Л. Шпыркова
Зимние сказки

Предисловие

       Постоялый двор, который держал Фёдор Дорожкин, был переполнен, и виной тому была непогода, разыгравшаяся к началу страстной недели. Постояльцев собралось немало – среди самых заметных был нарочный с важным пакетом, и некий молчаливый господин, внешность и манеры которого выдавали государственного служащего высокого ранга, и кавалерийский офицер. Три дня уже сиднем сидел в своей комнате частный пристав соседней губернии, неизвестно за какой надобностью выехавший в распутицу то ли по делам, то ли по личной надобности. Особо выделялся купец Крашенинников с окладистой бородой и большими карманами на камзоле.

Вечерами собирались в гостиной, пили чай с бубликами, вареньями и медами. Частенько к компании присоединялась графиня Потоцкая со своей дочерью – они ехали на воды в Пятигорск. Народу было много, и вечерами играли в картишки по маленькой, рассказывали всякие житейские истории. Но постепенно непреходящее ненастье навеяло такое уныние и скуку, что постояльцы перешли к рассказам о разных необычных случаях. Как оказалось потом, некто, пожелавший не запечатлевать своё имя по какой-то ему одному ведомой причине, эти рассказы записал красивым каллиграфическим почерком, да и оставил на постоялом дворе, где они пролежали много лет там, куда их честный хозяин положил в надежде, что лицо – господин или дама, оставившее свиток бумаги, вернётся за ним. Трактирщик продолжал собирать истории и сказки, которые далее уже его сыновья записывали в неучтённую книгу для записи подорожных. По прошествии ряда лет записки попали к издателю, но истории так и не были опубликованы. Возможно, издателя смутило то, что они были сохранены в своей первозданности, как были рассказаны людьми разных слоёв из многих российских губерний. Порой в рассказе чувствуется тонкий стиль человека, мастерски владеющего пером, порой простота, которую лица, записавшие рассказы, истории и народные предания сумели донести до нас с истинно народным юмором или верою. Может, именно это обстоятельство не понравилось князю Дундукову-Корсакову, долгое время бывшему председателем цензурного комитета. С тех пор правила стали мягче, и Государь Император создал разные общества, изучающие обычаи и быт наших народностей¹, так что собрание было разрешено к опубликованию.

Первоначально название выглядело так:

Сказки и истории русских губерний, записанные на постоялом дворе в … N-ской губернии с февраля 1822 года по февраль 1882 года.

Мы рискнули представить на суд читающей публики эти истории, сказки, легенды и сказания, сохранив по возможности имена или указания на род занятий тех, кто их озвучил своим благодарным слушателям.

Банный дух

История стряпчего Мордвинова

В канун Крещенья, как водится, ударили морозы, и проворонивший ярмарку крестьянин из вольноотпущенных, довольно зажиточный, чесал затылок, глядя, как вьюга наметает высокие сугробы и задирает подол и передник его жене, вышедшей набрать из поленницы дров для печи. Проходя мимо Михея, жена пробурчала, что у такого хозяина не только картошка померзнет, но и собственные причиндалы, на что муж привычно шлепнул ее пониже спины, скорое для порядка, чем от злости. Он действительно не успел продать картошку, а теперь она померзла бы в дороге, так что ничего другого не оставалось, как везти на продажу рыбу, на которую спрос был всегда. С некоторых пор дела у Михея не ладились: то одно вылетит из головы, то другое забудет сделать, жена стала ворчливая, а их сын, взрослый уже, никак не женился в свои осьмнадцать годов, без родительского надзора совсем распоясавшись в городе, где он служил в бакалейной лавке.

– Поезжай уже, – второй день зудила жена, – продашь хоть рыбу, все какой-никакой прибыток будет, а не то оттает осетрина, и тогда что ж?

– Верно говорит, – подумал Михей и стал собираться. Он намеревался заночевать в Нижнем, в трактире на Покровской, где всегда останавливался на постой, если не успевал за день обернуться с делами. Погрузив рыбу на повозку, Михей выехал, молясь, чтобы не встретить зайца, перебегающего дорогу: примета плохая, не раз себя доказавшая, а хотелось ему встретить бабу с полными ведрами на коромыслах, в кокошнике и расписной душегрейке, с лукавым взором и ямочками на румяных от мороза щеках. Но такой художественной бабы он не встретил, зато нагнал мужика с котомкой. Высокий, костистый мужик посмотрел на телегу, груженую покрытым рогожами товаром и решил, что и ему на ней хватит места. Он крикнул:

– Хозяин, подвези до монастыря!

Михей покосился на его видавший виды зипун, на стоптанные сапоги, на истертый мех шапки, когда-то бывшей из заячьего меха, но теперь больше напоминавшего облезлую кошку, и, ответив: – Нету места, сам дойдешь! – хлестнул лошадь, но при этом задел странника кнутом, отчего тот вскрикнул от боли и сердечного негодования. Повозка укатила, а странник прошептал ей вслед недобрые слова, помянув при этом все силы земные, но потом вспомнил, что он идет молиться к монастырю, и перекрестился, пытаясь замолить грех проклятия. С себя странник грех снял, а проклятие настигло, видимо, нашего торговца. Тот приехал на ярмарку, а товар у него в кучу смерзся, и продал он рыбу дешевле, чем предполагал, продал оптом, а не в розницу, значительно потеряв в своих расчетах. Одно было на руку: что в тот же вечер он пустился восвояси, так и не оставшись ночевать на постоялом дворе, где обычно оставлял приличную сумму за хорошую комнату, не желая уступать другим постояльцам. В этот раз он только отобедал в трактире, и пришлось уходить: непогода грозила, как сварливая баба кулаком, да и мест в на постоялом дворе почему-то свободных не оказалось.

Тридцать верст до своего селенья проехал он вполне благополучно, но при въезде в село метель, наконец, ударила всей силой, как пушки при битве с турками, только ядра были снежными, а грохот ничуть не меньший. И вот дома его жена встречает, бранится, что поздно вернулся, а не заночевал в городе.

– А ты погляди, что на дворе делается, завтра дорогу не сыщешь, – отвечает он, еле-еле замерзшими губами шевеля. Жена к окошку прильнула: снег идет, крупные снежинки на стекло садятся, и слетают, ветром уносимые. Метель бьется в окно, как медведь голодный. Признала она, что не права была, муженька ругая, и говорит, что банька уже натоплена, и ему надо косточки свои отогреть. А тому и в голову не пришло, с чего это она ему баньку натопила, коли не знала, когда он с ярмарки вернется. Пошел он с веником косточки парить, а крест нательный заранее снял, потому как с крестом в баню не ходят. В бане человек с себя и грязь, и усталость, а то и болезнь смывает, и это место считается не совсем чистым, принадлежит оно и потусторонней силе. К баеннику в гости иногда ходят русалки, овинники и домовой. И тогда можно видеть огоньки в маленьком банном окошечке, и слышать стук, хохот и голоса, но тот, кто это все увидит и услышит, говорят, может онеметь, если сразу в церковь не пойдет. Потому к бане лучше не подходить вообще ночью. Все это слышал Михей, да особо не верил. А то, что ночью в бане не мылся до того вечера – так он любил попариться в субботнее утро и привычке не изменял.

Дверь в баньку уже и снегом замело, и накрыло следы женина полюбовника, который в баньке до него побывал. Снимает Михей с себя одежду в предбаннике, и вдруг слышит смех, что в углу раздается, и думает: эко я замерз, до звона ушного. Стал исподнее снимать, слышит шорохи в углу, и огоньки, будто два маленьких глаза светятся: эко, думает, я промерз, до искор в глазах. Разделся, чует: холодом тянет, это дверь в предбанник отворилась, и оттуда холод проникает. Закрыл, а она опять отворилась, и так несколько раз, пока он не начал молитву шептать, а как начал, так сама дверь и закрылась. – Ого, никак, баенник шутит, – сообразил, наконец, хозяин. – Не зря же говорят, что ночью в бане мыться никак нельзя, потому как после захода там банный хозяин моется и спит, и те хозяйки, что ему немножко воды оставляют, и ковшик на крюк не вешают, с ним ладят, а которые этого не делают – жди каверзы какой. Ну да, ладно, авось пронесет, не возвращаться же немытому.

Сильно Михей на ярмарке промерз, даром что в харчевне отпаивался, отогревался. Хорошо там было, да вот пар от его овечьей шапки с таким духом овчинным попер, что купцы на него недовольные смотрели, которые там сидели, важные купцы, стерляжью уху евшие да наливками запивавшие свои барыши. Чуял крестьянин, что и половой на него коситься начал, и что не ко двору, не ко столу он пришелся, и что пора честь знать. Выйдя на улицу, плюнул с досады: что ж я, не человек вовсе? Вольный крестьянин, а они на меня как на зверя: шапка не та, тулуп не тот, а что и сам я с выгодой, им до того дела нет. Я ж не бродяга какой, – думал мужик, наливая ковшиков воду в ушат, и отчего-то вспомнился ему прохожий странник, которого он на телегу побрезговал посадить. И дрогнула рука, и кипятком плеснула мужику на тело голое, на самое, господа, нежное место, так, что он взвыл, и в глазах его снова искры заплясали, а в ушах ехидный смех раздался. Выбежал он голый на мороз, да в снег и упал, и снег от горячего тела растаял, усмирил ожог. Но когда он хотел подняться, оказалось: примерз низом живота, вмиг примерз, и его обваренное место тоже. Он извивался, как змея под рогатиной, и наконец, оставив на снегу кусок кожи, господа, и наконец, я прошу прощения у дам за сокрытие некоторых натуральных подробностей, вполз в баню, оставляя за собой след полоза, будь тот полоз подобной ширины. Он не видел, как, веселый от сотворенной пакости банный дух кружился вокруг него, пока он лежал примерзлый в снегу, как баенник поднимал вокруг него завихрения, и к нему присоединилась неведомо откуда взявшаяся кикимора, похожая, господа, на худую бабу с взлохмаченной головой, и как они вдвоем с баенником хохотали, но хохот этот заглушал вой метели, не на шутку взыгравшей. Потом кикимора спряталась в поленницу, а баенник вернулся к несчастному – тот, постанывая, пытался смыть с себя мыло, которым намылился до того, как обжечься, и от мыльной пены, стекавшей по его чреслам, становилось ему еще больнее и обиднее.

Между тем жена крестьянина, благополучно выпроводившая своего полюбовника, прятавшегося под кроватью, радовалась своей надумке спровадить муженька в баню и хвалила себя за сообразительность. И вдруг она услышала сопение, раздававшееся из угла. А там в старом валенке прятался домовой, который на сей раз был недоволен тем, что она, из-за своего свидания с – ну, конечно же, господа, с дьячком, – совершенно забыла о том, какими подношениями задабривала домового, чтобы он не раскрывал ее похождений мужу. Обычно она накладывала в блюдечко меда, туда же прибавляла печенья или пирог, и ставила это угощение в угол сеней. На этот раз домовой остался без подношения, и решил, видимо, по этой причине не оставлять хозяина, кстати, в него мало верящего, без помощи и поддержки. Он, выглянув во двор, заметил вакханалию своего родственничка баенника, вкупе с кикиморой плясавшего вокруг примороженного хозяина, и разозлился не на шутку. Чувство солидарности, господа, взыграло в нем, – я вижу, вы смеетесь, но это так – и он, поддев под руку хозяйку, так, что она опрокинула горшок с кашей и ей было чем заняться, смял, скомкал, сбросил на пол постельное одеяло, отшвырнул веник, вставший у него на пути, толчком маленькой, но сильной своей ножки открыл дверь и выпрыгнул в сугроб, накиданный у дверей вредной кикиморой, которая, как известно, ненавидит женщин-хозяек в доме, куда кикиморе вход только по особому приглашению.

Но и войти в баню без дозволения баенника грозило осложнением похуже войны с турками. У каждого духа, будь то баенник, домовой или овинник – своя вотчина, собственная территория, нарушать которую эти духи не решаются. Вон даже кикимору банник не пригласил, а это значило, что свидетель ночному владетелю бани не нужен. Домовой сообразил, что беда неизбежна, и если пропадет хозяин, то тогда хозяйка приведет в дом дьячка, а где церковный дух, там домовому и прочей нечисти, каковой считает их церковь, не место. Хозяйка не станет его кормить, поп освятит двор и дом, и святая крещенская вода растворит его, как кипяток растворяет льдинку. А за компанию с ним и овинника, и старушку кикимору, и баенника. Нужно было что-то срочно решать, и он, подрыгав ножками, кое-как выпростался из сугроба и проскользнул обратно в дом. Следовало понудить хозяйку пойти в баню, но как? Показаться ей на глаза – значит предречь скорую смерть ей самой, но это тоже чревато последствиями: такую добрую хозяйку поискать– не найти. А дьячка он отвадит, и пусть в доме все будет хорошо, но нужно скорее что-то сделать, выручить хозяина. Домовой подскочил, а может, подлетел, точно не скажу, к коту, дремавшему на лавке, и дунул ему в ухо. Кот открыл желтые глаза и посмотрел на домового.

– Иди к хозяйке и ори! – приказал тот. Но старый кот не шевельнулся, ему было лень, и тогда домовой пообещал ему разбить горшок со сметаной, и кот, понимая, кому достанется хорошее угощение, поднялся, потянулся, и начал истошно орать. Удивленная хозяйка сообразила, что это неспроста: однажды котяра вот таким образом спас их маленького сыночка, который чуть не упал с крыши, куда забрался по лестнице. Благодаря коту Ваське ребенка сняли, и он остался в живых, вырос и уже год как работал в городе. Любовник любовником, но муж всегда дороже, простите за банальную истину. Хозяйка отправилась в баню, прихватив мужнин крестик.

А между тем перед ее мужем в бане явился баенник, имел он вид мужика в красной шапке, с горящими глазами, одет был в кафтан из зеленых листьев, и от него шел пар.

– Попался ты мне, теперь не уйдешь! Баня после полуночи моя! А ты теперь мне спину бить веником до утра будешь! Пока петухи не запоют!

Жена, которая уже приоткрыла дверь из предбанника, так и замерла. Но баенник увидел ее и втащил внутрь.

– А вот и твоя половина явилась, не запылилась! А знаешь ли ты, хозяин, кто тут мылся перед тобой? Нет, не эта женщина, а дьячок, и от него ладанный дух еще не выветрился, и я должен это терпеть? Ах, она еще и крестик принесла!

– Держи, муженек! – крикнула женщина и бросила крестик мужу. Тот схватил, надел его на шею и смог перекреститься. Баенник этого не выдержал и вышвырнул мужика из бани на двор, а на женщину набросился, но что он с ней до утра делал, она никому потом не рассказывала, только приползла в избу после того, как петух прокукарекал, и свалилась, не в силах даже на лавку сесть. Но муж ее этого не видел, так как спал мертвецким сном и продрал глаза ближе к полудню, а что до приключения, то он понял, что хорошо отделался, а что жена слегла, объяснил простудой, в это время обычной. Только с тех пор она в баню ни ногой, дьячка, конечно, отвадила, сама на богомолье отправилась грехи замаливать. А Михей, который в церковь редко захаживал, в дворовую и домовую нечисть уверовал настолько крепко, что отныне в бане парился только с утра, и каждый раз в предбаннике, прежде чем в баню войти, читал заговор:

– Встану благословясь, пойду перекрестясь, приду во двор, разожгу костер, как огонь горит, так от раба божьего Михея невзгода бежит. Огонь и вода очистят раба, банного пару дай Бог не для угару. Светла береза стоит до мороза, так бы и у меня, раба Божьего Михея, стояли дела семейные, торговые, да здоровые. Как во чистый четверг звенит перезвон, так нечистый дух из бани вон!

Горшок и кацавейка

История трактирщика Дорожкина

Верьте мне или нет, но иной раз фамилия человека на его судьбу гадает. У меня так вот и получилось – сколько не искал, какой работы не пробовал, а стал-таки держать постоялый двор. Потому что фамилия моя Дорожкин. Федор Дорожкин, к вашим услугам. Заезжайте почаще к нам, всяк знает – тут и тепло, и сенца для лошадок – целый сарай. Лошадям – сено, проезжим – самовар всегда пыхтит, а кто покушать изволит – милости просим, и в этом отказу не будет. Водка есть – товар платный, знамо дело, а вот наливочку, какую я самолично делаю – только по уважению подношу, как угощенье.

Местные меня уважают, потому что Федор Дорожкин свое дело крепко знает. Для крестьян держу лавку со всяким товаром, в хозяйстве необходимом. И крупу, и хомуты, и другую всячину. До поры был я холостым, а потом обженился, стало быть. А как это случилось, только вам расскажу.

Заехал как-то раз по весне барин, да не один, а с супругой своей, а при ней горничная в услуженье состояла. Барыню я не разглядел, а как увидал я ее служанку, так заныло ретивое мое сердце. Сама Фекла, румяна, словно свекла. Это так, к слову, прибаутка. Фекла была не то чтоб румяна, как крестьянские девки бывают, она румянец имела нежный, брови у нее были коромыслицем, губки алые, как маки. Эх, думаю, привелось тебе, Федор, такую встретить, да не возьмешь ведь ее. Небось, холопка, кто ж отдаст за вольного?

Как нарочно, вода разлилась, дорога стала непроезжая, совсем, как сейчас. Я весь извелся, думаю, вот беда – кабы уехали, я б ее из сердца выкинул – ан нет! С каждым днем все глупее делаюсь, еще и оттого, что Фекла на меня как посмотрит, так точно рублем подарит. Но потом вижу: я ей не по сердцу пришелся. Да к тому же больно барыня капризная была, ни на шаг девку не отпускала. Так только, кушанье подать, а все остальное время они наверху были. Барыня, решил я – хворая! Может, барин ее на кумыс везет лечить. Так я почему-то подумал, но спросить так и не решился.

Сижу я однажды в лавке своей, один. Дело было к вечеру, и неожиданно мороз ударил, льдом все покрылось. Тут заскрипели полозья – приехал кто-то. Ну, думаю, из ближнего села кто-то из крестьян за товаром. Открылась дверь, входит старая-престарая бабушка, вся скрюченная, как трость у барина, ну прямо загогулиной. Я ей:

– Доброго здоровьица, зачем пожаловали?

Она мне:

– Сам догадайся, милый человек.

Я говорю:

– Либо крупы какой, либо из одежи чего.

Тут она выпрямилась, я остолбенел: сама Крутилина прикатила!

А надо сказать, что бабка Крутилина славилась на всю, почитай, губернию, как колдунья. Но только для простолюдинов. Кто повыше, так у тех свои сказки, а кто попроще – боялись ее, как дрова огня. Я-то сам не из простых буду, у меня отчим купец, за то меня власть уважает. А с народом я каждый день встречаюсь – то один покупщик чего расскажет, то другой. Знал я про Крутилину, хоть не видал никогда.

– Сами скажите, чего вам, бабушка, – говорю уважительно, а у самого жилки да поджилки так и трясутся.

– Хочу я, мил человек, горшок купить.

– Это завсегда пожал-те, горшков у меня много, мне их из гончарни возят.

– Так то глиняные, а мне чугунок нужен. Смекаешь?

Как тут не смекнуть, не иначе как зелья варить, – думаю.

Достал чугунный горшок, показал ей, повертела она его, и ставит на прилавок. А у меня тут мысль хитрая зародилась. Раз в жизни встретился с колдуньей, другого раза может, и не будет. Стал я ее обхаживать.

– Хороший горшок, бери, бабушка, для тебя не дорого будет.

– Да нету у меня денег, мил человек.

Вот те и бабушка, вот тебе и Юрьев день! – думаю. Прикатила без денег. А попробуй, не отдай ей горшка, так век потом жалеть будешь. Стою, как городовой        – столб столбом, не знаю, что и сказать. Потом сообразил, что горшок-то у меня этот последний с брачком: на боку у него щербина имеется. Потому я его и не продал до сих пор. Но как отдать задарма? Не могу, хоть режь. Жалко. А делать нечего.

– Ну, хоть полушка имеется?

– Полушка есть.

Карга достает из узелочка денежку и мне протягивает. А я знаю, что у колдунов из рук ничего брать нельзя, а то подберешь то, чего не стоит подбирать, или болезнь, или напасть какую-нибудь. Поворачиваюсь к полкам, будто по делам, и тут взгляд мой падает на кацавейку. Беру я кацавейку в руки и давай трясти, будто пыль стряхиваю. Хороша вещица, бисером вышитая, да только чуть изнутри молью побита, да кривовато сшита: одна пола короче другой. Бабка как увидала одежку красивую, аж затряслась. Взял я денежку с прилавка, а сам кацавееечку обираю, оглаживаю, трясу перед ней, как на ярмарке.

– Что, нравится? – спрашиваю. – Подарю за услугу.

– Ох, зубаст, сударь. Чего хочешь, проси.

Тут я ей и говорю: люблю, мол, служанку, девку одну горничную, а она на меня глядеть не желает, помоги, бабушка Крутилина.

– А не пожалеешь потом? – прошамкала бабка беззубым ртом своим.

– А хоть и пожалею, да жить без нее не могу.

– Ладно, за уважение отплачу тебе. Вот тебе настоечка, угостишь любезную свою, она к тебе навек присохнет. В щи аль во что другое долей. Да вот только капельку своей крови добавь, и ладно все станется.

– Вот спасибо, бабушка.

Взял я склянку, поставил на полочку, где кульки с крупами стояли, а когда повернулся, то Крутилихи и след простыл. Даже дверь не скрипнула, не хлопнула. Знамо дело, ни горшка чугунного, ни кацавейки нет. Стало быть, не приснилась она мне. Тут я задумался: а не провела ль меня колдунья, чтобы за полушку товары выманить? А потом махнул рукой: товар не лучшего качества, а так, может, что и получится.

Следующий день был воскресный, но я не стал в своих комнатах отсиживаться, самолично вместе с помощником моим Гришкой постояльцев обслуживал. Кухарка, Гришкина мать, наварила постных щей, ну, там, еще чего-то: каши пшенной с изюмом, киселя. Вот наступает время обеда, скоро Фекла спустится с подносом за едой. Я улучил момент и налил отвар в служанкину плошку. И тут меня сомнение взяло: а ну, как отрава? Кто ее знает, эту Крутилину? Может, она неблагодарная иль каверзная? Мне на каторгу не охота! Взял и попробовал, и подождал немного. Нет, не отрава, а очень даже вкусно, ароматично.

Тут сверху спускается Фекла, за обедом для господ. Я спрашиваю: а вы, барышня, кушать будете? Она так на меня гордо, как с горы, посмотрела, и говорит:

– А ты как думаешь?

А я, грешным делом, еще тогда подумал: вот гордячка какая, ну погоди, опосля свадебки я из тебя дурь повыбью. Будешь мне сапоги стягивать, подушки взбивать. А сам виду не подаю, что злость одолевает, и дальше любезно так:

– Так вам, барышня, как обычно, тарелочку на господский подносик тоже поставить?

Тут она вся вспыхнула, глаза засверкали, хочет меня на место поставить, а молчит. А что я такого сказал? Они действительно вместе кушали, то есть наверху. Обычно барынька ела мало, а Фекла наворачивала во всю ивановскую, не зря ж у нее такой румянец во все щеки.

– Прикажете отнести? – по привычке спрашиваю, хотя знаю, что она сама еду наверх оттаскивает. Так и в этот раз – молча берет Фекла поднос и идет по лестнице, а Федька, пацан, туда же – так глазами и ест, как она наверх подымается. Дал я мальцу для острастки подзатыльник, чтоб не глазел.

Время идет, все тихо, господа, видать, в сон ударились. Я жду. К вечеру спускается Фекла вниз, и спрашивает:

– Как погода? Когда наконец, этот разлив кончится? Нам ехать давно пора.

– Милушка моя Фекла, да разве ты отсель уехать хочешь?

Тут она как нахмурится, да глазами как сверкнет, и ну на меня кричать: как ты смеешь, холоп, да так меня называть, какая я вам милушка, знай свое место, сверчок. И другие обидные слова. А я так себе кумекаю: это она любви сопротивление таким манером оказывает, и пуще к ней приставать начинаю:

– А чем я сверчок? Нет, я не сверчок, у меня отчим, извините, купец второй гильдии. Мы, сударыня, доход приличный имеем. Ежели что, и жениться не прочь.

Тут она смехом залилась. А мне до того обидно стало, что захотелось ей косу на кулак накрутить да голову эту гордую об столешницу, об столешницу. Еле удержался. Она ушла, а я приуныл. Думал, хорошая девушка, а вон какая строптивая, не уступит барыне своей. Правда, я толком ее хозяйку-то не видал, она, когда они приехали, вся укутанная была, да наверху расположились, знай, еду готовь да прочие услуги оказывай. Жутко мне вдруг интересно стало, что за барыня. Как бы посмотреть на нее? А то не сегодня-завтра уедут ведь, как разлив на убыль пойдет.

Грустно мне так стало, что оставил я дела на Федьку, а сам пошел в свою комнату и уговорил полштофа водки. Пил, не закусывал. А потом уснул. Проснулся ночью оттого, что дверь скрипнула. Сердце у меня отчего-то подскочило, а потом возрадовалось: пришла моя любушка ко мне, желанная. А сам глаза зажмурил покрепче. Пусть домогается, коли сама пришла. Она ко мне под бок прилегла, и стала ласкать да целовать, да оглаживать. Кто бы на моем месте устоял? Эх, господин хороший, какая это ночь была! Вкусил я сладости, какой отродясь не ведал. Нет, я не святоша был, грешил иногда, но то все не в счет. Под утро только прикорнул слегка, на часок, не боле. Проснулся враз, как не спал, рукой щупаю рядом – нет никого. Я вскочил, как на пружине подброшенный. Нет, не ушла моя красавица. Платье надевает как раз. Я смотрю, и вдруг из прорези голова показывается. А уже светало, и все хорошо видно. Что такое? Не Фекла это вовсе, не Фекла, разрази меня! А женщина смотрит на меня влюбленными глазами, и я смотрю, но в недоумении.

– Что, не рад, что пришла? – спрашивает она. Ба, да никак, это сама Феклина хозяйка! Как же я влип-то? Стою, молчу, гляжу во все оба глаза. И верите, так она мне по сердцу, что взгляд отвести не могу.

– Возьмешь меня за себя? – снова спрашивает она.

– А как? – еле выдавил. – Разве вы не замужем? Разве ты не барыня? Как так можно?

Тут она мне и рассказала правду. На самом деле Фекла – не служанка, а актриска. Ее один барин замуж звал, золотом обсыпал, а она сбежала от него заместо благодарности с новым полюбовником. А чтоб следы замести, они прикинулись роли играть – актриска стала служанкой. А барыня моя была и вовсе наемной прислугой. Тут я сообразил, кто из приворотной плошки щи хлебал, а кто из тарелки с золотой каемочкой. То есть я своими вот этими руками на нас обоих приворот сделал!

И скажу я вам, ни разу не пожалел, что так сложилось. Живем душа в душу вот уже восемь годов. Двое ребятишек у нас, вы их видели – крепкие да ладные ребята, не скажешь, что матушка их на один бок кривая, да лицом щербатая. Я ее все равно люблю. Сам виноват, что бабке Крутилиной щербатый горшок продал да кривую кацавейку за услугу подарил. А она и накрутила мне за это. Это я к тому, что имя для человека много значит. Я Дорожкин, а она Крутилина, стало быть, так оно и есть. Ну что, еще по стопочке, господин хороший?

Кокошник Марены

Рассказ уездного лекаря

Близ Костромы боры дремучие, нехоженые, редкий охотник сюда забредет, который не боится ни медведя, ни волка, ни лешего лохматого. С тех пор как наши ополченцы тут проходили, шире раздался лес, словно богатырь в плечах, поднявшийся на защиту родины. Зимой совсем непроходимы заросли, только вьется укатанная дорога по краю, а с другой стороны поле снегом, как саваном белым, укрыто до весны. Катилась однажды по такой дороге повозка, запряженная казенной лошадкой, седок знай лошаденку постегивал. Оттого, что день выдался солнечный, то ли по другой причине, радостно было на душе урядника по имени Фрол, который ехал по казенному делу в дальнее село. Этого смышленого паренька послало начальство расследовать жалобу, пролежавшую под сукном несколько месяцев, но по распоряжению градоначальника извлеченного на свет для завершения; касалось дело земельного спора соседей. На замечание урядника: не сезон ведь плетни переставлять – исправник так глянул на него, что Фрол залился девичьим румянцем и смущенно опустил взор на носки своих разбитых ботинок, в которых явился в участок неделю назад в свой первый трудовой день.

– Твое дело миром все уладить, так что отправляйся, и получи, наконец, обмундирование, тебе положено, – смягчился исправник.

Фрол, одевшись в полушубок и сапоги на меху, да еще водрузив на голову теплую шапку, почувствовал себя намного увереннее, и поручение стало казаться важным и стоящим дальней поездки. Это было первое в его службе задание и, полный рвения, он отправился в путь.

Прикатив в село, урядник направился первым делом к старосте, от которого узнал, что спор двух соседей разрешился сам собой по причине смерти ответчицы по жалобе, чья изба стояла пустая уже пять месяцев, и спорный плетень был перенесен на требуемое расстояние решением общины. Можно было ехать обратно, но в животе урядника погромыхивали голодные громы: по неопытности он не взял с собой покушать. Посему, приняв приглашение старосты, урядник остался у него.

Старостиха, румяная баба в национальном костюме, принесла самовар и блюдо блинов, щедро политых топленым коровьим маслом, смазанных медом и вареньем, свернутых в трубочку с сыром и творожной начинкой, поставила на стол жбан холодного молока. Никогда Фрол не едал ничего вкуснее, казалось ему, что блины тают во рту, и мед с маслом тек по губам, которые он то и дело вытирал поданным ему полотенцем, поданным хозяйкой с усмешкой не обидной, но гордой: знай наше хлебосольство, казенный человек. Поев, урядник почувствовал, что ехать обратно не имеет ни сил, ни желания до тех пор, пока не отдохнет как следует. Староста вышел, а Фрол зевнул, и увидел себя отраженным в самоваре, с искривленным разинутым ртом, и перекрестился. Он встал и подошел к висящему на стене небольшому зеркалу, оттуда глянуло на него молодое его лицо, сытое от блинов. Но сквозь стекло, откуда-то из другого пространства глядит другой облик – тоже его, но с грустью в глазах, навеянной непонятно чем, и тревога охватывает парня, словно он хочет что-то понять и никак не может. Чего же хочешь ты, душа моя? – спросил он себя и понял: хочет он, чтобы ему пекли блины, и рядом стояла хозяйка, только не такая дородная, а милая и прелестная, скромная как сирота, и не в этих пестрых сарафанах, а в чесучевом платье, слабо-лилового тона, фактурного такого шелка… Услышав шаги старосты, отвернулся Фрол от зеркала и заложил руки за спину, как градоначальник.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

1845 г. в Петербурге Императорское Русское географичес¬кое общество (РГО). В нем было отделение этнографии, активно занимавшееся сбором фольклора во всех губерниях России.

Вернуться