Александр Соловьёв
Там, откуда родом страх

Пролог

Женщина не соответствовала своему громкому титулу – экстрасенс. Уж очень заурядно она выглядела. Разве что глаза говорили об этом, черные и глубокие. Да и это, скорее, было предвзятое мнение. Не знай заранее, что она обладает сверхъестественными способностями, ее глаза оставались бы для меня самыми обычными глазами усталой стареющей женщины. Я стал пространно объяснять ей причину своего визита, заранее зная, что все происходящее со мной следствие продолжительного одиночества. Я искал общения. Те, с кем мне приходилось ежедневно общаться, были слишком незначительными и неинтересными личностями. Именно это и толкнуло записаться на прием к экстрасенсу. Я ожидал неординарной встречи и умной откровенной беседы. Однако моим надеждам не было суждено сбыться. Ее сверхъестественные способности никак не отразились на интеллекте, не идущем далее понятий домашней хозяйки. Оставив без внимания мои жалобы на постоянное чувство недовольства собой и подавленность, она остановилась на моем чувстве страха, живущем в левой половине груди, сказав, что это очень плохо, и стала предлагать различные дыхательные упражнения, демонстрируя их с виртуозностью отяжелевшего от полноты человека, никогда не делавшего даже простой зарядки. Заметив, что меня это не заинтересовало, она лихорадочно начала припоминать все то, чему училась на непродолжительных курсах нетрадиционной медицины, без которых не смогла бы официально практиковать.

Наконец, при всей своей простоватости, она поняла, что нужно что-то другое, остановилась и посмотрела на меня выжидающе и немного растерянно. Меня и самого стал тяготить этот визит, и я пришел к ней на помощь, припомнив, что женщины ходят к ней не только за лечением, она увлекалась еще и хиромантией. Она ухватилась за это, как за спасительную соломинку. Глаза ее засветились, и она заговорила о хиромантии как о науке, над которой грех смеяться. Перегнувшись через стол, завладела обеими моими руками, уложила их на стол вверх ладонями и принялась изучать, методично вынося мне приговор. У меня оказались слабая линия печени и почек и масса других слабостей. Я не отличался крепким здоровьем, но мои проблемы были иного характера, что со временем и подтвердилось. Потом она говорила что-то еще, не касающееся здоровья, чего уже не припомню, но что тоже не соответствовало действительности. Наконец, она освободила мою правую руку, оставив в плену только левую, некоторое время молча изучала ее, потом как-то виновато посмотрела мне в глаза и произнесла: «Можете верить или не верить, но порча была, есть и будет, как и люди, которые вольно или невольно могут это делать. На вашей ладони нет записи первых сорока лет жизни. Линия стерта. Это порча».

Как ни странно, но я поверил ей сразу и безоговорочно, несмотря на то что она ошиблась в своих диагнозах. На прощание она предложила записаться еще раз к ней на прием, и тогда она постарается найти для меня необходимое лечение, но я уже не слушал ее, я был целиком захвачен неожиданным заявлением. Ведь отсутствие линии жизни на ладони могло означать лишь одно – отсутствие памяти. Я не знал своей родословной и почему-то никогда не пытался выяснить хоть что-то. Знал лишь, что родители матери – крестьяне, умерли до моего рождения, а отца воспитывала тетка, сестра его матери. Что случилось с его родителями, он и сам мог лишь предполагать. Во мне жили отрывочные воспоминания только раннего детства. Горячий песок лета, теплая стоялая вода затона, арбузы под кроватью, потом скупое тепло осеннего солнца и холодная снежная зима. Тогда было чередование времен года и действий, тогда была жизнь. А что же было потом? А вот потом – то и появился этот страх, только жил он тогда в сознании, а не в груди, как теперь. Когда же именно и после чего он появился? Может, когда увидел дворнягу Жучку, обвисшую на короткой привязи с раскроенной головой в том месте, где у нее между глаз было белое пятно, и отца с виновато-растерянной улыбкой, прячущего за спиной топор? Или когда всю ночь слушал плач месячного щенка, выброшенного на мороз и к утру превратившегося в твердый комочек, покрытый нежным мягким мехом? А может, когда услышал петушиный крик курицы, подаренной отцу матерью?

Память уже не выдает светлых картин. Когда же и с чего это началось? Глаза! Да, именно глаза были последней вспышкой воспоминаний. Глаза темно-карие, пристальные, холодные и манящие, глаза моей бабушки. Глаза женщины, воспитавшей моего отца. Значит, ей было что скрывать, и именно во мне она видела угрозу разоблачения. Что же такое скрывалось за ее страхом? Ведь именно страх заставил ее защищаться. Вместо раскаяния она убила память о себе, а нераскаявшийся не имеет права на прощение. Пусть все давно лежат в земле, и прошли десятилетия, заявление гадалки пробудило во мне совесть, а совесть без памяти не живет.

Часть первая

Глава первая

Шел 1912 год. Стоял октябрь. Тайга готовилась к зиме. Трава поблекла и свалялась, низины, поросшие кустарником и лиственными породами деревьев, теряли остатки своей недолгой осенней красоты. Было что-то необъяснимо грустное в этом ритуале природы. Обнажившийся лес стал светлее и просторнее. Ярче стала белизна стволов берез.

Петр Воронов уже давно перестал замечать, что происходит вокруг него. Все его мысли были заняты домом, женой и сыном. Он не видел их долгих четыре месяца. Все это время он мыл золото на безымянной речушке, в сердце нетронутой тайги. Теперь тяжелый пояс, сшитый из грубой мешковины, набитый золотым песком и мелкими самородками, тяжело давил на бедра, останавливая кровь, и его то и дело приходилось поправлять, а потом растирать занемевшие бока. За время своей старательской работы он сильно отощал и обносился. Щеки ввалились, запавшие глаза потускнели и словно выгорели. Только сильно отросшая, грязная и нечесаная рыжеватая борода немного скрадывала чрезмерную худобу лица. Из протертых носков яловых сапог высовывались грязные портянки. На правом сапоге не было каблука, и старатель припадал на эту ногу, словно хромал, его видавший виды овчинный полушубок был изрядно потрепан и прожжен в нескольких местах. Петр спешил. Одинокая жизнь, тяжелая работа и постоянный страх измотали его. Страх не покидал его с того самого дня, когда он, оставив родных, впервые в полном одиночестве углубился в тайгу. Он шел уже пятый день почти без сна. Видно, нужна крепкая привычка, чтобы спокойно спать под открытым небом. Петр спать боялся. Боялся таежного зверя, боялся лихих людей. Там на прииске он вырыл себе в крутом берегу пещерку и спал в ней, надежно заделав вход щитом из жердей. Здесь укрыться было негде. И ему приходилось всю ночь жечь костер. Выбрав место для ночевки, он набирал хвороста, срубал близстоящий сухостой и клал в костер комлем. Сухое бревно горело неярким, но жарким огнем, и ему оставалось лишь время от времени передвигать ствол, кладя на раскаленные угли новую порцию ствола. Меж тем, зажав меж колен незаряженный дробовик, клевал носом в короткие минуты сна. Патроны давно закончились. Их небольшой запас ушел на охоту. Поскольку запас провизии закончился почти два месяца назад, питаться приходилось тем, что удавалось подстрелить, да еще грибами и ягодами. Снаряжали его на пару месяцев, но вид золота пробудил в нем несвойственную ему алчность, он вошел в такой азарт, что прекратил работу, лишь когда руки перестали выдерживать температуру воды. Теперь в лесу не было ни грибов, ни ягоды. Четыре месяца все было иначе. У него были патроны и запас провизии, и он был полон сил, а главное, с ним не было этого тяжелого пояса. Потому-то он и боялся заснуть, зная, что не услышит ни подкравшегося зверя, ни дурного человека. Он шел с раннего утра без остановок. Солнце перевалилось через середину дня и теперь быстро скатывалось к вершинам деревьев. Предстояла еще одна ночь со страхами и мучительной борьбой со сном. Его опасения усугубляло то обстоятельство, что он приближался к жилью, и встреча с человеком становилась реальностью. О зверье он теперь почти не думал. Для них было достаточно нагулявшей за лето жира дичи. Усталое тело требовало отдыха, натруженные ноги переступали механически, путаясь в полегшей траве. Внезапно его помутневший взор наткнулся на непривычный предмет. Он остановился и тупо уставился на него, пока до его сознания не дошло, что это шалаш. Вернее то, что от него осталось. Шалаш простоял не одно лето. Все, чем он был покрыт, сгнило, остался только остов из толстых жердей. Петр подошел и заглянул внутрь. В груди у него что-то оборвалось и замерло. Под жердями противоположной стороны белели кости скелета, наполовину скрытые полегшей травой и осыпавшейся хвоей. Петр прошел меж жердей к останкам и очистил их от травы и хвои. Вокруг черепа лежали длинные волосы неопределенного цвета, шейные позвонки тоже были присыпаны волосами. Видно, горемыка долго скитался по тайге. Петр внимательно осмотрел все вокруг, но не обнаружил ничего, что сопровождает человека в его скитаниях. Естественным выводом становилась мысль, что человек был убит и ограблен. От этой мысли стало тошно и неуютно. Он вдруг остро почувствовал свою ничтожность и хрупкость своего положения в этом мире. Получалось, что его жизнь, его собственная жизнь вовсе не была его собственностью, ее могли отнять кто угодно и что угодно. Для чего же тогда все эти мучения и страхи? Ведь конец предопределен. Все стремительно уносится в прошлое. Кажется, совсем недавно покинул дом, и возвращение казалось далеким и призрачным, а теперь эта длинная череда однообразных дней в одиночестве – всего лишь умчавшийся в прошлое миг. Там он впервые стал задумываться о смысле всего сущего и понял, что он всего лишь звено в цепочке жизни, что его задача не прервать эту цепочку, а как это будет сделано, не имело ровным счетом никакого значения; проживет он счастливым и богатым или бедным и несчастным. Но ведь отчего-то щемит сердце, когда осознаешь, что с твоим концом все будет продолжаться по-прежнему, что в людях живет стремление к лучшему, живут страсти, желания и живет любовь – это призрачное счастье.

Отогнав одолевшие, непривычные для него мысли, Петр огляделся. До сумерек оставалось не более часа. Вскоре предстояло искать место для остановки. Сухостоя поблизости он не увидел, но зато рядом располагался молодой ельник, и Петр решил не идти дальше, а заночевать здесь. Именно заночевать, а не просидеть ночь, борясь со сном. За остаток светлого времени дня еще много можно было успеть. Срубив несколько елочек, он лапником соорудил новый настил на каркас шалаша, постель и надежно заделал вход высохшими в тени вековых сосен сосенками. Приготовления были закончены, трудовой настрой спал, и сразу на него обрушилась чудовищная усталость. Расстегнув полушубок, он снял с себя драгоценный пояс, подержал на весу эту манящую и волнующую тяжесть, удивляясь своему раболепию перед ней, и аккуратно положил на еловую подстилку. Его никогда раньше не интересовало богатство, нужды он не испытывал, имел все необходимое, и это его устраивало. Жил, как жили его отец, дед и прадед и еще неведомо сколько поколений до них. Его пугало все новое и непонятное, и только что-то, что сильнее его привычек и сомнений, могло толкнуть на это мероприятие. И этой причиной была женщина, его жена. Это она заставила его действовать на свой страх и риск, обещая взамен свою любовь.

Петр тяжело опустился на импровизированную постель, на ощупь развязал мешок и, вынув кусок вяленого мяса, принялся его жевать. От чрезмерной усталости есть не хотелось. С трудом проглотил жесткий комок и сунул остатки мяса назад в мешок. Хотелось пить, но воды не было. Спускаться к реке он не решился, да и сил уже не было. Придется терпеть до завтра. В шалаше затаилась густая вязкая темнота, только через просветы неплотно заделанного входа проступали сероватые пятна еще не совсем ушедшего дня. Закинув на подстилку ноги, он положил в изголовье мешок и пояс и вытянулся во весь рост. Потревоженная постель отозвалась дурманящим запахом хвои. Он закрыл глаза, и сразу закружилась голова, и он по спирали полетел в бездну.

Ночь окутывала своим темным покрывалом тайгу, неся отдых уставшим, удачу и добычу сильным и смелым, смятение и смертельный ужас слабым. Тайга наполнилась ночными, таинственными звуками. С легким шелестом над шалашом пролетело белое облако полярной совы, шипела где-то поблизости рысь, кто-то издал звонкий, пищащий звук, полный предсмертной тоски. А когда яркая, слегка ущербная луна выплыла из-за высоких сосен в безоблачное небо, тайга огласилась леденящим душу волчьим пением. Что кроется в этой вечной тоске? Необходимость постоянной погони за добычей или ее оплакивание? А может, в ней живут души безвестно сгинувших в тайге охотников и старателей, недоживших, недолюбивших, несостоявшихся. Кто знает…

Петр в эту ночь, укрытый надежным убежищем, спал сном смертельно уставшего человека, и ни один звук не доходил до его сознания. Во сне он продолжал свою работу. Вновь и вновь поднимал из шурфа бадью с грунтом и тащил к речке промывать. Этот сон теперь он видел каждый раз, когда засыпал. В первые ночи ему еще снились дом, жена и маленький сын, позже работа вытеснила из снов и их, но в эту ночь под утро ему приснилась зимняя тайга. Он шел по снегу, сухому и скрипучему, но ноги промокли и замерзли. Его мучил вопрос: почему ноги промокли? Огляделся и тут понял, что, пока он шел, наступила весна и снег лежит только под деревьями. Он отчетливо понимал, что зима в природе – это время отдыха, когда земля готовит силы к весенним родам, а зима в жизни человека – конец пути. Но, если зима сменилась весной, значит, путь не окончен, значит, все начинается сначала. Он легко и весело скользил по оттаявшей земле, не оставляя за собой никаких следов, и вдруг наткнулся на скелет человека, лежащий под разлапистым кедром. Скелет был опоясан его поясом, ткань порвалась, и золото просыпалось на кости таза и позвонки. Петр перевел взгляд на череп. Безгубый рот улыбался. Он очнулся ото сна и резко сел. Сердце бешено колотилось, все его существо было переполнено страхом. Он тяжело и часто дышал. Наконец понял, что это всего лишь сон, что ничто ему не угрожает, и успокоился. Выглянув в щель наружу, он увидел на небе поблекшие звезды и понял, что уже утро. Поднялся на непослушные закоченевшие ноги, разобрал вход и вышел наружу. Вокруг все было белесым, покрытым серебристым инеем. Пахло хвоей и морозом. Петр стал собирать губами холодную изморозь с веток шалаша, пытаясь хоть немного утолить жажду, затем из сосенок, прикрывавших вход в шалаш, развел костерок перед входом, перетащил свою постель поближе и уселся на нее, протянув к огню замерзшие ноги. Не поднимаясь на ноги, дотянулся до мешка, вынул недоеденный кусок мяса, насадил на прутик и стал подогревать на огне. Ноги отогрелись, от сапог пошел парок и запах подпаленной кожи. Петр убрал ноги от огня, оперся спиной о стенку шалаша и погрузился в воспоминания. Сначала он думал о жене и сыне, потом воспоминания захлестнули его, и он уплыл на волнах памяти к истокам того, что привело его в этот шалаш.

Глава вторая

Петр Воронов жил не задумываясь, зачем он живет, все воспринимал как должное. Работал с отцом по хозяйству, кормил скотину, чистил хлев, косил сено, копался в огороде. Все это он делал автоматически, знал лишь одно – чем больше работаешь, тем сытнее живешь. Был он невысок, но силен и ловок. Физическая работа, здоровая пища и свежий воздух почти всех местных жителей делали такими. Лицом Петр был чист и приятен. Многие девки мечтали выйти за него замуж, но мало-помалу отступались. Ни одна гибкая девичья фигурка, ни один манящий взгляд ясных глаз из-под длинных ресниц не заставлял его сердце биться чаще. На гулянье он мог обнять любую девку так, что у нее сладко обмирало сердце, но сам при этом не испытывал ни малейшего волнения. И вот на двадцать втором году жизни все вдруг перевернулось. На гулянье на пасху он увидал Елену Грекову и впервые вдруг заметил ее изумительную красоту. Она и раньше приходила на гулянье, хоть и нечасто, но оставалась для него такой же, как и все прочие девчата. Впервые переполненный нежностью и тихой печалью, весь вечер бросал на нее призывные взгляды в надежде перехватить хоть один-единственный ее взгляд. Но она его не замечала, словно его и не было, и рано ушла с гуляний. Петр тоже ушел, как только понял, что она не вернется. С этого дня он навсегда потерял покой. Засыпавший раньше, не успев головой коснуться подушки, теперь ночь напролет страдал бессонницей. А стоило задремать, она тут же являлась и смотрела на него ласково и нежно, но близко не подходила. Он тянул к ней руки, изнывая от тоски, потому что ноги его не слушались, и тогда он падал лицом вниз, выражая этим всю свою любовь и отчаяние. Просыпался с бешено бьющимся сердцем и слезами на глазах, рисовал в воображении ее лицо и мысленно целовал с бесконечной нежностью. Теперь он не пропускал ни одного гуляния, но Елена не приходила. Побродив по берегу в полном одиночестве, не замечая ни колких шуток парней, ни грустных, а порой и злорадных взглядов девчат, уходил домой.

Лето стремительно приближалось к осени, уж не было расплавленных зноем дней, зачастили проливные дожди, вода в реке поднялась и помутнела, зелень лета утратила яркость и потемнела. Пасмурным, прохладным субботним вечером Петр в очередной раз шел к реке. Надежда в нем умерла, осталась одна боль, и тут он увидел ее в толпе других девушек. И вновь он весь вечер не сводил с нее глаз, и вновь она его не замечала. Солнце утонуло в низовье реки, и стало холодно. Парни насобирали дров и у самой воды развели костер. Елена подошла к огню, он встал с другой стороны. И тут впервые их взгляды встретились. В ее глазах он увидел лишь боль и тоску. Она отвела взгляд, но, когда вновь посмотрела на него, в ее глазах светилась многообещающая, лукавая усмешка. Зачарованный, он шагнул к ней прямо через костер, опалив брюки. Елена засмеялась: «Ты что, тронулся чуток?» Петр смущенно молчал, а потом вдруг осмелел и предложил погулять, страшась отказа, но Елена неожиданно легко согласилась, и они побрели вдоль берега подальше от костра. Ее рука, как бы невзначай, коснулась его руки, он осторожно взял ее в свою. Она не отняла. Так, молча, они бродили до поздней ночи. Она, подняв к верху лицо, разглядывала бездонное, усеянное россыпью звезд черное небо, а он видел только ее улыбающееся лицо с яркими влажными губами. Стояла пора звездопада, и всякий раз, когда с небосвода срывалась и, оставляя короткий яркий след, сгорала звезда, она невольно останавливалась и на миг замирала. Ночь перевалила на вторую половину, от реки тянуло сырой прохладой. Лена зябко поежилась, и Петр осторожно обнял ее за плечи и прижал к себе. Она откликнулась на ласку и опустила голову ему на грудь. Он вдыхал солнечный запах ее волос, ощущал тепло ее тела, и его сердце захлестнула волна нежности. Свободной рукой он приподнял за подбородок ее лицо и стал истово целовать глаза, нос, щеки, а потом припал к ее жарким губам, как припадает к источнику изнывающий от жажды странник. Она плотнее прижалась к нему, и он ощутил дрожь ее тела. Внезапно она оттолкнула его: «Чего это ты в первый вечер целоваться лезешь, я ж не шалава какая, негулящая. Поздно уже, домой пора». Петр молчал, обескураженный таким оборотом дела, этой резкой переменой ее настроения. Ведь так хорошо все шло. Лена развернулась и легко побежала по прибрежной гальке. Петр нехотя последовал за ней. На месте гуляний они не застали никого. Костер погас, и только струйка белесого дыма поднималась от головешек. Лена взяла его за руку и повела к своему дому. У тесовых ворот на прощание неожиданно обхватила обеими руками его за шею и поцеловала так, что у него голова пошла кругом, а когда опомнился, Лена уже исчезла, и только железное кольцо калитки, покачиваясь, подтверждало, что все это ему не приснилось, что она только что была здесь. Бестолково потоптавшись у калитки, Петр нехотя побрел домой по тихой сонной улочке. В нем все пело и ликовало, ликовало. На следующий день они встретились на берегу снова. И сразу ушли от собравшейся молодежи. И вновь они молчали, и вновь их руки встретились и соединились, и вновь он целовал ее жаркие щеки и губы, белую бархатную шею и пахнущие солнцем волосы. Чем больше он ее целовал, тем истовее становился. Поцелуи не утоляли жажду, а только больше ее распаляли. Он опять ощутил дрожь ее тела. Ноги ее ослабели, и она повалилась на землю. Его неопытные руки бестолково метались по ее одежде, ища застежки. Этой заминки оказалось достаточно, чтобы она пришла в себя. Грубо оттолкнув его, она вскочила на ноги.

– Еще не женился, а уж лезешь, куда не надо, – произнесла она осевшим голосом. – Вот женишься, тогда хоть ложкой хлебай.

Петр продолжал лежать на земле, тяжело дыша и медленно приходя в себя.

– А ты пойдешь за меня? – с затаенной надеждой спросил он, поднимаясь на ноги.

– Пойду, чего не идти за тебя. Мужик ты, видать, хороший, мужем будешь добрым. И ласковый ты. Любо мне это. Вот только родители не захотят за мещанина отдать. Они хотят меня за состоятельного человека отдать, за офицера или чиновника.

– А мы что, не состоятельные? Уж не беднее вас. Хозяйство у нас самое крепкое в слободе.

– Да брось ты своими коровами хвалиться. Давай лучше обсудим, как быть. Уж очень ты люб мне. Я тебя давно заприметила, да все не решалась подойти, а ты только пялился на меня, как баран на новые ворота, и никакого толка.

– А что мне оставалось делать, когда ты меня и не замечала. Да и на гулянья все лето не приходила.

– Я думала, что так быстрее тебя забуду, и родителей тогда огорчать не пришлось бы.

– Ласточка ты моя, – с глубокой нежностью произнес Петр, пытаясь снова обнять ее. Но Лена оттолкнула его.

– Не лапай, опять полезешь, куда не надо. И так всю юбку измяла. Как теперь домой явлюсь? Петр смущенно потупился, а Лена медленно пошла в сторону дома.

– Знаешь, – задумчиво произнесла она. – Есть только один выход, надо бабку Овчинниху к этому делу подключить, с ней даже еврей торговаться не сможет, кого хочешь, уговорит. Ты отца к ней направь, она это дело быстро обделает. Только не говори, что я научила, скажут, что сама на шею вешаюсь.

Петр некоторое время молчал, обескураженный ее поведением, потом тихо спросил:

– Это повивальная бабка, что по соседству с вами живет?

– Да, она самая. Она не только роды принимает, она мастер на все руки. И сваха, и от сглаза лечит, и от испуга, и грыжу у младенцев заговаривает.

– Хорошо, я поговорю с отцом.

На этот раз они расстались без поцелуев. Уже войдя в калитку, она словно вспомнила о нем, оглянулась и прощально махнула рукой. А Петр остался один на один со смешанным чувством радости, растерянности и тревоги. Тревоги неясной, но жгучей.

На утро во время раннего завтрака Петр завел разговор о женитьбе.

– Батя, как ты думаешь, не пора ли мне жениться?

Мать радостно всплеснула руками, но сдержалась, промолчала. Не бабье дело в мужской разговор соваться. Отец же молчал, продолжая тщательно пережевывать отварное мясо, и, только проглотив кусок и запив его проквашенным молоком, заговорил:

– Пора-то оно пора, а как насчет невесты, присмотрел кого или так, языком чешешь?

– Да нет, батя, не чешу. Приглянулась уж больно мне дочь купца Грекова – Елена.

– Ишь, куда замахнулся! Этот товар не по нам.

– Да брось ты, батя, прибедняться. Какой он купец? Простой лавочник, мы, поди, не беднее.

– Тут дело не в деньгах, а в сословии. Каждый целит повыше попасть. У кого есть деньги, хочет положения, у кого есть положение, часто не имеет денег. Вот такие и находят друг друга, восполняя недостаток партнера. А мы тут ни с какого бока не подходим. С нами они только в лужу сядут.

– Что ты, батя, себя совсем не ценишь. И хозяйство у нас справное, и дом не хуже, чем у них. Попытка не пытка, не убьют же. Откажут, так откажут. Как-нибудь переживем.

Отец долго молчал, очевидно, обдумывал сложившуюся ситуацию, потом поднял вверх руку и резко опустил:

– Эх, была не была. Чем черт не шутит, пока бог спит. Мы тоже люди. Вот только кого к ним заслать, тут от свахи многое зависит.

– А чего тут искать, вон Овчинниха кого угодно уговорит. Почти все наши ребята, что женились, ее в свахи брали.

– Недолюбливаю я ее, уж больно на язык скорая да колючая. Да и от ведьмы в ней есть что-то.

Да нам такая, языкаста, и нужна.

– Да, пожалуй, ты прав. Если дело выгорит, с купцом породнимся. Это тебе ни фунт изюма. Он хлопнул себя ладонями по коленям и удовлетворенно крякнул. Это означало, что он пребывает в наилучшем расположении духа. Увидав это, осмелела мать.

– Не по себе дерево собрались рубить. Что, в слободе девок мало? Вон хотя бы наша соседка – Феня. Чем не подходит? И статная, и работящая, а как вышивает да вяжет – равных нет. Не нравится эта, у Чумаковых дочка не хуже. Или…

– Цыц, старая, – прикрикнул на нее муж. – Давно битой не была? Чего, дура, раскудахталась. Но многоопытная жена по тону поняла, что бояться пока нечего и продолжала:

– Перестарок она у них. Ведь и красавица, и приданого не счесть, а не берут ее почему-то. Тут бабы разное про нее говорят. И Кешка, урядников сын, к ней шастает по ночам, и…

– Не суй свой нос не в свое дело, – взревел хозяин. – Много вы, бабы, понимаете. Да вам любого человека грязью облить, что плюнуть. Лишь бы языками почесать.

На этот раз хозяйка почувствовала прямую угрозу и, отступив в дальний угол, замолчала, скорбно поджав губы.

– Ты только подумай, – вернулся отец в благодушное состояние. – Греков-то стар уже, делами плохо занимается. По товару в лавке видно, что дела у него не самые распрекрасные. Возьмет нашего сына в дело, вот и пойдем мы в гору. Конечно, деньжата и немалые нужно будет вложить, чтобы развернуться, да это дело наживное.

Хозяин так увлекся перспективами на будущее, что забыл о завтраке.

– Ты поешь сначала, а уж потом о деле, – несмело напомнила жена.

Хозяин задумчиво сунул в рот очередной кусок и отрешенно стал его жевать. Петр уже поел, но продолжал сидеть за столом, задумавшись. Только, в отличие от отца, он думал не о богатстве, а о сватовстве. Оскорбительные намеки матери пронеслись мимо его ушей, словно и не были сказаны. Удастся ли уговорить родителей Елены? Отказа он боялся ужасно, больше смерти. Особенно теперь, когда Елена первой открылась ему. Если откажут, Лена согласится уйти с ним без согласия родителей. Построим сруб в тайге и будем промышлять охотой. На этой утешительной мысли его прервал отец, поднявшийся из-за стола. Завтрак был закончен, и Петру следовало тоже встать.

Под вечер того же дня Егор Воронов, прихватив новый цветной полушалок, отправился к знаменитой знахарке, своднице, повивальной бабке и свахе Овчинниковой Домне. Вернулся он поздно, сильно под мухой, но веселый и довольный, и вопреки себе в этот раз не стучал по столу кулаком, не орал и не обижал жену. Сидя на лавке и упершись руками в широко раздвинутые колени, он бросал на домочадцев многозначительные мутные взгляды и молчал не менее многозначительно. На другой день, поднявшись позднее обычного, он, пошатываясь, подошел к деревянной кадке со студеной колодезной водой, зачерпнул плавающим в ней ковшом воды и принялся жадно пить, проливая воду на бороду и на обтянутый исподним живот. Жена затравленно смотрела на него, держа под подбородком сжатые в кулачки руки, словно защищаясь заранее от ожидаемого удара. Напившись, хозяин замахнулся на нее ковшом, и она стремглав выбежала в сени.

– Не бойся, дура, не трону. Мне твоя вывеска сегодня пригодится, – крикнул он вслед. Жена робко вошла назад на кухню. Увидав в ее глазах радость избавления, он был не в силах сдержать раздражение, ударил кулаком по кадушке так, что половина воды выплеснулась на пол.

– Подотри, – коротко приказал он и вновь отправился на лавку.

После полудня, отлежавшись (благо, что пора стояла не страдная: сено скошено, а урожай еще не поспел), позвал Петра и отправился с ним в лавку. Вернулись они, нагруженные вином, водкой и сладостями. А вечером во дворе загремел цепью и зашелся в лае пес с флегматичной кличкой Телок, названный так за свой огромный рост. Мать выскочила во двор, шепча одними губами: «Кого это нам Бог послал?» И вернулась в избу с крепко сбитой и моложавой Овчиннихой. Та перекрестилась на передний угол, даже не взглянув на образа, и заговорила скороговоркой:

– Вот, хозяин, значит, исполнила я твой наказ, сняла с тебя заботушку. Согласные они сватов принять. Надейся, значит, на добрый исход, – потом, немного помявшись и хитро глядя на хозяина, добавила. – Ты уж ублажи меня, трудно мне это дело досталось, битых три часа уламывала, вашего сына нахваливала, как могла.

– А чего его нахваливать-то, – возмутилась мать. – Он и не хваленый лучше хваленого.

– Нишкни, старая, – цыкнул отец. – Не твоего это ума дело. Пряча довольную улыбку в усах, он вынул из кармана потертый кожаный кошелек и, вынув из него банкноту, протянул свахе.

Та сдавленно охнула, не ожидая такой щедрости, но быстро пришла в себя и пожаловалась:

– Ой, чей – то першит в горле.

Хозяин стрельнул глазами на жену. Та послушно и быстро засеменила к застекленному резному шкафчику, вынула из него четырехгранную бутылку и небольшой граненый стаканчик. Наполнив его, поставила на цветастую тарелку, положила рядом ломоть хлеба и солонку. Со всем этим подошла к гостье и, поклонившись, предложила: «Откушайте». Сваха взяла стакан левой рукой, правой бегло перекрестилась, дохнула открытым ртом через согнутый локоть и, прошептав: «Сгинь, нечистая сила», одним глотком осушила стакан. Постояла несколько мгновений, блаженно прикрыв глаза, затем взяла с тарелки хлеб, понюхала и положила назад:

– Ну, я побежала, – засуетилась она. – Да и вам пора. Ждут они. Ты, хозяйка, проводи-ка, не то кобель ваш сократит мой век, и до внуков не доживу.

Когда хозяйка вернулась, проводив гостью, хозяин потребовал выходной костюм и хромовые сапоги, приказав и сыну с женой приодеться.

Дом Грековых стоял на той же улице и мало чем отличался от домов зажиточных слобожан. Разве что крашеными наличниками да тюлевыми занавесками. Хозяин дома полнокровный, статный мужчина с окладистой в проседь бородой и молодыми серо-голубыми глазами, сам встретил сватов на высоком крыльце и проводил в дом. Изнутри он выгодно отличался от домов слобожан. Полы были покрашены, на стенах висели ковры, да и мебель была не местных мастеров, легкая и изящная. Не топорная. И еще на стенах в рамках висели фотографии, новшество века, что было большой редкостью в домах слобожан.

Старший Воронов и глазом не повел, словно все это было ему не вновь, и сурово одернул жену, когда та, перекрестившись на образа, заохала и запричитала, громко удивляясь чистоте и диковинной обстановке. Хозяин пригласил гостей в ЗАЛУ к КРУГЛОМУ столу и крикнул, повернувшись к двери, ведущей в другую комнату:

– Лизонька, у нас гости!

В дверях сразу, словно стояла наготове, появилась полнотелая, дородная купчиха, розовощекая и круглолицая. Несмотря на полноту, она легкой походкой подошла к столу и низко поклонилась гостям:

– Добро пожаловать, гости дорогие, – ласково пропела она. – Как ваше здоровье, как дела?

Старший Воронов степенно поблагодарил, ответив, что все – слава Богу. Ее миловидное полное лицо осветилось улыбкой, вызвав у Петра острую тоску по Лениным губам. На некоторое время воцарилась гнетущая тишина. Все вдруг почувствовали себя неловко, и никто никак не мог начать разговор: хозяева не желали предвосхищать события, а гости не могли собраться с духом. Наконец Воронов старший, крякнув для собственной острастки, прервал затянувшееся молчание:

– Значит так, у вас товар, у нас купец. Вот хотим…

Но хозяин не дал ему договорить:

– Чего здесь из пустого в порожнее переливать. Нам известна причина вашего прихода. Ваша сваха – мастер своего дела. Мы тут с матерью обсудили и решили, что женихов хороших не так уж много, люди вы состоятельные, уважаемые. Да и дочь наша слишком долго выбирала, принца все своего ждала. В общем, спросим Леночку. Как она решит, так и будет, мы перечить не будем. И тут же, без всякой паузы крикнул:

– Ленушка!

Дочь, в отличие от матери, появилась не в раз. Прошло достаточно времени, прежде чем она вышла к гостям из той же двери, что и мать. Гости и родители все это время ожидания сидели в крайне напряженных позах и теперь дружно облегченно вздохнули. Елена, невысокая, но очень стройная, была одета в строгое, с высоким глухим воротом платье, на плечи накинут кружевной, вязаный платок. Как ни странно, но в этом строгом одеянии она выглядела гораздо моложе своих двадцати трех лет, словно девочка подросток, нарядившаяся в мамины наряды. У нее были отцовские, ясные глаза и прямой нос, от матери ей достались красиво вычерченные губы и пышные светло-русые волосы. Она была вызывающе красива. Такой ее очарованный Петр еще не видел. С гордостью собственника он посмотрел на родителей. Отец смотрел на Лену с откровенным восторгом, у матери был вид приговоренной к смерти и смирившейся со своей участью. Петру это стало неприятно, но любовь и желание, как известно, сильнее разума. Захлестнувшая его волна нежности была куда сильнее недовольства матери. Он вдруг обнаружил, что сидит с открытым от восхищения ртом, и понял, что выглядит откровенно глупо, но бороться со своими чувствами было выше его сил. Между тем хозяин ласково, но твердо взял дочь за руку.

– Вот, дочь, пришли тебя сватать. Сколько женихов-то отвадила, пора остепениться. Не век же в невестах куковать. Чем Петр не жених. Люди они уважаемые, состоятельные, недостатка ни в чем испытывать не будешь. Не понравится жить с ними под одной крышей, мы со сватом вам отдельный домик справим. Так ли? – вопросительно посмотрел он на Воронова старшего. Тот, не задумываясь, утвердительно кивнул головой, хотел подтвердить, но из пересохшего горла звук не шел, и он смущенно откашлялся. – Ну, так как, согласна выйти за Петра, или нет?

На какое-то время воцарилась гнетущая тишина, а потом прозвучало спокойное и почти равнодушное:

– Да.

Петр сначала был неприятно удивлен этим равнодушием, но потом понял, что девушке не подобает радоваться в подобных случаях, и успокоился. Произнеся это единственное за весь вечер короткое слово, Елена степенно удалилась, унося с собой всю прелесть обаяния. Старший Воронов удовлетворенно крякнул и хлопнул себя ладонями по коленям. Петр тонул в волне нахлынувшего счастья, и только мать, сидя на краешке непривычного для нее стула, пригорюнилась. Ее обычно плотно сжатые губы сейчас едва заметно шевелились, высказывая свое мнение насчет происходящего, но вслух сказать все это она не имела права. Все, кроме нее, оживились, Вороновы выставили на стол выпивку и сладости, хозяин подал знак жене. Та подняла со стула свое пышное, но далеко не безобразное тело, и вскоре стол был накрыт богаче, чем в ином доме на пасху. По всему было видно, что гостей ждали и готовились к встрече. Но поняла это только старуха мать.

Дальнейшее Петра уже не интересовало, он выпил водки, и теперь за столом сидела только его оболочка, душе же парила в непостижимых высотах. Сваты обсуждали, каким будет приданое, кто что должен оплачивать и на какое число назначить свадьбу. Все решалось легко и просто, не было подобающих ситуации трений, не было противоречий. Греков сразу согласился в качестве приданого купить молодым дом. Воронов, в свою очередь, обязался взять на себя все свадебные расходы, включая и наряд невесты. Свадьбу Греков предложил сыграть после уборки урожая. Дескать, чего ждать мясоеда, и в конце сентября свадьба получится не хуже. Такая спешка старшего Воронова не смутила почему-то, а младшему было чем раньше, тем лучше. Когда сваты ушли, в комнату вошла Елена.

– Ну что, зря переживали, все гладко прошло?

Отец промолчал, отвернулся, на его полном лице четко обозначились желваки. Мать тихо заплакала:

– Что ты с нами творишь?

– Я такая, какой вы меня воспитали, – довольно жестко парировала Елена, взяла материну рюмку, поколебавшись в выборе между водкой и вином, налила водки и выпила ее одним глотком. – Я же задала конкретный вопрос.

– Да все получилось. Только уж больно гладко, – ответила мать. – Этот Петр, видать, не блещет умом. Квелый, как теленок.

– Ошибаешься, он не дурачок. Любит он меня, по-настоящему любит. От того и тошно на душе.

– Доченька, так как же еще позор наш скрыть? Ведь это хорошо, что любит. Вот отец меня одну всю нашу совместную жизнь любит, так это же огромное счастье. Такое нечасто в жизни встречается. Ему седьмой десяток, а я все еще люба, он все еще мужчина. И у вас все будет хорошо. Парень он видный. Стерпится, слюбится. Знаешь, я иногда думаю, что быть любимой лучше, чем самой любить. Правда, я сама этого не испытала.

– То, что сосватали, это только полдела. Дальше-то как быть? – удрученно спросила дочь.

– У влюбленных глаза закрыты, они замечают только то, что хотят видеть, а Овчинниха молчать будет. Не в ее интересе языком молоть. Она хорошие деньги получила и еще получит, если правильно будет вести себя. А как дальше быть, она и этому научила. Все будет хорошо. В крайнем случае, я сама воспитаю будущего ребенка. Не старая еще, сама бы родила, если бы Бог дал.

Глава третья

В молодости Егор Воронов был первым ухажером в слободе. Ему прощались многие шалости. Девок он не портил, промышлял по вдовам да веселым мужниным женам. Своих зазноб он не подводил. Даже во хмелю не хвастал похождениями. Оттого и шло все чинно и гладко. Не был он причиной ни одного семейного скандала. Так жил весело и беспечно двадцать пять лет, а на двадцать шестое лето на сенокос произошло то, что круто изменило его жизнь и навсегда убило в нем беспечность и веселость. Слободчане косили траву на своих делянках, которые из поколения в поколение сохранялись за владельцем без всяких документов и были неоспоримым правом владельца. Косили обычно по росе, по утренней прохладе. С наступлением жары уходили домой, чтобы под вечер вернуться и переворошить скошенное. Так сено сохло быстрее, а непогода могла случиться в любой день. Егор устало шел через чужие делянки, неся на плече литовку. На некоторых делянках сено уже было сметано в небольшие копны. Сегодня он задержался, докашивая остаток. Солнце стояло высоко, было жарко и душно, по спине меж лопаток стекал пот. От скошенной травы исходил дурманящий аромат, было тихо и безлюдно, все делянки давно опустели. Так и брел он в полном одиночестве, ни о чем не думая, пока его путь не перегородили стройные девичьи ноги. В тени копны спала Клавдия, дочь слободского сапожника, девка бойкая и острая на язык. Одна нога была согнута в колене, отчего юбка задралась почти до самых бедер. Егор оторопело смотрел на бархатистую белизну незагоревшего тела, пока в нем не забродили противоречивые чувства. Сначала он хотел обойти неожиданную преграду и тихо уйти. Евдокия ему не нравилась за болтливость и чрезмерную самоуверенность. Но белая обнаженность магически притягивала к себе. Он присел и положил литовку на траву. Теперь ему стал виден холмик рыжеватых волос у нее под животом. Он осторожно прикоснулся к нежной коже. Прикосновение было совсем легким, но ресницы девушки дрогнули, и влажные ото сна глаза глянули на него. Рука потянулась, было, одернуть юбку, но замерла на полпути. С глаз сошла сонная пелена, и в них появились насмешливые огоньки. Егор принял вызов, его руки смело прошлись по ее обнаженным ногам, подняв юбку еще выше. Она выпрямила согнутую ногу и отвела в сторону. В висках Егора застучали молоточки, он рывком навалился на нее всем телом. Девка коротко охнула, дрогнув всем телом, и замерла.

Егор часто и горячо дышал, уткнувшись сухими губами в ее шею, медленно остывая. Потом резко откинулся и сел. Евдокия лежала еще какое-то время, не шевелясь, потом медленно села и стала нехотя оправлять юбку, словно не могла налюбоваться белизной своих ног. Кое-как справившись с ней, подняла на Егора счастливые глаза:

– Теперь – то уж никуда от меня не денешься, мой ты теперь. А то всех девок перещупал, а меня словно и нету. Словно я уродина какая, даже не смотришь в мою сторону.

Она оглядела Егора с ног до головы прищуренными глазами. Смотрела как на свою собственность. И что-то хищное было в этом взгляде. Егор вскочил на ноги, подхватил литовку и почти бегом поспешил прочь. Неделю он ходил как в воду опущенный, но все было спокойно. Несколько раз видел Евдокию мельком, но встреч избегал. Прошло более месяца, и Егор стал забывать эту мимолетную встречу, но тут в дом явилась мать Евдокии, худая желчная баба, и с порога начала поносить и Егора, и его родителей:

– Девку портить ваш балбес мастак, а сватов заслать – ума не хватает. Что же ей теперь, опозоренной-то, в петлю лесть? Снасильничал и в сторону.

Родители оторопело смотрели на незваную гостью, на понурившегося сына.

– Так ли это, сынок, что это соседка говорит?

– Не насильничал я, согласна она была, – охрипшим голосом защищался Егор.

– Согласная, говоришь? Согласная! Сонной овладел, девка и вскинуться не успела, – аж взвилась мать несчастной жертвы. – Я на тебя управу найду, погремишь у меня кандалами.

Отец, все это время молча переводивший взгляд с одного на другого, вдруг рявкнул по-медвежьи коротко и зло. Будущая сватья даже подавилась не успевшим выскочить из раскрытой глотки словом, из-под длинной юбки набежала лужица.

– Пошла вон! Будут тебе сваты!

Баба мелко закрестилась и отступила к порогу, но, взявшись за дверное кольцо, оглянулась, погрозила молча корявым тощим пальцем и гордо удалилась, оставив на полу след своего испуга.

Разговор отца с сыном был короток. От сильного удара в лицо Егор отлетел к стене, ощутив затылком, прочность прадедовского строения, и сполз на пол в беспамятстве. Мать бросилась, было, к сыну, но отец так зыркнул на нее глазами, что та стушевалась и, пригорюнившись, уселась на лавку.

Свадьбу сыграли в тот же месяц, не шумную и скромную. Все гости, благодаря языкастой сватье, знали причину столь скоропалительной свадьбы, и веселья не было. Гости быстро напились и разбрелись по домам. Не было торжественных проводов молодых на брачную постель. Жених был скучен и рассеян. На редкие крики «горько» почти не реагировал. Невеста поднималась с лавки первой, заставляла подняться его и, с силой повернув ладонями за щеки его лицо к себе, страстно целовала. Она одна не замечала настроения гостей и жениха, она одна была счастлива и шумлива. Когда они остались одни, он долго сидел на краю кровати и словно не видел, как жена, нимало не смущаясь, разделась донага, полюбовалась на себя в зеркало и потом нехотя надела тонкую полотняную рубаху. Его не волновали ни белизна молодого тела, ни выглядывающие из низкого выреза небольшие упругие груди. Он забрал подушку и лег на лавку. Напрасно она слезно уговаривала его лечь с ней. Он ненавидел ее всей душой и не мог преодолеть отвращения к ней. Прошла неделя, другая, и как-то напившись с друзьями, он лег к ней в постель, а на утро избил ее, удивляясь своей жестокости. С той поры так и повелось. С каждым годом он становился все грубее и властнее. Пошли дети. Клавдия из болтливой бойкой девахи превратилась в забитую, рано постаревшую бабу, которая всю жизнь кляла себя за злую шутку, благодаря которой стала нелюбимой женой, бесправной и несчастной. Она хотела добиться счастья любой ценой, а его, оказывается, можно добиться только честным путем. И вот теперь они сосватали невесту сыну. Что-то общее было в этом и том сватовстве, когда сватали ее. Только тогда жених был равнодушным, а теперь – невеста. Еще одна несчастная пара будет в горе коротать свой век. «Хорошо, если только порченая. Скорее всего, беременная она. Иначе с чего такая спешка. Вот и будем чужого ребенка нянчить», – горестно рассуждала мать, возвращаясь рядом с сыном и мужем домой. Отец, напротив, был доволен сватовством. Он всему нашел оправдание. Конечно, не по любви за сына идет, просто время свое упустила, а теперь и деваться некуда, замуж край как пора. Но ни это главное, главное родство с купцом, а там стерпится, слюбится. От этой мысли он пришел в еще большее благодушие. Его сын женится по любви. Егор Воронов крякнул от удовольствия и на ходу хлопнул себя ладонями по коленям. Он выдал замуж трех дочерей, но то были дочери, отломленные ломти. Его мало интересовала их судьба. Главное – сын. Впервые за тридцать пять лет совместной жизни жена не раздражала его, в этот вечер он ни разу на нее не прикрикнул, а ночью, кряхтя, забрался к ней под одеяло, немало удивив не приученную к ласке жену. А новоиспеченный жених не чувствовал под собой ног до самого дома, а там, улегшись на застланную тулупом лавку, долго не мог заснуть, а заснув наконец, продолжал оставаться не менее счастливым. Всю ночь его рука ласкала и гладила мех овчины, губы улыбались и причмокивали.

Глава четвертая

Алексей Греков выбился в купцы из простого старателя, правда, очень удачливого. Собственно, звание – купец, было в прошлом, когда его торговля процветала. Теперь же он ограничивался магазином, торгуя бакалеей и охотничьими принадлежностями. Поначалу он размахнулся широко, но крупно прогорел на большой партии пушнины, утопив ее во время половодья, возвращаясь с зимовок, где частью купил, а частью выменял на продукты, порох и пули. В этой поездке ему помогал крещеный бурят Коля. Было ему за пятьдесят, но и стар и мал звали его Колей. Река еще не очистилась полностью ото льда, когда они решили переплавиться на лодке, загруженной так, что до краев борта оставалось несколько вершков. Перегруженная лодка плохо слушалась весла, которым орудовал Коля, сидя на корме. Греков сидел на носу. Сильное течение мутной всклокоченной воды все время разворачивало тяжелую лодку кармой вниз по течению, задирая нос и этим погружая корму еще сильнее. Вдобавок приходилось еще и увертываться от проплывавших изредка льдин. Остановила эту переправу довольно большая льдина, поднятая половодьем на каком-нибудь перекате. Коля не сумел избежать столкновения. От удара лодка зачерпнула всем бортом и перевернулась. Задохнувшись от ледяного холода, Греков все же сумел выбраться на льдину, а Коля, очевидно, остался под опрокинувшейся лодкой. Больше Греков его не видел. Перевернутая лодка вскоре всплыла вверх дном, всплыли и тюки меха. Все это плыло впереди льдины, однако мех вскоре намок, и тюки один за другим ушли под воду. Тонуло его богатство, его благополучие, но, потрясенный происшествием, он не думал сейчас об этом. Он оказался один на льдине посреди ледяного стремительного потока. О том, чтобы добраться до берега вплавь, не могло быть и речи. Нервную дрожь сменил озноб от холода. Вся его одежда промокла до нитки, и к тому же стоять ему приходилось в луже от подтаявшего льда. Он разделся донага, отжал одежду и попытался немного ее обсушить под весенним солнцем, но исходящий ото льда и воды холод были сильнее слабого тепла, и он только больше замерз. Тогда натянул мокрое на себя и принялся прыгать и хлопать руками по плечам, как это делают, греясь зимой, извозчики. Но ничто не помогало. Это вынужденное путешествие продолжалось несколько часов, пока на крутом повороте течение не прибило льдину к другим, вытесненным на берег. Пока поток медленно разворачивал тяжелую льдину, Греков успел соскользнуть с нее и через ледяной завал выбрался на берег, а льдина, вновь вынесенная на стремнину, продолжала свое путешествие к морю. Только через сутки добрался он до дома, где и свалился от жестокой простуды и нервного перенапряжения. Хворь трудно покидала его крепкое тело, лишь в середине лета он самостоятельно смог выйти на улицу. Присел под окном на лавку, сделал несколько глубоких вдохов свежего воздуха и словно охмелел. Голова пошла кругом, по телу выступила липкая испарина. С трудом добрался до постели и снова лег. Но с этого дня силы быстро стали возвращаться к нему. Однако прежним он уже не стал. Что-то в нем словно надломилось. Ведший раньше дела с широким размахом, теперь он занимался только своим магазином. Закоренелый холостяк, он вдруг женился на молоденькой крестьянке, правда, из зажиточной семьи. Теперь весь мир для него был заключен в этой милой и ласковой женушке. Он уже не искал развлечений на стороне, не заглядывал по вечерам в кабак, не устраивал дома шумных попоек. За новыми партиями продовольствия и товара выезжал неохотно. Их счастливую семейную жизнь омрачало лишь одно обстоятельство, она не беременела, Бог не давал ей ребенка. Она ужасно боялась расстроить этим обстоятельством мужа, боялась потерять его любовь. Хоть и прожила на свете всего ничего, но знала, что очень немногим выпадает в замужестве такое счастье. Муж успокаивал ее, убеждая, что молода она для материнства, не созрела еще, но страх все же поселился и в нем. Но опасения были напрасны, Бог услышал их молитвы, и концу третьего года замужества она понесла. Счастливый муж буквально носил ее на руках. И без того миловидная и приятная, она налилась тугой прелестью, стала еще красивее. Счастливая улыбка не сходила с ее лица. Слободские бабы завидовали ей жгучей завистью, но ни у одной из них ни разу не появилось черных мыслей. Уж больно она была чистой и невинной. По субботам муж мыл свою отяжелевшую жену в бане. Ее лицо покрывалось жгучим румянцем то ли от жары, то ли от смущения. А может, просто от избытка переполнявших ее чувств. Беременность проходила легко, и в назначенный срок она родила дочь, которую нарекли Еленой. Греков позже часто вспоминал эти счастливые минуты с затаенной грустью. Ему очень хотелось еще хоть раз пережить все это, но жена больше не беременела.

Глава пятая

Свадьбу свою Петр помнил смутно, все происходящее тогда он воспринимал словно через плотную пелену тумана. Сидел, тихий и счастливый, рядом с нарядной и до замирания сердца красивой невестой во главе стола. Хмельные, шумливые гости то и дело кричали «горько», молодые поднимались со своих мест, его горячие губы жадно искали ее рот, но она ограничивалась целомудренным поцелуем и быстро садилась, дергая его за полу пиджака и усаживая рядом. После таких разочарований все краски гасли на какое-то время, и он начинал тяготиться своей ролью, но предстоящая ночь сулила что-то сказочное, неизведанное, и это возвращало его в мир иллюзий. Его воображение начинало рисовать такие любовные картины, что сладко обрывалось сердце и становилось холодно внизу живота. В этом состоянии сладких надежд и коротких разочарований он и ждал с нетерпением окончания застолья, сам мало ел и почти не пил, не обращая внимания на колкие замечания парней и мужиков, что водка исключит любые возможные проблемы и сделает его сильнее. Он не хотел пьяного дурмана, притупляющего даже боль, он хотел хороших, чистых ощущений.

Командовала застольем тетка Елены по матери – Наталья Авдецкая, очень похожая на свою миловидную старшую сестру, но гораздо моложе, с подтянутой фигурой и более строгой, горделивой красотой. Она зорко следила за порядком на столе, быстро отдавая распоряжения помогавшим ей бабам. Закуска и выпивка на прибранных столах не убывали. Сильно захмелевших достойных гостей она провожала домой, а тех, кто попроще, отправляла в сени, где на застланном чистым рядном сене уже спали несколько человек. Окинув в очередной раз стол критическим взглядом и убедившись, что все в порядке, она подошла к молодым.

– Ну что, родственничек, сидишь словно на собственных поминках или невеста не по душе? Да из-за таких красавиц раньше войны начинались. Троянская война, например. Не слышал?

– Да вроде что-то слышал. В приходской школе, кажется, – немного растерянно отозвался Петр. – Я вовсе не на поминках, просто мысли всякие, задумался.

– Задумался! Надо же. На собственной свадьбе о чем-то задумался. Рано тебе думать, вот останетесь одни, тогда и думай, с чего начинать, задумчивый ты мой, – она рассмеялась грубовато и откровенно. – Давай-ка, лучше выпьем, что-то ты совсем не пьешь. Не положено жениху так себя вести, ведь свадьба у нормальных людей бывает только один раз в жизни. Веселиться надо, а не думать Бог весть о чем. – Она наполнила две рюмки, одну водкой, другую наливкой. Водку протянула Петру. Тот в знак протеста поднял руку, но Наталья всучила ему рюмку. – Давай, на счастье. Свадьба это, – строго добавила она, подождала, когда Петр выпьет, положила в его пустую тарелку закуски и выпила сама. Потом вновь наполнила рюмки. На этот раз они чокнулись и выпили одновременно. – Ты давай закусывай, – напомнила Наталья и отошла от них.

После второй рюмки, в которую входило полстакана водки, в животе потеплело, потеплело и на душе. Грезы улетучились, осталась одна реальность – свадьба, гости, накрытый стол и необыкновенная легкость. Он повернулся к невесте и предложил вина. Та приняла полную рюмку с суетливой торопливостью:

– Ты и себе налей, одна я пить не могу.

Он охотно налил, и они выпили. Потом один за другим стали подниматься гости со словами поздравления и подарками, и за все надо было выпить. Хмель все сильнее овладевал Петром. Теперь на пьяные крики «горько» он брал инициативу в свои руки и целовал невесту с пьяной непосредственностью, долго и страстно. Она не сопротивлялась и, даже напротив, отвечала на них. Постепенно за столом становилось все меньше и меньше гостей. Время приближалось к полночи, и за столом остались родители, подруги да самые крепкие из гостей. Кто мог, ушел домой, те, что не смогли, спали теперь по всему дому, куда хватило сил добраться. Наконец и молодых с шутками, прибаутками и пением подруг повели в отведенную для них комнату. Когда молодых оставили одних, плотно прикрыв за собой дверь, невеста неспешно сняла свой свадебный наряд и облачилась в длинную сорочку. Петр подошел к ней на непослушных ногах, попытался обнять, но она легко толкнула его, и он завалился на кровать. Что было дальше, он не помнил. На утро мать с гордой улыбкой показывала гостям следы непорочности дочки на простыне. Для большинства гостей не было секретом, что это кровь курицы, а для Петра это было и гордостью, и жалостью, и невольно навернувшимися на глаза слезами. К его похмелью присоединились боль и горькая обида, ведь за этим провалом памяти что-то скрывалось, там остались его мечты и невыраженные нежность и благодарность. Поэтому на второй день свадьбы он наотрез отказался пить водку, собственно, никто на этот раз его и не уговаривал. Веселье в этот день уже не было таким бесшабашным, как накануне. Похмельные гости опьянели быстро, немного поплясали под гармонь, попытались, было петь, но стройной мелодии не получилось. Тогда один за другим стали вставать из-за стола. У двери Наталья каждому наливала на посошок, нимало не беспокоясь о том, что этот посошок скорее свалит с ног, чем поддержит.

Этой ночи Петр ждал с огромным нетерпением. Он жаждал реванша за потерянную брачную ночь. Лишь стали сгущаться сумерки, он увлек Лену в спальню. Она вяло сопротивлялась, позволяя, однако, его рукам раздевать ее. В постели на его ласки не отвечала, и лишь когда ласки разожгли в ней непреодолимое желание, повернулась на спину и властно потянула его на себя. Все закончилось очень быстро, он почувствовал звонкую дрожь ее тела и сам взорвался вместе с ней, хотел лечь рядом, но ее руки удержали его и принялись ласкать требовательно и многоопытно, пока он не смог продолжить. Несколько раз ее тело выгибалось, и по нему пробегала внутренняя дрожь прежде, чем игра закончилась. Он откинулся и лег на спину. Это была его первая женщина, он не имел никакого опыта в подобных делах, но знал кое-что из рассказов парней. Это никак не вязалось с поведением жены, что и поразило его, но еще больше он был поражен, когда под утро его разбудила тяжесть ее тела. Она оседлала его, воспользовавшись утренней эрекцией, и до рассвета продолжала скачку. Когда, уставшая, легла рядом, он спросил:

– Где ты этому научилась, ведь на простыне…?

– Ты что, не веришь мне? Ну не знала я, что окажусь такой страстной. Просто ждала этого, мечтала, а это оказалось намного лучше, чем я думала. А тут смотрю, у тебя простыня горкой, чего товар без дела хранить, думаю, ну и воспользовалась. Тебе что, не понравилось? Ладно, больше не буду. Не думала, что тебе это неприятно, для тебя старалась.

– Да нет, приятно. Просто опыта у тебя больно много. Не ведут себя жены так, скромнее ведут. Я и не знал, что так можно.

– Я не с кобелем каким-то этим занималась, а с законным мужем. А учиться здесь особенно нечему. Начиталась любовных французских романов, там и не такому научишься. Все, оставим это, буду знать, что тебе не надо этого. Хорошие жены быстро учатся.

– Не обижайся, – виноватым тоном произнес Петр. – Не было у меня до тебя никого, вот и не знаю, как и что. Оставайся такой, хоть так тебя буду чувствовать. Не больно-то ты ласковая.

– Да уж такая я. Видно, так воспитали. Да и вообще, женщины созданы для любви, а любить их – дело мужчин. Так что все нормально.

Петр привлек ее к себе и принялся целовать и ласкать ее лицо и тело. В какой-то момент он почувствовал, что она вновь наливается желанием, и отстранился. Праздник закончился, пора было приниматься за работу.

Так началась их совместная жизнь. Днем Лена была сдержанной и даже холодной, а ночью, словно стремясь восполнить недочет, была страстной и необузданной.

А вскоре как – то после обильной любви тихим шепотом сообщила, что у нее задержка красок. Неискушенный в подобных делах, Петр сначала ничего не понял, а когда она объяснила ему женскую природу, испытал такое сложное чувство, что долго молчал, приходя в себя. Лена даже забеспокоилась, но он вновь принялся ее горячо целовать, нашептывая самые ласковые слова. Отныне он был самым счастливым человеком, он приобщился к великой тайне, став ее участником. Его отношение к жене внешне не изменилось, но в душе его рядом с любовью поселилось трепетное чувство преклонения и божественного почитания. И это было не слепое преклонение перед непонятным таинством природы.

Беременность проходила легко, без всяких осложнений, и к концу шестого месяца Елена отяжелела так, словно до родов остался месяц. Большой живот уже не могли скрыть никакие утяжки. Счастливая теща объясняла это тем, что у Леночки хороший аппетит, и из-за этого ребеночек крупный, раскормленный. Свекровь же молчала, поджимая еще сильнее тонкие губы на беззубом от побоев рте. На исходе седьмого месяца родился первенец, мальчик. Принимавшая роды все та же Овчинниха громогласно объявила, что ребенок родился сырым, недоношенным, что ему бы еще лежать да лежать в утробе. Никто такое событие не обсуждал. Тот, кто знал правду, воспринял все как должное, кто не знал – тоже. Одна лишь свекровь, мельком взглянув на новорожденного, тихо прошипела: «Вовремя родился, как положено». И ушла, больше не возвращаясь. Но и это событие осталось без внимания, и это легко объяснялось: какая свекровь невестке верит. Не пришла она и на крестины. На этот раз суровому мужу не удалось даже обещанием порки заставить ее пойти в церковь. Он смутно догадывался о причине ее упрямства, но не хотел в это верить, видя счастливые глаза сына, и по ним да еще по осунувшемуся лицу и похудевшей фигуре представлял их страстные, жаркие ночи, которых в его жизни после женитьбы не стало. Первенца нарекли в честь деда Алексеем. Егору Воронову было до черной тоски обидно, но что поделаешь, когда сват старше и по возрасту, и по чину. Крестными родителями стали Авдецкие, младшая сестра Елизаветы и ее муж, отставной офицер-инвалид.

После отделения новой семьи от родителей жизнь усложнилась. Вороновы жили доходами от своего хозяйства, держали коров, выращивали свиней, кур и гусей. Приторговывали еще и овощами. Скот они сдавали оптом на бойню, а овощами на сезон нанимали торговать работника. Постоянно у них работали три батрака, по договору их кормили только обедом, и жили они по своим домам. Петр работал наравне с ними, а иногда и больше. Теперь, после рождения сына, когда Греков наконец купил им обещанный дом с просторной кухней, большой и светлой горницей и еще двумя комнатками, Петр стал хозяином самостоятельной семьи, и на его плечи легли все обязанности. Елена сразу заявила, что не собирается возиться в дерьме, а нанимать работников им было не на что – все приданое невесты заключалось в купленном доме, а доля жениха – в части отцовского хозяйства. Наличности практически не было. Поэтому Петр был вынужден оставить свою долю хозяйства у отца. Конечно, она скоро принесет свою первую прибыль, но до этого еще надо дожить, да и сумма эта слишком мала для заведения собственного хозяйства. Нужен более солидный начальный капитал. Греков его в свое дело не взял, сославшись на незначительность прибыли, но устроил приказчиком и одновременно рубщиком в лавку к знакомому мяснику. Теперь Петр был вынужден разрываться между новой работой и хозяйством. Ведь он сам должен был ухаживать за своей скотиной. К физическим трудностям прибавились еще и моральные. После рождения сына он стал ощущать острую неприязнь со стороны тестя и тещи. Куда только подевалось их прошлое веселое добродушие. Когда в их присутствии он брал сына на руки и принимался баюкать, нежно и осторожно касаясь губами его лобика, красивые глазах тещи загорались ужасом, и она сдавленным голосом просила не слюнявить дитя. Изменилось и отношение Елены. Днем теперь она его совсем не замечала, а по ночам спать ложилась в другой спаленке с ребенком. Ее, казалось бы, неподдельная страсть исчезла, словно ее и не было. Жизнь для Петра утратила яркие краски, и самым плохим было то, что он ничего не понимал. Он ощущал себя человеком, находящимся в полной темноте в незнакомом месте. Единственной радостью оставался Лешка с его беззубым улыбчивым ртом и запахом материнского молока. И еще он жил воспоминаниями сцены, когда Елена однажды при нем кормила сына грудью. Обхватив бледно-розовый сосок, он старательно чмокал, кряхтя и постанывая. На его лобике и крохотном носу выступили бисеринки пота, и, уже насосавшись и откинувшись от груди, он еще продолжал причмокивать. Когда-то и ему доводилось прикасаться губами к этому соску.

Как-то воскресным днем Греков пригласил молодых к себе в гости, что случалось крайне редко. На этот раз Петра встретили неожиданно приветливо, теща даже чмокнула в щеку, а тесть крепко пожал руку и похлопал по плечу. Женщины с ребенком скрылись в соседней комнате, а хозяин пригласил Петра к уже накрытому столу.

– Ну что, зятек, давай выпьем, как говорится: «Не ради пьянки – здоровья для». – Он опрокинул в рот полную рюмку, поискал глазами, чем лучше закусить, выбрал жирный ломтик копченой грудинки и сунул в рот. – Нечасто мы с тобой вот так вот встречаемся, а родниться надо, ой как надо. Ведь не вечные мы, кому-то должны оставлять в наследство и капитал, и знания. Без этого не будет ни жизни, ни процветания. Чего молчишь, или не согласный? – обратился он к опешившему Петру.

– Да рано мне по жизни выводы делать, – растерянно ответил Петр. – Я еще на ноги крепко не встал.

– Чтобы на ноги крепко встать, нужен капитал, а где его взять, что ты имеешь?

– Так ведь отец отдал мне мою долю, вот еще у мясника подзаработаю и займусь своим хозяйством.

– Без помощников-то не обойтись, а им платить надо.

– Поначалу одному придется управляться.

– Немного ты один наработаешь. Длинный процесс получится. Если вообще получится. Ведь всякое бывает, скотина и теряется, и волки могут задрать, а если падеж – так совсем хана. Что тогда будешь делать, семью-то содержать надо? Леночка-то и теперь жалуется, даже кухарки у вас нет, все самой делать приходится, а она к этому непривычная.

– Так не больно дел-то много: ни скотины, ни птицы, ни хозяйства.

– Ты ведь заводить собираешься. Тогда как Леночку заставишь коров доить да поросят кормить? Ты взял мою дочь, взял и заботу о ней на себя. Она не должна жить хуже, чем жила у родителей. Что-то предпринимать нужно, что-то делать. Так нельзя жить дальше.

Хозяин налил, молча выпил и принялся без разбора уничтожать закуску, кладя в рот вслед за огурцом ломтик семги, а за ней соленый грибок. Едок он был отменный, хотя иначе и быть не могло, чтобы насытить такое большое тело. Петр лишь закусил выпитую водку и теперь молча наблюдал за тестем. Его обидели и обескуражили слова тестя, но в них была горькая правда. Он как-то не задумывался над этим раньше, живет же его отец безбедно уж сколько лет. Были и утраты, и потери, а он выстоял, поднимался на ноги после любых напастей. А, с другой стороны, ведь, действительно, пережить это можно, имея очень крепкое хозяйство, а ему предстояло начинать с малого.

– Ты же знаешь, – после продолжительной паузы продолжил Греков, – дела мои идут ни шатко ни валко. Одним словом, обленился я вконец, да и годы дают о себе знать. В молодости-то я фартовым был, да и свое умел в руках удержать, а теперь все меж пальцев уплывает. После моей смерти магазин перейдет к жене, она молодая еще, долго проживет. Так что дочерин черед нескоро настанет, а вот если бы ты в долю вошел, тогда и после моей смерти был бы при деле, даже если Лиза замуж выйдет. Но для этого нужен большой капитал, а его ни у тебя, ни у твоего отца нет.

– Как нет, – возмутился Петр. – Мы ж небедные!

– По твоему понятию, если сменные портки имеются, и каждый день можешь досыта хлеба поесть, так уж и богатый? Нет, брат, тут другие деньги крутятся, тут тысячи, а не рублишки. Есть у меня один план, выполнить его будет нелегко, но овчинка стоит выделки. – Он тяжело поднялся, подошел к резному комоду, порылся в одном из выдвинутых ящиков и вернулся к столу, держа в руке грязный холщовый лоскуток. – Вот план здесь нарисован золотого месторождения. Я тут у знающих людей ненароком поспрашивал, обмана быть не может. В тех местах, действительно, много приисков, но до этого места еще не добрались, уж больно глухое оно. До сих пор не добрались, – с ударением добавил он.

– Откуда у вас этот план? – с недоверием спросил Петр.

– Да по случаю достался. Давненько это было, я еще в кабаки в ту пору заглядывал. Вот там – то однажды и подошел ко мне крепко выпивший мужик. Так, мол, и так, прогулял я все, а душа горит, праздника просит. Купи, купец, богатство не за дорого. И сует мне этот лоскут. Для тебя, дескать, заплатить за четверть водки раз плюнуть, а этот план миллионы стоит. Я как-то сразу ему поверил, давай, говорю, за столом поговорим. Ну, сели, я его угостил, а он мне свою историю рассказал. Признался, что каторжником он был, с товарищем они ушли от погони и скрылись в тайге в глухомани. Продержались там, сколько было сил, без харчей и всякого снаряжения, пока, по их мнению, шум не улегся, и двинулись к ближайшему селу. Там разжились, силой, конечно, всем необходимым и ушли снова в тайгу. Понаслышке знали, что в той стороне старатели работают, задумали их грабить, но, не зная толком тайги, заблудились и вышли к реке. Решили рыбкой побаловать себя, сунулись в воду, а в песке донном желтые блестки. Товарищ этого каторжника кое-что знал о золотодобыче, по золоту ходим, говорит. Ну и принялись они, как Бог на душу положил, мыть золотишко. Прилично намыли, но в тайге оно ничего не стоит, цена ему среди людей. Вот и отправились назад. Тут-то и попались. Товарищ в перестрелке погиб, а этого снова в кандалы. Отсидел срок, освободился. Видно, не такой уж он был злодей, если даже после побега пожизненного не дали. Пытался скопить денег, чтобы вернуться назад к золоту, но жизнь его здорово поломала, не смог он вернуться к нормальной жизни, запил и смирился со своей юдолью, потому и продает свое месторождение. Да, так и сказал, свое месторождение. Вот, смотри, – положил он перед Петром лоскут с нечетко, очевидно, соком ягоды нарисованным рисунком. Петр внимательно рассмотрел, но ему он ни о чем не говорил, и он отодвинул его от себя.

– Что-то не видно здесь вашего золота, бессмыслица какая-то.

– Где ты ее увидал? – сердито огрызнулся тесть. – Мозги иметь надо. Вот это наша Уда, а это притоки с правого берега. Нужно доплыть вот до этого притока, вот стрелкой обозначенного, и по нему подняться вверх на двадцать верст, но можно и пониже попытать счастья. Как знать, может и там оно есть. Ведь против течения не выгребешь – лодку тянуть придется, – говорил он так, словно вопрос был уже решен, и теперь они обговаривали детали. Петр пока не понимал, куда клонит тесть, и молчал, а тот вдохновенно продолжал:

– Отправляться надо ближе к июню, по теплу, в холодной-то воде много не наработаешь. Приобретем лодку плоскодонку, она устойчивее, соберем снаряжение, запас провизии на месяц – два, и – с Богом. Отправляться надо скрытно от людских глаз, не дай Бог, кто прознает. Золото, оно бедного делает богатым, доброго жадным, тихоню – убийцей. Но если человек крепок умом и духом, то сам будет управлять им. Для такого золото – это путь к богатству, меценатству, добродетели. Надеюсь, тебе оно не вскружит голову, у тебя ведь нет тяги к богатству. Не так ли?

– А я-то тут причем? – растерялся Петр.

– Так я тебе что, сказки тут рассказываю! – рассердился хозяин. – Не в мои годы по тайге шастать, стар я для этого. Да и нужды большой нет, и раньше не было, того и не воспользовался сам, а вот у тебя она есть.

– Так, значит, вы решили меня отправить без моего согласия?

– А мне его и не надо. Я же сказал: взял мою дочь в жены – бери и обязанность ее достойно содержать. Может, у тебя есть свои планы разбогатеть? – с ехидцей спросил он.

– Нет у меня других планов, кроме одного. Скоплю денег и заведу свое хозяйство. Буду жить, как мои родители и деды жили.

– Слышал я уже эту песню. С такими планами с голода не помрешь, но и в люди не выйдешь. Так что у тебя один выход – прииск.

– С Леной надо бы обговорить это, – после долгого молчания мрачно произнес Петр. – Как она решит, так тому и быть.

– Она свое слово уже сказала. Мы с матерью с ней говорили, она согласна. Даже больше, она настаивает на этом. Не нравится ей теперешнее положение. Любовь любовью, а жить в такой нищете ей не пристало. Такая жизнь не только любовь убьет, и желание жить убьет. Леночка! – без всякого перехода крикнул он.

Елена, очевидно, все это время стояла за дверью и слушала разговор мужчин, поскольку вошла раньше, прежде чем отец успел произнести ее имя до конца.

– Звал, папенька?

– Вот твой Петр упрямится. Не хочет, чтобы ты жила в достатке. Ему, видишь ли, приятнее коровам хвосты крутить.

– Ты что, и впрямь не хочешь жизнь налаживать? Так знай, не будет в таком случае моей любви к тебе, – в голосе Елены звенели стальные нотки. – Мужик ты в конце-то концов или одно название? Вот заберу Лешку и уйду к родителям.

– Такого ты не сделаешь, – без всякой уверенности в голосе произнес Петр. – Вот вы решили за меня, что мне делать, а я ведь в тайгу один ни разу не ходил, а как золото мыть даже и не слышал.

– Насчет тайги нечего беспокоиться. Путь тебе предстоит несложный. В ту сторону на лодке почти до места, назад – по той же реке, но уже пешком. Возвращаться будешь налегке. Снаряжение там оставишь. А мыть золото ума много не надо. Этому я тебя быстро научу. Я ж в молодости столько породы перемыл! Тысячи пудов, наверное.

– Ну что ж, видно, нет у меня другого выхода, – обречено вздохнул Петр. – Попытаю счастья, может, что и получится.

– Вот это по-нашему, по-мужски, – одобрил Греков, наливая в рюмки водку. – Леночка, скажи Клавдии, чтобы горячее подавала.

За обедом обсуждали детали предстоящего дела, изрядно выпили и теперь за столом царили мир и взаимопонимание. Тесть обязался подготовить все необходимое, Лена была приветлива и ласкова, теща подкладывала зятю в тарелку куски пожирнее. Внезапно Петра словно осенило.

– А этот каторжанин, может, еще кому продал свое месторождение? Тогда как? Время-то немалое прошло.

– На этот счет можешь быть спокоен. Он после моей четверти так напился, что упал на улице и замерз. Время зимнее тогда стояло, морозное. Так что с этой стороны никаких проблем не будет, потому и отправляю тебя с полной уверенностью в положительном исходе. Главное, все в тайне сохранить. Я только за это переживаю. Но это уже только от нас самих зависит: не будем много болтать – все закончится благополучно. Ты, Петя, к реке ближе живешь, так у тебя все будем собирать.

– А я думаю лучше у вас. Вы ж часто за товаром с утра пораньше выезжаете. Для людей это привычно, никто не обратит внимания, а лодку можно на берегу хранить, под замком.

На том и порешили, в последние числа мая на рассвете Петр отчалил от берега и уплыл в неведомое. Отец, узнав о планах сына, сначала воспринял это как дар небесный, но чем больше проходило времени, тем меньше в нем оставалось восторга, уступающему место тревоге. Мать по ночам голосила по сыну как по покойнику, не обращая внимания на угрозы и кулаки мужа.

Глава шестая

Наталья Авдецкая, в девичестве Романова, была младшей сестрой Елизаветы Грековой. Когда та так выгодно вышла замуж, Наталья, несмотря на ранний возраст, загорелась черной завистью к сестре, а вернее к ее положению. Слобода не деревня, а пригород и жизнь здесь почти городская. Она твердо решила вырваться в город, как только подрастет. Грамоте она была обучена, любила читать книги и потому слыла в селе девочкой умной и образованной. Отец несколько раз привозил их с матерью по зимнику в гости к сестре. Наталью в первый раз поразил уклад местной жизни. Двор был чисто выметен от снега, ни навоз, ни привычных клочков сена. В доме нет запаха заваренного пойла для коров и корма для свиней. Везде чистота и порядок. И служанка тебе, и кухарка. Живи – не хочу. Поэтому, достигнув семнадцатилетнего возраста, она покинула отчий дом, благо, что к этому времени отца уже не было, а старшему брату, к которому отошло хозяйство, не больно-то хотелось выкладываться на приданое сестре. Поначалу она жила у Лизы, привыкая к новым условиям и учась одновременно. Она следила за действиями и поведением прислуги, за распорядком дня, наблюдала за приготовлением непривычных для нее городских блюд. И еще она много читала, полностью игнорируя любовные романы, вводя в полную растерянность сестру и племянницу. Училась кроить и шить. Вскоре она ничем не отличалась от городской жительницы. Из ее речи исчез немногословный деревенский лексикон с множеством междометий и размашистых жестов. Теперь она ходила не большими мужицкими шагами, а мелкими и частыми. Сестра с племянницей подтрунивали над ней, спрашивая, не для высшего ли света она себя готовит? На что Наталья отвечала с загадочной улыбкой: «Кто знает. А вдруг». Она завела знакомства в самом городке и теперь по выходным, а то среди недели, уходила из дома. Мать одной из новых знакомых как-то предложила ей познакомиться с ее подругой, вдовой, женщиной замечательно доброй и умной, но очень одинокой. Ее единственный сын служит поручиком в армии, но о матери совершенно не печется и даже письма присылает, когда у него большая нужда в деньгах случается. Она довольно состоятельна и может себе позволить нанять гувернантку. Вот и просила ее подыскать девушку миловидную и грамотную. Глазами она слаба, а читать очень любит, и поскольку Наталья из крестьян, так ей эта должность незазорна. Наталья себя теперь причисляла к купеческому сословию, ее обидело такое неуважение к своей особе, но она согласилась. С чего-то ведь надо было начинать. Смотрины прошли удачно. Она понравилась Евдокии Ивановне Авдецкой и вскоре перебралась к ней. Комната ей была выделена на втором, хозяйском этаже. Кухарка со своим мужем жили на первом, рядом с кухней. Так она стала служанкой, но со временем их отношения сделались более дружескими и доверительными. Теперь она ухаживала скорее за матерью, а не за барыней. В их отношениях это слово больше не присутствовало. Шло время, но ничего не менялось, личная жизнь не устраивалась. Да и как она сама собой могла устроиться. Ведь никто не пришлет к хозяйке сватов прислугу сватать. Наталья в минуты отчаяния уж подумывала вернуться домой. Там – то женихов было предостаточно, а брат не посмеет отказать ей в приданом, но отвращение к сельскому труду и запахам удерживали ее в городе. Она жила у Евдокии Ивановны вторую зиму, когда однажды в тесовые ворота громко постучали, дворник Миша поспешно распахнул их, и во двор въехали сани. Из них проворно выскочили два офицера, высвободили из тулупа третьего с обмотанными пледом ногами, подняли на руки и внесли в дом.

– Куда его положить? – спросил тот, что постарше у встретившей их Натальи. Та, ничего не понимая, указала рукой на дверь в гостиную и молча распахнула ее перед ними. Пройдя к дивану, убрала лишние подушки, освобождая место, и отошла в сторону.

Офицеры пронесли заросшего щетиной, с болезненной гримасой на лице мужчину на диван и принялись снимать с него шинель. В это время в комнату вошла встревоженная Евдокия Ивановна. Она замерла на некоторое время на пороге, прижав к груди сжатые в кулачки ладони, потом с глухим стоном бросилась к дивану, упала перед ним на колени.

– Степушка, сыночек, – запричитала она, целуя заросшее щетиной лицо. – Что же случилось с тобой, почему я ничего не знаю? Ты ранен. Но сейчас же нет никаких военных действий. Что, скажи мне, что с тобой? Или ты просто болен? – продолжала она быстро задавать вопросы, не давая времени на ответ. По ее щекам беспрерывными ручейками скатывались слезы.

Мужчина на диване сжал зубы, из-под прикрытых ресниц к вискам скатились слезинки. Офицеры стояли молча, держа снятые фуражки на согнутых в локте руках. Наконец мать пришла в себя, встала с колен, и офицеры закончили раздевать своего товарища. Евдокия Ивановна повернулась к замершей в сторонке Наталье:

– Это сынок мой, Степушка, – сообщила она и добавила с затаенной гордостью, – офицер, поручик.

Страсти на время улеглись. Хозяйка предложила гостям раздеться, те охотно приняли предложение. Кухарка на скорую руку накрыла стол, выставив холодные закуски и запотевший графин с водкой. Безучастно лежавший до этого, Степан попросил освободить его ноги от пледа. Наталья нерешительно подошла и размотала плед. Взорам присутствующих открылись замотанные бинтами удивительно короткие ступни. Побледневшая мать тихим испуганным шепотом спросила:

– Господи, что это?

– Пальцы ампутировали, – глухо ответил Степан, опуская осторожно ноги на пол и садясь на диване. – Инвалид я теперь.

– А служба как, карьера? – не осознавала случившегося мать.

– Что тут непонятного. Закончилась моя служба, и карьера закончилась. Уволен по состоянию здоровья, с пенсионным содержанием.

– Да как же так, – тихо заплакала мать. – Мы с покойным отцом мечтали тебя хотя бы майором увидеть. Горе-то какое.

– Ничего теперь не изменишь, – впервые подал голос старший из офицеров. – Можно сказать, пострадал за царя и отечество. На таких наша армия держится.

– Ой ли? – одновременно с недоверием и надеждой произнесла мать.

– На полковых учениях обморозил ноги, но свою задачу выполнил.

Больше мать вопросов не задавала. Она печально и нежно смотрела на своего вновь обретенного сына, думала, что, может, и к лучшему все это. Живой ведь и на глазах теперь все время будет. Невесту найду ему, внуки пойдут. Старость станет в радость, не то, что теперь. А между тем она не забывала потчевать гостей водкой. Вскоре они разогрелись, стали спорить о чем-то своем, непонятном. Евдокия Ивановна сначала пыталась вникнуть в суть их спора, но вскоре поняла, что от нее этого не ждут, и успокоилась, замолчав. Наталья, хоть и сидела за общим столом, оставалась чужой. Евдокия Ивановна даже не представила ее. То ли забыла под впечатлением происходящего, то ли не сочла нужным. Офицеры то и дело бросали на нее изучающие откровенные взгляды, но она упорно никого не замечала. Она была всего лишь прислугой, ее делом было следить за порядком на столе. Через пару часов Степан медленно повалился на диван. Оба офицера сразу поднялись из-за стола, уложили осторожно ноги инвалида на диван, поблагодарили хозяйку за гостеприимство, поклонились кивком головы на сей раз обеим дамам и быстро ушли. У Натальи от этого сдержанного знака уважения, а может просто внимания, потеплело на душе, а Евдокия Ивановна с нежной грустью смотрела на спящего пьяного сына. В героизм сына ей что-то не верилось.

Степан проспал до утра. Проснувшись, он увидел сидящую рядом с диваном мать.

– Ну что, горюшко мое, выспался? Мыться, бриться будешь?

– Кому это теперь нужно, для кого стараться. И так сойдет, – равнодушно ответил сын.

– Как для кого? – растерялась мать. Ты ж совсем молодой, не надо опускаться. Отец уже совсем плохим был, а продолжал следить за собой. Цирюльник раз в неделю приходил до самой его смерти.

– С моей пенсией я не могу цирюльника на дом вызывать.

– А я тогда на что нужна. Все, что покойный оставил, и твоим является. Можем себе такое позволить.

– Ой, оставь это, мама. Тоже мне, княгиня.

– Княгиня, не княгиня, а все ж из дворянского рода, – с гордостью и обидой в голосе отпарировала Евдокия Ивановна. – Не бунтовали бы мои предки против царя, да и мужнины тоже, так жили бы теперь не в этом захолустье и пили, ели бы по-царски.

– Что-то меня в полку никто за дворянина не держал. Еще ваших предков лишили этого титула. От того я и по службе не мог продвинуться.

– Не поэтому ты не продвинулся. Гуляка ты у меня. Догадываюсь, как ты инвалидом стал, – горестно вздохнула мать. – И вчера стыдно за тебя перед людьми было, надо же напиться до бесчувствия. Твои-то дружки к этому, видно, привыкли, а вот перед Наташей очень неловко.

– А кто она такая? Родни у нас, вроде, никогда не водилось, для служанки манеры не те, да и внешность у нее…, – он не нашел подходящего слова и умолк.

– Она мне как товарка. И по хозяйству помогает, и компанию составляет, и на сон грядущий мне читает. Я сама-то совсем плохо стала видеть, а к очкам никак не смогла привыкнуть. Может, доктор что неправильно выписал, а может, оптик напортачил. Девушка она гордая, хотя и из простой семьи. Хозяйство у них в деревне большое, и еще она родная сестра жены слободского купца Грекова.

– Что ж ей в деревне-то не жилось?

– Выходит, для служанки слишком хороша, а для свиней и коров – в самый раз.

– Ладно, не придирайся к словам. Прикажи лучше водки мне принести. Она от боли меня спасает. Из местного лазарета скоро доктор придет, перевязку будет делать. Ты не представляешь, какая это боль.

Евдокия Ивановна была вынуждена выполнить просьбу сына. К приходу доктора он был уже изрядно пьян. После перевязки пообедал и вскоре заснул, а мать снова сидела рядышком и грустно смотрела на спящего, вспомнив вдруг, что еще накануне хотела приготовить сыну комнату, в которой он жил до учебы, да забыла. В корпус его определил покойный муж в надежде, что там воспитают в нем волю и мужской характер. Но, как видно, этого не произошло. Евдокия Ивановна теперь, понимала, что сама внесла в формирование характера сына ростки безволия. Она кичилась тем, что ее предки были дворяне, и пыталась защитить сына от дурного влияния среды, в которой обитала сама и которую считала недостойной и враждебной. Хотя ее покойный муж и служил в земской управе на приличной должности, они не были приняты в свете, и это ее глубоко оскорбляло. Всеми силами она старалась воспитать в сыне аристократа, постоянно его опекала, не позволяя самостоятельно сделать и шага. Очевидно, она была плохим педагогом. Ее чрезмерная опека привела к тому, что сын без спроса не смел взять в руки даже собственную игрушку, он не был личностью, он стал хорошо воспитанной дрессированной собачкой. Мать такое поведение сына радовало. Она гордилась своим сыном и хвастала перед знакомыми и подругами его послушанием и манерами. Последствия ее воспитания начали сказываться сразу после поступления в гимназию. Он возвращался оттуда зареванный, со страхом в широко раскрытых глазах, с которым покорно уходил в гимназию утрам. Мать ничего не понимала и не представляла, в какой ад каждый день отправляет привыкшего повиноваться и исполнять все требования сына. Не лучше, а может быть даже и хуже, обстояло дело в кадетском корпусе. Он выдержал учебу в нем лишь благодаря закалке, полученной в гимназии. Мать пагубность своего воспитания поняла, когда сын был уже взрослым. Подруга, чей сын был однокашником Степана, поделилась с ней его воспоминаниями о годах учебы в гимназии. Вот тогда она только и узнала, какая роль была отведена ее сыну в гимназии. С тех пор в ней жило острое чувство вины и жалости. Сын никогда не упрекал ее ни в чем, но она остро чувствовала его отчужденность.

Глава седьмая

Для Натальи началась новая полоса жизни. Забот у нее прибавилось. Теперь на ее попечении был еще и Степан. Первые дни не принесли ничего нового. Больной по-прежнему отказывался по утрам умываться и бриться, к приходу доктора напивался и потом спал, иногда не просыпаясь до следующего дня. Евдокия Ивановна вздыхала, но, жалея сына, каждый день отправляла в его комнату графин водки. Наталья, было, сделала ей замечание, но та лишь горестно отмахнулась от нее. Дескать, куда тут денешься, больно ведь человеку, сострадание иметь надо. По прошествии недели доктор принес костыли и, сняв повязки, сказал, что уже сегодня можно начинать учиться ходить. Присутствовавшая при этом мать увидала зарубцевавшиеся швы и поняла, что снова допустила ошибку. Перевязки не могли в последнее время причинять боль, а она по-прежнему позволяла сыну пить. Этот день прошел как обычно. Костыли так и остались стоять там, где прислонил их к стене доктор, но на следующий день утром вместо кухарки с графином водки в комнату без стука вошла Наталья с бритвенными принадлежностями на круглом подносе, поставила его на туалетный столик и придвинула его к середине кровати.

– Пожалуйте бриться, – с легкой иронией в голосе произнесла она.

– Господи, зачем мне все это? Принесите мне лучше водки.

– Водки по утрам больше не будет, – строго и властно изрекла Наталья. – Хватит издеваться над своим здоровьем. При такой жизни вас надолго не хватит.

– А кто здесь решил, что я собираюсь долго жить? – с вызовом и откровенным раздражением спросил Степан. – Это моя жизнь, и только мне решать, как я ею распоряжусь.

– Нет, вы не правы, – с некоторым пафосом в голосе заявила Наталья. – Человек вообще не властен над собой, он не может просто быть совершенно свободным. Ведь мы все ходим под Богом, над каждым кто-то или что-то властвует, если не личность, то закон или устав. Даже привычки и пороки часто оказываются сильнее нас. Мы становимся зависимыми и от них, они властвуют над нами. Мы лишь в своих мыслях свободны, да и то относительно. Ведь заповеди Божьи нельзя нарушать даже в них. Получается, что мы свободны только в выборе богоугодного дела, а все остальное предопределено. Так что извольте бриться. Ваше поведение очень напоминает самоубийство, а это большой грех.

– Вы бы вышли, – пробормотал оторопевший Степан. – Я же не одет.

– Вам одному не справиться. Вы же в рубахе, прикройте исподнее одеялом и садитесь. Да и стесняться меня нет причин, я всего лишь прислуга.

– Маменька вас иначе представила.

– И как же? – с притворным равнодушием спросила Наталья.

– Товаркой, или компаньоном, если на французский манер. Вы французскому обучены?

– Где уж нам с суконным-то рылом, – небрежно отмахнулась Наталья. – Так, немного, лишь бы объясниться.

– Что-то вы себя совсем не цените, – с укоризной сказал Степан, спуская на пол прикрытые одеялом ноги.

– Ну и что же я должна делать? Я совсем не разбираюсь в мужском туалете. Мои братья и батюшка не брили бород, портняжными ножницами подравнивали, а других мужчин я не знаю. Что из книг узнала, то и принесла.

– Вы ведь из деревни. Там, действительно, бритье не в моде. Хозяйство у вашего батюшки большое?

– Так это, смотря какими мерками мерить. Если с соседями сравнивать, так большое, а если с помещиком – то вроде и нет. Хотя в недороды барин к батюшке моему за помощью обращался. Правда, батюшка уж три года как скончался. Иначе бы я в город не попала. Теперь братья мои хозяйством заправляют. Ну, хватит всякую ерунду молоть, давайте начнем. Что я должна делать?

– Да вода горячая нужна и полотенце.

– А воды много надо, – растерянно спросила Наталья, словно стыдясь своего незнания.

– Тазик. Вы распорядитесь, пусть кто-то из прислуги принесет, – смущенно посоветовал Степан. – Не самой же вам тяжести таскать.

– Что-то вы совсем уж меня в барыни зачислили. Не переломлюсь, – засмеялась она и быстро вышла из комнаты. Когда вернулась с водой и полотенцем, Степан в глубокой задумчивости скреб ногтями заросший подбородок.

– Я пришла, – с укором напомнила о себе она.

– Извините, вы совершенно выбили меня из колеи, я не встречал таких женщин.

– Каких таких? – пряча в глазах лукавую улыбку, спросила Наталья.

– Да необычная вы. Умная и… Давайте лучше к делу приступим, намочите полотенце и подайте мне.

Процесс бритья оказался долгим и трудным. Приложив горячее полотенце к лицу, Степан распарил щетину, затем густо покрыл мыльной пеной и взял в руку бритву. В комнате не оказалось настольного зеркала, и Наталье пришлось снять зеркало со стены, установить его на столик и придерживать в течение всего процесса. Когда не менее чем через час Степан отложил бритву и протер влажным полотенцем лицо, Наталья увидала совсем еще молодое и довольно симпатичное лицо, которое портил лишь безвольный скошенный подбородок.

– Ну, как я вам? – Спросил Степан, и в его голосе прозвучала плохо скрытая надежда.

– Совсем неплохо, – ответила Наталья, игнорируя ее. – Вам, я думаю, следует носить небольшую бородку. У вас будет тогда более интеллигентный вид.

– Я знаю недостаток своего лица, – сразу погрустнел Степан.

– А у кого их нет, – риторически парировала Наталья, повесила на место зеркало, сложила в тазик все принадлежности и вышла из комнаты, оставив хозяина комнаты со смешанным чувством восторга, грусти и обиды. Его опыт общения с женщинами ограничивался общением с проститутками. Не имея никакой протекции, он служил в самых глухих местах, где порой и проституток-то не было, и весь досуг сводился к водке и картам. В кадетском корпусе проводились балы, на которые приглашались девицы из пансиона. Он очень неплохо танцевал, и ему никогда не отказывали в ангажементе, но ни во время танца, ни после него не откликались на его душевный зов, словно знали или чувствовали его унизительное положение в корпусе. А может, виной тому был он сам? Ведь на званых ужинах, которые изредка устраивались кем-нибудь из местной знати и на которые приглашались офицеры расквартированного полка, дамы не задерживали на нем своего внимания, а он уже не был забитым кадетом. После назначения в полк его жизнь круто изменилась. Здесь не было атмосферы кадетского корпуса, здесь были доброжелательные товарищеские отношения. Конечно, были и самодуры среди старших офицеров, но подчинения требовала субординация, и потому оно не было унизительным. И еще были офицерская честь и офицерское братство. Не будь их, остался бы он без выходного пособия. После запойной гулянки они возвращались на свои квартиры и были настолько пьяны, что растеряли в дороге друг друга. Степан, очевидно, поскользнулся и упал, а встать самостоятельно не смог. Что было на самом деле, он не помнил, но ноги его никогда не подводили, он самостоятельно добирался до дома в любом состоянии. От верной смерти его спас встревоженный долгим отсутствием барина денщик. В лазарете сумели спасти ему руки, а ноги не смогли. Командир полка составил рапорт вышестоящему начальству о том, что следствием инвалидности стали полковые учения, проведенные в условиях жесточайшего мороза, а в качестве доказательства приложил рапорт полкового лекаря о количестве обмороженных солдат, находящихся на лечении. В отличие от Степана, они действительно пострадали за царя и отечество.

Прошло достаточно много времени после ухода Натальи, а Степан все еще находился под впечатлением общения с ней. Все чувства в нем обострились, ужаснее казалась инвалидность, всплыли в памяти все унижения, которые ему пришлось перенести, и стало жгуче стыдно за свою трусость и слабость. Но ведь в армии его не считали трусом. Случались же коллизии, и он с честью из них выходил. Нет, это не трусость, это внушенная извне привычка безоговорочно выполнять любое требование. Это заключение несколько ободрило его, он давно приходил к нему, но только теперь окончательно в нем укрепился, не вникая в суть того, что в полку были другие правила. Здесь не нужно было самоутверждаться, здесь все решала субординация.

Отвлекла от противоречивых мыслей его вернувшаяся Наталья.

– Вы все еще в постели, не пора ли вставать?

– А для чего? Какая разница, положение тела сути не меняет.

– Да жить надо. Понимаете? Жить!

– Так я, как видите, еще не покойник. Живу.

– Степан Титович, – впервые назвала она его по имени. – Не надо из проблем делать трагедию. Нельзя плыть по течению, надо самому лодкой править.

– Не вы ли, милая Наталья, – тоже впервые произнес он ее имя, – не более двух часов назад говорили обратное. Вы утверждали, что все мы ходим под Богом и что все предопределено?

– Нельзя все понимать так дословно. Я сказала, что мы вольны в выборе только богоугодного дела, а править лодкой таковым и является. Плыть по течению – значит не служить никому: ни Богу, ни черту, ни людям.

– Что ж, в логике вам не откажешь, – после долгого осмысления услышанного произнес Степан. – Так с чего я должен продолжить жить?

– С костылей, конечно. Я вернусь через десять минут. Одевайтесь.

Она вышла, а Степан по-военному быстро стал одеваться, даже не обратив внимания, что властная интонация в слове «одевайтесь» не принадлежала человеку выше него по званию.

В обучении ходьбе самой большой помехой оказались сапоги. Слишком большие для укороченной ступни, они перегибались там, где она заканчивалась, причиняя сильную боль. Пришлось их снять и ходить в носках. В общем-то на ногах он стоять стал сразу, а вот ходить у него пару дней получалось плохо. На дом вызвали сапожника, он снял мерки и вскоре Степан ковылял по двору и дому в новых сапогах с коротеньким следом, переступая мелкими трудными шагами. Эта походка осталась неизменной до самой его смерти.

Жизнь для Степана стала приобретать краски. Теперь он раз в два дня брился, оставляя небольшую бородку клинышком и усы. Вновь стал пользоваться пудрой и кельнской водой. От водки, боясь уйти в запой, отказался совсем. Он и самому себе не признавался, что все это он делает ради Натальи. Перед обедом ежедневно в ее сопровождении выходили на прогулку. Проходили не мощеной улицей до ближайшего переулка, а пересекали несколько улочек и выходили к березовой рощице. Побродив немного по осевшему твердому мартовскому снегу, возвращались домой. Степан обычно просил Наталью погулять еще, но та неизменно отвечала одно и то же.

– Я невольна в своих действиях. Я не хозяйка, а прислуга. Мне пора накрывать на стол.

– Кухарка накроет, – с тоской в голосе говорил Степан.

– В этом мире у каждого свое место и свои обязанности.

Обычно на этом просьбы и отказы заканчивались, но этот раз Степан с горечью воскликнул.

– Так что, все это будет продолжаться неизменным? Ведь что-то должно меняться.

– Время течет беспрерывно, но остается неизменным. Потому, что оно течет по течению. Лодкой нужно править самому.

Обычно находилось множество тем для разговоров, но этот раз они возвращались молча. Наталья, прямая и стройная, шла немного впереди. Длинная юбка скрывала ноги полностью, и создавалось впечатление, что она плывет. Степан, хмурый и задумчивый, ковылял сзади. Намек был слишком прозрачным, чтобы не понять его. От него требовали действий, но не давали никакой надежды. Наталья не могла не понимать, что нравится ему, но ни взглядом, ни жестом ни разу не выказала своего расположения. Как тут быть? Может, поговорить с маменькой. Нет, она больна своим дворянским происхождением и вряд ли согласится принять в дом крестьянку. Да и сначала надо с Натальей поговорить. Может, ему этот намек просто померещился. Но поговорить с Натальей он так и не решился.

Шло время. Минула будоражащая кровь и сулящая призрачные, но радужные надежды весна, докатилось до середины знойное лето, но ничего в отношениях Степана и Натальи не менялось. Как и прежде, они перед обедом гуляли, а теперь, когда теплые светлые вечера тянулись чуть ли не до полночи, выходили погулять и вечером. С наступлением тепла молодежь городка собиралась в той самой рощице, куда они ходили еще в начале своих прогулок. Степан с Натальей тоже пошли туда, но не были участниками шумного веселья. Они как чужие наблюдали за плясками и играми, слушали после задорных и забористых частушек лирические страдания, а после грустную песню о несчастной женской доле с ее беспросветной нуждой, пьяным мужем и голодными детьми. Дослушав эту песню, Наталья молча развернулась и пошла домой. Степан с трудом нагнал ее.

– Наташа, что случилось? – взволнованно спросил он, едва переведя дух.

Она продолжала идти непривычно быстрым шагом, ничего не отвечая.

– Наташа, – взмолился он, – я не могу за вами угнаться.

– Я же не на поводке вас веду, да и дорогу назад вы знаете, – непривычно резко ответила Наталья, не сбавляя шага.

Степан прекратил бесполезные попытки догнать ее и медленно поковылял в одиночестве, теряясь в догадках. Что могло послужить столь резкой перемене ее настроения? Ведь наверняка не эта грустная песня, Наталья никогда не была сентиментальной.

В столовой Натальи не было. Мать в одиночестве сидела за сервированным столом.

– А Наталья где? – с порога спросил Степан.

– Да вот накрыла стол, сослалась на головную боль и ушла к себе. У вас с ней ничего не произошло? – она пристально посмотрела в глаза сына.

– Что может между нами произойти, – грустно отозвался тот. – Гуляли как обычно, слушали, как девки поют, а потом она вдруг сорвалась и ушла. Меня бросила, – с обидой добавил он. – Не пойму, что с ней случилось.

– Ну, если не обидел, так причина в другом.

– В чем другом?

– Да созрела она, замуж пора, – заключила мать, разливая по тарелкам суп из фарфоровой супницы, словно речь шла не о девушке, а о телке.

– Красивая она и умная, – задумчиво произнес Степан. – Если бы меня полюбила такая девушка…

– Ишь, губы раскатал, – прервала его мать. – Ну и полюбит, а дальше что? Где тебя с ней примут. Ни в одном приличном доме не примут. Вижу я, как ты на нее смотришь. Давно хотела отказать в месте, да привыкла к ней, и ведет она себя прилично, не вешается никому на шею, – закончила она в несвойственной для нее резкой форме, и Степан понял, что теперь у него окончательно отняли мечту.

Обед прошел тихо и как никогда скучно. Некому было ни начать беседу, ни поддержать. За этим обедом Степан решил объясниться с Натальей и передать ей мнение матери насчет его чувств. Ответственность была снята с него, и это придавало смелости.

На следующий день Наталья была прежней. Спокойной, уравновешенной и холодной. Перед обедом они, как обычно, отправились на прогулку.

– Что с вами вчера произошло? – Спросил участливо Степан, как только за ними закрылась калитка.

– Да так, мелочи. Голова вдруг разболелась, мигрень, наверное.

– А нынче как вы себя чувствуете, ведь болезни быстро не проходят.

– Это у господ, а у слуг быстро.

– Зачем вы все время стараетесь себя унизить? – с горечью произнес Степан. – Ведь в доме к вам никто не относится как к служанке. И маменька вас уважает.

– С чего это вы вдруг решили?

– Мы вчера с ней объяснились, и она сказала о вас много лестного.

– Что привело вас к объяснению?

– Я дал ей понять, что вы мне очень нравитесь, а она ответила, вы мне не пара, но она ценит в вас ваш характер и гордость.

– Это скорее оскорбление, чем комплимент, – тихо, словно для себя, произнесла Наталья. – Значит, я словно прокаженная, меня с вами ни в одном приличном доме не примут.

– Откуда вы это знаете? – испуганным шепотом спросил Степан.

– В подобных случаях всегда приводят одни и те же аргументы. Да и вы не таились. Объяснялись довольно громко.

Степан как-то упустил из виду, что столовая находится на первом этаже, а комната Натальи на втором, и испытывал жгучий стыд, ведь он в этом разговоре даже не вступился за Наталью. Он просто молчал, он остался тем же, кем был и в гимназии, и в кадетском корпусе. Дальше они долго молчали, и лишь тогда Наталья робко спросила.

– А я вам действительно нравлюсь?

– Да, – чуть слышно выдохнул Степан. – Я вас люблю, очень, с первой встречи, – уже громче и увереннее произнес он.

– Отчего тогда молчали, не открылись раньше?

– Так вы ж совсем меня всерьез не воспринимали. Да и инвалид я, – грустно добавил он.

– О, дождь начинается, – весело сообщила Наталья, поднимая лицо навстречу каплям, и громко рассмеялась. – Дождь-то грибной, – со значением сообщила она.

Степан находился в полном недоумении. С одной стороны, было слово матери, исключающее всякую надежду, с другой стороны, счастливый смех девушки, услышавшей признание. По возвращении домой промокших, но веселых и отчего-то радостных, их, а вернее Степана, ждало хорошее известие. Хлопоты матери привели к положительному результату, он был принят на службу в земскую управу, в которой всю свою жизнь прослужил его отец. Должность, правда, была значительно ниже отцовской, но лиха беда начало. Дообеденные прогулки прекратились, уклад жизни несколько изменился. Завтраком Степана кормила по утрам кухарка, а в обед и в ужин все было по-прежнему. По вечерам они так же выходили на прогулку. В один из дней, придя со службы на обед, он застал мать дома одну. На его вопрос, где Наталья, она ответила, что с Машей с утра ушли по грибы и что – то задерживаются. Не успела она договорить, как в столовую вошла раскрасневшаяся, с сияющими глазами Наталья.

– Господи, как хорошо-то. Просто сказка, – прямо с порога начала она. – И чего мне в деревне не сиделось! Я уж успела забыть, как по грибы ходят. Правда, далеко пришлось идти. Ближние рощи ребятня успела пройти, ни грибочка не нашли.

– Так хоть на жаркое набрали? – перебила ее Евдокия Ивановна.

– Набрали, конечно, да еще на какое. Два полных лукошка. Еле донесли. Есть хочется-я-я, – добавила она после недолгой паузы.

– Умаялись, поди? – с сочувствием спросил Степан, откровенно любуясь прекрасным оживленным лицом, с которого впервые сошли напускная холодность и строгость.

– Конечно, устали, да еще как. К тому же на открытом месте жара ужасная, а в тени сыро и очень душно. Мы завтра с Машей хотим снова пойти. Евдокия Ивановна, отпустите?

– Идите, – ответила та, подозрительно поглядывая на сына. – А ты на службе-то сегодня был или тоже по грибы ходил? Что-то вы сияете больно оба. Да я это так, с дуру ляпнула, – смутилась она, заметив недоумевающие взгляды сына и служанки. – Я грибы в любом виде люблю. Только чтоб Степан Титович был утром накормлен, и чтобы на обед было что разогреть. Стряпать сама я не стану.

– На этот счет можете не беспокоиться. Мы с Машей вечером все приготовим.

И грибы переберем и промоем. Завтра на ужин Маша их в сметане приготовит.

На следующий вечер, как обычно, Наталья сопровождала Степана на прогулке. На этот раз она была задумчивой и немногословной. Когда в положенное время заскучавший Степан повернул к дому, Наталья удержала его.

– Вы прислушайтесь, тишина-то какая. И ведь это происходит чаще всего летом и именно в момент, когда день еще не закончился, а ночь не началась. Получается ничейный отрезок времени. Если бы научиться управлять временем и завладеть этим промежутком, можно было бы стать властелином мира хотя бы на время.

– Зачем вам это? – искренне удивился Степан. – Придет же такое в голову. Это мальчишкам пристало фантазировать. Да и как можно стать властелином, имея отрезок времени.

– Это не фантазии, и я не мальчик. Это мечта. Хотя время только отмеряет пройденные моменты, оно наделено самой мощной силой. Все, что на земле создается и разрушается, подчинено времени. И еще время – самая умная субстанция. Ведь именно оно дает ответ на правильность или неправильность принятого когда-то решения.

– И творят, и разрушают и человек, и природа в равной мере. Время тут не причем, – возразил Степан. – А вот насчет мудрости времени, мысль интересная, но хоть и говорят: «Время покажет, кто был прав», не время выявляет правого, а конечный результат. Так что ваша мечта – самая настоящая химера.

– Нет, я не согласна, над всем властвует только время. Время способно убить даже неживое. Память, например. Ой, смотрите, какая огромная и лохматая гусеница, – переключилась она на реальность, наступая на гусеницу.

– Господи, – поморщился Степан. – Вам не омерзительно давить живность?

– Нет, не омерзительно, – с вызовом ответила Наталья. – Я потомственная крестьянка, во мне сработал заложенный в меня рефлекс, и я уничтожила вредоносное насекомое.

– А если вредным для вас окажется кто-то крупнее и серьезнее?

– Это сути не меняет, – равнодушным тоном ответила Наталья, подняв к темнеющему небу глаза. – Все, что стоит на пути и мешает продвигаться к цели, подлежит уничтожению. Цель крестьянина – урожай, и он вправе уничтожать все, что ему мешает вырастить его и собрать. Идемте домой. Вон звезды уже высыпали. Загулялись мы нынче.

Возвращались молча. Наталья молчала от того, очевидно, что высказалась, а Степан прокручивал в голове услышанное. И хоть был человеком образованным, никак до конца не мог вникнуть в суть убеждений Натальи. Да и вообще не понимал: убеждения это, жизненный опыт или просто бред девчонки, нахватавшейся верхушек самых разных наук и начитавшейся непонятных для нее умных книг.

Они подошли к дому. Ночь уже вошла в свои права, стало темно, но фасад дома не светился ни одним окном. Не было света и в окне Евдокии Ивановны.

– Что-то у маменьки свет загашен, – с тревогой в голосе сказал Степан, открывая калитку в створе тесовых ворот.

– Да спит, наверное, – беспечно ответила Наталья. – Время-то позднее.

На крыльце сидели Маша и Миша. Она лузгала семечки, а он густо дымил самосадом.

– Маменька где? – сходу спросил Степан.

– У себя, наверное. Они после ужина к себе пошли и не выходили больше. Я все прибрала. У меня везде чистота и порядок, – на всякий случай защитилась Маша.

Испытывая неведомое ему ранее предчувствие, Степан поднялся на второй этаж и вошел в комнату матери. Тотчас раздался его крик с нотками истерии.

– Наташа, Наташа, скорее сюда!

Прошедшая в свою комнату Наталья быстро вернулась и вошла в комнату хозяйки. То, что она увидела, вызвало в ней приступ тошноты. Бледная, с густой синевой вокруг запавших глаз, залитая зловонными испражнениями и рвотой, поперек кровати лежала Евдокия Ивановна. Пальцы рук с синюшными ногтями слегка подрагивали, и только это указывало на то, что она еще жива.

– Наташа, Наташа, – раз за разом повторял Степан, уставившись на нее невидящими расширенными от ужаса глазами.

– За доктором надо послать, – быстро отреагировала Наталья, выходя из комнаты и спускаясь вниз. Отправив Михаила, она назад подниматься не стала, уж слишком мерзким был запах в той комнате.

Доктор, живущий на этой же улице, пришел через четверть часа и лишь констатировал смерть, вызванную отравлением. Он виновато улыбнулся, вот, дескать, пораньше бы, тогда можно было промыть желудок, и, если на то была Господня воля, могли бы спасти. А так, – он безвольно развел руками и написал заключение о смерти, предупредив, что обязан сообщить о смерти из-за отравления в участок.

На службу Степан эти дни не ходил. Был занят подготовкой к похоронам, а потом их проведением. Приходил пристав, допросил всех обитателей дома, особенно пристрастно Машу, поскольку она и собирала, и готовила грибы, но та так искренне была огорчена и напугана, что он оставил ее в покое. В той же манере он попытался допросить и Наталью, поскольку и она была причастна, но был вынужден отступить под напором ее аргументов, эрудиции и интеллекта. То, что ядовитый гриб достался именно Евдокии Ивановне, чистая случайность. Ели их все, в том числе и прислуга. Допрос перешел в приватную беседу, и пристав не нашел причин, из-за которых Наталья могла отравить свою хозяйку. Состава преступления не было выявлено, смерть наступила вследствие непреднамеренного употребления в пищу ядовитых грибов, и дело, так и не начавшись, было закрыто. В положенное время рабу Божью Евдокию отпели в местной церквушке и похоронили рядом с мужем. На поминальном обеде народу было мало, в основном старушки, соседки по улице. Родни у них не было, подруг уже растеряла, осталась одна-единственная. На девять дней пришлось для людности пригласить монашек, но потом и сами были не рады. Их застолье было сродни пьяному. Только страсти разжигал не алкоголь, а пение. После каждой пропетой христианской песни или молитвы они входили все в больший раж, а аппетит их с каждым съеденным куском все увеличивался. Наталья с Марией едва поспевали наполнять моментально пустеющие тарелки. Наконец Наталье это надоело.

– Все, Маша, хватит. Мы все равно не набьем их ненасытные утробы. Убирай все со стола, ставим на стол булочки и кисель. Пора и честь знать.

– Так ведь обидятся. Неловко как-то, люди-то Божьи.

– Ничего, и Божьи должны меру знать. Мы с тобой, не Божьи что ли?

– Так они по-другому…

– Делай, что говорю, – рассердилась Наталья, и Мария покорно принялась забирать тарелки с остатками еды прямо из-под рук монашек. Вопреки опасениям Марии, они восприняли это как должное. Может, они и ели так много потому, что тарелки не пустели, а обижать отказом хозяев они не хотели. Во всяком случае, они с не меньшим аппетитом съели булочки, выпили кисель, дружно поднялись, словно по команде, коротко помолились и удалились, не благодаря за угощение и не прощаясь. На сорок дней Наталья попросила Степана не приглашать их. Помянут сами, и будет. Со смертью хозяйки ничего в раскладе жизни не изменилось. Только время могло внести свои коррективы, оставалось отдаться его течению и ждать.

Глава восьмая

Время отсчитало три года со дня смерти Евдокии Ивановны. Наталья продолжала жить в когда-то принадлежавшем покойной доме, но уже в качестве хозяйки. Процесс перехода из одного качества в другое, более значимое, прошел легко и безболезненно. Через три месяца после смерти хозяйки она поздним вечером вошла в комнату Степана, разделась и легла к нему в постель. Ее девственность не позволила тому судить о ней худо. Он искренне воспринял это как проявление чувств и подарок судьбы. Их нечастые тайные встречи продолжались в течение года, а потом они обвенчались. Свадьбы как таковой не было. Из деревни она никого приглашать не стала, стыдясь лапотников, в городе у нее из родных была только сестра. Ее она и пригласила с мужем. Были еще две ее подруги да несколько офицеров, товарищей Степана. Наталье, как всякой женщине, хотелось шумной и людной свадьбы, чтобы блистать на ней нарядами и красотой, ловить на себе восхищенные взгляды мужчин и завистливые – женщин. Но ничего этого не было, и причин тому было масса. Во-первых, жених – инвалид. С ним много не покрасуешься. Во-вторых, он офицер, а она крестьянка. И в-третьих, и этот пункт перекрыл оба первых, кроме дома, покойная оставила в наследство сумму, которой едва хватило на похороны. Мечты о богатой жизни с балами и зваными ужинами так и остались мечтами. Теперь она тщетно искала выход из создавшегося положения, которое и создала сама. Она в мыслях перебирала десятки способов разбогатеть: от торговли в собственной лавке, что претило ее самолюбию, до разбоя на большой дороге, что его тешило. Будь она мужиком, без всяких сомнений отправилась бы мыть золото. Так и прошли три года в тщетных потугах найти способ разбогатеть. Со Степаном она своим недовольством и мечтами не делилась. Он был существом приземленным, его не манили никакие перспективы. Его устраивало его положение, позволяющее держать прислугу из двух человек и вполне прилично питаться. Дальше этого его запросы не уходили. Он все еще носил свои армейские мундиры, сняв с них погоны. Носил бы и сапоги, подбивая их в сотый раз, если бы ноги были здоровы.

В один из теплых летних дней, в самом его конце, Наталья прогуливалась по городскому базару, заглядывая в лавки и проходя ряды торговцев. Ей особо ничего не было здесь нужно. Она часто приходила сюда просто окунуться в мир контрастов. Здесь можно было увидеть рядом с роскошью нищету, с дорогими французскими туалетами – работы местных портних, рядом с седлами и хомутами – изящные фарфоровые фигурки. Так она переходила из ряда в ряд, из лавки в лавку, отмахиваясь от назойливых приказчиков, пока ее внимание не привлекли три мужика. В маленьком городе привыкаешь к его жителям, и если не знаешь всех, то, по крайней мере, среди прочих сразу узнаешь чужака. Эти были чужаками. Одеты они были, как одеваются фабричные по выходным: в косоворотки, темные костюмы с заправленными в хромовые сапоги брюками, на головах – картузы. Они шли ей навстречу от лавки старьевщика. Идущий в середине пересчитывал деньги. Когда они стали подходить ближе, Наталья услышала раздраженный голос считавшего деньги: «Вот старый скупердяй, мало того, что за гроши все скупил, так ведь еще и опять обсчитал». Уже минуя их замедленным шагом, она слышала, как кто-то предложил вернуться. Больше она ничего не услышала, но, когда оглянулась, мужчины продолжали идти своим путем. Эта встреча отчего-то взволновала Наталью, она стала чаще ходить на рынок, заглянула в лавку старьевщика, куда раньше из-за врожденной брезгливости ни разу не заходила, и была поражена грязью и убожеством этого заведения. Старая одежда была свалена в кучу, отдельными экземплярами висело только то, что еще можно было носить, но что едва ли станут покупать. Отдельно свалены металлические отходы. Наталья брезгливо оглядела все это и вышла. Хозяин лавки то ли грек, то ли армянин, выглянул было из своей коморки, заслышав посетителя, но сразу скрылся, поняв, что посетитель человек случайный. Наталья не разбиралась в различных производствах, знала лишь, что весь этот хлам идет на переработку, а что из него получится потом, для нее было тайной. Но она твердо знала, что больших денег на этом не заработаешь. Что же тогда влечет ее сюда? Она продолжала наблюдать за лавкой и еще раз видела тех троих. На этот раз они шли в сторону лавки, неся на плечах довольно большие мешки, скрылись в ней и довольно долго не выходили, а когда вышли, руки их были свободны, и они чему-то смеялись. Один из них злорадно произнес, проходя мимо Натальи: «Давно надо было прижать его. Теперь будет как миленький». Для Натальи эта фраза не осталась пустой репликой из короткого отрывка чужого разговора. Она поняла, что старику дали понять, с кем он имеет дело. Теперь он не будет больше обманывать. Интересно, есть в этом хоть что-то, что может ей прояснить ход событий. Ведь что-то происходит. Недаром же ее притягивает эта лавка. Она осторожно приоткрыла дверь и заглянула вовнутрь. Никаких мешков она не увидела. Продолжая наблюдать, она сделала еще одно открытие. В лавку периодически наведывался околоточный и выходил оттуда с самодовольной усмешкой на лице.

Все сопоставив, Наталья наконец поняла, что ее так магически притягивает к этой лавке. Деньги, там крутились немалые деньги. Старье было лишь прикрытием. Старик скупал и перепродавал краденое, а околоточный опекал его. Как-то надо сделать, чтобы и она имела право на деньги старьевщика. Чем она хуже других, загребающих деньги чужими руками. Надо как-то познакомиться с этой тройкой. Как говорят люди, старьевщик владеет этой лавкой с незапамятных времен, и наверняка за все это время ее предназначение не менялось. А если это действительно так, то он мог скопить очень большие деньги. Живет он по-нищенски. Одевается в старье, которое скупает, питается хлебом да овощами. Очевидно, он болен скопидомством. Такие могут спать на золоте и помереть с голода. Надо было как-то начинать действовать, но как? Для начала надо было познакомиться с той троицей, но как это сделать, она даже не представляла. Продолжая ходить на базар, она однажды вновь увидела их с большим кожаным саквояжем. Процедура повторилась, только на этот раз они задержались у старьевщика надолго. Очевидно, не сходятся в цене, подумала Наталья, лихорадочно ища предлога для знакомства. Они уже шли ей навстречу, она замедлила шаг, не зная, что предпринять, и в это время услышала насмешливый голос.

– Что, барышня, не мужичка ли ты тут себе подыскиваешь? Больно часто ты нам на глаза попадаешься. Может, я сгожусь, мужик я в этом теле хоть куда, если тебе, конечно, приспичило до не могу. Если я не мил, так вот еще двое, я в обиде не буду, мы, как братья, все делим поровну. Хочешь, мы и тебя по-братски поделим на троих, – громко рассмеялся мужик. Его напарники дружно поддержали.

– Нет, не хочу, – ответила Наталья, сверля говорившего холодным презрительным взглядом. – Я не сука, и мне не нужна стая кобелей.

– Ты, барышня, извини, смутился под ее взглядом мужик. И так видно, что ты не сука. Пошутил я, понимаешь. Ладно, мужики, пошли.

– Постойте, – решительным голосом остановила их Наталья. – У меня к вам дело есть. Стоящее дело.

– А ты кто такая? – пристально посмотрел на нее самый старший из троих.

– Я заказчик, заинтересованное лицо. Хочу предложить вам работу.

– Мы не поденщики.

– А эта работа и не поденная, а почасовая. А оплата годичная.

– Как это? – удивился третий мужик, высокий и стройный.

– Та вот так вот. Поработал часок, а потом год в молоке купаешься.

– Чего ты нам тут сказки рассказываешь, – рассердился Старший. – Иди своей дорогой, а мы своей пойдем.

– Никуда я не пойду, – решительно заявила Наталья. – Я за вами уже два месяца хожу, все не решалась подойти. Вы хоть выслушайте. Дело стоящее. Ей-богу.

– А мы тут при чем? – опять вступил в разговор Старший. – Попроси кого другого. Мы по найму, говорю тебе, не работаем.

– Знаю, как вы работаете, потому к вам и обращаюсь.

– Ну-ну, девонька, с огнем играешь, – с угрозой произнес Старший. – С нами опасно иметь дело, мы ведь и укусить можем.

– Знаю, что с вами опасно, зато со мной выгодно. А кусаться я сама умею, – посмотрела она на старшего недобрым взглядом, и тот не выдержал его, отвел глаза.

– Ладно, послушаем тебя, – согласился он. – Только смотри, – Он угрожающе посмотрел на Наталью, но вновь встретил ее недобрый взгляд и снова отвел глаза.

– Идемте в кабак, сейчас там нет никого, можно спокойно поговорить.

– Ну да, барыня с мужиками в кабаке гуляет. Неплохо придумано, – с иронией произнес Старший.

– Мужики барыне оказали услугу, и она их решила отблагодарить. Не домой же вести мужичье.

– Ну, хорошо, пошли, – после недолгого раздумья согласился Старший. – Только не в кабак, а вон за те склады. Вообще не дело барыне с мужичьем якшаться, тем более на глазах у людей. Ты ступай одна, а мы чуть погодя подойдем. Жди у третьего амбара. Мы скоро.

Оставшись одни, мужики коротко посовещались и пришли к выводу, что ничем не рискуют, что эта дама, или барышня, Бог ее знает, кто она, рискует больше. А на такой риск ни с чем не идут. Выходило, что ей есть что сказать, если, конечно, это не просто взбалмошная дура. Когда они подошли, Наталья медленно прогуливалась вдоль бревенчатой стены амбара. На ее лице не было ни тени страха или сомнения. Выражение было неизменным – холодно-надменным.

– Ну, девонька, выкладывай свой расклад, а мы послушаем, – предложил Старший, постучав в ворота амбара.

– Кого там аллах принес? – донесся изнутри голос.

– Не аллах, а черт принес, – весело отозвался мужик. Послышался шум отодвигаемого засова, в воротах открылась калитка, и из нее выглянул сторож, татарин средних лет с реденькими вислыми усами.

– Нам тут погуторить надо, – сказал Старший.

– Просим в гости, – радушно пригласил хозяин. – Что-то редко заходите к бедному Хабибулле, совсем забыли. Сейчас печурку растоплю, чай пить будем.

– Да постой ты со своим чаем. Нам просто переговорить с человеком надо подальше от людских глаз.

– Заходите, – отступил в сторону погрустневший Хабибулла, пропуская гостей. – О, великий аллах, – воскликнул он, когда после старшего в калитке появилась Наталья, – гурия посетила бедного Хабибуллу при земной жизни.

– Послушай, бедный, – прервал его излияния Старший. – Оставь нас ненадолго, посиди снаружи.

– Хорошо, – покорно согласился тот, закрывая за собой калитку.

– Ну, – посмотрел Старший вопросительно на Наталью.

– В общем, я долго наблюдала за лавкой старьевщика…

– Вот почему она нам каждый раз попадала на глаза, – воскликнул высокий мужик.

– Не перебивай, – резко осадил его Старший. – Давай, – подтолкнул он Наталью.

– Так вот, – продолжала та. – После всего увиденного я поняла, что в этой лавке старье всего лишь прикрытие. Старьевщик перепродает ворованное. Дело поставлено на широкую ногу, а прикрывает его околоточный.

– Ой ли? – засомневался Старший. – Что-то не верится.

– Чему тут можно не верить? – искренне удивилась Наталья. – Тогда объясни мне, каким образом ему удается десятилетиями заниматься этим делом? Объясни.

– Да, – почесал растерянно в затылке Старший. – Тут есть над чем подумать. Мы в здешних местах люди новые и многого не знаем. А прямые доказательства есть?

– После каждого вашего посещения лавки он приходит за мздой.

– И ты это видела своими глазами? Получается, что он знает, где искать краденое. Значит, мы у него под ногтем.

– Значит.

– Так он, может, просто по своим делам заходит. Околоток-то его. Ты скажи, видела, как он деньги брал? Ведь на глазах он этого делать не будет.

– Видела, как он бумажник при выходе прячет, – легко солгала Наталья, уверенная в своей правоте. – Да и вид у него, когда выходит из лавки, как у кота, обожравшегося сметаной.

– Ладно, давай ближе к делу, – улыбнулся Старший, вселив в Наталью надежду и уверенность.

– Старьевщик занимается своим делом всю жизнь. Может, он и не всегда занимался краденым, но в любом случае у него скопилась огромная сумма. Он ужасный скряга и аскет. Такие люди умирают на ложе из золота от голодной смерти. Вот это золото и надо взять. Я не думаю, что это будет сложно. Свои сокровища он хранит наверняка при себе. Такие люди не доверяют никаким банкам, им необходимо постоянно ощущать присутствие золота. Самым сложным в этом деле будет найти эти сокровища. Но если с ним вежливо поговорить, может статься, что он сам отдаст. Хотя это маловероятно. При такой жадности между кошельком и жизнью выбирают кошелек. Хибара его невелика, особо прятать негде. Где-нибудь под полом, скорее всего, зарыто.

– Заставить говорить правду для нас не проблема, – уверенно произнес Старший. – Да и найти что-то в небольшой хибарке – тоже. Ты мне вот что скажи, дорогуша, почему его раньше никто не трогал, если враз можно такой куш сорвать?

– В нашем маленьком городке у воров нет возможности самим сбыть украденное, а старьевщик – единственная такая возможность. Вот его и не трогают, а он, зная это, платит за товар гроши.

– Тут ты как в воду глядела, – согласился Старший. – А твоя-то выгода тут в чем?

– У меня муж – инвалид, а на его пенсию прилично жить не получается.

– Так за одну наводку много не платят. Когда в деле, то да, на равных, а если подельник без риска…

– Наводка – это что? – спросила Наталья.

– Я уж подумал, что ты подосланная, – улыбнулся Старший. – А ты простых вещей в нашей жизни не знаешь. Наводчик, попросту говоря, объект ищет денежный. Так какая твоя роль в этом деле и что ты хочешь иметь?

– Околоточный потеряет дополнительный заработок, а поскольку он в курсе всех дел, это может закончиться очень печально. Выходит, мы должны компенсировать ему потери. Вот этим я и займусь. Значит, делить прибыль придется на пять частей. Вот только сомнение меня тревожит. Вы ведь можете взять все и скрыться. Тогда я за все стану в ответе. Околоточный меня не пожалеет. Ведь его придется предупредить заранее, чтобы избежать следствия. Как я понимаю, старьевщика придется убить. Иначе нельзя, и обнаружить его должен околоточный. У меня есть хоть какая-то гарантия, что вы меня не обманете?

– Гарантий мы не даем, – хмуро ответил Старший. – Мы не шпана. У нас есть свои законы и воровская честь. За обман подельника у нас одно наказание – нож или заточка в бок. Раз ты идешь на риск, значит с нами. Да, баба ты непростая, – добавил он, покачивая головой. – Ты часом не ведьма? – натянуто улыбнулся он.

– Ведьма, не ведьма, а план мой осуществим, и если все сделать правильно, то все закончится благополучно, – подвела итог Наталья, внимательно разглядывая обретенных товарищей. И вдруг заметила, что все трое совсем еще молоды и что они всего лишь играют роли мужиков средних лет. Причем играют очень искусно. – Так как, принимаете вы его или нет?

– Дело непростое, – ответил Старший. – Нам надо все проверить и обдумать. Жди, мы тебя предупредим, если возьмемся за него, – закончил он, поднимаясь. – Пошли, ребята.

Снаружи было ослепительно светло, и Наталья невольно зажмурила глаза. Голова закружилась, ноги предательски обмякли, и она прислонилась к стене амбара. Хабибулла сидел на корточках под стеной. При их появлении он проворно поднялся.

– Уходите, – обреченно сказал он. – А чай когда пить будем? Обижаете бедного Хабибуллу. Ой, что вы сделали с моей гурией? Совсем белая, – с искренним участием произнес он. – Что с вами, сударыня?

– Голова от свежего воздуха закружилась, – ответила Наталья, освобождаясь от нервного перенапряжения. – Уже прошло. До свидания. Всего хорошего, – попрощалась она и пошла в сторону дома.

– Вот это баба, – восхищенно произнес Высокий. – Ей бы на малине банковать, а не за инвалидом ухаживать.

– Надо еще проверить, есть ли этот инвалид. Да и вообще надо за ней присмотреть. Хоть и гладко она все говорила, но береженого Бог бережет, – сказал Старший. – А баба она действительно кремень. Страшно ведь было, а она ни слухом, ни духом не выказала. Ладно, присмотримся, проверим все, тогда и решим.

Наталья была уверена, что сделка состоялась, но предпринимать что-то пока не решалась. Ей предстояла трудная задача. Нужно было как-то выйти на околоточного. Хоть она и говорила вполне уверенно, что решит эту проблему, на деле еще не знала, как это сделать. Если послать анонимное письмо и припугнуть разоблачением, он едва ли отреагирует. Свои дела он обделывает без свидетелей. Предложить сделку напрямую – не дурак, не примет. Можно и на самотек все пустить, сказать, что договорилась. Откуда они узнают, что это враки? В таком случае ей достанется две доли. Соблазн был велик, но тогда и риск увеличивался вдвое. В случае разоблачения ей грозил нож в бок, как этого требует их закон. Она и мысли не допускала, что теперь он и ее. Так и не придя ни к какому решению, она решила ждать известия. Может, еще и не согласятся, чего голову заранее морочить. Однако провидение шло ей навстречу. Днем на базаре к ней подошел тот высокий и сказал, что они согласны. Дело теперь за ней. Она пообещала решить все проблемы в ближайшее время и сообщить им. Домой возвращалась в полном неведении, что предпринять. Перебирала десятки самых невероятных вариантов. Даже представила себя в постели с этим полицейским, и, хотя он был еще молод и даже симпатичен, ее передернуло от этой картины. Эта сторона жизни ее совсем не волновала. Свои обязанности она справляла неохотно и крайне редко. Степан поначалу обижался, потом стал искать причину в себе, но, имея определенный опыт, пришел к выводу, что причина в ней одной и смирился. Додумавшись до того, что разболелась голова, она прилегла на кровать и незаметно заснула. Разбудил ее вернувшийся со службы Степан.

– Наташа, у нас гость. Приведи себя в порядок. Представляешь, сегодня в земской управе встретил однокашника по кадетскому корпусу. И знаешь, кем он служит? Околоточным в соседнем околотке. Он тогда не закончил корпус. Что-то у него со здоровьем не в порядке было. Ты спускайся к нам. Я пока распоряжусь стол накрыть.

До Натальи дошло только одно слово – околоточный. Сначала она обрадовалась, но после подумала, что в городе несколько околотков. И необязательно, что это именно тот, кто ей нужен. Но стоило ей спуститься в гостиную, как все ее сомнения развеялись. На диване, закинув ногу на ногу, сидел вальяжный господин, именно тот, что заходил в лавку старьевщика.

– Вот, Наташенька, знакомьтесь, Тюнин Игорь Никитович, – представил гостя Степан.

– Очень, очень приятно, – резво поднявшись с дивана и целуя протянутую руку, произнес Игорь Никитович. – В нашем забытом Богом захолустье нечасто увидишь такую красоту. Повезло тебе, Степан Титович. Обладать такой женщиной – редкое счастье. Как это мы раньше не встретились. Городок-то маленький. Казалось бы, все на виду, да вот, поди ты, не пересекались наши дорожки до сего дня. Оказывается, и у нас могут случаться приятные неожиданности. А я все никак не женюсь. Не встретил еще женщины, из-за которой не жалко было бы лишать себя свободы. Вот переберусь в губернский город, тогда всерьез займусь женитьбой. Без этого карьеры не сделаешь.

– А что, есть такая возможность? – без особого интереса спросил Степан.

– Рапорт давно подал, да дело идет ни шатко ни валко. Мзда хорошая требуется, а с моим окладом много не дашь.

– Разве у околоточного нет других возможностей заработать? – спросила Наталья.

– Что вы имеете в виду? – подозрительно прищурился гость.

– Я полагаю, кто мзду платит, тот и сам берет. Это же закономерно.

– В логике вам не откажешь, – засмеялся Игорь. – Вот только дают меньше, чем отдавать приходится. Субординация, понимаете ли.

– Прошу к столу, – пригласила Наталья, видя, что кухарка закончила накрывать стол. – Вы, Игорь Никитович, что предпочитаете, водочку или коньяк?

– Мы люди русские, патриоты, а потому употребляем исконно русское. Зовите меня просто Игорем. Ни к чему эти условности.

– Хорошо, – легко согласилась Наталья, разливая по рюмкам водку. – Вы, Игорь, отведайте холодца. Маша отлично его готовит из курицы и свиных ножек.

На некоторое время за столом воцарилась тишина, нарушаемая стуком вилок и ножей. После третьей рюмки, когда первый голод был утолен, разговор возобновился.

– Вот вы, Наталья, про мздоимство начали говорить. А ведь это настоящее бедствие. Вы и представить себе не можете, каких размеров оно достигло. У людей это стало привычкой. Без подачки ни один не приходит на приемы к начальству. Вот и получается, что раз нижестоящие по чину берут у ходатаев, они обязаны делиться со своим начальством, иначе делу не будет дан ход. А поскольку дают все, то и преимущества никто не имеет. Так что все погрязли в этом деле и варятся в собственном соку. А ты, Степан, тоже берешь?

– Должность моя ничего не решает. С посетителями я не работаю. Мое дело – бумаги, делопроизводство. Так что довольствуюсь только положенным мне окладом. А вот у тебя, я думаю, возможностей непочатый край.

– Да какие у полицейского возможности? Так, мелочи одни. Народишко-то в нашем городке небогатый. Если даже и поможешь кому, отблагодарить должным образом не в состоянии. Вот в губернском городе есть простор. Там можно развернуться, а тут и карьеру не сделать. Жди, когда твой начальник в отставку уйдет или помрет на работе. Тогда, может быть, и займешь его место. Только протекции у меня никакой нет. Так что быть мне околоточным пожизненно.

– Да и в большом городе система та же. Там тоже рука руку моет. Не пойму, почему ты решил, что там ты продвинешься по службе быстрее, – откровенно удивился Степан.

– Есть у меня там добрый знакомый. У него большие связи, но за хорошую должность платить надо соответственно, а у меня таких больших денег пока нет.

– Ну, деньги достать не проблема, даже большие, – вступила в разговор Наталья, внутренне ликуя. Разговор шел в нужном ей русле. Оставалось только подтолкнуть Игоря к откровению. – Ведь все сводится к морали. Есть люди, не способные взять чужого, а другие и глазом не моргнут. Таким все дается легко, и совесть их не мучит, спят спокойно. Что-то вы не пьете, давайте-ка за удачу выпьем, – предложила она, поднимая свою рюмку. – Сейчас Маша горячее подаст. Жаркое из гуся.

Игорь задумчиво повертел в руке рюмку, потом опорожнил одним глотком.

– Боюсь, что я вас не понял, Натали, – на французский манер назвал он ее и поставил на стол свою рюмку. – Деньги, как известно, на дорогах не валяются. Что вы имели в виду?

– Только то, что сказала. Что тут неясного. Есть люди, способные на поступок, а есть – нет. Если вы способны на поступок, остается найти объект и действовать.

– Что-то уж очень все у вас просто. Вы предлагаете совершить преступление, верно я понял?

– Ну, если говорить языком полицейского, то да. Но вы ведь не считаете преступлением покровительство ворам.

– Каким таким ворам? – прищурил глаза Игорь. – Что-то вы не договариваете.

– Буду с вами откровенной. Вам нужны деньги, мне тоже. Есть способ их раздобыть.

– Преступным путем, конечно, – с сарказмом произнес Игорь. – Что-то у нас разговор пошел не в ту сторону.

– Да нет, как раз в ту. Вы сами завели его и откровенно признались, что нуждаетесь в деньгах совсем не для благотворительных нужд. А ворам вы покровительствуете. Это аксиома, и вы прекрасно это знаете. Если хотите, я даже назову, с кого вы мзду берете и кого при этом покрываете.

– Что вы хотите от меня? – резко произнес Игорь. Вся его вальяжность и лоск словно испарились, он вдруг стал самим собой: обыкновенным полицейским грубым и неотесанным, привыкшим унижать людей подвластных, бесправных. Наталья почувствовала это так остро, что стала обращаться с ним адекватно.

– Я хочу всего лишь заручиться вашей поддержкой в одном пикантном деле. Многого от вас не потребуется.

– За кого вы меня принимаете! – истерично произнес Игорь. В его глаза горели откровенной злобой.

Наталья посмотрела в его глаза долгим презрительным взглядом. Игорь не выдержал его и сник, поблек. Теперь он уже не был ни вальяжным господином, ни грубым полицейским. Он стал никем.

– Так что вы, в конце концов, хотите от меня? – устало спросил он уже без всякого апломба и посмотрел на Степана. Тот растерянно пожал плечами.

– Степушка у нас святая невинность, – пояснила Наталья. – Он не при деле. Его устраивает то, что он имеет, это меня не устраивает, и я сама решила действовать на свой страх и риск. Старьевщик, с которого вы имеете некоторый доход, в ближайшее время умрет, без явных признаков насилия. Вы должны сделать так, чтобы никакого следствия по этому делу не начиналось. Думаю, это будет нетрудно, он уже стар. А вы получите то, что поможет вам устроиться на новом месте.

– А если я откажусь?

– Да куда ты денешься!? – С откровенным презрением и издевкой воскликнула Наталья. – Как миленький будешь делать то, что я тебе скажу.

Лицо Игоря пошло красными пятнами, в глазах снова вспыхнула откровенная злоба, но полный превосходства взгляд Натальи остудил его.

– Если вам трудно пойти на сделку в том виде, в каком она есть, считайте, что вы покарали преступника данной вам властью. Это облегчит вашу совесть, – с иронией сказала Наталья. Но Игорь не заметил иронии, он воспринял это как руководство к действию. – Я сообщу вам, когда дело будет сделано, – подвела черту Наталья.

Дальше ужин проходил молча. Игорь много пил, и, лишь опьянев, вернулся к прерванной беседе.

– А что, много я с этой акции буду иметь? – с пьяной непосредственностью спросил он.

– Я еще и сама не знаю, но думаю, что достаточно. Иначе я не стала бы рисковать.

– Наташа, это действительно опасно? – встревоженно спросил Степан. – Зачем тебе все это? Ведь живем, не бедствуем.

– Тебя это не касается, а за меня не беспокойся. Надоела мне эта жизнь без бедствий.

Проводив поздним вечером совсем отяжелевшего гостя, Наталья помогла Маше убрать со стола и ушла в спальню. Степан попытался, было, вернуться к разговору, но Наталья оставила его без внимания, посоветовав не забивать голову ненужными ему проблемами, и он обиженно замолчал, укладываясь к ней спиной. Наталья нехотя погладила его по голове. В ее начинании нужны были союзники, хотя бы умеющие просто молчать. Степан на короткую ласку отозвался моментально. Его жадные руки и губы ласкали ее тело нежно и настойчиво. Потом была короткая страстная атака, принесшая удовлетворение и чувство нежной благодарности. Уже лежа рядом, он поцеловал ее в плечо, погладил по руке и, осчастливленный, моментально заснул. А Наталья еще какое-то время перебирала в памяти детали разговора и пришла к выводу, что выиграла по всем статьям. Игорь был теперь в ее руках. Заснула она с самыми радужными надеждами.

Глава девятая

После наступления ранних осенних сумерек, когда улицы опустели, в лавку старьевщика негромко постучали условным стуком. Семидесятидвухлетний старик, неопрятный, одетый в старье, отпер дверь. На пороге стояли трое подельников, в последнее время основных его поставщиков краденого. Появились они в здешних местах сравнительно недавно. Никто ничего о них не знал, но старику удалось кое-что выяснить через блатных. Ему рассказали, что из Читинского острога бежали минувшей зимой четверо заключенных. Трое закоренелых преступников и деревенский увалень, попавший в острог за чужие грехи. Бежали они вчетвером, но объявились за тысячи верст от места побега уже втроем. Куда подевался четвертый, голову ломать не приходилось. Без харчей далеко не убежишь. Успех побега был обеспечен тем, что они бежали в метель. Шансов выжить в таком случае было минимум, но возможность успеха возрастала многократно. Они выжили. В то время прошел слух о налете на обоз из Китая. Скорее всего, это была их работа. Во всяком случае, в городке они появились при деньгах и с документами. Здесь отпустили себе длинные бороды, взяли за привычку сутулиться и ходить тяжелым шагом, имитируя солидный возраст, хотя старшему из них было не более сорока.

Гости отстранили старика и прошли через лавку в жилую комнату. Старик, привыкший к такому обращению, запер дверь и последовал за ними. Всю обстановку комнатки составляли железная жесткая кровать, застланная неопределенного цвета выгоревшим одеялом, небольшой покрытый запятнанной скатертью стол, пара табуреток, навесной шкафчик для посуды и маленький одностворчатый гардероб. Завершала обстановку голландская печь, сложенная обогревателем в лавку. Она весело гудела, в чугунке что-то варилось.

– С чем, соколики, пожаловали? – осведомился хозяин, поглядывая на саквояж в руках высокого. Тот раскрыл его и выставил на стол бутылку водки и каравай хлеба.

– Это еще к чему? – недовольным, строгим голосом спросил старик. – Я разве разрешал без дела ко мне заходить. Нечего светиться. Не шпана какая-нибудь, понимать должны.

– Да брось ты свои опаски. На дворе темень, ни одной живой души не встретили, – успокоил его Старший. – Прощаться мы с тобой пришли. Решили перебираться на новое место. Достаточно здесь наследили.

– Жаль, – откровенно огорчился старик. – Ребята вы фартовые, иметь с вами дело – одно удовольствие. Уйдете, завянет мое дело. Не найду я вам замену. Местное-то жулье по мелочам промышляет. Иногда такое приносят, что только на вторичное сырье и годится. Жаль, очень жаль.

– Да, ты на нас неплохо нажился, – без всякой интонации произнес Высокий. – Меру надо знать. У тебя стаканы-то хоть найдутся?

– Найдутся, – хмуро ответил старик. – А вот денег я чужих никогда не считал и вам не советую, – добавил он, доставая из шкафчика кружку, две чайные чашки со сколотыми краями и граненый стакан.

– А чего тебе чужие считать, когда свои куры не клюют, – продолжал гнуть свое Высокий. – Нам-то ты гроши за товар платишь.

– Сколько могу, столько и плачу. В этом деле люди мы самые маленькие. Вот если я гроши заплачу участковому приставу, тогда будет катастрофа. Перекупщики тоже цену сбивают, как могут. Ворованное, мол, жаловаться не пойдешь, радуйся тому, что дают. Так что, как не ряди, а больших денег на этом деле не заработаешь. Сами видите, как я живу. Мог бы, конечно, немного приличнее, но стезя обязывает.

– Вот мы и пришли узнать, насколько приличнее ты мог бы жить, – сказал Высокий, разливая водку. – Давайте выпьем, а потом о деле поговорим.

Гости дружно выпили и закусили, руками ломая хлеб. Старик пить не стал, глядя на гостей встревоженными глазами.

– Так вы, часом, не грабить ли меня пришли? – вкрадчиво спросил он. – Если так, то не дело вы, ребятки, надумали. Бог вам судья, но я на своем веку вашего брата перевидал столько, сколько вам и не снилось, и ни у одного даже мысли не появилось меня ограбить, потому, как видели они дальше вас. Не одни вы от меня кормитесь. Не понравится это многим. В нашем мире ведь тоже законы существуют, приговорят вас блатные. Сам – то я против вас бессилен.

– Деньги нам нужны, а на блатных нам наплевать, мы сами по себе. Отдай добром, и разойдемся миром. Ты же на ладан дышишь, а на тот свет деньги не заберешь, – миролюбиво произнес Старший.

– Что отдам, что не отдам – все едино. В живых не оставите, кары побоитесь. Ищите, – обреченно произнес он, понимая безвыходность своего положения.

Хоть в ворах он ходил недолго, промышляя карманными кражами, но законы блатного мира знал и почитал. После одной удачной кражи купил на базаре лавку и под видом старьевщика стал скупать и перепродавать краденое. Дела быстро пошли в гору. Теперь с одной партии ворованных вещей он порой зарабатывал больше, чем карманными кражами за месяц. Он пристроил к лавке жилую комнату и стал постоянно жить на базаре. Имея приличный доход, он боялся жить на широкую ногу. Ведь каждому было ясно, что старьевщику это не по карману. Так его любовью и страстью стали деньги. Он любил их больше всего на свете, их наличие позволяло с презрением относиться к тем, кто из кожи лез, выставляя себя состоятельным. Ему было достаточно знать, что он богаче многих в городке, чтобы жить и ощущать себя выше других. Его богатство тешило его самолюбие сильнее всякой славы. И вот теперь его хотят лишить смысла жизни, уверенности в себе, радости. В нем еще оставалась крупица надежды, ведь он был нужен в этом мире, да и как можно идти против заведенного порядка. В этом забытом Богом уголке он был единственным посредником между покупателем и вором. С его смертью сломается годами отработанная система.

– Я только одного не пойму, – со слабой надеждой продолжал он. – Я ничего не нарушил. Плачу по обоюдному согласию после торга, дорогу никому не переходил, не стучал и не крысятничал. Так за что меня приговаривать? Ведь это не понравится кое-кому из власть имущих людей, – пустил он в ход последний аргумент.

– Что-то ты слишком высоко себя вознес, – сказал Старший. – Кто ты такой, чтобы тебя приговаривать. Нам нужны деньги, и мы их возьмем в любом случае. Тебе лучше без всякой мороки для себя отдать их. Пожил, дай и другим пожить.

– Это я-то пожил, – с горькой обидой произнес старик, в раз вдруг осознав, что его богатство затмило ему настоящий свет в окне. Вот он уже стоит на пороге вечности, а в его жизни, оказывается, ничего не произошло. Он просто родился, а теперь просто умрет. Это же равносильно умереть во время родов. От безысходной предсмертной тоски и разочарования в силе своего богатства старик молча заплакал. Он стоял посреди своего крохотного грязного жилья, печально смотрел на непрошеных гостей, и по его щекам медленно скатывались мутные слезы.

– Что это тебя так разобрало? – спросил Старший. – Я же говорю: с собой в могилу не заберешь. Чего так убиваться. Ты лучше скажи, где деньги хранишь. По-хорошему скажи, а не то пожалеешь, – с откровенной угрозой предупредил Старший.

– А ты меня не пугай. Нужны деньги – ищи, – вдруг решился на крайность старик. – Ведь ничто итога не решает.

– Итог решает многое, – мягко сообщил Высокий. – Дело идет теперь не только о жизни или смерти. Дело теперь идет о том, как ты умрешь. Мы не заканчивали пансионов благородных девиц, и нам вообще претит благородство. Мы на все способны, на любые меры.

– Пытать будете, – равнодушно констатировал старик. – Дело ваше. Мне уже, кроме смерти, ничего не страшно. Да и она неизбежна.

– Это точно, – согласился Крепыш, ломая указательный палец правой руки старика в суставе. – Только умереть-то можно по-разному. – Старик сдавленно охнул. На побледневшем лице выступили капельки пота. – Говори, пальцев-то десять. Все равно не выдержишь, скажешь.

– Ты аккуратнее, – напомнил Старший. – Никаких следов чтобы не было. Предупредили же.

– А их и не будет, – пообещал Крепыш, ставя на место вывернутый наружу палец и ломая другой.

Старик словно окаменел. На этот раз он даже не охнул, и Крепыш, безрезультатно сломав еще один палец, решил поменять метод. Он открыл топку прогорающей печи, подбросил дров и положил на огонь кованую кочергу. Когда она накалилась докрасна, приказал Высокому:

– Клади старика поперек кровати да зад ему заголи. Раз не должно быть никаких следов, придется так действовать.

Старик не сопротивлялся. Когда раскаленный металл вошел в его тело, он не выдержал боли, забился всем телом и пронзительно закричал. Крепыш вогнал кочергу до самого загиба, и крик резко оборвался. Старик обмяк и стал сползать на пол.

– Да ты его прикончил, – воскликнул Старший. – Теперь искать замучаемся.

– Вот и хорошо, что сам помер, убивать не придется, – успокоил его Крепыш. – Сердце, видать, слабое было. Ладно, все равно ничего не сказал бы. Он ради денег жил, где уж тут добровольно отдавать.

Натянув на старика штаны, Крепыш уложил его на кровать, кочергу снова сунул в огонь. Когда на ней сгорели следы человеческой плоти, поставил на металлический лист, прислонив к печи.

– Начнем искать или сначала водку допьем? Тут какое-то варево в чугунке сварилось. Чего добру зря пропадать. Время у нас много, вся ночь впереди.

Застолье длилось недолго. Дух смерти витал в комнатке, угнетая даже таких видавших виды людей. Да и запах паленой плоти не способствовал аппетиту. Выпив и похлебав похлебку прямо из чугунка, принялись за поиски. Сначала перерыли постель старика, на время опустив его на пол, потом простучали пол, обыскали посудный шкафчик и гардероб. Всю их добычу пока составлял лишь старенький кошелек хозяина с полусотней рублей в банкнотах и медных деньгах. Но его решили не трогать, раз уж приказано не оставлять следов, хотя для полунищего старьевщика эта сумма была довольно значительной. После беспочвенных поисков вернулись к недопитой водке. Поскольку в комнатке было всего два табурета, а на кровати лежал труп хозяина, Крепышу приходилось пить и закусывать стоя. На этот раз, взяв кружку с водкой, он отошел к единственному окну и присел на низкий подоконник. Широкая доска под ним слегка выдвинулась под тяжестью его тела. Выпив водку, он победно заявил:

– А тайничок-то под моим задом.

Доска подоконника легко выдвинулась, открыв довольно просторный тайник. Деньги лежали пачками, рассортированные по достоинству.

– Да здесь тысячи, – восхищенно воскликнул Крепыш, выкладывая деньги на стол. – Ну что, будем сматываться?

– Я не думаю, что это все, – уверенным тоном заявил Старший. – Этим тайником он пользовался постоянно. Так сказать, текущие счета. Основной капитал такие люди хранят в золоте и драгоценностях. Еще надо искать, – взяв со стола керосиновую лампу, он принялся методично осматривать углы и стены. Покончив с этим, перешел к печке, но и здесь ничего не обнаружил.

– Надо и в лавке поискать, – предложил он.

– Не станет он прятать в ней. Там посетители бывают, такие куркули всякую малейшую опасность исключают, – возразил Высокий. – Здесь искать надо. Подпол все же должен в доме быть. Хранит же он где-то овощи зимой.

– На кой они ему сдались, – отозвался Старший. – У него ни кола, ни двора. Да и много ли одному надо. С его-то деньгами еще и запасы делать. Вот тайник под полом может быть, но мы же все доски простучали. Все намертво прибиты. Это весь пол поднимать надо, а на это у нас нет времени. Что делать будем? Ведь точно еще тайник есть. Давайте-ка еще раз пол прощупаем. А ну, помогите стол переставить, под ним надо еще раз проверить, – попросил он, берясь за столешницу. Та оказалась неожиданно толстой, что скрывала свисающая скатерка, а стол слишком тяжелым для своих небольших размеров. Старший сдернул со стола скатерть и внимательно осмотрел столешницу. Она оказалась двойной. После долгих манипуляций ему удалось сдвинуть верхнюю доску. То, что открылось их взорам, поразило их до немоты. Почти по всей открывшейся поверхности тонким слоем были выложены золотые червонцы.

– Вот это да! – воскликнул Крепыш, обретая дар речи. – Может, пошлем подальше эту бабу вместе с приставом? – вопросительно посмотрел он на Старшего.

– Да нет уж. С фараонами шутки плохи. Опять в бега ударяться придется. Надоело, я уж и не помню, как при рождении меня назвали. Сколько раз документы приходилось менять. Лучше уж поделиться честно. Естественно, кто сделал дело, тому и карты в руки. Никто ведь не знает, сколько здесь оказалось денег. Все, наводим порядок и уходим, – закончил он, бросая в раскрытый саквояж вслед за червонцами опустошенную бутылку.

Глава десятая

Наталья томилась в неизвестности. Она не очень-то верила в воровскую честь, хотя ее и заверили в незыблемости воровских законов. Законов никаких она не знала, а воров и бандитов отчаянно боялась. Но желание стать богатой было сильнее этого страха. К счастью, все ее опасения оказались напрасными. Вскоре после дела она получила свои четвертую и пятую части, как она предполагала. Принес их парнишка в корзинке со сладостями и орехами, сказав, что это в подарок от кавалера. Сначала Наталья не поняла, поскольку кавалеры не были целью ее жизни, но когда проверила содержимое, то под гостинцами обнаружила толстую пачку денег в купюрах. Таких денег она еще не держала в руках. Для нее это было целое состояние. Она спрятала деньги и стала выжидать. Прошли дни, недели, миновал месяц. Ничто не нарушило застойной жизни захолустья, живущего слухами и сплетнями. Пристав не напоминал о себе. Смерть старьевщика осталась незамеченной. Лишь торговки на базаре обсуждали неслыханно большую сумму денег, обнаруженную в кошельке покойного околоточным приставом и не утаившим ее. При этом каждого окрестили тем, чего он заслуживал. Если первого, несмотря на то что об умерших плохо не говорят, назвали скупердяем, прожившим жизнь в нищете при таких деньгах, то второй – для одних был героем, а для других круглым дураком, не сумевшим воспользоваться случаем. Денег хватило и отпеть, и похоронить старьевщика, и организовать поминальный обед. При этом большая часть их отошла еще и земской казне. Встречаться с околоточным Тюниным у Натальи не было ни малейшего желания. Людей подобного рода она откровенно презирала. Отсчитав от полученной суммы четвертую часть, она, набравшись опыта своих подельников, отправила околоточному. Для покупки приличного поста денег теперь у него хватало.

Прошло еще несколько месяцев, прежде чем Наталья решилась тратить деньги. Первым делом она сменила свой гардероб и гардероб Степана. Теперь он ходил по выходным не в затертых от времени военных френчах, а в превосходном костюме-тройке и лаковых ботинках. В доме был сделан ремонт, завезена новая мебель и пианино. Не меньше одного раза в месяц Наталья стала устраивать приемы наподобие светских. На этих вечерах она усаживала Степана за пианино, и он был вынужден развлекать гостей, хотя играл не очень хорошо. К счастью, среди гостей не было больших мастеров и ценителей музыки, поэтому слушали его с удовольствием. Наталья тоже, было, решила научиться игре, но оказалось, что у нее совершенно нет музыкального слуха. В довершение всему она наняла себе горничную. Раньше ей самой приходилось помогать в уборке Маше, которой и на кухне хватало работы. Теперь она стала настоящей барыней. Эту горничную рекомендовал один из сослуживцев Степана. Даже не рекомендовал, а передал коллегам просьбу своего хорошего знакомого пристроить его дочь, засидевшуюся в невестах до тридцати лет. В последнее время Наталья часто возвращалась к этой теме, поэтому, когда Степан за ужином рассказал об этой просьбе, Наталья попросила пригласить ее для знакомства. Она ожидала увидеть очень некрасивую молодую женщину, которую никто не захотел иметь женой, но вместо этого увидела довольно симпатичную, немного скованную девушку. Беседа выявила, что она ограничена умственно, но не на столько, чтобы не взяли замуж, а то, что она засиделась в девках, вовсе не было ее заслугой. В двенадцать лет она потеряла мать, которая умерла во время очередных пятых родах. Как старшая, она и заменила младшим мать. Отец, правда, через год после смерти матери женился, но мачеха вскоре после свадьбы родила, раскрыв этим досвадебную связь, и занялась своим ребенком, не обращая внимания на пасынков. Вот и легли на ее плечи все домашние заботы. Периодически к ней засылали сватов. Но отец каждый раз отказывал им. Позже, когда младшая подросла, ее уже никто не сватал больше. А теперь, когда младшую выдали замуж, она стала не нужна. Мачеха так и сказала отцу: «Нечего ей задарма хлеб есть, по хозяйству теперь и сама справлюсь, а детей поднимать надо». После первенца она еще троих родила. Вот отец и хочет определить ее в прислуги, от лишнего рта избавиться. Должность у него самая низкая, оклад соответственный. Рассказывала она все это спокойным ровным голосом, воспринимая, очевидно, подобное отношение к себе как должное, и Наталья невольно подумала, что бы сталось с ней, останься она в деревне, где правила еще жестче. Девушка подходила по всем статьям, если судить с ее слов, но лгать ей не было резона. Если она лентяйка или ничего не умеет делать, выставить ее можно в два счета. Так Анфиса обосновалась в их доме, о чем Наталья не жалела.

Прошло около месяца с того дня, как в доме появилась горничная, когда кухарка Маша, вернувшись с базара, принесла интригующую новость.

– Ох, Наталья Николаевна, что на базаре творится, – восторженно начала она, лишь Наталья зашла на кухню. – Помните, с год назад старьевщик умер, еще люди говорили, что при покойнике уйму денег нашли. Так вот его лавку до сих пор никто не купил. Да и кто позарится на этот сарайчик. В земстве решили ее сломать, прислали рабочих, те и принялись за работу. Окно стали выставлять, а там в подоконнике тайник. Тайник, правда, пустой, но полиция говорит, что в нем деньги хранились, и причем очень долго. Как они это узнали, не знаю, но вроде как обнаружили пыль денежную. Какая пыль может быть от денег, болтают люди всякую чушь.

– А полиция-то тут при чем, они, что, тоже ломали лавку? – с искренним удивлением спросила Наталья.

– Так я же говорю, тайник нашли, пустой, значит, старика ограбили и, может, даже убили. После того, как рабочие сообщили о тайнике, полиция стала наблюдать за разборкой лавки. И что вы думаете, нашли еще один тайник пустой, а еще один со сгнившими деньгами. В труху превратились. Но самое главное, когда сняли пол, полицейские заставили рабочих землю под ним копать и те нашли настоящий клад. Шкатулка деревянная, покрытая воском, полная всяких драгоценностей. Вот рабочие убивались, что в полицию сообщили. Но их сам городской пристав обещал наградить. Каждому по пять рублей дадут. Повезло же мужикам, такие деньги за плевую работу!

– Почему решили, что старика убили? – пряча охватившую ее тревогу, спросила Наталья. – Он же старым был, сам умер.

– Это так тогдашний околоточный решил, он первым старика обнаружил. А теперь бабы говорят, что не зря он вскоре после этого исчез. Его это рук дело, он старика ограбил. Убивать-то, может, и не убивал, дед и взаправду сам умер, а вот ограбить мог. Кто ему помешает. Еще бабы говорят, что он нарочно деньги, что при старике были, не взял. Это чтобы людям глаза отвести.

– Да, что только на свете не творится, – задумчиво произнесла Наталья, – а мы живем и ничего не знаем. Ведь этот околоточный пристав у нас обедал незадолго до этих событий. Если за него возьмутся, могут и нас замарать. Ты помнишь его, Маша?

– Это тот господинчик, который сначала барином был, а потом как мужик напился? Надо же, а я и не знала, кто он. Бабам на базаре расскажу, так не поверят.

– Зачем тебе это надо, – возмутилась Наталья. – Я же говорю, общение с такими людьми на пользу не идет. Выходит, и мы такие же.

– Да полно вам, Наталья Николаевна, я что, дура какая, не понимаю. Да и напрасно вы волнуетесь, рука руку моет. Ведь не зря же начальник полиции рабочим такие бешеные деньги пообещал. Шкатулочку по начальству поделят, и все будет шито-крыто. Никто того господинчика тревожить не станет, он свою долю взял, они – свою.

– Да, Машенька, ты не дура, ты умница, – успокоила Наталья. – Ты позже зайди ко мне, платье примеришь то, что по весне сшили. Тебе оно тогда понравилось, а я его больше не надену, надоело.

– Ой, спасибочки, Наталья Николаевна, – восторженно воскликнула Маша. – Век за вас молиться буду.

Хотя рассуждения Маши были вполне логичны, тревога поселилась в душе Натальи, но что предпринять, она не знала. Оставалось только ждать. За подельников она не опасалась. Если даже Тюнин их знал лично, это ничего не меняло, а вот с Натальей он имел прямой контакт. Но ведь разговор шел без свидетелей, успокаивала она себя, Степан против и слова не скажет. Хотя он привык подчиняться, ему прикажут правду говорить, он и скажет, и не потому, что трус, а потому, что так воспитан. Это заключение поселило еще большую тревогу, она впервые пожалела об этом качестве мужа, которое автоматически становилось недостатком. Говорить с ним об этом было бессмысленно, но ей нужна была хоть какая-то отдушина, и вечером за ужином она поделилась с ним своими тревогами.

– Ты слышал, что на базаре творится? – спросила она, и он почувствовал в ее голосе напускную твердость.

– А что, собственно, я мог слышать, – настороженно отозвался он. – Я же весь день на службе, весь день корплю над бумагами.

– А то, что полиция занялась делом старьевщика. Тебе, конечно, и дела до этого нет. Ты тут ни при чем. Ты у нас святой, – чуть ли не на крик сорвалась Наталья.

– Действительно. При чем здесь я? – удивился Степан.

– Да при том, что твоего Тюнина подозревают в ограблении старика.

– Он не мой, какое нам до него дело. Подозревают, и Бог с ними. Пускай подозревают. Что ты так всполошилась?

– Тебе, конечно, ничего не будет, а мне каторга, – уже совсем перестала себя контролировать Наталья. – Всем пользуемся вместе, а отвечать мне одной.

– Прекрати каркать, – неожиданно жестко сказал Степан, – а то накаркаешь. Прислуга-то, наверное, все слышит.

– Маша – свой человек, а Анфиса наверху, не услышит, – уже нормальным голосом сказала Наталья. – Да и какая теперь разница, слышат или нет.

– Большая, нынче сам начальник уездной полиции был на приеме у земского начальника, а в нашем земстве даже стены имеют уши. Так визит этот был с приношением именно части тех самых сокровищ. Так что, если что и случится, виновна будешь сама.

Наталья сидела словно оглушенная. Таким Степан предстал перед ней впервые. Ей стало стыдно, что, живя столько лет бок о бок, она и понятия не имела, каков он Степан на самом деле, а ведь покойная мать, а затем она сама принижали его и помыкали им. Впервые она думала о нем не как о предмете.

Предостережение Степана оказалось небеспочвенным. Уже на следующее утро после ухода Степана на службу без стука в спальню вошла Анфиса.

– Доброе утро, – натянуто с ухмылкой поздоровалась она. – Как почивали? Ангелы небесные не снились?

– Что это с тобой, умом тронулась? – растерялась сначала Наталья. – И что это ты без стука входишь, – уже сердито добавила она.

– Так не к барыне же захожу.

– А к кому, позволь узнать? – уже смутно догадываясь о причине такой наглости и холодея внутри, спросила Наталья.

– Папенька сразу догадался, что старьевщика убили и ограбили. Только околоточный не поделился с ним. Взял да уехал.

– А кто твой папенька? – растерянно спросила Наталья, вдруг вспомнив, что даже не поинтересовалась этим раньше.

– Городовой в том же околотке. Он вместе с околоточным у старьевщика был. Сказал ему, что это преступление, что старика осмотреть врачу надо, потому что смрад стоял в комнате, и вовсе не был он похож на угарного.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.