Пётр Ильинский
Несколько строк о свойствах страсти

2-е издание, исправленное

© Ильинский П.О., 2024

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2024

Вход

Добрый день, читатель! А, уже вечер? Да, вы правы. Ну тогда добрый вечер. Заходите. Садитесь. Вы желаете послушать? Ах, вы даже хотите поучаствовать? Прямо-таки жаждете. Это замечательно. Я тронут. Я рад. Да, конечно, это очень трудно – писать без наводящих вопросов. Вы ведь будете их задавать, не так ли? Будете комментировать по ходу дела и высказывать своё компетентное мнение? Чудесно, прекрасно, даже великолепно! И я говорю это совершенно искренне, без всяких скидок на куртуазность и прочую старомодную вежливость. Никакой иронии, что вы, тем более сарказма – ну рассудите сами, зачем мне этот сарказм?

Премного вам благодарен за выказанное внимание и интерес. Польщён и попробую оправдать. Так что пальто в шкафчик, шапку – на полку, и милости прошу. Сейчас начнём. С чего? Сейчас подумаю и обязательно отвечу. Только, пожалуйста, участвуйте взаправду – например, разожгите огонь или хотя бы заварите чай. Да, у меня есть хороший, вон на той полке в жестяной банке слева.

Понимаете, за эти годы здесь на столе, а особенно в ящиках накопилось много разных текстов, и они уже давно друг другу мешают, толпятся, толкаются, забегают вперёд… Их нужно привести в чувство, построить по росту или по возрасту, в общем как-то организовать, пусть даже самым примитивным образом, например, разложить в три стопки. Да, три. Хорошее число, не правда ли? И давайте, мы именно так и сделаем. Иначе будет беспорядок, а ведь мне кажется, что вы его не любите? Да, чашки – в буфете. Берите любые. Спасибо.

И хотя эти тексты и даже целые стопки часто сочинялись параллельно, иногда, впрочем, пересекаясь и дёргая меня в разные стороны, читать что бы то ни было можно только последовательно, поэтому одна пачка, самая тонкая, неминуемо стала первой, а наиболее увесистая – третьей, последней. Хотя, в сущности, эти сочинения составляют только один сюжет, ибо и жизнь у меня всего лишь одна.

В итоге получилась книга, и не такая уж длинная. Если вам что-то в ней понравится, я буду рад. В конце концов, пока я её писал, я почти наверняка жил. Что же вы не пьёте? А, горячо…

Начнём, естественно, с юности, с того времени, которое кто-то назвал бесконечной попыткой разгадать любовь, из чего вытекает, что её, юности, концом становится тот день, когда понимаешь, и уже не умом, а сердцем, что любовь нельзя понять и невозможно объяснить. Но это вовсе не значит, что усилия по раскрытию тайн любви оказались бессмысленными, как жизнь не становится никчёмной от того, что финал её известен заранее.

Самое простое, а вначале всем свойственно идти самыми простыми путями, – поместить в центр событий очевидца и дать ему глаза и уши. И записать всё как можно подробнее, а для пущей объективности – сделать это от третьего лица. Однако потом вдруг обращаешь внимание, что во многих эпизодах действует молодой человек, немного похожий на тебя, но всё-таки не ты. Тогда встаёт вопрос об идентификации, и ты даёшь ему имя – первое попавшееся.

Стопка первая: Временные рамки

Три сигареты

Если придерживаться хронологического порядка, то рассказывать об этом надо прямо сейчас или не рассказывать совсем. Второе заманчивее. Однако – было, никуда не денешься.

Как-то очень юной осенью Костя пришёл на большое сборище, где почти никого не знал, что по тому счастливому времени было делом обычным. Компания собралась разношёрстная и необыкновенно младая, на глазах выходившая из детства непонятно куда. Поэтому все чувствовали некоторую скованность и выпивали чуть больше меры, о которой, впрочем, никто тогда понятия не имел. Костя же стеснялся почти что больше всех и тоже по этой причине часто себе подливал. И как стемнело, ему стало казаться, что симпатичная златовласка достаточно правильных пропорций, которую он, чего скрывать, сразу приметил, поглядывает на него с интересом и даже, можно сказать, приязнью. Выглядела она чуть старше остальной компании, но Костя на это внимания не обратил. Губы у неё были пухлые, чёлка аккуратно подстрижена, а шея гордая.

Будучи к тому моменту уже вполне раскованным, Костя решил шанса своего не упускать и тут же подсел к прекрасной даме, которая, как оказалось, действительно против него ничего не имела, а наоборот, была вовсе за. Обеими, так сказать, руками. Здесь надо обязательно упомянуть, что Костя тогда никакого послужного списка не имел и вообще был корнет. Посему, обратив внимание на вертикально выровнявшиеся стрелки часов и опустевшую гостиную, он даже подумал: «А может, оно так и должно быть – легко, малопроблемно и без лишних слов?» Объективная реальность, прелестными руками охватившая его затылок, казалось, полностью подтверждала эту глубокую мысль.

Действуя в указанном направлении, они довольно скоро зашли уже очень далеко, и вот тут дама неожиданно начала артачиться, чем застала Костю врасплох.

– Думаешь, ты такой красивый кудряшка, так тебе и всё можно, – сказала она между прочим. – А мне курить хочется, – и в ответ на недоумённо поднятые брови добавила: – Вот принеси мне три сигареты, тогда у тебя что-нибудь получится.

Может, конечно, слова были сказаны другие и даже несколько более откровенные, теперь бы Костя за это поручиться не мог. Но суть оставалась прежней, и, сначала несколько секунд посмотрев на соседний табурет, а потом смяв в руке ещё недавно полную пачку дешёвого курева, он вдруг понял, что должен в чужом и, вдруг стало необыкновенно ясно, окончательно покинутом приятелями-курильщиками доме найти три порции душистой отравы и ублажить даму. Сейчас-то он уже знал, что над ним всего лишь ставился эксперимент, и не самый, между прочим, жестокий. Так то – сейчас.

А тогда схватив за руку удачно подвернувшегося в коридоре хозяина дома, Костя объяснил ему, что решается вопрос жизни и смерти или чего-то очень к этому близкого, выволок его на лестницу и через минуту уже стоял в холодной влажной ночи, покрывавшей запотевший асфальт. Его немного вело от выпитого. И – о, чудо! – тут же на углу показалась парочка. Более того, кавалер оказался понимающим мужиком средних лет и сразу выдал им по папиросе без фильтра. Две трети задачи были, таким образом, немедленно выполнены.

Однако дальнейший ход событий оказался не столь радужным. Уже давно наступила полночь, а местность, в которой они находились, отнюдь не числилась среди туристских достопримечательностей. Иными словами, следующей сигареты пришлось ждать минут сорок, и наши герои уже немного подрагивали от зябкой ночной росы. Надо сказать, что хозяин квартиры не оставил Костю в одиночестве. Настоящий, знаете ли, друг.

– Не найдётся ли закурить? – нетвёрдо, но очень просительно выговорил Костя, наконец-то увидев нового прохожего. Почему-то за последние десять минут он сильно опьянел – напитки, наскоро проглоченные пару часов назад, догнали друг друга и начали активно действовать на речевой и прочие важные центры человеческой жизнедеятельности.

– А вам, ребята, вообще есть где ночевать? – участливо спросил мужик, кажется, тот же самый, доставая ещё одну папиросу.

– О, да! Нам есть! – радостно воскликнул Костя и, раскачиваясь, устремился назад, к центральному отоплению. Дама его, как ни странно, ещё ждала.

– Боже мой, – вздохнула она. – Я «Казбек» уже сто лет не курила.

Дальнейшее Костя помнил смутно. От окружившего тепла его со страшной скоростью разморило, несмотря на неимоверные усилия, которые он изо всех сил пытался противопоставить законам природы. И в какой-то момент он прочно и безысходно отключился. План, таким образом, оказался невыполненным, а приключение оборвалось на самом интересном месте.

Утром Косте было настолько стыдно за свою нерадивость, что обуревавшее его голову похмелье составляло лишь довесок к общему кошмару. От совокупного позора он даже не смог заставить себя выползти в коридор и проститься с дамой. И даже некоторое время пытался стереть произошедшее из памяти и каких-либо анналов. Но на третий день всё-таки осмелился поставить вопрос ребром: «А было ли у нас что-то?» – и был вынужден признать, что нет, не было.

Впрочем, дама, кстати, посещавшая соседнее и вполне дружественное учебное заведение, на его горизонте больше не объявилась, чем избавила Костю от дополнительных душевных терзаний. И сначала он, в общем, даже обрадовался исчезновению ночной капризницы или, по крайней мере, воспринял её пропажу безо всякой грусти, скорее наоборот. Была в душе у него, понимаете, некоторая неловкость или даже известное замешательство. Например, Костя не знал, что надо будет сказать даме, окажись он с ней снова лицом к лицу, и какую линию поведения в таких случаях положено проводить. Поэтому сам искать её не хотел, но и бегать не собирался, а с чего бы? Как жил, так себе и жил, ничего не меняя в привычках и местах обитания. Оттого поражало полное отсутствие случайных встреч с золотоволосой своенравницей в малочисленных кофейнях, скверах и забегаловках их общих окрестностей, как будто не проживали они свою юность совсем неподалёку друг от друга.

Однако время шло, и постепенно Костя закрутился в иных заботах, но о даме всё же, надо признаться, вспоминал и, как правило, с сожалением. И ещё не успев позабыть облика и имени, месяца через три, а может быть и четыре, снова столкнулся с ней лицом к лицу во время сумеречных общежитских танцулек, куда забрёл без каких-либо стратегических намерений и даже от нечего делать. И вот врут ведь, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, ибо дама Косте почти не пеняла, разве что для вида, совсем не ломалась и больше не ставила странных условий. Да и он, будучи научен горьким опытом, своевременно остановил излишние возлияния.

– Ты думал, что? А я в вашу столовую специально не ходила, – вдруг сказала она посреди ночи. – Знала, что тебя встречу, и не хотела.

Костя на это никакого внимания не обратил – пусть говорит, что хочет, ему ни жарко, ни холодно. Вообще, ему с ней нравилось. Она была на удивление послушна, чтобы не сказать, покорна, даже пассивна, и никаких маловразумительных коленец не выкидывала. Так что на этот раз он более или менее со своей задачей справился. Более или менее. Это было приятно во всех отношениях. Да. А то, что она ничем своих эмоций не выражала – так и ладно. Разве что спросила через неделю-другую во время их второй или третьей встречи на той же общежитской койке:

– Ты когда в первый раз в жизни поцеловался?

– В четырнадцать, – быстро ответил Костя, соврав, с одной стороны, примерно на год, а с другой, если вдуматься, то на какие-то голубиные крохи. Можно считать, сказал чистую правду. И сразу же вспомнил, что за этот самый год в его жизни довольно многое случилось впервые.

– А я в двенадцать, – чуть помедлив, проговорила она. И добавила: – С моим будущим первым мужем. Господи, как давно это было!

Так как девушка выглядела совсем молоденькой, ну, чуть постарше его самого, то Костю последняя фраза немного удивила. Но и над ней он задумываться не стал – ему-то что? А она, глядя в стену и что-то на ней выводя безымянным пальцем, продолжала:

– Как давно это было! Мне так нравилось целоваться… Я от этого могла… Ну ты не знаешь… А теперь даже так… Ты, правда… Но всё равно. Ничего не получается. Ничего.

С точки зрения Кости последняя тирада выглядела не только бессвязно, но даже несколько тревожно. Поэтому он весь собрался в ожидании подвоха, который, естественно, не замедлил последовать.

Настойчиво и почти жалобно дама начала расспрашивать Костю, где он живёт, и тут же хотела куда-то записать его номер телефона. При этом немного нервно шарила руками по ночному столику, но ни ручки, ни бумаги найти не могла. От этого Косте почему-то захотелось поскорей одеться и удрать куда глаза глядят, тем более что обитательницы соседних коек, временно изгнанные из комнаты, уже раза два нетерпеливо скреблись под дверью.

Быстро и бессвязно он начал что-то сочинять про ремонт на телефонной подстанции, обещать, что позвонит сам (в общежитие-то!), и самое главное и чего позже никогда не мог себе простить, тут же выдумал, что у него уже есть полноценная подруга, почти невеста, из серьёзной и хорошо упакованной семьи, но он позвонит всё равно… И действительно убежал. И идучи минут сорок по простывшим к вечеру улицам до ближайшей станции метро, почему-то вздыхал с облегчением. Больше он её не видел никогда.

Три с половиной года спустя в разговоре со случайным институтским знакомым Костя узнал, что та дама, которая, как он успел к тому времени понять, уже навсегда будет в некоторых из его жизненных списков значиться под номером один, несколько дней назад, ко всеобщему ужасу и удивлению, выбросилась из окна. С пятого этажа и конечно же насмерть.

Знакомый тоже был этим событием потрясён.

– А почему, – говорил он, – никто понять не может. Хотя, знаешь, она была, в общем… Впрочем, не стоит о покойнице-то… Но вроде наладилось как-то у неё в последнее время. И парень, наконец, постоянный появился. Хороший. Прямо на руках её носил. Стихи даже писал…

«Ещё бы, – подумал Костя. – Стихи. Конечно. Запишешь тут».

Но ничего приятелю не сказал.

В межсезонье

Костя приехал на выходные домой. Было около часа пополудни. Палило. Привокзальная пыль с непривычки обожгла горло. Времени было мало – полтора дня, он страшно устал после двух недель беспрерывной работы и с облегчением открыл знакомую дверь. Как и ожидалось, дом был пуст.

Отдышавшись и приняв душ, Костя плюхнулся в кресло и начал строить всевозможные планы. И через пятнадцать минут с огорчением уразумел, что попал в царство однообразно молчащих телефонов. С помощью забот и развлечений лето успешно выгнало из города многочисленных друзей и немногих подруг. Все разъехались кто куда. Он был ничем не связан, открыт для всего, но совершенно один.

Здесь Костя заснул. И пробудившись между девятью и десятью, понял, что вечер пропал. Ругая себя, он, тем не менее, оделся, вышел из дома и автоматически свернул в метро.

«Куда меня несёт?»

Постепенно он признался себе, что застревая на пересадках и меряя шагами полупустые вагоны, он движется на северо-запад, в малознакомую зелёную окраину, куда недели три назад совершенно случайно, довольно нейтрально и чуть ли не от скуки провожал некую милую ровесницу. Несмотря на нежный возраст, дева была остра на язык и достаточно забавна. И если уж совсем честно, она его за эти сорок минут заинтересовала настолько, что при прощании он начал намекать о встрече и получил уклончиво-положительный ответ. Но на просьбе о телефонном номере она вдруг запнулась – а может, у неё не было телефона? – и тогда он, будучи в лёгком подпитии, не удержался от краснобайства и не нашёл ничего лучше, чем сыграть в героя какой-то очень плохой книги:

– Я камешек в окно запущу, ты и узнаешь, что я пришёл.

– Попробуй, – что она, пьяных не видела? Помнится, даже улыбнулась и склонила голову набок, как будто приглядывалась. Да уж, опростоволосился. Был бы телефон, и то неудобно после такого хвастовства звонить. Или можно? Нет, он даже спросил, какой этаж. Пятый?

И было просто обидно признаться себе, что этот шальной и бессмысленный поход – всего лишь попытка заполнить неожиданно образовавшийся вакуум. Всё равно чем, всё равно зачем.

Выйдя из метро, Костя неожиданно оказался под уверенно моросившим дождём. Что-то сдвинулось в небе, пока он находился под землёй, и долгожданные бурые тучи выскочили невесть откуда и напали на полузадушенный жарой город. На мгновение Костя замер в нерешительности, но делать было нечего. Он шагнул из-под козырька и добежал до сиротливо беззащитной троллейбусной остановки. Улица была пуста. Он ждал. Дождь усилился, это уже был ровный ливень со всплесками ветра, полоскавшими лужи, и безнадёжное одиночество пряталось за каждым столбом, на мокрых газонах и пустой футбольной площадке; и были: ушедший в противоположную сторону трамвай и вечер, и никому не нужная свобода.

Около одиннадцати он прошёл к её дому через склизкий пустырь и стал высчитывать квартиру по балконам. «Вторая справа?» Укрыться было негде, наверху горел свет, пути назад не было тоже, а он уже приготовил себя к потушенным окнам, означавшим помилование, а не позор. И как в насмешку прямо напротив, у необитаемого пивного ларька, слабо отливала липко-коричневым цветом никому не нужная куча мелкой щебёнки.

Он зачерпнул сразу горсть, слегка приоткрыл пальцы и потряс рукой. Этот тяжеловат, мелкота высыпалась вместе с песком, и осталось штук десять вполне подходящих, ещё несколько сотен точно таких же лежали под ногами.

И подзуживая себя и боясь чего-то одновременно, Костя колебался минуты полторы, а потом, неуверенно размахнувшись, бросил раз, другой. Никакой реакции. Никто не открыл скрипучую раму, не закричал в возмущении. – «Вот сосчитаю до десяти, нет, двадцати, и опять брошу». – Опасаясь одновременно и запулить в молоко, и разбить стекло, он расстреливал камешки мелкими очередями, то и дело замирая и прислушиваясь. – «Попал?» – Звенело ли, нет? Дождь шуршал по листьям, деревья качались сообразно порывам ветра, и во всей вселенной не было больше ничего.

И тут из закрывавших первый этаж кустов по спрятанной асфальтированной тропинке выбежала, выпрыгнула, вынырнула она и бросилась ему на шею.

– Привет. Вот это дождь…

Их первый поцелуй был очень мокрым и настоящим.

– Я, как услышала, сразу говорю маме: это меня, – и совсем немодные спортивные тапочки на босу ногу открывали незащищённые тонкие лодыжки и поглощали влагу с неимоверной быстротой.

Через две минуты они были хоть выжимай и никак не могли оторваться друг от друга.

– Пойдем, прошвырнёмся. Представляешь, всё пусто.

– Да, здорово.

Он поднимал её на руки, как будто прикидывая, по плечу ли, и они снова целовались, и дождь обволакивал их, и лилось с неба, и плавали в этом море прошитые светло-серым туманом аллеи покинутого парка, и деревянная крыша, непонятно для чего поставленная прямо посреди казавшегося игрушечным леса, – просто можно где-нибудь сесть и прижаться, и держаться, крепко-крепко.

Вот такой дождь.

Костя довёл её до дверей. Прощание почему-то получилось немного скомканным.

– Ну, пока, у нас все старухи жутко любопытные.

– Так ночь же… Ну, привет… Я тебе напишу…

– Смотри не обмани… Я тогда отвечу.

Он шёл, давно уже не чувствуя падающих капель, чуть впереди или, он не знал, позади последнего троллейбуса, и был… Наверно, счастлив. И не любил её. Ни минуты, может быть, даже ни секунды, и отчётливо это знал. Да и она его (с чего бы?).

«Но зачем, зачем я сюда шёл?» – но счастливые никогда не знают ответов, и даже вопросы в их устах выглядят несколько странно.

Месяца через два они буднично, почти по-деловому, расстались. Впрочем, они едва ли были вместе. Хотя Костя успел ей написать целую кучу писем (пять или шесть). Он понял, что почти впервые в жизни испытал счастье – счастье, когда тебе выбегают навстречу в спортивных тапочках под проливной дождь после безнадёжного броска на горящий свет. И пытаясь её за это отблагодарить, почти полюбил. Почти.

Одного только Костя не понял. Ведь он воистину бесцельно пустился в путь – от одиночества и скуки, тоски и усталости – и нашёл, как ни странно, почти самые удивительные минуты своей, тогда ещё только начинавшейся юности, которая потом оказалась наполненной отнюдь не одними удачами. Чуть ли не от нечего делать он кидался мокрым щебнем в окно, чтобы помнить, что да – бросал, да – ночью, да – в дождь. А девушка в спортивных тапочках, почему она ответила на его полуночный зов? Ведь кто он был ей? Кто она ему?

И лишь спустя несколько лет до него вдруг внезапно дошло, что молод и не всегда счастлив был не один только он, что у закрытого окна – всегда два пленника, и что, возможно, ей тоже очень помогла память о том, как когда-то однажды она, в такую же ночь и дождь, второпях выбегала навстречу кому-то в ответ на слабый стук камешков о стекло.

Повторный брак

– …И я тоже женат. Пять, нет, шесть лет уже. А в сумме… Ты же знаешь, мы два раза женились. Нет?.. Ну, первый раз сразу после школы, как у всех. Чтобы никаких проблем с квартирами, родственниками и прочей ерунды. Я от неё без ума был, жил в полном тумане. Ничего не делал, как что – норовил домой и в койку. И конечно, экзамены завалил напрочь. Так что мне осенью – повесточка, и вперёд под знамена родины. Хотя я армии-то не боялся, ростом меня бог не обидел, да и прочее на месте, ну, в общем, я и не ошибся. А вот про что забыл: приписали-то меня во флот, а это, сам понимаешь, три года. И повезли не куда-нибудь поближе, а прямо на Тихий океан – один переезд почти две недели, да ещё карантин…

Очухался я после всего этого, и стало мне довольно тоскливо. Загнали меня поначалу чёрт-те куда – ни кабаков, ни даже магазинов. Но, знаешь, больше никаких проблем, наоборот, авторитет среди своих и уважение от начальства, тем более я там чуть не единственный был женатый. Да, скучал, конечно. Переживал тоже, и без бабы-то, да и так. К тому ж, она мне через полтора месяца – письмо. Мол, так и так, залетели мы с тобой, Васечка, жди, попросту говоря, потомства. Я обрадовался, конечно, ужасно. Мы ещё спорили, как назовём, а я думал, что под это дело мне и отпуск должны дать… А тут, как назло, поход боевой, понимаешь. Но должны были вернуться в срок, так что я не очень волновался. Она, как ей сказал, что писем пару месяцев не будет, помолчала и говорит: «Ничего, что поделаешь, потерплю». Связь-то, правда, была отвратная, я её и не слышал почти.

Ну а дальше, сам понимаешь, всё наперекосяк. Они говорят, сейчас-де бардак. Ха! Так ведь тогда ничуть не лучше было, только не знал никто. Бомбы, правда, на сторону не продавали. А может, продавали?.. С нашими орлами ничего исключать нельзя.

О чём я? Да, вызывают нас как-то раз на мостик и объявляют: дескать, в связи с усилившейся напряжённостью и так далее, вышел приказ о продлении боевого дежурства, но зато и о заходе в дружественный иноземный порт. Все: ура! – довольны, ибо никаких заходов у нас никогда не предусматривалось, а я думаю: так, нехорошо это, не успею я на роды, кисонька моя одна мучиться будет, страдать… Пошёл к замполиту, а он мне: дурак, ты ей такой дребедени привезешь из этой Хренландии, что она вмиг все невзгоды забудет, не говоря уж о долге перед отечеством. И я успокоился как-то, тем более что делать всё равно нечего.

В общем, мотались мы по дружественным и недружественным морям почти полгода. Я, правда, радиограммы слал всякие, но в ответ – ни черта. А мне связист говорит: не волнуйся, все её телеграммы, небось, на базе лежат, придём домой – учитаешься. И пришли. Пьянка была, конечно, страшная. Сам понимаешь, столько времени вдали от родины – положено. Ну, проспался я и пошёл за почтой. А лежит там письмо одно, коротенькое: мол, дорогой Вася, я тебя больше не жду и подаю на развод, к тому же полюбила я другого человека. Как в книжке – прости и до свидания.

Вышел я, а на крыльце ребята сидят и спирт разведенный глотают. Ну, я не глядя полбанки шваркнул разом и только тогда вздохнул.

И кажется мне, что сердце моё не бьётся. Слушаю, и действительно тихо. Руку на грудь положил – нету стука никакого, пустота. Как я тогда не умер, ума ни приложу. Но откачали – пьяных там хорошо навострились пользовать.

Ладно, три дня я сидел на камне и смотрел в дальнюю даль. А потом приходит бумажка разводная, которую подписать надо, не возражаю, мол. И одновременно в штаб меня вызвали. Что, как я теперь понимаю, был перст божий. Есть, говорят, запрос на ответственного матроса для перевода на особо важный участок службы. Как ты, значит, насчёт того, чтобы в город перебраться? Не возражаю, говорю. А они мне: что ты, дурак, до потолка не прыгаешь, это ж мы тебе специально, от души, будешь теперь в порту обмундированием заведовать. В море ни ногой, а взамен одни удовольствия и некоторый прибыток. Тем более ты человек семейный. Так точно, отвечаю. То есть служу родине и вечно предан. Спасибо, значит. И сразу пошёл, подписал бумажку, запечатал и отправил по указанному адресу.

Если б не этот перевод, я бы удавился, конечно. Серьёзно, удавился бы. Ух, как я её любил тогда, прям вспомнить страшно. И как представлял, что она с кем-то… Каменело всё во мне, обрывалось, хоть об стенку головой бейся. Иногда часами заснуть не мог, что мне – служба, не служба.

Но, кстати сказать, жизнь моя армейская превратилась в полную лафу: делать ничего не надо, только отчётность держать в порядке. К тому же склад, сам знаешь, та ещё лавочка. Там такие дела проворачивались – ого! Ну и мне кой-чего перепадало. И с одной стороны, втянулся я потихоньку во всё это, а с другой – слышал, как сотоварищи говорят: мол, Василий-то настоящий деловой человек, слово держит и никогда не заложит. А потом страсть во мне даже проснулась к этому самому бизнесу и стал я ночами выдумывать комбинации разные и возможности просчитывать. И ничего – неплохо получалось.

К тому же, тогда как раз реформы начались и кооперативы всякие. И вернулся я домой отнюдь не с пустыми руками, да. И даже с рекомендациями – куда пойти и в какую дверь постучаться. Поэтому проблем, как говорится, с трудоустройством никаких не было.

Денег мы тогда наделали кучу и не одну. А толку-то? Всем-то по двадцать с небольшим годков – не копить, тратить хочется. Так что кабаки я посещал часто. И девок мы там снимали, случалось. Только, сам понимаешь, какие это девки. Да я к тебе как раз заходил тогда, рассказывал. Какой я был – мрачный, говоришь? Наверно. Ведь такое дело, любил-то я её по-прежнему, даже адрес пытался раздобыть, тем более сказал мне кто-то, разошлась она со своим…

Но копал я вовсе без толку, тогда ведь в одночасье всё сдвинулось, люди стали со старых квартир съезжать, снимать, где ни попадя. Не уследишь… А потом закрутился я, и вспоминал о ней в редкие, как говорится, минуты отдыха, больше по ночам, конечно. Не судьба, думаю – ладно, прорвёмся, самое страшное-то уже позади. И как-то раз приятель мне говорит: надоело по этим притонам шастать, давай устроим в субботу приватный вечер с выпивкой и девочками, то есть дамами, коньяку купим, то да сё…

Я ему: что, значит, за дамы? Имеются ли, так сказать, конкретные предложения? Милка, говорит, у меня завелась, хочу её впечатлить по полной, но ты не волнуйся – у неё подруга есть близкая, и не уродина отнюдь, я сам видел, и нормальная такая баба, очень не против выпить в приятной компании. А остальное уж, дружочек, на твоё личное усмотрение. Ладно, говорю, усмотрю чего-нибудь.

Были у нас тогда ключи от квартиры одной. Мы её привели, как полагается, в порядок, бельё, тож, постелили чистое в обеих комнатах, жратвы набрали всякой, банок иноземных, и расставили в произвольном порядке по столикам. Как сейчас помню, долго их почему-то не было. Потом – звонок. О, говорит мой дружбан, вот и девочки. Я галстук поправил и пошёл открывать. И конечно, ты уже понял, она – та самая подруга и есть.

Стоим мы в прихожей и друг на друга смотрим. А приятель-то и не заметил ничего, сразу свою кралю на лежак поволок, без всякого, понимаешь ли, угощения. Стоим, значит. И я говорю: «Что, теперь уже в девочки записалась?» – А она молчит, глядит на мой, стало быть, галстук с французскими узорами. И спрашивает потом: «Ну как, сына поедем смотреть?» – «Поедем», – говорю. И поехали.

Ну, когда мы во второй раз расписывались, то это было совсем по-другому. На трёх машинах подъехали, чин-чинарём. Ребята нам столько надарили, я сам не ожидал, а она так вообще обалдела. И вот живём с тех пор. Уже второго родили. Я трёх хочу, правда. Да и четырёх не страшно, потянем. Дела только изматывают иногда, я ведь уже третью фирму открыл. И филиал в Ярославле. А ты-то как?

– Неплохо, – ответил Костя и искоса поглядел на рассказчика. Всегда странно, когда на не очень нужной вечеринке встречаешь кого-то из друзей детства. Даже и не друзей, а когдатошних знакомых. Кого лет десять не видел и не то чтобы очень скучал. Но уж лучше его слушать, чем пить без продыху.

«Вообще, надо сдерживаться, не маленький уже. Сидеть, слушать, кивать, молчать… Блюсти приличия и прочее. Не сбегать же из гостей оттого, что здесь… Что там… Тем более, что от себя-то и не сбежишь никуда – пей, не пей.

И похоже, он действительно верит, что это была счастливая случайность. Бывшая деревенская красавица встречает отставленного ею будущего миллионера. Гораздо вероятнее, что она это всё спланировала. Мужчины на такие штуки очень падки. Например, я бы на подобный трюк запросто купился. Заглотил бы и не поперхнулся».

Костя почесал щёку. «Или, – пришло тут же в голову, – он как раз от недоверия всем и рассказывает, чтоб удивлялись и охали, чтоб поздравляли и разносили во все стороны слух, нет, зачем слух, самую всамделишную правду о невиданном доселе чуде. Впрочем, какая разница? Пусть хоть у кого-то будет в жизни сказка, если у тебя самого не получилось. Нечего завидовать чужому счастью», – и перевёл глаза на женщину, что сидела напротив Васи и тоже внимательно его слушала.

Профиль её был столь же прекрасен, как девять, нет, восемь или даже семь лет назад, когда он, Костя, безумно и почти безнадёжно любил эту женщину, и не вспомнить об этом сейчас было невозможно. Васю вдруг позвали из соседней комнаты, он откликнулся, хлопнул кого-то по плечу, обернулся и пропал. Костя, ждавший и боявшийся этого весь вечер, остался с ней наедине. Она закашлялась.

– Что с тобой? – автоматически спросил Костя.

– Да так, – она попробовала улыбнуться. – Бронхит прицепился. Вредный такой. Уже недели три не отстаёт. Нужна микстура эта… Ну, ты знаешь… А её только венгры делали да югославы, а они теперь нам не шлют ничего. Да и нету теперь югославов-то.

– Да, – сказал Костя, – не шлют. У меня, правда, эта микстура есть. Ты же знаешь, где я работаю. Я бы мог…

– У меня-то её нет, – она сделала ударение на слове «меня» и опять как-то грустно улыбнулась. – Знаешь, Костенька, давай, не будем. У тебя семья, дети. У меня… – она неопределённо махнула рукой, – дети… И поздно уже, тебя, наверно, дома ждут?

– Меня? – вслух подумал Костя. И мгновенно солгал. – Может и ждут.

– Вот и замечательно, – заторопилась она. – Ты и езжай. А я выйду на балкон и посмотрю, как ты в машину садишься. И рукой тебе помашу на прощание.

– Хорошо, – сказал Костя. – Помаши. А я на тебя тоже гляну из окна. И ещё обернусь напоследок – красиво получится, правда? Прямо не жизнь, а кино какое-то. С приключениями.

Песня

Из глубин автомобильного радио застучали рок-н-ролльные барабаны. Костя узнал мелодию и прибавил звук. Нога почти самопроизвольно уперлась в акселератор. Мотор немного изменил тональность, обрывки разделительной полосы замелькали ещё быстрее и почти слились в лучах фар. Ехалось легко и бездумно – вечерняя автострада была по-будничному пуста и по-летнему суха. До дома оставалось минут десять. Костя повернулся к сыну.

– Кстати, хорошая песня, – он снова коснулся регулятора громкости, как будто ища у него поддержки. Вот, послушай.

Сын дёрнул подбородком. Последнее время он не особенно живо реагировал на отцовские указания, не носившие грозящего оттенка. Настаивать Косте не хотелось. Впрочем, он не сомневался, что ребенок только притворяется поглощённым своими непонятными мыслями, а на самом деле внимательно слушает. Потом он, по обыкновению, выругает отцовский музыкальный вкус, а если в духе, то с видимым трудом выдавит из себя нейтральное «нормально». Ну и пусть. Что же теперь, как говорится, поделать. Тем более, что воспитал сам, винить некого, вот и пожинай плоды. «Как будто мои родители от меня много радости видели».

Песня действительно была не совсем обычной, поскольку в классическом рок-н-ролле настоящих дуэтов раз-два и обчёлся. Тем более между женским и мужским голосом. Такое обычно пишется для конкретного исполнителя и долгой эстрадной жизни не имеет, ведь у обоих солистов свои концертные планы, которые никто не будет нарушать даже ради самого успешного шлягера. Тут Костя припомнил, что автор песни давно покинул сцену и, более того, некоторое время назад попался ему на телевизионном экране. Выглядел он дородным и спокойным и лишь иногда покряхтывал, вспоминая о буйной алкогольно-наркотической юности.

Было невозможно представить его, уже отмеченного печатью прошедшего изобилия, резво и воодушевленно распевающего: «Помню всё как вчера». А потом телеграфно излагающего экспозицию, закреплённую на быстрых восьми восьмых: «Ночь, девушка, припаркованная у озера машина, семнадцать лет и приближение чего-то неведомого, но очень желанного». Костя чему-то кивнул. Сильный женский вокал подтверждал общую характеристику означенной сцены, дополняемую слабой одетостью протагонистов. Снова вступил юноша. Поначалу он упомянул своё сердце, затем прорычал что-то о прижавшихся телах, а потом уже почти проревел нечто предтриумфальное. Ночь, судя по всему, обещала быть полной событиями самыми необыкновенными.

Здесь первая тема обрывалась. Костя не очень любил этот переход, потому что он делал песню непригодной для весёлого отплясывания и вообще нарушал всевозможные законы музыкального сочинительства. Но автор, быть может, и не хотел навечно закрепиться в дискотеке. Или, что столь же вероятно, просто не потянул. Не нашёл, что сказать о самом мутном, самом бессловесном человеческом состоянии и предпочел заслониться повторяющейся музыкальной фразой, на которую была наложена старая спортивная радиотрансляция. Впрочем, и тут всё обстояло не так уж банально, однако, чтобы досконально понять, в чём дело, необходимо было быть американцем или хотя бы японцем. Или кубинцем. «Поэтому, – подумал Костя, – в Европе этот диск такой славы и не имел».

Всё оттого, что в тексте песни была использована одна деталь замешенного на бейсболе молодёжного фольклора, доступного только посвящённым в таинства игры. Как известно, бейсболист после удачного удара по мячу выбегает из «дома» и бежит вокруг внутреннего поля, дотрагиваясь до расположенных по его углам так называемых «оснований» или «баз». Цель состоит в том, чтобы вернуться обратно в «дом» и принести своей команде очко. При этом часто чем ближе к желаемому, тем сложнее: легче оказаться в «ауте» или, что называется, на нуле. Очень жизненно. Вот пубертатное юношество искушённых в этой игре стран и присвоило различным стадиям общения с партнёршей названия первой, второй и третьей «баз» (в соответствии с количеством одежды, которую удаётся совлечь с объекта страсти), а желанному результату – поэтичное имя «захода в дом». Такая вот, с позволения сказать, терминология. Косте её подробно растолковал американский коллега, с которым они случайно ехали в одном автобусе, по ходу какого-то высоконаучного собрания. В отличие от большинства своих соотечественников этот милый учёный особыми заслугами похвастаться не мог, но зато весьма активно посвящал всех окружающих в различные тонкости заокеанской жизни, и с каким жаром! А тут-то был повод хоть куда – чуть не любимая песня детства!

Впрочем, наши едва ли лучше, подумалось Косте. Какие только мы слова не употребляли! Да если бы всё словами ограничивалось! Дураки, одним словом. А с другой стороны, ничего не попишешь, возраст. Он покачал головой и тихонько фыркнул. Герой песни неутомимо продвигался по «базам». Дорога была по-прежнему пуста, и только редкие машины шли навстречу, мгновенно возникая и исчезая и почти не успевая ослепить Костю яркими электрическими глазницами, устремлёнными ему за спину. «Наверно, им лучше всего видно моё прошлое, – подумал Костя, – самое-самое недавнее, всего лишь последние несколько секунд». Мысль была забавна, но из неё, по-видимому, ничего не следовало.

* * *

Несколько дней назад, посреди площади в центре города, на которой по-броуновски бурлил народ и перекликались голоса конкурирующих фокусников и музыкантов, Костя встретил двух старинных знакомых. Настолько старинных, что, если память не изменяет, он даже успел побывать у них на свадьбе в каком-то, стыдно вспомнить, сомнительном плавучем ресторане, правда в качестве очень периферического гостя. Сейчас приятели юности работали в известном университете, основанном лет сто назад на деньги какого-то знатного филантропа.

Обычное дело: покойник на старости лет невзлюбил наследников и стал разбрасываться деньгами, а к тому же возмечтал о привнесении культуры в массы. Поэтому избрал для своего начинания какое-то богом забытое место – хорошая, кстати, идея. Мечта настоящего учёного: лекции да опыты и тишина кругом. Опять-таки птички, студентки…

Тут выяснилось, что знакомые уже начали пресыщаться пасторальной жизнью и немного скучали по привычному городу. Но было им до «нормального и культурного», как выразилась жена, места, ровным счётом четыре часа быстрой езды, поэтому вырваться из деревни удавалось нечасто. А зимой, оказывается, в тамошней глуши к тому же ещё выпадал снег и почти что полностью отрезал селян от внешнего мира. Да, тяжело.

Беспредметная и малообязывающая беседа постепенно истощалась, и Костя даже пригласил знакомых в следующий раз остановиться у него – они, вроде бы, выглядели достаточно безвредно. Вдруг жена резко дернула супруга за руку: «Сеня, куда ты смотришь? Ты что, совсем ошалел?» – «А?.. Где?» – пойманный с поличным муж затрепыхался и повис на крючке. «Ты бесцеремонно и неприкрыто глядишь на задницу вон той дамы, – продолжала жена, указывая носом в заданном направлении, – окажи милость, не делай этого уж совсем откровенно». – «Что ты, дорогая, – пытался шутливо оправдаться нарушитель, – просто в нашем селении я давно уже не видел девушек, расхаживающих по улице совершенно без юбок. Отвык, понимаешь?» – но жена, не дослушав, вдруг бросилась в сторону одной особенно цветастой витрины. «Только пять минут…» – послышалось Косте, и она тут же исчезла за стеклянной дверью.

– Ну что, – ухмыляющийся муж повернулся к Косте, – не соскучился ещё по супружеской жизни?

– Нет, – не задумываясь, ответил Костя, – не соскучился.

* * *

Не так давно Костя прогуливался всё по тому же городу с одной не вполне знакомой, но достаточно милой девицей. И даже кормил её пирожными. Впрочем, налицо была одна незадача. Разговаривать с девушкой оказалось совершенно не о чем. Как-то они оба приплыли на этот вечерний котильон из совсем разных жизненных сфер, безо всяких точек соприкосновения. Не то что бы Костя этим сильно мучился – пусть несёт, что несётся. Хотя… Додумать до конца он не успел, ибо дама тоже, видимо, заметила наличный диссонанс и пришла к немного неожиданному решению.

– Поедем к тебе, что ли?.. – сказала она, ничуть не изменив интонацию недавнего щебетания, к которому Костя уже почти не прислушивался.

– Поедем, – на самом деле Костя был застигнут врасплох. Ещё полсекунды назад на такой поворот событий совершенно ничего не указывало. И он даже успел определить, что вряд ли будет прогуливаться с этой дамой в дальнейшем.

По приезде к нему домой красотка сразу же отыскала в шкафу халат и удалилась в ванную. «Странно оно как-то, – подумалось Косте. – А с другой стороны… Выпить, что ли? Совсем чуть-чуть», – и он открыл бар в поисках початой бутылки. Дама плескалась в душе ровно десять минут.

Утром Костю не покидало странное чувство. Была в произошедшем чуть необычная, ранее не встречавшаяся нотка. И не неприятная, поскольку ни о какой катастрофе или даже самом наималейшем стрессе речи идти вовсе не могло, а, как бы точнее выразиться… И тут он понял, что впервые провел ночь с женщиной, просто-таки ни разу с ней не поцеловавшись. «Так и не узнаю, а почистила ли она зубы?»

Впрочем, от последней мысли он даже не ухмыльнулся, а с дамой, несмотря на отсутствие стресса и общую живость сопутствующих деталей, действительно больше не встречался. Разве что разок-другой… И с тем же полуплачевным результатом.

* * *

– Так как каникулы прошли? – Костя повернулся к сыну. Песня слегка затихла где-то между «базами» и почти не мешала беседе.

– Да так, нормально, – неохотно откликнулся тот. И вдруг быстро-быстро выпалил, – ты меня с ней, пожалуйста, так надолго больше не оставляй. – «Ух ты!» – пронеслось в голове у Кости.

– А почему это, скажи на милость?

– С ней кругом тяжело, – неожиданно сообщило чадо. – Она такая громкая. И всегда сначала хочет одно, а потом совсем другое. Говорит, сиди в комнате, а через три минуты кричит – иди мне помогать немедленно. Плачет без повода. И так весь день… Я её совсем не понимаю. С женщинами очень трудно. И скучно.

– Знаешь, милый мой, – Костя говорил медленно, – это всё-таки твоя мама, поэтому жаловаться на неё особенно не надо, другой-то у тебя нет. И не будет. А вообще-то ты меня не удивил. То есть я всё это знаю. Я с ней, между прочим, провёл несколько лет.

– Ну, папа, ты – герой, – разоткровенничался ребёнок, – я через три дня уже хотел, как это… убить себя.

– Покончить с собой, – поправил его Костя. – И я хотел. Но вот, обрати внимание, не покончил, и как оно всё замечательно обернулось. Можешь это припомнить, коща у тебя в жизни будут сходные трудности.

Сын ничего не ответил.

* * *

Но самое интересное началось тогда, когда до вожделенного «входа в дом» герою песни было рукой подать, хотя в данном случае эта идиома звучала как-то не очень к месту.

Снова вступал сильный женский голос. «Подожди! – кричала заморская красна девица, – сначала скажи, а ты меня любишь? Не бросишь? Не покинешь?» А герою было уже не чувств, не до объяснений. «Утром, утром договорим», – изнывая, шептал он, пытаясь, по-видимому, не выпустить желанной добычи, вдруг заломавшейся в самый последний, уже во всех смыслах осязаемый момент. В полутьме автомобильного салона происходило какое-то сдавленное барахтанье. Девушка не отказывала, но и не уступала, а юный герой просто-напросто сходил с ума. Его можно было понять.

На подъезде к дому один за другим пошли светофоры. Приходилось поминутно тормозить.

«Боже мой! – ни с того ни с сего подумал Костя, – семнадцать лет. Или восемнадцать – какая разница? Ведь каждую, каждую, независимо от возраста и почти всего остального, разглядываешь и сдерживаешься, чтобы не проводить взглядом, не представить. И больше ничего нет, кроме тусклого, без чувств и детских влюбленностей, кроме тусклого и навязчивого желания. Что это, это присутствует всегда и во всём, вылезает и подмигивает, и ведёт, и уводит, утаскивает. Владеет, вот самое точное. Что думаешь об одном и том же почти круглый день, ну а ночью… Какая это жуткая природная сила, и ты тогда ещё ничего о ней не знаешь и так беспомощен. Не сказать, впрочем, что можешь с нею совладать потом… Да и нужно ли владеть тем, что должно быть немного звериным?..

И когда появляется она, готовая заниматься… С тобой… Когда свершается чудо, и исполняется то, или почти исполняется… Нет, в песне всё-таки не совсем точно: самое главное начинается после второго, третьего, четвёртого раза, когда она понимает, что тоже обладает, да, именно-таки владеет тобой безраздельно… А с другой стороны, ты ведь тоже не особо сопротивляешься, вовсе нет. Ты становишься очень активен и в мгновение ока успеваешь наделать разных дел, о которых, если честно, то и вспоминать не хочется. И так вы оба беззастенчиво и неуёмно идете, каждый своей дорогой, а на деле – до ужаса эгоистично пользуетесь друг другом и даже не в состоянии этого понять. Ты хочешь только одного, а она… Она это знает или чувствует, что одно и то же, и… торгуется. Просто бывают разные ставки. Бывает, ей нужна ответная любовь, а бывает… Но любовь-то – это самое дорогое…

А вообще, как в ретроспективе всё легко оценивать да анализировать! Подумать только, каким я, однако, был сумасшедшим! Какими мы были наивными, какими юными и какими ужасными! Действительно – полузверьми. Да разве в песне это расскажешь? Тут романа не хватит. Или двух».

* * *

Так получилось, что дня три назад Костя подвозил до дома одну хорошую знакомую, жену своего не менее хорошего приятеля и даже друга. Ничего не подумайте, дело было совершенно законное, просто у мужа на работе случился внезапный аврал и он не смог почтить своим присутствием очередные посиделки.

Уже в глубине искомого квартала пришлось притормозить, ибо проезд загораживала равномерно мигавшая аварийными огнями машина. Однако оставшийся зазор выглядел допустимым, и Костя начал черепашьим ходом протискиваться вперёд. Поравнявшись с препятствием, он автоматически посмотрел направо и заметил определённое шевеление за слегка запотевшими стёклами. И не удержался, чтобы не прокомментировать:

– Ага, понятно, имеет место акт затянувшегося прощания возлюбленных, – и добавил ещё какую-то глупость. Вроде того, что раз уж так, то можно было бы и поудачней запарковаться. Его соседка поначалу никак не отреагировала. Но несколько минут спустя почему-то качнула головой и сказала куда-то в воздух:

– Да, сейчас уже и не представить – действительно, было очень тяжело расстаться, даже совсем ненадолго. Невозможно уйти, закрыть дверь, дожить до завтрашнего дня. Теперь просто не верится – неужели это было на самом деле?

Костя ничего не ответил, ибо понял, что обращались не к нему. Или, может быть, даже не обращались, а просто констатировали факт.

* * *

Чуть ли не тем же самым вечером, в опустевшей ароматной столовой Костя ненадолго остался наедине с другой, тоже весьма примечательной дамой, когда почти все гости вдруг одновременно вышли покурить на тесный балкончик, дотрагивавшийся до бесцеремонных веток обширного и упрямого клёна, который своими корнями начинал уже подбираться к фундаменту.

– А скажи мне, Костенька, одну вещь, – неожиданно обратилась к нему дама. – Каково оно жить без любви?

Костя слегка задумался.

– Знаешь, спокойно, – он был с нею вполне откровенен. – Даже где-то удобно.

– Так спокойно не от того, что любви нет, – возразила собеседница. – Спокойно от того, что больше не болит.

– Пожалуй, – Костя помолчал. – Только знаешь, это всё-таки так приятно, когда не болит. Конечно, скрывать не буду, немного странно. И чуть-чуть пусто. Есть ощущение неполноты, точнее, неполноценности. Понимаешь, что в жизни чего-то не хватает. И даже знаешь, чего. Но всё равно, это гораздо лучше того, что было. Честное-пре-честное. Ведь боль, как известно, ужасно противная вещь.

– Да, – согласилась дама. – Ужасно противная. Да как же ты от неё избавился?

– Не знаю, – Костя попробовал вспомнить. – Кажется, самым обычным образом. Проснулся как-то утром, и заметил, что «не болит». И мне действительно стало легче. Я даже не поверил сразу. Но потом дотронулся раз, другой – и действительно… – он замолчал. – Поменял фотографии, переставил какую-мебель. И всё пошло своим чередом. Безболезненно и не энергозатратно. Не уверен, однако, что это является счастьем. Хотя некоторые считают, что отсутствие несчастья – это первый шаг… Может быть… Так что мой опыт вряд ли кому-то поможет.

– Наверно, – окончание Костиного монолога дама слушала не очень внимательно. Было известно, что в течение последних лет она неустанно раздумывает, какому из находящихся в её ближайшей орбите двух мужчин отдать предпочтение, и никак не может решить. Всё уже затянулось настолько, что стало способом существования: не эпизодом, а судьбой. Впрочем, не исключено, что ей было легче провести всю жизнь в бесконечном промежутке, чем подвергнуть себя испытанию потери, пусть даже половинной. Или существовали ещё какие, неочевидные соображения, например, она воистину не видела разницы между соискателями? И тогда зачем, действительно… В любом случае, Косте нравилось разговаривать с задумчивой дамой о жизни и о причудливых изгибах людских взаимоотношений: она неплохо знала предмет.

* * *

В конце концов герой не выдерживал. Музыка взрывалась, и сил для сопротивления больше не было. Страшной силы приливная волна скручивала его, и он клялся богом и материнской могилой, что не бросит, не забудет, что будет любить её – ах, как это поэтично – до конца времён (или это где-то уже было?).

«Так вот, – продолжал певец в том же надрывном ритме, – а теперь я жду конца времён, потому что, видит бог, как иначе вырваться от тебя? Как? Пусть, пусть скорее кончатся все времена, и наше совместное тоже». – И затихая, добавлял: «Это было, ты поверь, много лучше, чем теперь, это было так давно, а сейчас мне всё равно». – И девушка, соглашаясь, прощально откликалась ему в ответ.

Машина остановилась. Костя выключил радио и повернулся к сыну.

– Ну как?

– Нормально, – бесстрастно откликнулось терпеливое чадо, а потом почему-то сразу поправилось. – Хорошо. Я её уже слышал. Знаешь, папа, – сын открыл дверь, – а маме эта песня тоже очень нравится.

Обмен воспоминаниями

Пригородный поезд должен был проехать станцию не останавливаясь. Обычно метров за двести до перрона машинисты снижали скорость, как полагалось, но было уже совсем поздно и в таких случаях правилам следовали не всегда, тем более за несколько станций от города и к тому же зимой. Только полчаса – и конец смены. На платформе не было ни души, не говоря уже о пешеходном переходе, освещённом необычно хорошо для покрытого снегом дачного посёлка. Да, вот ещё: отставание от расписания уже перевалило за десять минут, и пусть каким-либо криминалом это само по себе не пахло, но вкупе с другими мелочами сходного характера могло-таки вылиться в некоторую отдаленную неприятность. Короче говоря, рука машиниста далеко не полностью выжала тормозной кран, и поезд, предупредительно гудя, шумно скользил мимо голой и заледеневшей посадочной площадки. Оба фонаря в дальнем конце перрона не работали, и сразу за билетным киоском платформа резко обрывалась в темноту. Впрочем, её пустой край хорошо виднелся в луче прожектора и, конечно же, не готовил никаких неожиданностей. Но тут случилось страшное.

У самого торца перрона к головному вагону рванулась человеческая тень. Как бы нехотя, она зависла на краю, и мертвой птицей ринулась на рельсы, но не долетела…

Удар пришелся ниже кабины, и поэтому стёкла остались целы. Вагоны артиллерийской очередью стукнулись друг о друга, кабину тряхнуло, когда она перескакивала через упрямо отступающий перед ней бугор, рельсы взвизгнули под тяжестью внезапно врезавшихся в них колёс, а пальцы до боли вцепились в ненужный тормоз. Поезд встал. Машинист повернул жёлтое лицо к напарнику: «Коля… Ты видел?.. Он сам…» «Видел», – пробормотал Коля. Он не мог признаться, что за несколько секунд до аварии почему-то отвёл глаза от путей или, если совсем честно, просто на мгновение их закрыл. От усталости, что ли?

* * *

– Ну, проснись же ты, наконец. Третий раз тебе звонят, а ты всё дрыхнешь.

– А кто там?

– Кто, кто? Не знаю. Женщина.

– Женщина – это хорошо. Я люблю женщин.

– Тогда подойди.

– Я подхожу, я подхожу, я уже подошёл. Алло. Это ты? Чего? Чего?.. Да говори нормально. Как пропал? Ничего себе. Да ты не волнуйся. Куда ты звонила, в морг?! Ну, ты даёшь. Ты чувствуешь? Ну а я чувствую, что он закатился к кому-нибудь и заложил хорошенько, а теперь ему стыдно, и он, бедный, по улицам мается. Боится, значит, твоего характера ласкового. К маме ездил?.. Ну, одно другому не мешает. Можно сначала съездить к маме, а потом ещё куда-нибудь… Ты хочешь, чтобы я приехал? Это серьёзно?.. Хорошо, сейчас приеду. Часа через полтора. Такси возьму. Да. Да. Пока.

– Случилось чего-нибудь?

– Да не знаю. Ерунда какая-то. Ленка мне звонила.

– Ленка?! Да, мне тоже показалось, но я…

– Угу. У неё исчез этот… В общем, новый её…

– То есть?

– Пропал позавчера. Поехал навещать маму на дачу и не вернулся. Она сначала думала, что он опоздал на поезд, потом, что она перепутала день, а теперь получается, что уже двое суток… И вот я вдруг должен то ли её утешать, то ли искать нашего красавца-гулёну. Чушь какая-то. Прямо в панике девочка. Вот из-за меня бы она так переживать не стала. Сейчас, чую, прихожу я к ним, а он там сидит – живой и вполне ублаготворённый. Ну да ладно, я с вокзала перезвоню, может, и не придётся ехать-то… Знаешь, а я с ней не говорил уже месяца два… Или три.

Через полтора часа он звонил в дверь очень хорошо знакомой ему квартиры. Боже, сколько было связано с этим подъездом – от первых бесконечных разговоров на глазах у проходящих соседей до последних бессмысленных объяснений рядом с бесповоротно проржавевшими за несколько лет батареями. Но не вспоминай, не вспоминай, милый! Всё ушло, ничего не воротишь, ничего больше нет, ничего, ничего больше нет.

* * *

– Привет. Ну как?

– Никак. Его нигде нет. Я всех обзвонила. Надо в милицию.

– Ты знаешь, в милицию – это довольно серьёзно.

– Я знаю, я всё знаю, какой же ты… Человек, ты понимаешь, человек пропал!.. – она сразу начала кричать.

– Леночка… – он оторопел, – Леночка…

– Что ты талдычишь: Леночка, Леночка, – сделай что-нибудь, сделай что-нибудь в конце концов! Вспомни, вспомни, как ты красиво про дружбу говорил… Что на тебя всегда можно положиться, позвать на помощь. Клялся даже. Так и сделай что-нибудь! Один раз в жизни!..

Ему немедля захотелось уйти, но он взял себя в руки. «Однако, – подумалось неожиданно, – за отчётное время её лёгкая нервность отнюдь не уменьшилась. Впрочем, возможно, что этому есть вполне объективные причины». Он криво улыбнулся.

– Предлагаю разделение труда: ты пьёшь валерьянку, а я звоню куда следует. Ты согласна?

– Да, – сказала она. – Я согласна.

* * *

По каждому факту необычной и преждевременной смерти возбуждается уголовное дело. Его, как правило, ведет следователь, ранг которого зависит от положения покойного и обстоятельств его кончины. В данном случае налицо было довольно обычное самоубийство или не менее обычный несчастный случай. Несколько вещей всё же поначалу насторожили кое-что видевшего на своём веку, но не хватавшего звёзд капитана линейного отдела, на которого возложили предварительное дознание. Во-первых, причин для самоубийства на поверхности не было. Во-вторых, оказалось, что человек, для которого, по обстоятельствам личного свойства, уход покойного из жизни мог бы быть желательным, проводил ставшую для того последней ночь как раз неподалёку от станции, где в тот самый час и имело место означенное неприятное происшествие. А такие совпадения случаются не часто.

Однако машинисты в один голос утверждали, что никого на перроне не видели, и, более того, все гости, бывшие на даче, подтверждали алиби подозреваемого. К тому же оттуда до станции выходило минут пятнадцать ходьбы, а по снегу ещё больше. Да и незачем было покойному там останавливаться, разве что по ошибке, что в подпитии происходит тут и рядом (а содержание алкоголя в крови у него оказалось изрядное, что, в общем, делало показания машинистов достаточно достоверными). Следователь, надо отдать ему должное, даже съездил в поселок и самолично промерил расстояние от платформы до обширного, аж в четыре флигеля, двухэтажного дома. А потом зашёл в автопарк и поговорил с шофёром, который в тот вечер был за рулём последнего автобуса с двумя-тремя припозднившимися пассажирами. Когда же и это ни к чему не привело, а бессмысленная пьяная драка на соседнем перегоне закончилась настоящим убийством, то следователь немедля переключился на него, а на предыдущее дело поставил большую прямоугольную печать и отправил в архив. Тем более, что и личные обстоятельства покойного стали после небольшого расследования выглядеть не так уж радужно. Одним словом, обычная история.

* * *

Сорок пять лет спустя двое старых людей, мужчина и женщина, медленно прогуливались по дорожкам больничного парка. Мужчина опирался на тросточку, но скорее форсил, нежели действительно в ней нуждался. Женщина выглядела заметно хуже, с тёмными кругами под глазами и редкими волосами, покрытыми полупрозрачной косынкой. Она осторожно ступала по гравию, как бы всё время боясь поскользнуться, и часто останавливалась. И увидев, наконец, скамейку, с облегчением на неё уселась и тяжело вздохнула.

Со стороны их разговор показался бы и обыденным, и беспредметным, ну о чём, скажите, могут говорить люди, прожившие друг с другом всю жизнь, пусть даже и готовящиеся к определённому им вечному расставанию? Солнце стояло высоко. Был май, и цветы заглушали неистребимый аромат лекарств и дезинфектантов, называемый в просторечии больничным запахом.

– А почему бы тебе не рассказать мне, что было на самом деле? – вдруг спросила она.

Мужчина вздрогнул.

– Что ты имеешь в виду? – он изо всех сил старался изобразить удивление, но получилось плохо. Его застали врасплох – или просто умирающим тяжело лгать?

– Ты прекрасно знаешь. Тогда на станции, только не говори мне, что тебя там не было. Неужели ты не можешь…

– Почему же… – мужчина думал. – Могу. Я там был. Я всё видел. Да и не только видел, – он говорил медленно, выбирая самые простые слова и делая размеренные паузы.

Она продолжала смотреть в сторону. Её лицо не выразило ничего, ни изумления, ни гнева.

– Мы договорились встретиться, наверно, я его попросил. Не помню, зачем, может, мне страшно захотелось поговорить с тобой, узнать о тебе хоть что-то, но только не видеть, ни за что не видеть, вот я и использовал его как информационный суррогат, что ли. Ну, не помню я, почему. Он не хотел сначала. Потом сказал: как раз поеду от матери, могу сойти на станции, вот и поговорим до следующего поезда. А я забыл, действительно забыл. Если бы помнил да готовился – сидеть бы мне в тюрьме или где похуже. Но тут напился с ребятами и извалялся в снегу, промок весь. Начал искать, во что переодеться, да и нашёл доху какую-то, от работяг осталась, наверно. А когда бежал через столовую полуодетый, вдруг прозвонили часы, и я – ба, мне же на станцию! В чём был выскочил на улицу, а там, как нарочно, грузовик. Ну, я махнул рукой и залез. А шоферюги тогда были – не чета нынешним, подвёз меня и слова не сказал.

Выскочил я на платформу, а он уже там. С пол-литрой, между прочим. Ты же помнишь, он не дурак был на этот счёт. И говорит мне: мол, взбрызнем за ради праздника и такой погоды. Взбрызнем, говорю. А он потом продолжает: все ж не чужие мы с тобой, как на это не посмотри. И вот тут меня внезапно взяла злость. Чёрная, жуткая. Не чужие, говорю. И хрясть ему в нос. Действительно, пьян я был, иначе никогда б… Он-то меня раза в три покрупнее был. Да. И он поднимается – так, говорит, значит, мужской разговор у нас получается. Я отскочил к перилам, жду, пока он отряхнётся, и протрезвел сразу. Тут вдруг гудок – поезд. Мы словно по команде обернулись, смотрим на этот прожектор, но я каким-то образом оказался у него за спиной. И тут в меня словно дьявол вселился, как я это сделал, не знаю, а вот оттолкнулся изо всех сил, прыгнул и пихнул его. А до края там далеко было, да только заскользил он, руками, как сейчас вижу, замахал, а на самом деле только ускорился, наверно. Нарочно так не сделаешь – прямо под колёса рухнул.

Мужчина замолчал. Потом медленно потянулся за сигаретой и долго её раскуривал.

– Как же… – женщина говорила с трудом, – как же они тебя не поймали?

– Не знаю, – мужчина выпустил дым. – Честно, не знаю. Но думаю, что повезло. Прямо-таки зверски повезло. Он ещё не долетел, а я уже мчался назад сломя голову. И сразу со станции на дачу рванул, не разбирая дороги, прямо по целине снежной. Никогда в жизни так не бегал. А назавтра опять снегопад – всё и замело. Да к тому же тот грузовик, что меня подвозил, так и не нашли. И не искали. И получилось как: я меньше чем за полчаса в пьяном виде сбегал на станцию, убил голыми руками парня, что меня бы одной левой мог… Да и… Ну так что уж теперь… Я же с Маришкой в ту ночь… И обуяло меня прямо зверство какое-то – чего я с ней только не вытворял. Она чуть с ума не сошла. И следователю сразу: мол, всю ночь с ним провела, от захода до восхода и без перерыва. Но всё равно повезло, в те времена и без вины виноватых, сама знаешь, за ушко да в тёплые края…

– Как, кстати, Маришка? – женщина по-прежнему говорила будничным, лишённым эмоций голосом.

– Нормально. Я звонил ей на той неделе. Внук у неё женится. На свадьбу звала.

– Я знала, – вдруг её голос приобрел и интонацию, и краски. – Я всегда это знала.

Мужчина молчал.

– А тебя никогда не мучила совесть? – она даже повернула к нему голову. – Может быть, ты себе задавал вопросы когда-нибудь, всё равно какие?

– Совесть? – он потушил сигарету. – Да, меня мучала совесть. Год, наверно, может, чуть больше. И я чуть было не рассказал тебе всё прямо там, в морге. Но ты потеряла сознание, а потом я оправдался – сказал себе, что никогда бы не сделал этого нарочно, а тогда, ты помнишь, было много возможностей убить человека совершенно законным способом. И, бог свидетель, я иногда хотел его уничтожить, сейчас даже как-то странно вспоминать… Да, разбередила… Но я, – мужчина тоже повысил голос, – я никогда бы специально этого не сделал. Вот тогда бы я действительно не смог жить.

– А так – смог? – она не упрекала, она просто констатировала факт.

– Так смог. Но не сразу. Не думай, он мне снился даже и не раз, ослеплённый прожектором и нелепо размахивающий руками.

– Снился? – вот теперь она была удивлена.

– Да. Но потом, когда я встречал тебя из роддома с нашим первым, что-то случилось, щёлкнуло, и я больше о нём не вспоминал. Никогда.

Подул лёгкий ветерок, и оба обернулись на окутавший их поток цветущей сирени.

– …А вопросы… – вдруг продолжил мужчина. – Мучает меня один до сих пор. И никогда уже не узнаю, кстати. Всё-таки, почему меня не заметил машинист?

– Боже мой, – женщина болезненно поморщилась. – Зачем? И главное, всё напрасно.

Мужчина сначала не понял. – Что напрасно?

– Да всё, – теперь говорила она, и тоже не торопилась – а куда? – Я тебе не рассказывала никогда, думала, зачем? Но сейчас-то… В общем, у нас тогда всё кончилось. Я не знаю, почему и отчего. Ты ведь помнишь, что я очень переживала наш с тобой разрыв, я ведь любила тебя, как-то странно, но всё-таки любила. Но страсти, страсти уже не было. А он… Он мог со мной делать что угодно, я бы за ним пошла на край света. И я его за это ненавидела. Ненавидела, потому что потеряла волю, за то, что перестала быть собой. К тому же, если помнишь, он не был великим интеллектуалом, это ты у нас гений, а он брал совсем другим. Но тогда мне как раз и надо было чего-то другого. Только прошло всего несколько месяцев, и всё в нём стало меня потихоньку раздражать: и любовь к застольям, и замашки простецкие, и друзья его, и мама домостроевская с платочками да грядочками. Так что начали мы друг друга понемногу поругивать, а он, ты знаешь, в выражениях не стеснялся – воспитание-то соответствующее. И как-то ночью до меня вдруг дошло, что ничего не изменилось, что променяла я шило на мыло, и заревела я тогда во весь голос, и завыла прямо в подушку А он не понял, что к чему, и говорит: тише там, дай поспать, мне с утра на смену Вот я ему утром и выдаю, что называется, безо всякого объявления войны: до свидания в следующей вселенной, иди, дорогой, на свою смену и не возвращайся. Он не понял сначала, а потом потемнел, хлопнул дверью и всё. Больше я его не видела.

– Поэтому он и ночевал у мамы? – спросил мужчина.

– Конечно, – ответила она. – И потому же я не начала его искать на следующее утро, а только когда она мне позвонила ещё через день, узнать, как там её непутевый, вернулся ли, наконец, в семейный очаг? И я сказала это следователю сразу, как пришла в себя. Он, кстати, очень обрадовался, видать, над ним другого добра висело достаточно. И сразу же закрыл дело. Назавтра после того как со мной поговорил. Впрочем, я часто думала о том, что ты можешь его убить, к тому же, ты прав, тогда ведь было много способов это сделать. Конечно, мне очень жаль, но я должна тебя разочаровать, если все эти годы ты представлял себя благородным дуэлянтом, завоевавшим женщину в честном бою. Из тебя получился плохой герой – и ты убил человека совершенно зря.

Мужчина встал.

– Пойдём, я тебя провожу до палаты. Уже темнеет.

Она тоже приподнялась.

– Героя, говоришь, не получилось? – сказал он не то вопросительно, не то утвердительно. – Наверно. Теперь всё это вообще выглядит нереально. Как я смог такое вытворить – это я-то, тихий и осторожный книжный червь?

– Да, – усмехнулась она. – Если бы тебе тогда кто-нибудь сказал, что всего через десяток лет ты начнёшь лихо ухлёстывать за многочисленными студентками, то ты бы тоже не поверил.

Мужчина не ответил. «Конечно, – думал он, – студентки. И, кстати сказать, аспирантки. Ты знаешь меня, ты очень неплохо знаешь меня, но я, я-то знаю тебя даже слишком, даже чересчур хорошо. Как тебе было нужно это признание – признание, что из-за тебя не просто могли убить, а действительно убили. Ты прямо засияла. Тебе лучше. Тебе легче. Неужели так проще сводить счёты с жизнью? О, мой бог, ведь из-за этой истории ты прожила совсем не так, как могла. Но что бы было? Ты бы вечно металась между нами, находя во мне одно, а в нём другое, и мы без конца лезли бы из кожи вон, чтобы угодить своей королеве. И это длилось бы годами. А так получилось по-моему: и ты, и дети, и всё остальное. Я выиграл, и поэтому теперь ты хочешь, чтобы грех тоже был моим. Пожалуйста. Мне не жалко. Пусть будет».

«Но ведь он тоже тебя прекрасно понял, он был вовсе не так глуп, просто немного груб и негибок. Не привык, понимаешь, к сложным душевным переживаниям. Я сначала даже ошалел, когда он позвонил и стал уговаривать встретиться, соглашался приехать на станцию, пускай только на десять минут. И я действительно забыл, всё – правда, и про случайную машину тоже. Выбежал на перрон, да. Увидел его, и почему-то сразу понял – ох, не к добру это. И никогда не забуду его лица, когда он сказал: «Оставайся ты. Иначе это не кончится никогда. Она не любит меня, она не любит тебя – я это могу понять. Но она ещё и любит меня, и всегда любит тебя – даже, когда меня обнимает. Так я не могу. А ты сможешь». Вдруг засвистел гудок, и он обернулся. И пока я думал, пока пытался протрезветь, а я действительно был пьян, поезд почти поравнялся с нами, и он крикнул мне: «Обещай, что ты о ней позаботишься!» – «Да», – сказал я, а что я ещё мог сказать? – «Обещай, что с ней ничего не случится!» – крикнул он снова, и я опять сказал: «Да», – и вот тут он оттолкнулся и прыгнул».

* * *

– Добрый день, – он приподнял шляпу, увидев приближающегося к ним доктора. – Как наши дела?

– Прекрасно, – бодро улыбнулся тот. – Вы не могли бы потом ко мне зайти?

– Да, конечно, – легко согласился мужчина. Врач скрылся за поворотом коридора. Мужчина внимательно за ним следил.

– Ну и как же ты прожила со мной все эти годы? – вдруг повернулся он к своей спутнице. – Всё время, как ты говоришь, зная обо всём? Или чувствуя?

Она подняла голову. – Я полюбила тебя, – сказала она. – Опять. Но по-другому. Во многом из-за детей. У тебя получились замечательные дети.

– Да, – сказал он. – Да. Неплохие. Я даже ими доволен.

– Вот видишь, – согласилась она. – А потом, как ты знаешь, мы жили не в самую лёгкую из эпох. И с годами я обнаружила, что ты вёл себя до удивления прилично и никого не предал. Нигде и ни в чём. Я понимала, что ты таким образом замаливаешь свой грех, но ведь какая разница? И тебя так любили все окружающие, может, я от них в конце концов и заразилась.

– Ну, неважно, – они уже стояли у стеклянной двери палаты. – Я постараюсь зайти на неделе.

– Хорошо, – она устало улыбнулась. – До свидания.

– До свидания, – и он сначала двинулся к выходу, а потом спохватился и застучал тростью в направлении кабинета заведующего отделением. «Ничего не пожалею, – вспомнились ему собственные слова. Делайте, что угодно, доктор, всё, на что только способна современная медицина», – и вежливо кивающий врач, слишком часто, к сожалению, слышащий подобные речи.

«Господи, – вдруг подумалось ему, – знала бы она! Знала бы она. Я же не люблю её уже столько лет, я бы мог с ней ещё когда развестись одной левой, и жить много легче и лучше, а уж точно свободней, без этих дурацких условностей, и дети бы вовсе не возражали, даже теперь или тем более теперь… И всё потому, что тогда, на перроне, добровольно уходивший в небытие человек попросил меня дать единственную в моей жизни клятву. Боже мой, он так хотел, чтобы она была счастлива! Или боялся, что когда-нибудь просто убьет её? Но по большому счёту, – он постучал в дверь кабинета, – по большому счёту, я не жалею о том, что я ему всё это пообещал. И никогда не жалел – ни секунды».

* * *

Иногда Костя глядел на старую фотографию деда и бабки, их многочисленных братьев и сестёр и ещё вполне крепких, сидевших в центре хозяев дома: главу клана в строгой паре и его супругу в сером закрытом платье и с какой-то диадемой в волосах – своих собственных, так сказать, праотца и праматерь. Фотография была чёрнобелая, но очень чёткая и ясная. Выглядели предки на ней неприлично молодо, как-то даже по-детски. Большинства запечатлённых на снимке людей уже не было в живых, поэтому Костя вглядывался в их лица с особенным тщанием. Но ничего необычного разглядеть не смог. «А интересно, – подумалось ему один раз, – какая у них была жизнь? И показались бы им мои проблемы заслуживающими внимания? И были ли у них такие проблемы?»

* * *

На этом заканчивается первая стопка текстов или рассказ о первом приближении к любви.

1983, 1991, 1994–1998

Интермедия

А любовь – что любовь? – вдруг подумалось на одном из тихих перекрёстков города, всё равно какого. Это странное слово, которого нет. Игра мыслей и неуловимое прошедшее. Навсегда, безвозвратно. Что-то несбыточное, не-настающее. Ничто? Нет, никогда, нет, ни за что. Есть, было, может быть, будет. Она здесь, рядом – на лестничной клетке, в соседнем подъезде, за углом, в парке, над рекой, в другом городе, который с грустной старческой улыбкой смотрит на тебя, как смотрят сотни других, наоборот, юных, под стать тебе и столь же рьяно хватающих пальцами воздух. И… и?

И она взмывает над землёй, взлетает выше каминных труб, антенн и телевизионных башен, но вдруг пикирует и оказывается совсем рядом, на уровне второго этажа, напротив лепных карнизов, балконных решёток и цветных окон раскрашенной истории, только нет, пальцы не задевают её, сколько ни прыгай, мимо, мимо летит она, парит, планирует вместе со взмывшими памятниками разным, но одинаково свободным людям, и внезапно исчезают пальцы и цепи. Всё отброшено, всё ничто перед любовью, и продолжается полёт, безостановочный, ибо наши реки не могут закрутить воздух в каменный штопор смерча или стеклянную спираль застывшей росы, реки остаются на земле, хоть я и видел, кажется, наяву позеленевшие от беспрерывной жизни шпили, стройные и стойкие, небодержащие, над рекою. Или морем. И над рекой или морем или рекой и морем снова начинается ветер.

Гаснет небо, и тише становится город, всё равно какой. Город ждёт. Город притаился. Город помнит. А ветер себя лишь слышит. Он обижен на запахи кофе, на тепло очага. На аромат чая, который вы завариваете и тем более пьёте. Ничего не знает ветер, злой или добрый, не предчувствует. Только клокочет и стонет, не понимая сам почему. Но наша жизнь не встречается с ветром. Мы поднимаем воротник, пересекаем площадь с потухшим фонтаном и оглядываемся. Нас ждёт вечерний вокзал, выход и вход. Нас ждёт путешествие. Поезда, ничего вы не смыслите в жизни!

Вы вошли, читатель? Вы уже на платформе?

Ах, что же я! Чай-то как раз заварился, и такой душистый… Не успеваем… Термос, ни в коем случае не забудьте термос, ведь нас так долго не будет дома!

1981, 1996

Стопка вторая: Пространственные координаты

Встреча

On a dark desert highway…[1]

На юге всегда темнеет рано, не только в зимние месяцы. Но какая разница! Не свет греет людей, а тепло. А осветить пространство можно тугими лучами фонарей, лампочками, приверченными к отражателям, или слегка гудящими от напряжения прожекторами, и они будут тем экономичней и выгодней, чем меньше съедают энергии, чем направленней, матовей и холоднее их тусклая яркость.

Магазинчик стоял метрах в трёхстах от автострады, напротив бензозаправки, в маленьком неогороженном асфальтовом тупичке. За стенкой помещался салон видеопроката, и жители соседних закоулков часто останавливались на этой площадке по дороге с работы, чтобы не тратить лишнего времени. Покупали нехитрую еду и брали фильмы – разные, но чаще новые, ещё недавно мелькавшие на разворотах газет. Поэтому особенно людно было в четверг и пятницу, да и в субботу тоже. Остальные дни торговля шла ни шатко ни валко, но разорением не пахло: всё-таки при подведении баланса стеклянный придорожный параллелепипед оказывался достаточно выгодным.

Хотя трудно сказать, где в этих краях были доходные или убыточные места: город рос как-то странно, пробираясь втянув живот между невысокими холмами и привольно расползаясь в распластанных долинах. То здесь, то там вдруг вырастали блестевшие глянцевым покрытием плоские двухэтажные здания новых компаний или жилых комплексов, снабжённых непременными едко-голубыми бассейнами, а бывало, спустя несколько лет исчезали за проволочными изгородями и, скрытые от чужого глаза, тускнели, покрывались пятнами и сливались с суетливо бурлящей тропической порослью. Оттого менялось направление и переплетение людских потоков, струившихся утром на работу, а вечером домой, оттого торговые успехи и неудачи нельзя было предвидеть даже приблизительно.

Но всё это мало заботило продавца-мексиканца – не увольняют, и ладно. Работал он почти каждый день, выручку сдавал исправно, а перед уходом, ближе к полуночи, протирал широкой шваброй проходы между стойками с товаром. Погода чаще всего стояла сухая, спрятанный за холмами океан лишь изредка насылал дожди в притаившуюся неподалёку пустыню, поэтому грязи было немного. Зарплату мексиканцу давали наличными, но налоги он честно платил, следуя совету, полученному ещё дома до отчаянного броска через северную границу. Тогда кто-то объяснил ему, а он поверил и с той поры не проверял, что за десять лет уплаты налогов полагается самая настоящая пенсия, но что получить её можно будет, только когда тебе стукнет шестьдесят два. Таким образом, до выработки пенсии оставалось целых шесть лет (точнее, шесть лет и полтора месяца), а до шестидесяти двух – ещё больше, но Пабло не унывал. Семьи у него пока не было, поэтому лишние расходы ему не грозили, наркотиками он не баловался, разве что выкуривал на какой-нибудь вечеринке наполненную сладкой травой пахитоску-другую, а церковь посещал не менее трёх раз в год – на Пасху, Рождество и Успение Богородицы.

Церковь немного походила на магазин, тоже большая и плоская, с высоким, вздёрнутым в небо крестом. Её окружала обширная автомобильная площадка, по праздникам до отказа забитая длинными потрёпанными машинами, которые на стартовых скоростях испускали весёлые хлопья сизо-серого дыма. Колоколов, в отличие от собора в родном городке мексиканца, у местной церкви не было, а вместо органа священник часто включал магнитофонную запись. Но Пабло такие мелочи не волновали, и он исправно опускал мелочь в чашку для пожертвований. Особенно усердно молился Деве Марии, грустно склонявшей набок покрашенную деревянную голову, а потом выстаивал длинную очередь на исповедь у маленького зарешеченного окошечка. Впрочем, каяться ему было, по сути, не в чем, и он иногда даже пытался выдумать какой-нибудь небольшой грех, чтобы, как он думал, доставить священнику удовольствие.

Когда те двое вошли в магазин, Пабло смотрел телевизор. Где-то в городе происходило большое празднество, и его показывали на всю страну, да что там – на весь мир. На маленьком экране сверкали длинные платья дам, и под аккомпанемент преждевременных фейерверков неестественно вытянутые лимузины медленно двигались через полицейское ограждение. Если бы Пабло мог, не отрываясь от телевизора, выглянуть наружу, то заметил бы, что сверкание экранных ракет совпадает со всплесками света на горизонте. Возможно, он даже признал бы, что на небе всполохи выглядят чуть красивее.

Но и об этом Пабло не задумывался, и скажи ему, что все торжества происходят в нескольких километрах от его магазинчика, а не на другой планете, он бы очень удивился, а может быть, и не поверил.

Потом Пабло повернул голову и увидел, что эти двое немного необычно одеты. То есть женщину он почти не разглядел – она сразу же скрылась в глубине магазина, мелькнув неправильным треугольником чёрного платья или плаща. А мужчина, сначала на мгновение застыв на месте, стал медленно подходить к стойке, то вглядываясь в расставленные на ней журнальные обложки, то выжидательно оборачиваясь туда, куда ушла его спутница. Пабло сразу, по спешащему стуку подбитых металлическими подковками каблуков, понял, что это женщина, а потом на него вдруг накатил слабый, но явственный запах очень дорогих духов – люди, надушенные такими духами, редко заходили в его магазин.

Хотя кого только здесь не было! Никогда не знаешь, с кем говоришь, а многие местные миллионеры ещё не успели привыкнуть к своему богатству и по-прежнему посещали видеосалоны и носили шорты. Состояние покупателя легче всего понять по машине, но их часто не было видно из-за прилавка, да к тому же любая могла быть взятой напрокат. Точнее будет сказать, что бедность и умеренность дохода проступали с достаточной очевидностью (справа в углу находился небольшой отдел уценённых товаров, и некоторые клиенты шли прямиком туда), а вот определить наверняка чьё-либо финансовое благополучие было почти невозможно.

Но здесь Пабло всё почему-то стало ясно с первого взгляда. И дело не в том, как этот мужчина был одет, а в том, как он себя нёс. Ему было заметно ближе к сорока, чем к тридцати, голову он держал высоко и прямо, лоб был приподнят и немножечко удлинён чередой редевших волос. Но самое главное: на его плечах уместно и точно лежало свободно расстёгнутое пальто, из-под которого выглядывал дорогой чёрный костюм – Пабло видел такие по телевизору, но не знал, как они называются.

Всё это выглядело на случайном посетителе совершенно естественно, почти как часть тела. Он мельком взглянул на Пабло, и тому это почему-то понравилось – не свысока, как на слугу, а просто как на обычного прохожего, словно они вместе остановились на одном светофоре и сейчас разъедутся в разные стороны. Каблучки замерли, потом цокнули ещё дважды или трижды – женщина нашла, что искала. Пабло с лёгкостью определил, что она находится где-то около стойки с аптечными товарами.

Мужчина медленно подошёл к прилавку и сунул руку в карман. И почти сразу же из прохода появилась женщина. Тут Пабло её хорошо разглядел и снова не удивился – он уже понял, что эти двое едут на какой-то важный приём. Потому женщина и была в вечернем платье, а что это было за платье да где сделано – не интересовался он такими мелочами и, по правде сказать, в них не очень-то и разбирался. И правильно, зачем ему эти глупости?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

На тёмной автостраде, идущей через пустыню… (англ. – первые слова песни группы Eagles «Hotel California»).

Вернуться