: уведя на пастбище двадцать пять бизонов и вернув только двадцать, пастух будет по-прежнему считать, что их много. Но Чаушин смотрел на стадо не как на безликое поголовье скота, а видел в каждом из подопечных неповторимую личность. Любую пропажу он замечал тут же. Пастух раздал всем странные для куроки имена. Например, Чингисхан – в племени подобного имени никто никогда не слышал. Именно Чингисхана сейчас не хватало. Совсем недавно он стоял рядом с Че Геварой, а теперь куда-то пропал.

– Пастух из тебя такой же, как и мужчина… – ехидничал голос.

Чаушин встал из-под дерева, в тени которого прятался от палящего солнца, и направился к стаду, прямо в центр лужайки. «Если хочешь найти бизона – веди себя как бизон, но не будь бизоном», – вспомнил он слова, которые слышал от шамана пару лет назад, как раз когда жаловался, что Чингисхан постоянно сбегает. Позже выяснилось, что он не сбегает, а затевает игру в прятки с пастухом. Вот только делает это Чингисхан без предупреждения, когда в его бизонью голову взбредёт.

– Итак, если бы я был Чингисханом, куда бы мог деться? – спросил Чаушин то ли себя, то ли Че Гевару, жующего траву прямо из-под ног пастуха.

Чаушин смотрел по сторонам, пытаясь взглядом найти хоть какую-то зацепку. Ощутив дискомфорт в области правой ступни, он вздрогнул и опустил голову.

– Че Гевара, как тебе не стыдно?

Рогатое чудище невозмутимо пыталось жевать мокасин пастуха.

– Он же из кожи твоего брата! – корил Че Гевару Чаушин. – Помнишь, как вы дружили с Цезарем? А теперь ты пытаешься его съесть?

Если бы Чаушина спросили, чем Че Гевара отличается от собратьев, тот не задумываясь сказал бы: «Он всегда голодный и совершенно не понимает, что съедобно, а что – нет». Действительно, Че Геваре было всё равно, чем набивать желудок: камнями, лягушками, мокасинами. Он жевал не останавливаясь. Вся его жизнь была одной нескончаемой трапезой. Однажды этот бизон собирался захомячить змею. Его счастье, что Чаушин оказался рядом, и всё обошлось.

Чаушин резко убрал ногу в сторону, но остался без мокасина. Че Гевара, причмокивая, жевал обувь, не собираясь её возвращать. Юноша схватился за мокасин и стал выдёргивать его из пасти лохматого проглота. Поборовшись со своим подопечным примерно минуту, Чаушин упал на спину, потому что обслюнявленная добыча бизона выскользнула из рук.

– Ладно, ты победил!

– Отличная история для сегодняшнего праздника многолетия! – ликовал голос. – Расскажи всему племени, куда делся твой мокасин, когда тебе будут вручать ожерелье из клыков!

Чаушин начал подниматься с земли, но замер на четвереньках, увидев свежие следы копыт, ведущие от Зеркального озера (что с краю поляны) прямиком к стаду. Это было странно, ведь никто с той стороны не приходил.

– Что-то здесь не то… – думал вслух пастух, – в стаде не появилось новичков, а Чингисхан куда-то пропал. – Чаушина озарило: – Он пятился к озеру!

Юноша отправился по следам пропавшего бизона, не вставая с четверенек. Отпечатки копыт уходили прямиком в воду. Озадаченный пастух выпрямился и упёр руки в бока.

– Куда ты делся?

– Проверь на дне, – подсказал внутренний голос.

Чаушин, как обычно, хотел отмахнуться от сомнительных советов внутреннего голоса, и всё же… Что, если Чингисхан решил спрятаться под водой? Раньше он подобного не вытворял. Но в этом же весь смысл пряток – находить новые места, о которых водящий не догадается.

Чаушин зашёл в воду по колено и приготовился нырнуть.

– Когда-нибудь я посажу тебя на привязь, – сказал он вслух, надеясь, что Чингисхан услышит и вылезет сам.

В толще воды кто-то зашевелился. Чаушин замер, ожидая, пока поверхность озера разгладится и станет лучше видно, что там, на глубине. К нему подплыла стайка колючих рыб – постоянных жителей Зеркального озера.

– Ребята, вы случайно тут бизона не видели? Здоровый такой, рогатый, с коричневой гривой.

Рыбы походили на маленькие красные кубики. Они изо всех сил махали плавниками, пытаясь избежать столкновения друг с другом, чтобы не наколоться на короткие острые иголки, которыми были покрыты их тела. Стайка дружно выстроилась в три прямые линии. Получилась стрелка, указывающая вдоль берега.

Чаушин последовал в заданном рыбами направлении, с трудом шагая по илистому дну. Ноги по щиколотку проваливались в песок. Водоросли оплетали голень, делая каждый шаг всё сложнее и сложнее. Держа строй, колючие рыбы плыли впереди, указывая путь.

Добравшись до противоположной стороны озера, красная стрелка повернулась к берегу. Чаушин от досады шлёпнул себя ладонью по лбу:

– Я же мог пройти по берегу!

– Мог, – подтвердил голос, – будь ты чуточку умнее.

Пастух посмотрел туда, куда указывали рыбы. Прямо из воды вели следы копыт Чингисхана. Чаушин повторил путь своего подопечного, который пытался сбить его со следа, пройдя по мелководью.

– Хитрый, зараза! – изумлённо сказал Чаушин.

– Похитрее некоторых… – добавил голос.

– Спасибо, ребята! – Чаушин помахал рыбкам и по следам Чингисхана ринулся на сушу.

Отпечатки копыт вели вглубь Баобабовой рощи. Бизон вилял между огромных стволов. Повсюду, где прошёл Чингисхан, были поломаны ветки кустарника. Этот персонаж не отличался аккуратностью и грацией.

Чем глубже в рощу заходил Чаушин, тем сильнее он ускорял шаг, чтобы быстрее найти любителя пряток и вернуться с ним к стаду.

– Веди себя как бизон, – приговаривал он, ступая точно по следам Чингисхана.

Бизону удалось втянуть пастуха в игру. Чаушин уже бежал сломя голову. Озёрная вода в его единственном мокасине хлюпала всё чаще.

Водоросли с ног цеплялись за поломанные Чингисханом кусты и оставались на них. Захваченный азартом Чаушин не видел ничего, кроме углублений в земле, оставленных копытами. Разогнавшись до предела, Чаушин впечатался лбом в баобаб.

От удара голова закружилась. Чаушин не устоял на ногах и сел в огромную лужу у подножия дерева.

– Да что сегодня за день? – заворчал пастух, потирая ушибленный лоб.

– День твоего многолетия, – хихикал голос.

Чаушин встал и отряхнулся. Вода с его набедренной повязки капала на землю. Пастух взглядом проводил путь Чингисхана до подножия дерева, в ствол которого он ударился лбом. На этом месте след обрывался.

Чаушин огляделся: кусты в округе целы, трава не примята, молчаливые баобабы всем своим видом демонстрируют полное отсутствие интереса к происходящему. Поиски зашли в тупик.

– Ну и где ты, лохмадей? – задумчиво спросил Чаушин.

– Ы-ы-ы! – послышался рёв откуда-то сверху.

Чаушин поднял взгляд туда, где раскинулась безлиственная крона самого старого баобаба во всей роще. Давным-давно отмершее и окаменевшее дерево тянулось к небу и, казалось, почти доставало облака. Ствол был покрыт трещинами, в которые человек запросто мог засунуть ладонь, но только человек. Как по этому стволу вскарабкаться бизону – огромная загадка. Однако Чингисхан нашёл способ. Он сидел на одной из толстых веток, пугливо обвив её ногами. Между бизоном и землёй было расстояние в пять раз больше роста самого высокого жителя племени куроки.

– Какая прелесть… – сказал Чаушин с сарказмом и острым чувством безысходности одновременно. – Спускаться собираешься?

– Ы-ы-ы! – испуганно проревел бизон.

Чаушин не видел иных вариантов, кроме как самому залезть на дерево.

– Чингисхан, ты же не мартышка. Что ты здесь забыл? – громко ворча, он взбирался всё выше и выше.

Оказавшись на одной ветви с Чингисханом, Чаушин сел рядом, потрепал бизона по холке и задумчиво спросил:

– Страшно спускаться?

– Ы-ы-ы! – рёв был тихий, с печальным согласием.

– Я тебя понимаю. Мне тоже туда не хочется, – Чаушин указал пальцем вниз, в сторону своего поселения, – все готовятся к ритуалу посвящения. Мне исполняется много лет. Только вот чему радоваться? Родители должны гордиться тем, что вырастили настоящего мужчину, а мои родители… – Чаушин задумался.

– Все готовятся дружно над тобой посмеяться, – внутренний голос торжествующе хихикал.

– Хорошо вам, бизонам, даже своих родителей не знаете. Вы же на деревьях растёте. Так вождь говорит… – Тут Чаушина озарило: – Так вот почему ты залез на баобаб! Ты скучаешь по родине?

– Ы-ы-ы? – вопросительно затянул Чингисхан.

Лицо Чаушина озарилось улыбкой. Их взгляды встретились, и в глазах Чингисхана появилось сочувствие, внезапно сменившееся ужасом. Бизон заглянул через плечо пастуху, выдал одно короткое «Ы!» и ласточкой сиганул вниз.

– Хороший мальчик! Жди меня там. Сейчас слезу.

Чаушин развернулся, чтобы поискать удобный спуск, как вдруг увидел причину, по которой так резко спрыгнул бизон. Огромные змеиные клыки в злобной оскаленной пасти. Красные от ярости глаза смотрели прямо на него. Затем резкий рывок широко раскрытой челюсти в сторону голени. Юноша не успел убрать ногу и почувствовал четыре глубоких прокола на коже. Мир заволокло туманной пеленой, тело обмякло, равновесие потерялось. Чаушин полетел вниз. Скорость падения всё увеличивалась, но почти мужчине не было страшно. Сознание его находилось уже не здесь.

Глава 2
Любимый ненавистный сын

В племени куроки имя человеку дают не родители, а события. Ребёнок может жить без имени годами. Всё это время его будут называть, например, старший сын Иси или вторая дочь Макки. Рано или поздно каждый попадает в ситуацию, дарующую имя. Имя рассказывает о человеке самое главное – почему он такой, какой есть.

Маму Чаушина звали Тэхи – лишённая детства. Так её начали называть с двенадцати лет. К тому времени Тэхи уже пятый год ухаживала за отцом, парализованным во время Трёхдневной войны. Это был нелепый конфликт, выросший из глупого недопонимания, которое два гордых вождя умудрились превратить в кошмарные кровопролития.

До начала Трёхдневной войны куроки считали себя единственными представителями человечества в Иной Вселенной, да и представления о масштабах Вселенной у них были весьма ограниченные. Поселение куроки располагалось в живописном месте, на краю Баобабовой рощи. Тёплый климат без зимы и холодов создавал райские условия. Всё, что нужно было этим людям, находилось на расстоянии вытянутой шеи жирафа. Баобабовая роща полна ягод, орехов и диких, но безобидных кроликов и куропаток. Они легко попадались в нехитрые ловушки. Если зайти вглубь рощи, окажешься на Зелёной поляне, с краю которой располагается Зеркальное озеро, полное чистейшей воды и жирной колючей рыбы – лови не хочу.

В таком месте не требовалось тепло одеваться. Куроки носили только мокасины и набедренные повязки из кожи бизонов, а женщины – ещё и нагрудные. В племени было так заведено, что хоть тела у всех примерно одинаковые и никакого секрета, по сути, набедренные и нагрудные повязки не скрывают, всё же некоторые места показывать можно только самым близким.

Вождь племени Гудэх никогда не носил повязки. Он накидывал на себя большой кусок бизоньей кожи с прорезью для головы, который закрывал всё его тело выше колен, как в нашей вселенной пончо. Хотя Гудэх, несомненно, был мужчиной, но, будучи весьма полным, он обладал грудью, способной вызвать зависть у многих женщин племени.

На самом деле древние традиции предписывали скрывать большую грудь независимо от пола. Такие же правила касались животов – большой живот должно прятать от чужих глаз. Сам Гудэх избегал появления рядом с беременными женщинами, потому что в период вынашивания ребёнка они надевали такой же наряд, как и вождь. В общем, Гудэх носил одежду для беременных и не любил об этом говорить.

Куроки не были склонны к путешествиям. Они не заходили далеко вглубь рощи, ведь всё, что им было нужно, находилось прямо тут, в нескольких шагах от деревни. С другой стороны поселения раскинулись Бескрайние саванны. Там жарко, сухо, мало деревьев и много врагов: львы, змеи, скорпионы. Туда аборигены ходить боялись и делали это только при крайней необходимости.

Живя в полном достатке, люди не особо интересовались тем, что ещё есть в Иной Вселенной и кем она населена. Самых любопытных вождь уверял, что за пределами Баобабовой рощи и Бескрайних саванн находится «ничего», потому и ходить туда не имеет смысла.

В этом чудесном месте росла маленькая девочка, тогда ещё не получившая своего печального имени. Дочь Олучи была доброй и доверчивой. Она верила всему, что говорят взрослые: что в глубине Баобабовой рощи есть бизоновое дерево, а за её пределами находится «ничего». В тот роковой день, после которого жизнь племени сильно изменилась, дочери Олучи исполнилось семь лет. Девочка мечтала о веточке бизонового дерева, которую она посадит на краю поселения. Малышка была уверена: если каждый день её поливать, со временем веточка пустит корни и начнёт расти. Быть может, ко дню своего многолетия дочь Олучи увидит на нём первые бутоны, внутри которых будут крохотные бизончики.

– Я обязательно добуду эту веточку для тебя, – пообещал Олучи и отправился со своими друзьями в Баобабовую рощу на очередную охоту.

Олучи не врал. Он действительно собирался отыскать то самое дерево, о котором говорил вождь. Два других охотника, которых звали Иси и Макки, поддержали желание друга порадовать дочь на день рождения. Взяв копья, они отправились в Баобабовую рощу.

Поиски бизонового дерева завели мужчин так далеко от поселения, как ещё никто из их племени не забирался. Деревья росли всё реже, ягод вокруг почти не было, и следы местных животных совсем исчезли. С каждым шагом чувствовалось, как воздух становится холоднее.

«Наверное, это хороший признак», – подумал Олучи. Видимо, «ничего» становится ближе и от него веет холодом. Вот почему бизоны приходят в их деревню – звери ищут тепло. Остальные два охотника со временем перестали разделять оптимизм Олучи.

– Слушай, друг, – начал Иси издалека, – мы потратили половину дня на поиски бизонового дерева и не поймали ни одного кролика. Если мы вернёмся без дичи, племя нас не поймёт…

– А если я вернусь без ветви, меня не поймёт дочь! – безапелляционным тоном ответил Олучи.

– Да тут полно веток. На каждом баобабе тьма. Сорви любую, вот и всё.

– Ты сейчас дурачком прикидываешься? Я обещал ветвь бизонового дерева, значит, её и принесу!

– Никем я не прикидываюсь… – смутился Иси. – Друг, твоей дочери всего семь лет. Думаешь, она в состоянии отличить ветку баобаба от ветки бизонового дерева? Думаешь, в нашем племени вообще хоть один человек это может сделать? Никто не знает, как оно выглядит.

– Ты сам-то себя слышишь, друг? Предлагаешь мне обманывать собственного ребёнка?

– Просто, если мы хотим вернуться в деревню до заката, разворачиваться нужно уже сейчас. А дерева мы так и не нашли. Не хочешь врать? Хорошо, не нужно. Давай вернёмся, а завтра утром выйдем снова. Только возьмём с собой бизоньих шкур и еды, заночуем в роще и продолжим поиски. Посмотри, как тут холодно в середине дня. Представь, что будет ночью. Без шкур мы околеем…

Олучи задумался. Смысла геройствовать действительно не было. Лучше вернуться без подарка, чем не вернуться вообще.

– Надеюсь, она меня поймёт… – грустно выдохнул отец именинницы. – Значит, если завтра утром я выдвинусь сюда вновь, ты со мной? – Он испытующе посмотрел на друга.

– Разумеется! – не мешкая ответил Иси, затем стал искать взглядом третьего спутника. – Макки! Ты чего там встал как вкопанный? Пора возвращаться!

Макки не реагировал. Он находился немного поодаль от соплеменников. Взгляд молодого охотника был прикован к трём незнакомцам. Вооружённые луками, они только что вышли из высоких зелёных зарослей кустарника. В один миг Иси и Олучи, подобно Макки, оторопели и замерли. Их разум не мог найти объяснения увиденному. В племени куроки этих троих никто ни разу не видел.

Тела незнакомцев были покрыты странной одеждой из толстой белой ткани, а ноги – обуты в какую-то диковинную обувь, совсем непохожую на мокасины. На головах незнакомцы носили деревянные каски. Вот только люди из куроки не знали такого слова, «каски». В их племени головных уборов не носили. Впрочем, слова «незнакомец» в языке куроки тоже не существовало.

Трое с луками и в касках были охотниками из племени кано. Их поселение располагалось на другом конце Баобабовой рощи, в одном дне пути от деревни. В отличие от куроки, они не могли себе позволить прогуливаться по родным краям почти голыми. С их стороны роща граничила с Холодными степями – зоной низких температур и редких карликовых деревьев.

Как и куроки, люди кано кормились за счёт Баобабовой рощи и точно так же считали себя единственным человеческим племенем в Иной Вселенной. С их стороны рощи было совсем мало ягод, орехов и живности. Племя едва успевало насобирать достаточно, чтобы пережить холодную зиму. Им пришлось научиться делать тёплую одежду и дома с толстыми стенами из глины. Население кано и не предполагало, что есть такие места, где про зиму вообще не слышали. Тот год для них был как никогда голодным. Трое охотников, собирая запасы на зиму, зашли в рощу гораздо дальше обычного. Там они и встретили почти голых людей.

Все шестеро стояли молча, не имея понятия, как себя повести.

Отойдя от шока, самый смелый из охотников кано начал переговоры.

– Кто вы? – спросил он как можно дружелюбнее.

Куроки не знали наречия, на котором к ним обратились, но слова, что они услышали от незнакомого человека, на их родном языке звучали как: «Это мокасины или вы просто кротов на ноги натянули?». Надо отметить, что для куроки мокасины считались чем-то вроде национальной гордости, и подобный выпад можно было сравнить с плевком в лицо. Олучи попытался объяснить:

– Мы не хотим ссоры!

Однако люди кано услышали: «Зачем вы надели ночные горшки на головы?» Похожее звучание, но совершенно различный смысл между произносимым и услышанным породили огромную череду недопониманий. Представители обоих племён пытались объяснить, что у них нет ни малейшего повода грубить друг другу, но в ответ слышали только оскорбления.

– Ребята, в конце концов, давайте разойдёмся по-хорошему и сделаем вид, что нашей встречи вообще не было? – предложил Олучи, окончательно осознав, что дружеское общение между ними уже не сложится.

– Я шёл мимо болота и слышал, как там жабы глотки дерут. По-моему, это были ваши мамаши. Просят вернуться домой пораньше, – услышали охотники кано, и чаша терпения на этой фразе переполнилась.

Олучи получил зуботычину. Иси и Макки кинулись в драку за друга. Завязалась потасовка, все участники которой побросали оружие на землю. Никто не хотел убивать своих обидчиков. Главное было проучить.

Эти шестеро совершенно не имели опыта рукопашного боя. Охотники промахивались и били кулаками в стволы баобабов, поскальзывались и падали, кусали друг друга и выкручивали уши. Драка выглядела скорее комичной, чем жестокой.

Вернувшись в поселение, побитые и оскорблённые охотники рассказали вождю о произошедшем.

– Они смеялись над нашими мокасинами! – негодующе взревел Гудэх.

– А ещё оскорбляли наших жён, – добавил Олучи.

– И наших детей, – пояснил Иси.

– И тебя лично, вождь. – Макки даже зажмурился, предвкушая бурную реакцию Гудэха.

– Да как они посмели? – негодовал глава куроки. – Подумать только… кротов на ноги натянули! Им что, жить надоело? Надеюсь, вы им наваляли как следует.

– Тебя правда больше всего волнует обувь? Они назвали тебя бегемотом в бизоньей шкуре, между прочим, – недоумевал Олучи.

– Плевать, что они сказали обо мне, – Гудэх жестом призвал охотников проследовать в его хижину. – Вы кое-чего не знаете. Пришло время познакомиться с историей племени.

Войдя в дом вождя, охотники сели в круг. Рядом с бамбуковым троном лидера племени, который стоял посреди хижины, располагался деревянный ящик. Покопавшись в нём, Гудэх достал несколько кусков бизоньей кожи с рисунками, выполненными углём.

– Это история наших предков. Рисунки достались мне от предыдущего вождя, который получил их от своего предшественника, а тот… ну вы поняли… – замялся Гудэх. – Здесь описываются далёкие времена, когда племени куроки ещё не было.

Охотники дружно ахнули.

– Я думал, куроки были всегда… – удивлённо прошептал Олучи.

– Нет, не всегда. Наш первый вождь жил с другой стороны Баобабовой рощи, в племени кано, он был простым охотником.

– Но ты же говорил, на другой стороне рощи находится «ничего», – скептически подметил Иси.

– Я это говорил, чтобы вы не совались на ту сторону! – рявкнул Гудэх. – Сам видишь, чем всё обернулось, – вождь пальцем указал на бланш под правым глазом Иси.

Тот виновато кивнул, прикрывая рукой последствия стычки.

– Эти люди живут в ужасных местах. Представьте себе самую холодную ночь, которую вы помните.

Охотники начали ёжиться.

– Для них это самый тёплый день, – Гудэх показал кусок кожи с картинкой, на которой были нарисованы сугробы, метель и трясущиеся от холода люди.

Все трое задрожали так, словно зима прямо сейчас ворвалась в дом вождя.

– Им постоянно приходится есть свёклу, потому что другой еды почти нет.

– Что ещё за свёкла? – заинтересовался Олучи.

– Вот она, – выдержав небольшую паузу для пущей интриги, Гудэх показал другой кусок кожи, с изображением свёклы.

– Выглядит нормально, – недоумевая, сказал Иси.

– А вот так выглядит человек, который впервые попробовал свёклу! – вождь резко бросил на пол картинку с лицом, скорчившимся в гримасе нечеловеческого отвращения.

Иси зажмурился от ужаса, представляя себе, каково было этому несчастному.

– Нашего первого вождя звали Кичи. Однажды ему явилось видение, что на другой стороне Баобабовой рощи есть такое место, где круглый год лето, много ягод, орехов и никакой свёклы. Он призвал всё племя отправиться за ним в прекрасные тёплые земли, но дорогу к новому дому преграждал ногорез. Это такая трава, у которой очень острые края. Ногорез густо растёт в центре рощи. Голыми ногами там не пройти. Если ты поранишься о ногорез, рана начнёт гнить, и со временем всю ногу придётся отрезать, чтобы остановить гангрену. Но видение показало Кичи не только нашу чудесную деревню, – Гудэх широко раскинул руки, как бы указывая на всё поселение, – он увидел вот это, – Гудэх приподнял ногу и указал пальцем на свой мокасин из бизоньей кожи, а затем продемонстрировал картинку человека, шагающего через заросли ногореза в мокасинах.

Глаза слушателей стали широкими от удивления.

– Кано носили тёплую, но мягкую одежду и обувь из какой-то дряни. Вроде бы они называют это паучьим шёлком – ткань из паутины. Много слоёв шёлка, между которыми укладываются перья куропаток, – это тёплый материал, но проткнуть его или порезать проще простого. Само собой, через ногорез в их ботинках не пройти. Мокасины были тонкими, но прочными. Эта обувь помогла нашим предкам преодолеть опасные заросли и основать новое племя. Конечно, тогдашний вождь Кано испугался, что его место займёт Кичи. Он объявил нашего предка сумасшедшим, и половина племени ему поверила. Те, кто вместе с Кичи отправился на поиски нового дома, были объявлены врагами кано. Им даже не дали еды в дорогу, сказав, что они могут есть свои мокасины, когда проголодаются.

Лица охотников исказила злоба.

– Кичи оказался прав. Он основал новое племя, куроки – нашедшие тепло, и стал нашим первым вождём. Посмотрите, как прекрасно мы теперь живём, ни в чём не нуждаясь, – Гудэх сделал небольшую паузу и начал грозно хмуриться: – А эти пожиратели свёклы припёрлись в нашу половину рощи и смеются над мокасинами! Мокасины подарили нам всё, что мы сейчас имеем!

Примерно в это же время вождь кано, которого звали Флике, рассказывал своему племени немного иную версию произошедшего. Конечно, Флике имел собственные картинки, нацарапанные ножом на кусках коры.

– Давным-давно в нашем племени жил охотник по имени Кичи. Однажды он шёл по роще, и откуда-то с дерева макака запустила в него кокосом. Орех угодил Кичи прямо в голову. Он четверть дня лежал без сознания. А когда очнулся, начал нести какой-то бред про тёплые земли и жизнь без забот.

Охотники слушали вождя широко раскрыв рты.

– Тогда было страшное время. Урожай свёклы и поголовье кроликов стали ничтожно малыми. Бизоны перестали бродить по роще. За весь сезон мы поймали и освежевали всего трёх. Запасы на зиму было делать не из чего. Пока Кичи грезил тёплыми землями, вождь Лони заметил, что макаки стали регулярно кидаться кокосами в людей, зашедших в Баобабовую рощу. Они приносили их откуда-то издалека, где мы никогда не были. Тогда у него созрела идея: сделать вот такую защиту из дерева, – Флике постучал себя по каске, – они до сих пор спасают наши головы от орехов, – и показал картинку, на которой довольный охотник в каске отбивает головой летящий в него кокос. – Лони специально отправлял охотников в рощу, чтобы те попадали под обстрел, собирали кокосы и приносили их в деревню. Благодаря идее Лони мы выжили в ту зиму и продолжаем выживать по сей день. Нам даже больше не нужно есть свёклу.

Все дружно поморщились, вспоминая отвратительный вкус свёклы.

– Но, вождь, – возразил один из слушавших охотников, – макаки уже две недели, как перестали кидаться кокосами. Наша половина рощи опустела, еды совсем нет. Потому нам пришлось самим, как обезьянам, прыгая с ветки на ветку, пролезть над зарослями ногореза и искать еду в дальних уголках Баобабовой рощи.

– А там вы встретили потомков сбрендившего Кичи. Пока нормальные люди собирали орехи, половина племени поверила в его сказки. – Флике показал новую картинку, на которой Кичи уводит людей в заросли, у каждого из которых на спине большой мешок. – Однажды ночью они украли половину наших припасов еды и просто ушли туда, куда повёл их этот безумец. Если бы не это, – вождь снова постучал себя по каске, – наши предки вымерли бы, будучи обокрадены умалишённым предателем. Но эти наглецы даже не посчитали нужным извиниться! Вместо этого они смеются над тем, что спасло племя от вымирания, – касками!

Лица охотников кано начали наливаться кровью от ярости.

– Я уверен, они на этом не остановятся! – закипал Гудэх.

– Они придут в нашу деревню, чтобы окончательно её разорить, раз тогда не вышло! – разъярённо кричал Флике.

– Но мы будем готовы! – полыхал Гудэх.

– Мы соберём армию! – потирал руки Флике.

– И завтра на рассвете… – вдохновлял своих охотников Гудэх.

– Выйдем на них с войной, – уверенно объявил Флике.

Каждый из вождей поведал своему племени ту часть истории, которую знал. Оба рассказа были правдой. Однако в тени остался один факт, незнание которого и породило конфликт. Когда Кичи привёл своих последователей на место основания деревни куроки, в обиде на Лони он пожелал порвать все связи с прошлым и забыть былое. Новое племя – новый язык, решил Кичи и стал раздавать уже известным словам иные значения, чаще всего противоположные по смыслу. За несколько лет куроки полностью переучились и говорили на новый лад, как наказал Кичи.

Дети, родившиеся в тёплых землях, впервые в жизни говоря «мама», не могли и подозревать, что для их родителей совсем недавно это слово означало «жаба». Вождь куроки наложил вето на разглашение истории новым поколениям. Куроки были всегда, и точка! Лишь вожди по цепочке передавали друг другу набор рисунков и краткий рассказ о поиске нового дома. Там не было даже намёка на метаморфозы, произошедшие с языком сразу после переселения. Кичи и подумать не мог, что затеянные им перемены спустя много поколений приведут к таким кровавым последствиям.

На следующий день после драки охотников куроки и кано племена собрали армии и выдвинулись друг другу навстречу. Два войска сошлись в центре Баобабовой рощи. Оскорбления и кулачные бои были забыты. В ход пошли топоры, луки и копья. Ещё вчера мирные рыболовы, собиратели и охотники, вдохновлённые пламенными речами своих вождей, почувствовали неистовую ярость. Они жаждали отомстить за оскорблённых предков, о которых днём ранее не знали ровным счётом ничего.

Зелёную поляну, на которой спустя много лет Чаушин будет искать Чингисхана, залило кровью и завалило павшими воинами. Даже вода в Зеркальном озере приобрела розоватый оттенок. В тот вечер у стервятников был большой пир. Война продолжалась ровно три дня.

В первых трёх боях кано и куроки потеряли столько мужчин, сколько в мирные времена не умирало и за десяток лет. Несмотря на это, вожди даже не думали о переговорах. Каждый из них твёрдо верил, что, если сегодня к полудню он не выведет войска на поле, вражеская армия заявится прямиком в поселение. Никто этого не хотел, потому утром четвёртого дня обе армии готовились к новому кровопролитию.

Жители племени куроки собрались на центральной площади, чтобы выслушать напутствие вождя перед боем. Гудэх начал свою речь со слов:

– Кто сегодня ночью охранял границы деревни?

Из толпы людей вышли восемь охотников и хором сказали:

– Мы!

– Тогда скажите мне: кто это? – Гудэх пальцем указал вниз, на землю рядом с собой.

Охотники опустили взгляд и увидели старика, лежащего без сознания. Он был настолько тощ, что сквозь его кожу виднелись очертания скелета. Его одежда была из какой-то ткани синего цвета, точно не паучий шёлк, но что именно, никто из куроки не знал. Такого материала они отродясь не видали.

– Он не из нашего племени, – сказал Макки, стоявший в строю ночных часовых.

– Это я уже понял! Меня интересует, как он сюда попал. Кто-нибудь видел что-то подозрительное сегодня ночью?

– Ну, – неуверенно начал Макки, – со стороны саванн…

– Так! – подбодрил его вождь.

– Прилетели две огромные птицы, покружили над деревней и улетели.

Гудэх бросил небрежный взгляд на лежащего чужеземца, который уже начал ворочаться, приходя в сознание.

– Птицы были похожи на деда?

– Нет, на птиц.

– Что ты мне тогда голову морочишь?

– Ты же спросил про что-то подозрительное. А птицы были нереально большие. Очень подозрительно, – оправдывался Макки.

– Есть ещё интересные истории? – с сарказмом спросил Гудэх. – Может, подозрительный комар пролетел? Странная мышь пробежала?

Макки молча опустил голову, как и все прочие охранники, дежурившие этой ночью.

– Это наверняка шпион кано! – прокричал откуда-то из толпы Иси. – Давайте казним его!

Куроки дружно закричали, поддерживая предложение соплеменника.

– В кого мы превратились? – прошептал себе под нос Гудэх. – Неделю назад Иси жаловался на то, что ему жалко убивать кроликов, а сейчас он и все остальные хотят казнить старика лишь потому, что видят его впервые в жизни. Может, война была ошибкой?

– Да, вождь, это ошибка, – подтвердил лежащий незнакомец, внезапно пришедший в себя. – А всё потому, что вы друг друга не понимаете. – Он начал подниматься.

Когда люди увидели, как чужак встаёт, они ринулись к нему, чтобы линчевать.

– Обождите! – остановил их Гудэх, закрыв старика своим огромным телом. – Нам нужно разобраться, кто он и как здесь оказался, а потом решим, что с ним делать. – Гудэх повернулся к выпрямившемуся во весь рост чужеземцу: – Объяснись!

– Вы говорите на разных языках, но не знаете об этом. Вот настоящая причина войны.

– Откуда тебе известно про разные языки?

– Духи сказали. Они давно за вами наблюдают, но не могут помочь, потому что вы их не слышите. А я слышу.

– Кто ты такой?

– Не помню, – старик помотал головой и развёл руками, – моя память где-то прячется, и духи запрещают её искать.

– Даже имени своего не помнишь?

– Увы, – со смущённой улыбкой ответил гость.

– Тогда будем звать тебя Уомбли.

Уомбли – забывший себя на языке куроки.

– Хорошее имя, – улыбнулся старик, – мне подходит.

– Ты знаешь, как остановить войну?

– Я пойду с вами и вступлю в переговоры от имени куроки.

– Чем докажешь, что это не ловушка?

– Ничем, – с безразличием ответил Уомбли. – Можете и дальше убивать друг друга, если хотите. Насколько вас ещё хватит? Дня на два-три…

Вождь обернулся к соплеменникам. Их глаза горели жаждой расправы. Война изменила их не в лучшую сторону. А судя по тому, как мало в племени осталось мужчин, странный старик был прав: два-три дня – и собирать утром на площади будет уже некого.

– Мы не станем его убивать! – громко заявил Гудэх племени и развернулся к Уомбли: – Но всё равно будем при оружии. Стрелки возьмут тебя на прицел. Сделаешь что-нибудь странное – и первый умрёшь в сегодняшней битве, – Гудэх пригрозил пальцем. – Но если у тебя и правда получится остановить войну – за мной должок.

Уомбли молча кивнул.

В четвёртый раз две армии сошлись на Зелёной поляне. Со стороны куроки вышел одинокий и безоружный Уомбли. Сутулый седовласый старик с длинной бородой вызвал скорее недоумение, чем опасение. Совершенно очевидно, что этот человек не собирался сражаться. Уомбли уверенно, хоть и неспешно шагал в сторону толпы племени кано. Воины с удивлением смотрели на него, совершенно не понимая, чего ждать дальше.

К тому времени, когда Уомбли доковылял до противоположной стороны поля, бойцы обеих армий начали зевать. Он остановился в десяти шагах от вражеского авангарда, недолго вслушивался в тишину, что воцарилась на поляне, и громко сказал фразу, которая на языке куроки означала:

– От вас воняет! Дайте топор. Я с радостью отрублю нос, чтобы этого не чувствовать!

Войско куроки сжалось от напряжения. Выходка Уомбли обещала спровоцировать ещё более отчаянное и беспощадное сражение, чем все предыдущие. Иси, сидевший на ветке баобаба с краю поляны, натянул тетиву лука, целясь прямо в голову старика.

– Без команды не стрелять, – тихо сказал ему стоявший рядом с деревом Гудэх.

Из толпы кано вышел мускулистый здоровяк. Он демонстративно бросил на землю большой двусторонний топор и, безоружный, подошёл к старику. Эти двое о чём-то недолго поговорили, затем вместе направились в центр поляны.

– Гудэх, подойди к нам, будь любезен! – крикнул Уомбли. – Без оружия.

– Если я подниму вверх один палец – убей старого, – дал инструкцию вождь, прислонил копьё к стволу баобаба и, испытывая сильнейшее напряжение, пошёл к центру поляны.

– Это Флике, вождь кано, – представил Уомбли стоящего рядом с ним бугая, когда Гудэх добрался до них.

Флике широко улыбался идеальными белыми зубами. При свете полуденного солнца улыбка в прямом смысле этого слова была ослепительной.

– Повторяй за мной слово в слово, – шепнул Уомбли на ухо Гудэху, – твоя рожа похожа на скукоженную сливу.

Гудэх открыл рот, но тут же поперхнулся. Видя огромные мышцы вождя кано, он понимал, что тому вообще не нужен топор. Если Гудэх ляпнет что-нибудь невпопад, Флике ему голыми руками шею сломает. Вождь куроки с сомнением взглянул на Уомбли. Старик уверенно кивнул.

– Твоя рожа… – дрожащим голосом начал Гудэх свою прерывистую речь, – похожа на… на скукоженную сливу, – последние три слова он проговорил быстро, пища, как мышь.

Флике улыбнулся ещё шире и показал Гудэху кулак с оттопыренным средним пальцем. В племени куроки этот жест считался сильнейшим оскорблением.

– Всё хорошо, – поспешил успокоить перепуганного толстяка в бизоньей шкуре Уомбли, – это знак дружбы у кано. Ответь ему тем же.

По-прежнему сомневаясь, Гудэх выставил перед собой два сжатых кулака и оттопырил вверх средние пальцы. Ему казалось, что Флике не сможет улыбнуться ещё шире, но он сумел. Улыбаясь от уха до уха, вождь кано расхохотался и повернулся к своей армии, показывая людям жест дружбы. В рядах кано раздались радостные возгласы. Воины бросали оружие на землю и поднимали средние пальцы вверх.

– Всё хорошо! – крикнул Гудэх своему племени. – Это жест дружбы, – вождь показал средние пальцы куроки, и те повторили за ним.

Единственным, кто не последовал примеру вождя, был Иси. Он воспринял жест дружбы как команду «огонь». В момент, когда Иси отпустил тетиву, ему в голову прилетел кокос, запущенный с соседнего дерева макакой. Стрела ушла мимо Уомбли, воткнувшись в землю рядом с ногой бородатого переводчика. Ликующие солдаты обеих армий даже не заметили этого, а сам Иси потерял равновесие и свалился с ветки. К тому времени, когда он пришёл в себя, соплеменники сказали, что война закончилась. Кано и куроки – больше не враги друг другу.

Племена установили дружественные дипломатические отношения. Была протоптана широкая тропа через всю рощу. Любой желающий из кано мог прийти к куроки в гости, и наоборот. Люди стали учить язык соседей, чтобы в будущем избежать подобных недопониманий, хотя, конечно, далеко не все. Подавляющее большинство жили на своих малых родинах и только по рассказам знали о том, что находится на противоположной стороне Баобабовой рощи.

Война длилась всего три дня, но оба племени зализывали свои раны годами. Жестокие сражения унесли жизни большинства молодых и сильных мужчин племени. Среди тех, кто выжил, осталось полно калек, без рук, ног, а иногда и вовсе неспособных двигаться. Такая участь постигла отца Тэхи, будущей матери Чаушина. Олучи был храбрым воином с превосходной реакцией. Он ловко уворачивался от всех атак и даже успел отскочить от летевшего в него бумеранга. Если бы Олучи знал, что такое бумеранг и как он летает, смог бы избежать того ранения в спину, которое его парализовало.

Полностью обездвиженный, Олучи несколько лет лежал в хижине, не в силах даже поднести кувшин воды ко рту. Он так и не успел найти ветвь бизонового дерева, как обещал своей тогда ещё безымянной дочери.

В племени куроки дети всегда опекают родителей, неспособных ухаживать за собой самостоятельно. Обычно такая неспособность наступает в результате старческой немощи, а дети к тому времени уже вырастают. Но матери Чаушина было всего семь лет. Её отец слёг в самом расцвете сил, а мама была лучшим знахарем племени и дни напролёт проводила с другими ранеными – с теми, кто ещё имел шансы на выздоровление, в отличие от Олучи.

Лучшего знахаря куроки и жену Олучи звали Найра. Она доверила уход за мужем дочери и пообещала, что, если девочка будет стараться и верить в выздоровление отца, тот обязательно поправится. Конечно, Найра прекрасно знала, что её муж уже никогда не встанет. Просто ей казалось, что так лучше для дочери. Найра думала, что расскажет правду чуть позже, когда девочка станет немного старше и сможет это принять по-взрослому. Но так было не лучше.

С каждым годом признаваться в том, что отец уже не поправится, становилось страшнее. Сильнее и сильнее Найра боялась вопроса «Почему ты молчала всё это время?». С каждым днём «всё это время» становилось ещё больше и всё сильнее подавляло в Найре готовность поговорить с девочкой по-взрослому. В итоге дочь сама всё поняла, когда Олучи скончался. Пять лет непрерывного ухода, без единого шанса на исцеление. Вера маленькой девочки была несгибаема, но реальности оказалось всё равно, насколько крепка её вера.

До этого момента дочь Олучи и Найры держалась, оставалась сильной. Каждое утро она просыпалась и первым делом меняла листья лопуха на лежаке, затем готовила отцу похлёбку, кормила, мыла его и наблюдала в окно за другими детьми, которые беззаботно играли во дворе, но сама к ним не выходила. Она оставалась в хижине, боясь упустить тот самый момент, когда папа встанет на ноги или сможет что-нибудь сказать. Даже если он пошевелит пальцем, она не могла это пропустить, и всё детство провела в ожидании событий, которым было не суждено случиться. Не в этот раз. Не с этим человеком. Не в этой Вселенной…

Наступило очередное утро, она принесла к лежаку Олучи свежие листья лопуха и, вытаскивая из-под него старые, слежавшиеся и усохшие, поняла, что отец больше не дышит. Боль утраты, возникшая в тот момент, требовала найти виновного. Виновного в смерти отца, её пустых ожиданиях, её упущенном детстве и в том, что вся жизнь – сплошное наказание, которого она не заслужила. Виновными казались все вокруг. Все люди, которых она знала, постоянно её обманывали. Начиная с вождя, уверявшего, что за пределами рощи – «ничего», а там было племя, с которым он затеял глупую войну, и заканчивая матерью, прекрасно знавшей, что отец не поправится, но зачем-то поселившей в ней ложную надежду и обрёкшей маленькую девочку на огромное разочарование. Да и сам Олучи не выполнил обещания, данного пять лет назад. Он не добыл ту ветку, зато встретил странных людей, которые его же и убили. А существовало ли вообще это бизоновое дерево? Она уже ни во что не верила. Весь мир казался сплошным обманом.

– Вы все тут идиоты! – кричала девочка на вождя, пришедшего утешить семью Олучи. – Вам было так важно защитить честь своих мокасин, что отец умер за них! Ты счастлив, вождь – гигантское пузо? Ты не мог остановить свою войнушку на день раньше, чтобы отец не получил бумерангом в спину, а, вождь – каша вместо мозгов?

– Мне очень жаль… – начал бубнить Гудэх, понимая, что особо ему нечего возразить.

– Вождь – гордый индюк, так хотел отомстить за какого-то предка, нарисованного на куске кожи, что угробил половину мужчин в деревне. А теперь ему жаль?

– Мне искренне жаль…

– А позволь узнать, в скольких боях ты лично сражался плечом к плечу с солдатами, павшими за твоё раздутое самомнение? Ты сам держал в руках оружие, вождь – трусливая задница?

– Ну, я должен был управлять армией… – Гудэх переминался с ноги на ногу, ища удобный момент, чтобы сбежать от этого разговора.

– Я видела, как ты ею управляешь: «Идите и сражайтесь за честь наших оскорблённых предков, – Тэхи издевательски передразнила вождя, – а я, вождь – полторы извилины, посижу в тылу и подумаю о том, что сегодня на ужин».

Гудэху нечего было сказать. Он перестал ждать удобного момента и вышел из хижины покойного. Дочь Олучи кричала ему вслед ещё много всего. В ней словно что-то сломалось. Надломился какой-то росток, тянувшийся к свету, пока отец был жив. С того дня она стала самой злобной девочкой в истории племени куроки, а по мнению Уомбли – самой злобной в истории Иной Вселенной.

Так дочь Олучи осталась без детства и обрела печальное имя – Тэхи. Когда умер Олучи, лишённой детства было двенадцать лет. С тех пор она словно застряла в двенадцатилетнем возрасте, бережно храня старые обиды и порождённую ими ненависть. Эти чувства заполнили внутренний мир Тэхи без остатка, вытеснив все воспоминания из довоенного детства и не оставив места новым впечатлениям из того периода, когда куроки оправились от войны. Тэхи так и не оправилась.

Её было легко отличить от остальных жителей племени: всегда напряжённые скулы, бегающие глаза, полные злости, и беспорядочно торчащие во все стороны русые волосы, похожие на копну соломы. Завидев эту причёску издалека, люди старались обходить стороной её владелицу. Куроки знали, что с Тэхи не нужно говорить да и вообще попадаться ей на глаза не стоит. В лучшем случае она посмотрит на тебя с презрением, в худшем – скажет то, что точно заденет за живое. Она найдёт. Она в этом мастер. Видит все слабые места любого человека. Ядовитые слова – её большой талант. Талант, в котором она практиковалась всё детство.

Тэхи целыми днями пропадала где-то в Баобабовой роще, и никому до лишённой детства не было дела. Все знали, что девочке досталась сложная судьба и её можно понять. Но понимать Тэхи снова и снова сил уже не осталось. Терпение куроки кончилось. Они жили своей жизнью, не обращая внимания на злобную дочь покойного Олучи, что лишь изредка появляется в деревне, чтобы поесть, поспать и снова сбежать в рощу. Единственный, кто иногда с ней разговаривал, – Уомбли, после войны ставший шаманом куроки.

Когда Тэхи было пятнадцать лет, шаман заявил, что самый грозный дух Междумирья намерен подарить ей ребёнка. Аскук – царь змей, так звали предполагаемого жениха Тэхи. Разумеется, она в это не верила.

– Ты-то откуда знаешь, шаман – скрюченные пальцы?

– Духи говорят.

– А про тебя что говорят?

– Про меня? – удивился Уомбли. – Что им про меня говорить?

– Ну, например, когда ты уже от старости развалишься? Мне кажется, со дня на день. Вон ухо почти отпало.

– Как – отпало? – перепугавшись, Уомбли придавил ладонью ушную раковину к черепушке.

– Сходи к знахарю, попроси примотать чем-нибудь посильнее, – небрежно бросила Тэхи и ушла в рощу.

Уомбли раздражал её больше остальных. Тэхи никак не могла найти его уязвимость. Такую, которая позволит сделать по-настоящему больно.

– Гудэх! – окрикнул Уомбли проходящего неподалёку вождя. – Посмотри, у меня с ухом всё в порядке?

Вождь остановился, подошёл к Уомбли, отодвинул его руку и внимательно рассмотрел орган, вызывающий у шамана опасение:

– Странно…

– Что там?

– Очень подозрительно, – Гудэх несколько раз цокнул для пущего эффекта.

– Чего тянешь? Говори!

– Никогда не видел, чтобы у кого-то в нашем племени так густо росли волосы в ушах.

– Да ну тебя!

У Тэхи ушло ещё несколько лет на поиск слабого места Уомбли. Но всё же однажды ей удалось поколебать невозмутимость старого шамана. Это произошло на следующий вечер после дня многолетия Тэхи. Она стояла на краю деревни и смотрела в темноту Баобабовой рощи. Солнце не так давно село, и видно было не дальше вытянутой руки.

– Кого ждёшь? – поинтересовался подошедший сзади Уомбли.

– Зачем ты меня спрашиваешь? – огрызнулась Тэхи. – Тебе же духи всё рассказывают. Вот у них и узнай!

В тёмном небе над Баобабовой рощей возникло удивительной красоты сияние. Несметное количество мерцающих искорок всевозможных оттенков на высоте, куда достают только облака, разлетались в разные стороны и гасли.

– Духи подают знак! – задумчиво сказал Уомбли, глядя на свечение. – Ты станешь матерью, а Аскук – отцом. Всё, что должно было, уже случилось. Ждать больше нечего.

– На всё-то у тебя есть ответы… – раздражённо сказала Тэхи, не отрывая взгляда от огоньков в небе.

Уомбли хмыкнул и пожал плечами.

– На всё, – повторила Тэхи, – кроме вопросов о твоём прошлом.

– Духи запрещают искать прошлое.

– Запрещают? Или ты не хочешь, чтобы другие знали, кто ты?

– Что?! – искренне недоумевал Уомбли.

– Кроме тебя, духов никто не слышит и не знает, что они на самом деле запрещают. Может быть, тебя выгнали из того племени, откуда ты родом? Или ты тайком улизнул, сбежал от наказания?

Цветные искорки в небе разлетелись в разные стороны по всему небу. Сияние превратилось в отдельные крохотные огоньки, которые быстро поблёкли и пропали из виду. Тэхи повернулась к шаману и начала сверлить его взглядом.

– Чем ты занимался, пока тебя не нашли в нашей деревне? Насиловал женщин на родине? Ел младенцев? Убивал братьев? Предавал людей, которые тебе верили? Воровал самое дорогое у самых близких? Что ты прячешь в прошлом, шаман – тёмная душа?

– Ничего такого не было! – уверенно отрезал Уомбли. – Я правда не помню!

– А если не помнишь, откуда тебе знать, что ничего такого не было?

Последний вопрос раздавил шамана, словно бизон, внезапно упавший с неба. Он действительно не знал, было ли в его прошлом что-то подобное. Кто он, загадочный Забывший себя? Почему его личная история оказалась под строгим запретом? Вдруг духи знают, что Уомбли не выдержит груза прошлого, потому и запрещают его искать.

Тэхи наконец смогла забраться под панцирь самого непробиваемого человека из куроки, но чувство удовлетворения оказалось недолгим. Уже к утру от него не осталось и следа, а спустя два месяца она уже и забыла, как долго пыталась нащупать тонкие струны души Уомбли. Ей было совсем не до того. Шаман оказался прав: Тэхи забеременела.

За девять месяцев, прошедших после небесного сияния, у Лишённой детства вырос живот и четыре огромных змеиных клыка. Так на свет появился Чаушин – Сын гадюки. Отца он никогда не видел, а с матерью у мальчика складывались сложные отношения.

После появления сына в Тэхи начали пробуждаться материнские инстинкты, находившиеся в вечном противоборстве с её токсичной сущностью. Чаушин стал для неё любимым ненавистным сыном. Тэхи считала его рождение самым прекрасным событием в своей жизни, но как только открывала рот, оттуда вырывалось:

– Твоё рождение было огромной ошибкой.

– Но я в этом не виноват, – оправдывался мальчик.

– Вас послушать, так никто ни в чём не виноват, никогда. Только мне от этого почему-то не легче, – злобно отвечала Тэхи и обычно уходила в Баобабовую рощу.

Уже к шести годам Чаушин привык, что мама либо в очередной раз его в чём-то обвиняет, либо пропадает среди баобабов, и никто из куроки не знает, где конкретно. Никто даже не пытался выяснить. Никому неинтересно.

Чаушин видел вокруг себя другие семьи – наглядные примеры того, чего лишён он сам. Маленькие мальчики и девочки куроки росли в любви. У них никогда не возникало вопроса, за что их любят родители. Это было чем-то само собой разумеющимся. Их любили не почему-то или за что-то, а просто так.

«Видимо, рождение других детей не было ошибкой, в отличие от моего, – думал маленький Чаушин. – Но почему именно я?»

Он часто задавал себе этот вопрос и однажды услышал ответ:

– Потому что ты особенный. А быть особенным не всегда приятно, – с усмешкой сказал голос Тэхи.

– Мама? – спросил вслух Чаушин и начал вертеть головой по сторонам.

Тэхи нигде не было. Она, как всегда, пропадала в роще, но её голос звучал поразительно чётко.

– Ага! – подтвердил мамин голос. – Теперь я буду с тобой всегда. Даже если ты меня не видишь.

Голос не обманул. Не проходило и дня, чтобы Сын гадюки не слышал ядовитых комментариев мамы по поводу всего, что происходило в его жизни. От этого голоса было невозможно спрятаться. Он постоянно напоминал о том, что Чаушина не за что любить, что ему здесь не место и сам он – обуза для мамы, не больше.

В двенадцать лет, утомлённый бесконечной болтовнёй Тэхи в голове, Чаушин сидел где-то на краю поселения и просто молчал. Голос продолжал бормотать. Уверял, что мальчику самое место в одиночестве: так меньше шансов, что он снова кого-нибудь разочарует. Тут подошёл Уомбли и сел рядом.

– Я знаю, тебе очень непросто, – попытался подбодрить мальчика шаман.

– Не знаешь, – с недоверием буркнул Чаушин.

– Твоя мама – сложный человек. Она не в ладах с собой.

– Это я во всём виноват… – обречённо прошептал Чаушин.

– Никто ни в чём не виноват.

– Она говорит, что я испортил ей жизнь.

– Тэхи всем так говорит, но она ошибается. Жизнь испортить невозможно, – с загадочной улыбкой сказал Уомбли.

– Тогда почему она такая злая, если её жизнь никто не портил?

– Мы все порой злимся, если судьба складывается не так, как нам хотелось бы, но со временем перестаём, когда понимаем, что злость не изменит прошлого. Твоя мама однажды разозлилась и до сих пор не поняла, что пора уже перестать.

– Почему?

– Потерять отца – это больно. Злость помогала ей заглушить боль. А потом Тэхи привыкла быть злой. Сейчас она боится.

– Чего боится?

– Перемен. Она столько лет была змеёй, что никем другим быть уже не умеет. Если она решит остановиться, ей придётся учиться жить заново. Это действительно страшно. Я по себе знаю. Когда я впервые открыл глаза в деревне куроки, мне предстояло то же самое. И я тоже боялся. Только это секрет.

– Но ты же смог. Почему у неё не получается?

– Я не мог остаться прежним, потому что не знал, кем был раньше. В отличие от твоей мамы, у меня не было выбора.

– Значит, пока у неё есть этот выбор, она всегда будет… вот такой? – обречённо склонил голову мальчик.

– Не знаю. Каждый может измениться, когда будет готов. Даже миллион дурных поступков не обязывает тебя оставаться плохим человеком до конца жизни. Когда твоя мама это поймёт, может быть, и изменится.

– Ты пробовал поговорить с ней? Ты вроде умный.

– Вроде, – хихикнул Уомбли, – только Тэхи никого не слушает. Она заперлась от людей под маской змеи. Лишь тот, кто сможет забраться под эту маску, способен ей помочь.

– Ты меня сейчас вообще запутал…

– Это нормально, – засмеялся старый шаман, затем сказал почти шёпотом: – Я открою тебе один секрет: шаманы специально говорят так, чтобы никто ничего не понял. Можно было объяснить всё проще, но я слишком глуп, чтобы найти нужные слова.

А Чаушин был слишком юн, чтобы распутать клубок витиеватых речей шамана. Он вертел в голове услышанное и так и сяк. Каждое слово по отдельности было понятно, но общий смысл сказанного куда-то ускользал. Единственный вывод, к которому пришёл Чаушин в своих раздумьях, – ему никто не мешает. Впервые за последние шесть лет материнский голос ни во что не вмешивался.

– Знаешь, что удивительно, Уомбли? Пока ты рядом, мама молчит. Она всё время что-то говорит, без умолку. А когда ты сел здесь, голос мамы исчез.

– Это не голос твоей мамы, а лишь проекция.

– Ты снова говоришь непонятные слова.

– Проекция – это то, как ты видишь маму. Она говорит тебе то, что ты привык слышать от Тэхи. Но это лишь игра твоего разума.

– Ты знаешь, как от неё избавиться? – с надеждой спросил мальчик.

– Сложный вопрос, – задумчиво вздохнул шаман. – Сложный потому, что это твоя проекция и, кроме тебя, никто не найдёт решения. – Уомбли пожал плечами.

– Знал бы ты, как мне мешает эта самая… проекция. Она вмешивается во все разговоры с людьми. Я не могу ни с кем нормально общаться. Она постоянно заставляет меня стыдиться себя.

– Тебе может не понравиться мой совет, – шаман ненадолго задумался, глядя в сторону. – Пока не разберёшься с проекцией, лучше проводить время не с людьми.

– А с кем?

Ответа не было очень долго. Уомбли молчал и продолжал куда-то смотреть. Тогда Чаушин повернул голову в том же направлении, куда устремился взор шамана. Он увидел загон с бизонами.

– Наш пастух неделю назад ушёл погостить в поселение кано. Чутьё подсказывает, что он нашёл там себе невесту и больше не вернётся. Кто теперь будет пасти бизонов? – Уомбли сделал многозначительную паузу.

– Мне нравится твой совет, – улыбнулся Чаушин.

– Вот и хорошо! Значит, я не зря открыл рот. Хоть что-то понятное сегодня удалось сказать. – Уомбли встал с камня, размял ноги и направился в центр деревни, сказав напоследок: – Ещё увидимся, Чаушин.

Как только шаман ушёл, голос проекции тут же о себе напомнил:

– Дружка себе нашёл, значит?

– Уомбли умный, – мысленно ответил Чаушин.

– Он сам сказал, что дурак, хотя мог вообще ничего не говорить. Выглядел бы умнее.

– А ты чего замолчала, когда он появился?

– Захотела и замолчала, – огрызнулась проекция.

– Это потому, что Уомбли знает, кто ты на самом деле, проекция?

– Ничего он не знает…

– Это мы ещё выясним. Я теперь с ним часто буду говорить.

– Не смей!

– А иначе что?

– А иначе… – грозным тоном начала проекция, но так и не нашла чем закончить.

Следующим утром Чаушин пошёл к вождю и спросил разрешения сводить бизонов на выгул. Гудэх сомневался, но Уомбли, как бы случайно оказавшийся рядом, сказал:

– Пусть попробует. Бизонам понравится.

С тех пор Чаушин нашёл своё место среди бизонов. Каждый день в течение пяти лет он водил их на выгул, изучил повадки каждого, дал им имена. В каком-то смысле Чаушин стал одним из них. Он чувствовал себя окружённым друзьями, которых Сыну гадюки так не хватало.

Пропадая с утра до вечера на Зелёной поляне, он почти не виделся с мамой, чему был даже рад. Голос проекции стал каким-то привычным, словно шорох листвы, шум ветра, дробь дождя. Он просто был, и Чаушин научился жить с ним так же, как другие люди живут со своими неизлечимыми недугами, – как-то.

Казалось бы, всё стало нормально, но какое-то еле ощутимое недовольство собственной жизнью не покидало Чаушина. Сын гадюки боялся честно спросить самого себя, действительно ли ему нравится быть пастухом или он просто прячется от своих проблем среди бизонов. Ответ был очевиден, но Чаушин выбрал тактику отрицания. Он решил бегать от вопроса столько времени, сколько выйдет.

Вышло совсем немало – до самого дня многолетия, пока Чингисхан, играя в прятки, не забрался на высокую ветку старого баобаба. У основания этой ветки располагалось большое дупло, которое Тэхи ещё в далёком детстве облюбовала для собственной игры в прятки. Она называла его Змеиным деревом (деревом, где змея прячется от людей).

Когда Чаушин залез на ветку за своим рогатым другом, Тэхи задремала в дупле, свернувшись клубочком. Голоса снаружи разбудили Лишённую детства. Не успев понять, что сон закончился и началась реальность, она выскочила на яркий дневной свет и вцепилась в первое, что подвернулось, – лодыжку собственного сына. Клыки, которые выросли у неё в период беременности, впились в живую плоть, и Тэхи впервые почувствовала, как по их трубчатым каналам в кровеносную систему жертвы впрыскивается яд.

Обмякшее тело Чаушина упало прямо на спину бизона по имени Чингисхан, который тут же унёс пастуха в сторону поселения. Тэхи пришла в себя и поняла, что натворила. Отчаяние и ненависть к себе полностью заполнили её сознание. Лишённая детства взвыла так громко, что в каждом уголке Баобабовой рощи был слышен её голос. Роняя слёзы с высокой ветки на землю, Тэхи сидела на дереве и не понимала, что делать дальше. Отныне возвращаться было некуда и незачем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.