Иван Кузмичев
Поступь империи. Бремя власти: Между западом и югом. Бремя власти

© Иван Кузмичев, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Между западом и югом

Вечная память и вечная слава военным гениям России: первому императору Петру Великому за Воинский Устав и генералиссимусу графу Суворову-Рымникскому за «науку побеждать!»

Пролог

Конец декабря 1711 года от Р. Х.

Вена. Дворец императора Священной Римской империи

Очень часто случается так, что желания людей не зависят от их воли. Как такое возможно? Всё просто – государь стоит выше своих подданных настолько, что любой каприз правителя должен исполняться незамедлительно. Такова суровая правда жизни, людям приходится смирять гордыню и плыть по течению, ну а если находится смельчак, решивший противоречить государю, то он оказывается один против всех. Одинокий и непонятый.

Два дня назад состоялась коронация нового императора Священной Римской империи – Карла Шестого, еще совсем недавно бывшего главным претендентом на испанский престол. Сейчас же он величественно восседал на троне великих предков.

Император мрачно оглядел придворных, с надеждой взирающих на нового властелина.

– И что мне с вами делать? На что вы годны, дармоеды? – Карл в сотый раз задал себе один и тот же вопрос, продолжая рассматривать однообразные блеклые лица. – И Евгения нет, ну да ладно, он важным делом занят: французишек бьет.

Минута тянулась за минутой, придворные подходили к трону, выражали почтение и отходили в глубину зала, освобождая место для очередных подданных. Австрийский двор ждали серьезные перемены, но об этом мало кто догадывался. Да и что можно ожидать от этого нескладного и мрачноватого императора?

– Пустышки… – не выдержав очередного приторного восхваления, прошептал Карл.

Придворные напряглись – может, император изволил заметить кого-то из них? Но нет, взгляд правителя снова «плавает» по залу, огибая глубокие декольте и миленькие личики юных баронесс, графинь и герцогинь. Шепоток пролетел по рядам придворных, замолкая в задних рядах, словно рябь на гладком водяном зеркале озера после мимолетного ветерка.

Посидев с полчаса, Карл кивнул обер-церемониймейстеру, тот поднял жезл, инкрустированный сапфирами, и сильно ударил им в пол, оповещая благородных дам и господ об окончании приема. Император, не глядя ни на кого, встал с трона, подобрал алую мантию и неспешно пошел к боковой двери. Пара гвардейцев проводила взглядом нескладную фигуру монарха: короткие ноги плохо сочетались с очень длинными, чуть ли не обезьяньими руками. Придерживая края мантии, император ненадолго отвлекал взгляды от своих постоянно висящих вдоль тела рук. Что бы там ни говорили, но подобная привычка никак не придавала Карлу величия.

Каким бы ни выглядел со стороны новый правитель дома Габсбургов, он был императором. Этот факт заведомо затенял большинство нелепостей в облике императора, например, полученные при рождении мелкие дефекты тела.

Толкнув дверь, Карл оглянулся через плечо, небрежно посмотрел сквозь придворных – подобный взгляд коробил многих. Мало кому нравится ощущать пристальное внимание императора, когда его мысли витают в облаках. Недаром в молодости он много путешествовал по Европе, полюбил искусство, получил представление о важности торговли. Однако, как подойти к реализации своих благородных идей, Карл не знал. Он с детства был невнимателен и излишне рассеян. Увы, но на свете мало людей, гармонично сочетающих в себе качества хорошего правителя и человека.

Карл долго желал стать исторической фигурой, и вот сейчас, когда корона у него в руках, ему отчаянно хотелось вернуть время вспять. Пусть тогда были лишения и трудности, но у него была цель, а сейчас… Эх! Нет у императора цели, разве что глядеть на бестолковых придворных.

– Ну уж нет! Не для того я стал правителем, чтобы в одночасье впасть в меланхолию. Империя будет жить, а вместе с ней и я! – император тяжело опустился в кресло, вытирая со лба капельки пота. День для него выдался ужасный.

Карл не заметил, как вошел в королевский кабинет – задумавшись, он мог делать привычные действия как марионетка: легко и беззаботно. В дверь тихо постучали.

– Кто там еще?

– Разрешите, ваше величество? – Дверь приоткрылась, в образовавшуюся щель протиснулся среднего телосложения мужчина с выпирающим небольшим животом, заработанным на государственной службе.

– А, это вы, вице-канцлер, чего изволите на этот раз? Может, короны захотелось? – нахмурившийся Карл раздраженно дернул плечом, будто сгонял надоедливого комара.

– Как можно, ваше величество? – немного побледнел вице-канцлер Гельмут фон Адлер, сжимая в руках позолоченную папку с алой бархатной тесьмой.

– Можно или нет – это и вправду не важно, а вот предлагать глупости больше не следует! Как вы говорили вчера? Напомните, пожалуйста, а то я подзабыл, – усмехнувшись в жиденькие усики, император с интересом глянул на взмокшего вице-канцлера.

– Но как же, ваше императорское величество…

– Сейчас же! – сдвинул брови Карл.

– Как изволите, ваше императорское величество, – глубоко вздохнув, Гельмут выпрямился, словно готовился принять смерть, правда, героического вида у вице-канцлера не получилось – не тот типаж.

– Я предложил перебросить часть войск на нашу восточную границу, к границе Османской империи. После чего перейти границу и занять земли Темешвара, а если все сложится совсем удачно, то и Сербии.

– Молодец, вице-канцлер, вы не просто государственный деятель, но и стратег, как я погляжу, предлагаете империи развязать еще одну войну в то время, когда Людовик того и гляди перейдет в контрнаступление? Страна не выдержит новой затяжной кампании, вы должны знать об этом. В чем дело? Неужели вас подкупили враги короны, и вы специально предлагаете начать заведомо проигранную войну?

Карл встал и подошел к разноцветному мозаичному окну; взгляд императора выделил в многообразии парка многовековой дуб, раскинувший ветви в стороны. Он походил на империю Габсбургов: такой же мощный и старый, но в то же время уязвимый для короедов и прочей мелкой погани. Хотя ветви дерева раскинулись далеко в стороны, но без ствола они – всего лишь дрова, как, впрочем, и большинство провинций империи Габсбургов без Австрии.

– Позвольте объяснить причины подобного заявления, ваше императорское величество, – вице-канцлер немного пришел в себя – он «плавал» не первый год при дворе и научился лавировать, казалось бы, в безнадежных ситуациях. Здесь ведь как – не умеешь интриговать, значит, в скором времени вылетишь в глухую провинцию доживать свой век.

– Попытайся, голубчик, а я посмотрю, насколько интересны доводы. В противном случае, Гельмут, нам придется продолжить эту душещипательную беседу в одной из камер дворцовой тюрьмы, – блеснув глазами, император злорадно улыбнулся.

Пальцы Карла нервно теребили края пурпурной мантии. Вице-канцлер поправил манжеты на рукавах, после чего сделал пару шагов вперед и негромким голосом сказал:

– Дело в том, ваше императорское величество, что султан сейчас не сможет воевать с нами. Новый царь России нанес турецким войскам два крупных поражения, турки просто не успеют собрать новую армию и отбить нападение. Так что, если отдать часть «лишних» завоеванных земель, то воевать с нами султан не станет – он против России-то не может выстоять, а если к русским присоединятся и наши полки…

Что будет после того, как австрийские полки вступят в войну против Османской империи, вице-канцлер Адлер не сказал, а лишь многозначительно глянул на Карла, мол, все проще пареной репы.

– Значит, у турок все так плохо, что они не в состоянии удержать приграничные земли? Вы, Гельмут, не боитесь ошибиться? – император стоял вполоборота к вице-канцлеру, задумчиво постукивая пальцами по столу.

– Сведения точные, ваше императорское величество. Еще батюшка нынешнего русского царя искал с нами союза, ну а коль можно выгадать почти даром для нашей страны земельные уступки, то почему бы и не воспользоваться случаем? Главное быстро перебросить полки к границе и задержать русских на их позициях. Не стоит этим варварам давать много воли, пусть в случае нужды армия сдержит их норов от дальнейших захватнических идей, – вице-канцлер поклонился, выжидающе глядя из-под бровей на императора.

– Хорошо, я отдам приказ полкам встать на границе, но если ты что-то напутал, Гельмут, то расплата за ошибку будет равноценной промаху. Ступай.

Карл развернулся спиной к вице-канцлеру, давая понять, что прием окончен. Побледнев, Гельмут фон Адлер, пятясь, вышел из кабинета, придерживая на уровне груди аляповатую папку. Если бы его лицо увидела какая-нибудь из придворных дам, слухи о том, что вице-канцлер впал в немилость, поползли бы по дворцу, словно ядовитые змеи в девственном лесу Амазонии. Подавленный и несколько сконфуженный вице-канцлер – картина нечастая, тем более у того, кто живет при дворе большую часть жизни. Однако, если бы кто-нибудь смог увидеть в этот момент глаза вице-канцлера, то заметил бы лихорадочный блеск.

Вице-канцлер, не теряя времени, быстрым шагом направился прямиком к главным воротам императорского дворца. Здесь его ждала карета, запряженная четверкой вороных коней. Оглянувшись, он бросил взгляд на разноцветные витражи дворца и, поднявшись на ступеньку кареты, словно боясь задержаться возле резиденции императора, крикнул:

– Домой!

Гельмут быстро забрался внутрь кареты, облегченно выдохнув, скинул с плеч светлый кафтан и блаженно вытянулся на пуховых подушках.

– Как прошла аудиенция?

Напротив вице-канцлера сидел мужчина средних лет с веселыми искорками в глазах на одутловатом лице.

– Вы, граф, не представляете себе, как тяжело бывает с общаться монаршими особами, только я пообвык быть рядом с Иосифом, а он взял и умер! Разве это годится? – вице-канцлер тихонечко засмеялся, радуясь удачной шутке.

– Не знаю, господин вице-канцлер, но думаю, вы найдете ключики и к новому императору, не зря же вас так ценят в придворных кругах, – барон Гюйсен усмехнулся уголком рта, в его глазах вспыхнули веселые искорки… обманчиво веселые и доброжелательные.

– Найду, если только ваш царь выполнит обещание, иначе может статься так, что и вице-канцлер потом будет новый… – Веселость мигом спала с лица Гельмута.

– За государя не волнуйтесь, он выполнит обещания, главное, чтобы полки подошли в срок к границе, – граф спокойно глядел на нахмурившегося вице-канцлера. – Они должны быть на месте не позже середины марта, иначе договор потеряет силу, запомните это хорошенько…

Стукнув по стенке кареты кучеру, граф, попрощался с вице-канцлером, вышел из кареты и исчез в лабиринте узких подворотен. Гельмут мысленно чертыхнулся. И угораздило его связаться с этим русским посланцем?!

Глава 1

Февраль 1712 года от Р. Х.

Рязань. Петровка. Корпус «Русских витязей»

Плац, занесенный ночью чуть ли не полуметровым слоем снега, снова пустует. Не проводится на нем строевых занятий, не тренируются на спортивных брусьях витязи, лишь изредка кто-то из провинившихся выбирается на улицу с лопатой в руках убирать снег.

Этот день обещал быть таким, как и предыдущий – в меру вьюжным, холодным – февральским. Вообще в России февраль – самый снежный, морозный и непредсказуемый месяц зимы. Снежная хозяйка будто нарочно старается выгадать для себя денек-другой, не уступать же холодные белоснежные равнины молодой весенней Деве!

Да, день и впрямь должен быть снежным, морозным. За вьюгой не видно ни зги – вокруг сплошная белесая хмарь и ничего больше. Но пятерым отрокам на плацу не нужно разглядывать окрестности, все, что от них требуется – это скрести выпавший снег.

На этот раз досталось двум первогодкам в компании с тремя второкурсниками. Увы, но мало кто из отроков способен решать проблемы без применения кулаков, не получилось мирно разойтись и у этой пятерки. Подобное поведение вне занятий по рукопашному бою на территории корпуса запрещено, но в мужском коллективе обойтись без него не удастся никогда: сдержать порывы молодежи еще можно, но вовсе искоренить их вряд ли.

Потасовка началась с заурядной подначки второкурсником младшего собрата. Как известно, по указу его величества в корпус могут поступать не только русские отроки, но и юноши благонадежных, верных народов, живущих в составе Русского царства.

Вот почему в этом году с первого августа под крышей второй казармы зазвучала незнакомая речь калмыков, своеобразный говор донских казачков, появилась пара десятков представителей северных народов России.

Всех отроков поставили в одинаковые условия, с одинаковыми правами и наделили единой ответственностью. Большинству первогодков первые месяц-два показались адом: постоянная муштра, уроки письма, азы счета, занятия на плацу, спортивные занятия… Не привыкшие к подобным нагрузкам, отроки падали без сил на топчаны и забывались беспробудным сном. А утром вскакивали и неслись по беговым дорожкам вокруг казарм – утренняя зарядка, как говорит старший наставник Михей, основа хорошего завтрака. Но как бы ни было трудно витязям – организм постепенно привыкал к ритму обучения, бешеный темп учебы больше не пугал. Появилось свободное время, вот тогда-то юные витязи и начали оглядываться по сторонам…

Все народы разные, трудно найти среди них схожие типы. Увы, но эта проблема при наборе новых витязей наставниками не учитывалась. Все первогодки распределялись между взводами равномерно, без объединения в отдельную группу. Мотивы поступить подобным образом у наставников были: отроки разных народов скорее привыкнут друг к другу, сближение произойдет намного быстрее, если будет постоянное общение с русскими отроками.

Ну и, конечно, управлять подростками проще, когда они оказываются в незнакомой обстановке, оторванные от привычного окружения. Происходит переоценка приоритетов, меняются взгляды на жизнь, хотя кажется, что у мальцов их пока быть не может, но это не так! Они думают о будущем больше, чем взрослые мужи – в их годы это позволительно.

Правда переоценка занимает у всех разное время, кому-то хватает нескольких месяцев, а кому-то не хватает и года. Так что недоразумения на почве противоречивых традиций возникали первое время постоянно, да и до сих пор случаются, но с каждым месяцем все реже.

Одним из таких неприятных моментов стала стычка между новым набором и второгодками.

Молодой калмык – Ялбу, сын Аюки-хана, поступивший в корпус вместе с двумя десятками соплеменников, – с трудом привыкал к новому положению. Здесь он не был сыном хана – он всего лишь один из витязей. Никаких поблажек, никаких привилегий. Да и в случае провинности его наказывали, как и всех. Если воинские науки Ялбу любил, то грамматика, математика, риторика вызывали у него зевоту. Единственное, что нравилось калмыку, так это богословие, обсуждаемые епископом на уроках вопросы были интересны. Православие, как заметил Ялбу, хоть и отличается от буддизма, но в конечном счете стремится к гармонии человека.

Задумавшись, сын хана Аюки шел по коридорам главного здания корпуса – учебного, в котором расположились классы и лекционные залы, на всех этажах для учителей выделены отдельные кабинеты. Ялбу в последнее время часто бродил по территории корпуса, сравнивая увиденное с тем, что он видел в Астрахани и теремах бояр. Калмык стал частым гостем длинных коридоров учебки и спортивных залов.

В этот день Ялбу задумался настолько, что не заметил перед собой группу второкурсников. Легкий толчок в спину одного из старших витязей вызвал бурю злословия со стороны второкурсника:

– Куда прешь недомерок?! Недавно из юрты выскочил, так иди на улицу, конуру поставь, глядишь и обвыкнешься, – с пренебрежением бросил поджарый витязь. – Ты меня слышишь, сучонок?!

Юноша с непониманием огляделся, словно спрашивал окружающих: «Что он сказал?»

– Ты красну девицу из себя не строй, авось в училище поступил, а не на ярмарку выбрался из вонючей юрты! – второкурсник разошелся не на шутку, схватил калмыка за грудки и резко развернул лицом к себе.

Рука Ялбу непроизвольно метнулась к поясу – но кинжала на месте не оказалось. Запрет на ношение оружия действует на всей территории корпуса, кроме полигона и нескольких классов. Но сын хана не собирался прощать обидных слов. Сын хан не привык слушать подобные выражения в свой адрес – молодой степняк успел вкусить вкус власти.

В карих глазах калмыка вспыхнула нешуточная злоба. Не сдерживая порыв ярости, первокурсник ударил в лицо обидчику кулаком снизу вверх, послав за правой рукой левую. Второкурсник, не ожидая подобной реакции, несколько растерялся и пропустил удар – костяшки калмыцкого кулака скользнули по скуле, но второй удар пропал втуне. Натренированное тело второкурсника само увернулось от нового удара. Руки старшего витязя прикрыли голову и часть корпуса; изготовившись, он сам нанес удар под дых Ялбу, со всей силы вдавливая кулак в живот зарвавшемуся юнцу.

– Я тебе покажу, сопляк! Думаешь, можно просто так ударить витязя? – хлесткий удар в голову сбил согнувшегося пополам калмыка на пол, нога в кожаном сапоге нанесла сильный удар по ребрам, опрокинув вставшего на четвереньки паренька на спину. – Ничего, я тебя научу уважать старших, даже если для этого придется тебя изувечить…

Второкурсник не успел договорить – к нему подскочил стоявший неподалеку витязь-первогодок и, не глядя на остальных второкурсников, резко ударил его по лицу. Хрлум!

– Черт! – схватился за сломанный нос витязь, падая на пол. – Бей их, ребята!

Ухмыляющиеся друзья второкурсника разом выдвинулись вперед, улыбки сами по себе сползли с их лиц. Отроки, привыкшие к кулачному бою, старались бить в корпус и голову противника, намереваясь пробить блоки мальца за пару секунд. Хотя какого мальца? Скорее удальца – кровь с молоком: рост в четырнадцать весен выше, чем у большинства второкурсников, жилистые руки согнут подкову…

– Защитничек, значит? Это хорошо, поглядим на тебя поближе.

Один из них сместился вправо, второй – влево, одновременно нанося удары в живот – голову – и вновь живот. Как бы ни был силен помощник калмыка, но выстоять против двух противников он не мог. Удары второкурсников быстро пробили оборону первогодка, а выбив остатки воздуха из грудной клетки, опрокинули его на пол рядом с Ялбу. Обоих младших витязей могли пинать еще долго, но наставник Тихон, очутившийся на этаже, быстро разнял драчунов, мигом определив для всей пятерки подходящее наказание.

И вот сейчас, волком глядя друг на друга, пятеро ребят с неохотой очищали плац от снега. Рядом с ними не было ни наставников, ни других витязей. Одни проводили занятия в учебке, а другие, разумеется, присутствовали на них, хотя в курсантской жизни бывают и исключения, например, такие, как сегодня.

– Эй, калмык! Мы с тобой попозже поговорим, – перед тем как разойтись в стороны, Андрей Смирнов – тот самый заводила, получивший по лицу от Ялбу, задержался возле невысокого степняка.

Ханский сын ничего не ответил, только глаза вспыхнули ярче звезд, но через мгновение погасли. Ялбу, привыкшему к другой жизни, было тяжело переучиваться, правда, русский язык давался ему легко. Только калмык предпочитал молчать, держать свои мысли при себе.

Наказание витязей длилось до позднего вечера, только к ужину им позволили прекратить очищать плац. Не разговаривая друг с другом, уставшие и замерзшие, они разбрелись по казармам. Как ни печально сознавать, но заботу о солдате государство проявляло крайне неохотно, особенно в начале XVIII века. Хотя в корпусе эту ошибку старались ликвидировать всеми силами, но, в целом, в армии действовал петровский порядок постоя у местных жителей на квартирах.

Проекты постройки казарм в городах только рассматриваются государем, и, когда они будут приняты, никто не знает. Пусть несколько зданий для солдат уже начали строить, но ведь их необходимо в десятки, а то и сотни раз больше! И не в одном месте, а во всех хоть сколько-нибудь значимых городах царства. В этом отношении корпус витязей бесспорно выигрывал. Пусть подобные солдатские дома государству выстроить повсеместно пока не по карману, но ведь отрокам можно сделать и поблажку, показать лучшие условия, дать ориентир, к чему необходимо стремиться.

– Знаешь, Ялбу, ты все-таки мог хотя бы спасибо сказать, – вступившийся за калмыка однокашник хмуро глянул на молчаливого ханского сына, сидя на кровати напротив него.

В длинных комнатах, рассчитанных на группы, равные по численности полковому взводу, стояло больше двух дюжин кроватей. Казармы строились таким образом, чтобы на одном этаже могло разместиться не менее двух рот, вместе с хозяйственными помещениями для каждого взвода. Чаще всего их использовали для сушки вещей и починки одежды.

– За что мне тебе говорить спасибо, урус? – тщательно подбирая слова, ответил Ялбу, внимательно глядя на соседа по койке, являющегося заодно его капралом. Он копошился под своей кроватью, что-то озабоченно выискивая на полу.

Тот от подобной наглости онемел, не зная, что сказать, но потом все-таки выдавил из себя:

– За помощь.

– Спасибо, Ярослав, – улыбнулся калмык, с трудом выговорив имя соседа, и, не желая больше говорить, отвернулся в сторону, тщательно растирая замерзшие ноги.

– Ну и хрен с тобой, если не хочешь разговаривать так и не надо, – махнул рукой на соседа капрал.

Из-за наказания витязи пропустили сегодняшние занятия. Ничего фатального в этом нет, молодых воинов часто ставят в караулы, готовят из них с первых дней не просто солдат, а будущих командиров. Так что пропуск занятий дело обычное, другое дело, что хочешь не хочешь, а пройденный материал – бесценные знания учителей, раз данный отрокам редко повторялся – слишком много нового следует дать алчущим молодым умам, и так мало времени для учебы. Ничего не поделаешь – главная задача воспитать офицеров, а уж потом взрастить знающих ученых мужей.

Книги пока были роскошью и в руки отроков попадали не так часто. Единственные книги, широко доступные для всех – Воинский Устав и брошюра с петровскими артикулами, более детально описывающая некоторые аспекты солдатской жизни.

Купленные в Голландии печатные станки не могли справиться с поставленной задачей. С каждым днем требовалось все больше и больше печатных книг: наставлений, букварей для открывающихся школ, предметных учебников, не говоря уже о тысячах новеньких библий для монастырей и церквей.

Патриарх, заинтересованный в распространении православия как никто другой, продавливал авторитетом политику ассимиляции северных и восточных народностей. А как это сделать быстрее? Только послав молодых миссионеров с библиями и церковной утварью, иначе проникновение веры может затянуться на долгие столетия, чего Россия допустить уже сейчас не может – мала паства у патриарха по сравнению с Римским папой, даже мусульман больше в разы. Когда-то встреченная в штыки мысль епископа Варфоломея об изменении внутреннего курса православия в сторону ожесточения и подъема реваншистских настроений теперь не казалась патриарху Иерофану вероломной.

Царь дал молодому епископу карт-бланш на разработку и создание подходящей теории, так зачем этому противиться? Патриарху стоит смириться и плыть по течению, продолжая делать вид, что все идет строго по намеченному именно им пути. Ведь он и никто другой поведет весь православный люд к царству небесному.

В вопросе просвещения населения помогали еженедельные выпуски сотен экземпляров газет «Ведомости» с новым русским алфавитом на последней странице. Трех типографий катастрофически не хватало, а когда удастся купить новые – не известно, отвлекать умы корпуса и токарных мастерских барона Либераса государь не счел нужным – проблем с созданием оружия по-прежнему слишком много, и пока их большая часть не исчезнет, о других делах лучше вовсе не думать.

Прошла неделя с момента ссоры Ялбу и Ярослава с второкурсниками. Казалось, жизнь вновь вернулась на круги своя: побудка, зарядка, учеба, прием пищи, личное время, тренировки и… отбой. Так изо дня в день, разве что в субботу и воскресенье личное время увеличено в два раза, да подъем на час позже.

В зимнюю пору и в ненастье витязей старались не гонять на полигон: здоровье молодых воинов берегли и от лишних неприятностей ограждали. Тем способом, который казался наставникам предпочтительней. Почти два полноценных батальона отроков нуждались в четком отлаженном управлении. Так получилось, что из-за нехватки наставников поставили одного наставника на два взвода, то есть на роту приходилось всего два ветерана-наставника.

Ну а то, что повидавшие жизнь ветераны не будут возиться с отроками, было понятно любому опытному человеку. Поэтому вместо полигонных занятий стали практиковать строевые приемы на плацу воинскими подразделениями до роты включительно. Однако и про полигон старались не забывать, устраивая раз в неделю-две боевые учения. Причем в них не делалось различий, кто перед кем стоит: рота второкурсников или первогодки, а может и третьекурсники, сейчас покинувшие стены корпуса «Русских витязей».

– Слушай, Ярослав, ты у нас капрал, так расскажи, в чем дело? – один из витязей стоял по стойке смирно рядом с капралом Тихим.

Взвод построили десять минут назад, но никаких задач не поставили. Обычно, если их снимали с занятий, то говорили о том, зачем они понадобились. Чаще всего такое было, когда приезжал Старший брат или куратор корпуса – Кузьма Астафьев, поручик Преображенского полка. Они проверяли строевую подготовку, изредка проходила тренировка повзводной стрельбы на полигоне или двустороння учебная атака.

– Сегодня прибыл куратор, – хмуро бросил Ярослав.

– Тишина в строю! – прикрикнул сержант первого взвода Жиров, рядом с ним стоял наставник Александр Петрович Путятин.

– Правильно, Егор, дисциплина – сестра победы и мать порядка, вот бы еще второй взвод приучить к ней… – нахмурился наставник, поглядывая на пару перешептывающихся витязей из соседнего взвода. – Лодьев! Мишин!

– Я! Я! – названные курсанты вышли из строя на пару шагов.

– Упор лежа принять!

Курсанты горестно вздохнули, но, не произнеся ни слова протеста, опустились на пол, приготовившись отжиматься.

– Начали, кого ждете? Вы теперь будете скрашивать наше ожидание, – размашисто показал на вытянувшийся двухшереножный строй наставник. – А то ишь взяли привычку… И раз-з! И два-а…

Пара курсантов не успели отжаться и дюжины раз, как из дверей показался запыхавшийся командир второго взвода.

– Господин наставник, в оружейной комнате готовы выдать фузеи!

– Хорошо, – немного горестно вздохнул Александр Петрович. – Вставайте, орлы, надеюсь, в голове у вас хоть что-то отложилось, впрочем, лишнее напоминание не помешает. После отбоя оба зайдете ко мне, думаю, я смогу найти для вас работу…

– Становись! – скомандовал наставник, как только провинившиеся заняли пустующие места.

Сержанты встали впереди своих взводов.

– Смирно! Напра-во! В оружейную шагом а-арш!

Полсотни витязей подошли к одной из оружейных в тот момент, когда оттуда выходили два взвода шестой роты. Лица первокурсников светились счастливыми улыбками – какой мужчина, пусть и отрок, не любит оружие?

На старых фузеях уже примкнули штыки, но снять кожаные чехлы не сняли. По правилам положено, чтобы до боя все холодное оружие находилось в ножнах или в чехлах. На учениях витязи примыкали штыки в оружейной до выхода. Тренироваться ходить строем с оружием следует начинать не перед неприятелем, а задолго до первого боя. Тяжело в ученье – легко в бою!

– И чего они радуются? – буркнул Игорь, рыжеволосый паренек с веснушчатым лицом.

– Возможности отличиться, – внезапно ответил Ялбу.

На калмыка недоуменно воззрилось все капральство и Ярослав в том числе. Ханский сын редко разговаривал с ними, чаще всего только на уроках, да и то не всегда. Вообще соплеменники Ялбу оказались более общительными и даже успели обзавестись если не друзьями, то знакомыми точно, лишь он один продолжал приглядываться к окружающим его людям.

– Ялбу прав, для многих из нас только полигон дает шанс подняться чуть выше, – подтвердил капрал, выравнивая шеренгу: последний витязь из шестой роты вышел из оружейной.

– Повзводно для получения оружия, а-арш! – скомандовал наставник, оглядывая выровнявшихся воинов.

Спустя полчаса ровные колонны витязей поползли в сторону полигона. Несмотря на зиму, полигон оставался пригодным для учений. Пускай снега на нем уйма, однако разместить десять-двенадцать рот витязей можно свободно.

Так повелось, что все важные учения проходят между первым и вторым курсом, ну а третьего курса здесь просто нет: старшие витязи давно встали в строй и воюют во имя Отечества. Выстроившись друг напротив друга на расстоянии в четверть версты, курсанты замерли в ожидании приказа. По традиции первыми должны атаковать старшекурсники.

Учебную атаку старались сделать приближенной к настоящей, той, которую в последние год-полтора используют гвардейские полки и часть наиболее подготовленных регулярных полков: Астраханский, Новгородский, Первый Московский, Рязанский и Тверской.

Расстояние до врага делится на три рубежа. Первый рубеж выбирается, исходя из максимальной дальности картечного огня полевых орудий – около восьмидесяти саженей, (наличие «колпаков» у врага не предусматривается). Начальный рубеж следует преодолевать быстрым шагом или бегом, тридцать – сорок шагов – и солдат в меньшей степени подвержен огню орудий.

Далее следует рубеж полковой артиллерии, ее картечного огня – 50–55 саженей, его также преодолевают бегом. После чего атакующие идут быстрым аршинным шагом прямо на врага, не доходя 25–30 саженей, останавливаются для прицельного повзводного залпа, а после него идут в штыковую атаку. Тактика применения казеннозарядных фузей несколько отличается. Залпы следуют один за другим до того момента, когда в стволе не осталась последняя пуля, предназначенная для экстренного случая: первого врага коли штыком, второго застрели в упор, а третьего ударь прикладом и добей штыком! – так было прописано в наставлении.

– Приготовиться к атаке!

Второкурсники напряглись, пальцы крепче сжали фузеи, неудобные кирасы заледенели, но курсантов эта мелкая проблема не волнует – впереди враг и его нужно победить. Хотя бой учебный, травмы все-таки случаются.

Внезапно литавры коротко протрубили «В атаку!». Пять рот витязей выстроились в четыре шеренги. Барабанщики вместе с горнистами идут позади строя на почтительном расстоянии от прапорщика, задают темп марша и направляют действия атакующих. Вообще в бою горнисты подчиняются напрямую полковнику или майору, в зависимости от того, какое войсковое соединение участвует в сражении. Специально для роты горнист не предусматривается, так как расстояние визуального контакта «командир – рядовой» не превышает 25–30 саженей.

Бум! Бум! Гремят барабаны, подстраивая солдатский шаг. Палочки в руках молодых барабанщиков, будто живые, взлетают ввысь и стремительно падают, словно коршун на беззащитного лебедя. Витязи идут вперед под бой барабанов, барабанщики по команде лейтенантов ускоряют темп, и вот все шеренги совершают рывок, проходя опасную черту. И вновь быстрый шаг, а за ним еще один рывок.

Пока второкурсники совершали намеченные экзерциции, строй обороняющихся первогодков сосредоточенно готовился к встрече противника. Восемь «колпаков» заняли свои места по бокам от построения витязей. Артиллерийским расчетам требуется учиться смотреть в глаза опасности, а если возникнет необходимость, то и гнать неприятеля с защитного бруствера штыком.

На расстоянии в 30 саженей атакующие остановились, приложили фузеи к плечу, правый глаз, прищурившись через пропил в казенной части и мушку, высматривает середину человеческой фигуры. «Стрелять одновременно целой ротой, а тем более батальоном верх расточительства и невежества, – как-то заметил царствующий Старший брат после одного из первых провальных учений, когда еще только-только складывался по кирпичикам фундамент будущего Воинского Устава».

Хотя в европейских армиях тактика стрельбы взводами не в чести, государь, вступив на престол, ввел за правило стрелять исключительно взводами по готовности. Другое дело, что взводы могут готовиться к стрельбе примерно одинаковое время. Кроме того, под надзором сержанта воины, как показала практика, делают меньше промахов. Солдаты быстрее ориентируются в бою именно малыми группами, что в свою очередь позволяет быстро переходить от обороны к атаке или вовсе замирать на месте как скала, сдерживая неистовый вал степняков, прорывающийся к армейскому тылу.

– Пли! – голоса сержантов позвучали почти единовременно, как рок судьбы над строем атакующих.

Фузеи первой шеренги выплюнули пороховые облака, сразу развеянные порывом ветра. Следом за первой шеренгой отстрелялась вторая, а за ней третья и четвертая. Не давая противнику опомниться, звучит новый приказ: «В штыки!» Полутысячная четырехшереножная линия переходит на быстрый шаг. Тело каждого витязя чуть наклонено вперед, корпус повернут на сорок – пятьдесят градусов к врагу, фузея со штыком наперевес летит впереди.

Не пробежав и половины, нападающие увидели, как стреляют фузеи противника. Вторая, третья, четвертая шеренги выпустили заряд, и только первая шеренга стояла в ожидании: они стреляют в упор, только после этого идут в штыковую атаку.

Но сейчас учения, и кровавой бани никто не хочет, да и свалки юных воинов тоже. Наставники чутко следили за тем, чтобы в нужный момент атакующие шеренги смещались чуть вправо, а обороняющиеся оставались на месте, оставляя зазор в своих рядах для бегущих. Подобная тактика обучения наиболее близко подготавливала витязей к реалиям сражения. В бою нет романтики, там побеждает тот, кто сплоченнее стоит в шеренге, лучше работает штыком и прикладом.

– Капрал, они идут на нас, – сухие, потрескавшиеся на морозе губы Ялбу слегка приоткрылись, язык, словно наждак пару раз прошелся по нёбу, но удержать толику страха калмык не смог. Что бы ни говорили люди, но вид несущейся на тебя монолитной шеренги солдат волей-неволей внушает трепет, главное вовремя перебороть секундную слабость и крепче сжать фузею в руках.

– Вижу, – Ярослав нахмурился, его пятерка стояла в первой шеренге: хоть она и была четвертой во взводе, но по правилам пятерки во взводе каждое учение меняются местами. Для того, чтобы каждый из витязей мог прочувствовать на себе, что значит встречать атакующий вал противника или, наоборот, самому нестись на застывшие вражеские ряды.

– Но так не должно…

Не успел калмык договорить, как атакующие шеренги ворвались в небольшие зазоры строя первокурсников. Они пробегали, подняв фузеи высоко вверх – не дай бог штык вспорет чей-нибудь живот, никакой чехол от подобного удара не спасет, разве что удар пройдет по касательной, не зря же курсанты носят кирасы.

– Стоять! – крикнули сзади Ярослава. Бросив мимолетный взгляд, он увидел, как один из третьей пятерки заваливается назад – кто-то из атакующих с разбегу приложился прикладом в корпус первогодка. Специально или нет – не столь важно, эффект от подобного удара одинаковый: чуть сильней и витязя опрокинуло бы на спину, смяв воинов из следующей шеренги.

Хрлум! В это же время Ялбу почувствовал, как взмывает верх и грузно падает на промерзлую землю, перед ударом он увидел ясные торжествующие серо-голубые глаза недавно обретенного врага. Ханский сын упал наземь и отключился, по его лицу расползлось багровое пятно, нос съехал набок, а изо рта потекла темно-алая струйка. Верхняя губа неровными клоками прикрыла белые осколки передних зубов медленной патокой вытекающей вместе с кровью на подбородок и шею, темно-алая струйка с белыми осколками быстро образовала кровавую лужицу на сером снегу.

Капрал сначала не понял, что произошло, но через пару секунд увидел в шеренге брешь: в строю не хватало калмыка. Бросив взгляд вниз, Ярослав нашел бессознательного подчиненного, Ялбу лежал не шевелясь, лицо залила кровь. Не мешкая, нарушая Устав, капрал одним прыжком подскочил к калмыку и перевернул его на бок – им подробно объяснили, какую первую помощь нужно оказать собрату при разных ранениях. Захлебнуться собственной кровью капрал Ялбу не позволил.

– Носилки! – что есть мочи крикнул капрал.

Атакующие прошли сквозь строй первокурсников в мгновение ока, но уже через десяток саженей перешли на шаг, а еще через десяток и вовсе остановились. Откуда-то сбоку них появилась пара витязей с двумя жердями, соединенными плотной парусиной. Не говоря ни слова, они положили их рядом с Ялбу, взяли бессознательное тело за руки-ноги и на счет «два» аккуратно переложили на серую парусину.

– Ты ублюдок! – взревел раненым медведем Ярослав, увидев окровавленный приклад Андрея. – Это ты его ударил?! Зачем?

Не понятно, чего было больше в яростном крике капрала: вопроса или обвинения.

– Догадайся, капрал, – презрительно глянув на Ярослава, второкурсник вытянулся во фрунт.

– На свои места шагом а-арш! – негромкий хриплый голос Александра Петровича осадил капрала, словно кружка ледяной воды пьянчугу.

– Курсант Смирнов! – не глядя на красного от ярости капрала, наставник повернулся к вытянувшимся во фрунт шеренгам второкурсников.

– Я! – серо-голубые глаза курсанта задорно блеснули и сразу погасли, встретившись с неприязненным взглядом наставника первогодков.

– Что ж ты так неаккуратно бежал? Ведь приказ в корпусе простющий – братьев не калечить, в свары не вступать, а у вас уже второй случай за полторы недели. Нехорошо.

– Не специально, господин наставник! Руку чуть выше с прикладом поднял, но такого больше не повторится, – спокойно ответил Андрей.

– Конечно, не повторится, но для памяти нужно оставить зарубку, авось в жизни пригодится…

Вечером на плаце выстроились два курса. Перед витязями вышел старший наставник Михей Павлович, по привычке держа в руках небольшой кнут. Несильно постукивая по бедру, словно отмеривая уходящие мгновения жизни, он обвел взглядом плац и нехотя сказал:

– За нарушения приказа по корпусу, за злодеяния против брата по духу курсант Смирнов приговаривается к полусотне ударов батогами! Приговор привести в исполнение немедля!

Еще не смолкли слова Михея Павловича, а в конце плаца, из одноэтажного дома старшего наставника вышел полуголый Андрей Смирнов в сопровождении двух сокурсников. В руках у одного из них был длинный куль, завернутый в холстину, второй нес плотную мешковину.

Витязи с содроганием глядели, как исполняется приговор. Наставник провинившегося курсанта по правилам корпуса лично приводил наказание в исполнение. В большинстве случаев они не были телесными: царь требовал не калечить пестуемых «птенцов» понапрасну, тем более, когда есть не менее действенные меры наказания. Но если телесные наказания случались, то обычно за крупную провинность, за которую в армии казнят или заставляют смывать кровью свой позор.

Бледный Андрей опустился на подложенный перед ним квадрат мешковины. Голова витязя вопреки обыкновению не склонилась в знаке смирения, он глядел на мир светлыми чистыми глазами правого в собственных убеждениях человека. Его мировоззрения не смог перебороть даже отец Варфоломей, с тоской молодой епископ глядел на Андрея, понимая, что этот отрок в чем-то прав, прав по каким-то одному ему известным правилам и догмам. Витязь глядел на собратьев с улыбкой: немного унылой, немного обреченной и чуточку веселой.

Курсант понимал, что после экзекуции он вряд ли выживет. Полсотни ударов и взрослый мужчина не всегда выдерживает, а что говорить о нем? За размышлениями он пропустил момент, когда на спину упал первый удар. В теле взорвался снаряд боли, волнами разлившийся по уставшим членам. Удары сыпались один за другим, но Андрей держался: третий… седьмой… десятый…

На одиннадцатом курсант упал лицом на плац, с веселой обреченностью поднялся на руках, вскинул голову, обвел взглядом замершие шеренги и приготовился принять новую порцию ударов…

После двадцать девятого удара витязь не смог подняться. Из последних сил он на дрожащих руках тянулся вверх, силясь удержать колышущееся тело в равновесии. Белоснежные снежинки, упав на спину или плечи курсанта, превращались в кровавые льдинки. Они будто охлаждали пыл обессиленного Андрея. Но он продолжал бороться, даже тогда, когда двое друзей подхватили его под руки и бегом потащили в лазарет. Приговор, не приведенный в исполнение, отложили на неопределенное время: забивать мальчишку до смерти старший наставник запретил.

По злой иронии на соседних кроватях в натопленной длинной палате царства Гиппократа лежали два курсанта. Один получил сотрясение мозга и лишился передних зубов, а другой на всю жизнь получил страшные шрамы на спине…

Середина марта 1712 года от Р. Х.

София

Весна в Болгарии расцвела пышным цветом, благоухали полевые цветы, деревья радовали глаз девственной зеленью, наливающейся жизненной силой. Мир преобразился так быстро, что мне стало как-то неловко. Я провел здесь прорву времени: договаривался с посланниками повстанцев, слушал доклады о передвижениях турок, засылал тайных гонцов к австрийским Габсбургам, а в это время моя царица с наследником вынуждена томиться в столице, решая государственные проблемы, о которых должен думать только я. Есть в этом что-то неправильное…

– Ваше величество? – Негромкий голос князя Григория Федоровича Долгорукого прогнал прочь несвоевременные мысли.

– Все хорошо, генерал, продолжайте, прошу вас.

Наши войска, уменьшившиеся до 52 тысяч солдат, встали на квартиры в предместьях Софии и ближайших городках. Добровольческие полки, присоединившиеся за семь-восемь месяцев, стояли отдельным лагерем. Там их гоняли русские офицеры, стараясь сделать из пришедшего люда боеспособные батальоны, пусть не равные нашим по боевым качествам, но хотя бы имеющие представления о построениях и отражениях атак противника. Надо заметить – стремление православных освободиться от ига Османской Порты действовало сильнее любого телесного наказания. Хотя неприятные инциденты с участием черногорцев, сербов, венгров и греков случались постоянно, что поделаешь, менталитет у людей разный, все импульсивные, драчливые. Но ведь русские офицеры и поставлены во главе батальонов и рот для того, чтобы обуздать яростную непокорную натуру. Объединять повстанцев в полноценные пехотные полки по решению Генштаба не стали – применили принцип башкирских казачьих пятисотенных полков, с той лишь разницей, что там была исключительно кавалерия, а здесь пехота.

Часть армии заняла пустующие дома, часть расположилась в походных шатрах и палатках, отдельные батальоны и роты распределились по гарнизонам в отвоеванных у османов землях. За полгода, прошедших с момента последней битвы у Софии, ситуация в западных землях Османской империи, раскинувшихся за Дарданеллами, сильно изменилась. И надо заметить, изменилась не в лучшую для Порты сторону.

Потерпев два крупных поражения, турки вынужденно отошли к Пловдиву, попутно стремясь сохранить греческие земли в полном подчинении и любым путем не допустить там опасного брожения местных народов. Хотя, когда в Османской империи был мир, многие греки по-своему боролись с игом: часть устраивала бунты, часть занималась разбоем на море. Пиратство в Эгейском и Средиземном морях процветает день ото дня. В этом ремесле с греками могли сравниться разве что алжирцы да некоторые увядающие карибские флибустьеры, перебирающиеся на морские просторы африканских путей. Ну а когда в земли турок вторглись наши войска, разбив армию визиря, греки, точившие клинки войны не одно десятилетие, выступили против старых захватчиков, в считанные дни прервав сообщение между городами и крепостями.

Но так не могло продолжаться долго – султан не зря собирал после разгрома под Беркнишем две армии: в Салониках и Софии. Пускай первая насчитывала меньше воинов, но на плохо организованных, слабо вооруженных греков ее хватит с лихвой.

Обреченность борьбы против османов лидер греков Иов Гланцис понимал лучше собратьев. Сорокалетний полковник кавалерии, служивший в австрийской армии под командованием принца Евгения еще тогда, когда тот только пришел к императору проситься на службу, послал к русскому царю делегацию после того, как под его командованием оказались три полностью укомплектованных полка ополчения. У большинства его солдат не было фузей, обходились сделанными из подручных средств копьями и крестьянскими вилами вместо рогатин.

Греков царь Алексей принял, благо что ожидал их не один день. Как ни крути, а у православных братьев есть один способ избавиться от мусульманского ига – восстать и пролить кровь за родное Отечество. Если народ не желает этого делать, значит, свобода ему не нужна и в помине. А рисковать жизнями русских людей, получая в ответ вместо благодарности ненависть… нет уж, увольте! Подобных глупостей Алексей совершать не желал.

Итог переговоров озадачил греков. Русский царь не оправдал их надежд, оказывается, ему вовсе не хочется спешить на помощь свободной Греции, он даже не смог выделить несколько полков для усиления армии полковника Гланциса. Единственное, чего добились делегаты от царя – заверения в помощи в случае их активного действия и соединения с русской армией. Проще говоря, грекам давался шанс проявить себя без участия русских полков, несколько подуставших, поредевших и вымотанных за лето до предела. Греки не понимали, что резервы, идущие из России, минуя Польшу, Молдавию и Валахию, крайне медлительны, да еще разные болезни забирают жизни людей. И это не считая постоянных стычек с османами, не смирившимися с плачевным положением дел на своих западных границах.

– Ваше величество, господин фельдмаршал…

Князь Григорий Федорович Долгорукий прошелся по комнате, взял со стола разноцветные гвоздики с изображением флагов держав и приготовился отмечать месторасположение войск на карте…

Понимая, что бездействовать в противостоянии России невыгодно, Генштаб принял решение начать продвижение в глубь Финляндии. Завоевать край можно только совместными действиями флота и армии. Приказ выдвигаться к Петербургу получила флотилия контр-адмирала Ивана Боциса и армия генерал-поручика Михаила Михайловича Голицына.

Генерал-поручик сумел к началу прошлой зимы выбить шведов из большинства крепостей до Або. А бывший комендант Выборга – генерал-майор Третьяк – с вверенными ему войсками захватил Нишлот, сам Михаил Михайлович Голицын разгромил генерала Армфельда с десятью тысячами солдат у столицы Финляндии – Гельсингфорса. Через сутки русские войска вошли в покинутый шведами город, сразу же выставили караулы и расположились на зимние квартиры.

Этого удалось добиться благодаря постоянным рейдам галерного флота под командованием Ивана Боциса. Не секрет, что из-за проблем с доставкой провианта в финские земли основным поставщиком провианта и боеприпасов являлся именно флот. Гребные суда показали себя с наилучшей стороны не только как единственный провиантмейстер, были на его счету и удачные рейды в порты, разведка в шхерах и на отмелях…

Раннее утро. Октябрьское солнце ярко осветило портовые постройки и замершие на волнах корабли. Высокие мачты дрейфующих красавцев нескончаемым лесом замерли в бухте Гельсингфорса. Пробуждающиеся команды боевых кораблей шведского флота вяло копошились на палубах, кое-где юнги драили дощатый настил немного солоноватой водой Балтийского моря. В «гнездах» кораблей пусто – никто не всматривается вдаль. Зачем это, если ты у себя дома?

Семь фрегатов, десять шняв и двадцать три шнеки заставят задуматься любого противника. Эскадра адмирала Лиля третью неделю выжидала удобного момента для нападения на торговые караваны противника. Так получилось, что крейсерские рейды стали для шведского флота в последние семь-восемь лет основным видом деятельности и, надо отдать должное мастерству шведов, – очень успешной деятельностью.

Значительная сумма денег поступала в казну как призы военных и каперских кораблей королевского флота. Однако не всем капитанам и командорам нравилось то, что происходило, нет, они не жалели врагов, предпочитая топить и захватывать в плен. Из-за того, что Швеция последнее десятилетие воюет на три фронта, королю пришлось пойти на крайние меры – объявить потенциальным призом любой корабль, входящий в Балтийское море, за исключением самих шведов.

Указ принес свои плоды: захвачены два фрегата, построенных для России в Англии, перехватываются жизненно важные шведам продовольственные и сырьевые караваны. И все же с каждым новым месяцем каперства напряжение среди моряков становилось все более ощутимым. Офицерский корпус обязан быть бесстрашным, немного злым и в меру думающим. Поэтому опытные шведские командиры, имея на плечах неплохие головы, видели, что выстоять против объединенного флота Англии, России, Голландии они не смогут…

– Господин адмирал, прибыл «Хоглас», – молодой адъютант барон Кигль замер за спиной курящего старого морского волка.

– Почему капитан не доложился? – нахмурил длинные седые брови Лиль.

– Капитан Ридл ранен и не известно, выживет ли вообще, – ответил Карл Кигль, склоняясь в поклоне.

– ?..

– Его шнява встретилась с галерами русских возле побережья…

– Он не мог уйти в открытое море? – удивился адмирал.

– Он встретился с ними, возвращаясь с рейда…

Старый адмирал на секунду задумался, после чего пыхтящая трубка выпала из жилистых длинных пальцев: искрящийся табак рассыпался по каменному полу кабинета, обволакивая серый пол облаком вонючего дыма. Вишневая деревяшка как юла крутанулась вокруг одной точки, вильнула узкой ножкой и закатилась под комод.

– Ты понимаешь, что это значит, Карл? – тихо спросил адмирал.

– Нет, господин, – честно признался барон, вытянувшись во фрунт.

– Они уже здесь, Карлушка…

Не успел адмирал договорить, как за окном вспыхнула маленькая алая точка, следом за ней раздался далекий гром, повторившийся спустя пару секунд. В бухте полыхали с десяток узких судов, несущихся на скопившиеся шведские корабли. Небо заволокло черным масляным дымом. Только непонятно почему не горят? Ведь они должны быть начинены порохом!

– Брандеры… Топите их, рыбьи дети!! – адмирал кричал во всю мощь луженой глотки, только вряд ли кто-то из капитанов мог слышать его рев.

Больше половины капитанов отдыхали в городских квартирах, а остальные предпочитали если не уют собственных домов, то теплые постели женщин. Только на трех-четырех судах по морскому регламенту должны постоянно находиться командор и два капитана, для поддержания порядка и предотвращения внезапной атаки. Правда атаку шведы все-таки прозевали…

Лиль с грустной улыбкой смотрел, как тонут семь горящих узких брандеров с Андреевским флагом на мачтах. Команды фрегата «Святой Хенрик» и корвета «Сиятельный Генрих» смогли потопить три корабля, еще четыре брандера сами не доплыли, борта не выдержали полыхающего жара и упали в воду, позволив морской пучине забрать причитающуюся ей добычу. Но вот оставшаяся троица…

Ударив по центру и правому краю, брандеры лопнули огненными пузырями, разбросав пылающие дымящие головешки на многие сажени вокруг. Огонь, словно голодный волк беззащитную овцу, рвал палубы и паруса. Мачты горели как спички, а спустя еще пару минут в порту раздался первый взрыв, за ним последовал еще один… один за другим корабли загорались, где-то с огнем справлялись, а кое-где пожарище не удалось сбить. Быть может, моряки и смогли бы справиться со стихией, но им просто не дали этого сделать – в бухту вошла русская эскадра гребного флота, в центре которой шли полтора десятка транспортов.

Батареи порта не заставили долго ждать – слитный залп двадцатичетырехфунтовых орудий разнес в щепы пару галер, разметав корпуса кораблей на многие сажени вокруг. Но второго залпа не последовало, в городе, охваченном первыми признаками паники, раздались залповые выстрелы мушкетов, командиры отдавали солдатам приказы.

В рассветных лучах солнца блестели обнаженные клинки, шпили портовой крепости пронзали небо словно стрелы, а под ее стенами копошились воины в зеленых мундирах с саблями наголо. Ненадолго под стеной движение прекратилось, но только для того, чтобы через несколько секунд возобновиться с новым пылом – кусок крепостной стены на глазах изумленных шведов вывалился наружу. В образовавшуюся брешь сразу ворвались русские воины. Не долго на шпиле форта реял голубой шведский флаг, стоило сражающимся выбить сине-голубых из парапета, как на шпиле заколыхался морской флаг России: белое полотно, пересеченное по диагонали синими линиями.

Капитаны шведской эскадры как могли боролись с огненной стихией, сбивали огонь всем, что только попадалось под руку, в ход шла любая мелочь: тряпки, парусина, разбавленное водой пиво. Быть может, кто-то из зорких и наблюдательных шведов смог заметить входящие в бухту русские гребные суда и отдал приказ выйти на огневой рубеж, а следом за ним потянулись и оставшиеся в целости остальные корабли эскадры.

Но перестроения плохо удаются в бухте, тем более, если корабли зависят от парусов. Дай контр-адмирал Боцис шведам время, а адмиралу Лилю возможность присутствовать на флагмане, то возможно, контратака шведов оказалась бы удачной, но ничего из перечисленного русский командующий шведам сделать не позволил. Как только завязалась артиллерийская дуэль кораблей, из форта по шведам выстрелили пара десятков орудий, заставив половину капитанов отдать приказ спустить флаг. Остальные не увидели приказ или просто решили геройски погибнуть – ринулись на прорыв, прочь из бухты…

Ни один шведский корабль не смог выйти в открытое море из порта, они не преодолели и половины пути. Пара фрегатов, облепленная десятком галер, замерли на месте, отбиваясь от абордажных команд, три шнявы не доплыли до русских кораблей: не выдержав залпов гребной флотилии, они завалились набок и тихо утонули.

Эскадра адмирала Лиля перестала существовать в считанные минуты, будто злой рок приговорил шведские корабли стать частью славной виктории русского оружия, определяя тем самым нового хозяина Балтики на многие годы вперед.

– Князь, вы, кажется, обещали рассказать о наших союзниках?

Я задумчиво гляжу на пустующую девственно чистую карту, зафиксированную на планшете.

– Так точно, ваше величество. Как известно, при вашем батюшке мне было поручено добиться от датского короля решительных действий против Швеции, – Григорий Федорович саркастически усмехнулся. – Но на все вопросы датские министры отвечали одинаково: «нет денег» или «не хватает войск», хотя я должен признаться, что казна короля и впрямь пустует.

– Случаем не из-за проворовавшихся министров? – сидя за прямоугольным столом, молодой полковник бесстрастно смотрел перед собой, вертя пальцами металлическое перо.

– Возможно, что и поэтому. Как бы то ни было, но вразумительного ответа от датского короля я не услышал ни тогда, ни перед тем, как выступил вместе с польским корпусом в Молдавию. Как известно, мы с союзниками условились взять Штральзунде к концу весны, а какие-либо действия Саксония и Дания не предприняли.

– Князь, не вы ли писали мне не далее, как в прошлом мае, о том, что союзники проснулись от спячки и готовы воевать? – я слегка нахмурился: знать одну ветвь истории хорошо, но противоборствовать ей… Эх, не зря Петр в свое время отказался от каких бы то ни было совместных действий против Швеции с иноземцами. Из-за всех согласований мы потеряли уйму времени и денег. Не будь долгих задержек, война могла бы закончиться в четырнадцатом, а то и тринадцатом году!

– Так и было, ваше величество, – потупился Григорий Федорович. – Но предугадать, что будет в следующем месяце, у этих немцев совершенно невозможно, более того, они сами не ведают, что сделают через неделю…

– Так зачем нам такие союзники, господа генералы? – витавшая в воздухе идея прозвучала.

– Простите, государь, – светлейший князь, начавший с недавнего времени участвовать на военных заседаниях в генеральном штабе, погладил гладкий подбородок, левая ладонь Меншикова легла на ровную поверхность стола. – Но если мы откажемся от союзников, то все силы Швеции будут направлены против нас и воевать станет сложнее. У нас флот может действовать только в шхерах и устьях рек, но, увы, в море линейных кораблей не так и много. Вице-адмирал Крюйс давно писал об этом, еще при вашем батюшке. А корабли, купленные Салтыковым в Англии и Голландии, стоят в Ревеле, дожидаются Балтийской эскадры.

Действительно, что-то я несколько погорячился – от союзников отказываться нам не с руки, проще провести сепаратные переговоры с Карлом после того, как удастся заключить мирный договор с Османской империей.

– Хорошо, оставим пока этот вопрос, он не столь важен в настоящее время. Говорите, князь, чего изволят союзники, почему не выступают?

Стоя перед планшетом, Долгорукий не спеша втыкал в карту разноцветные гвоздики, критически смотрел на общую картину и менял диспозицию полков, если это требовалось. Князь не мог знать все сведения о войсках союзных войск на память, поэтому ставил примерное количество, обозначая лишь присутствие армий и отдельных полков.

Григорий Федорович коротко поведал Генштабу о притязаниях Дании, Саксонии, а вместе с последней и Речи Посполитой на куски прибалтийских земель Швеции. Пускай я об этом знал, но столь ценные сведения генералы знать обязаны хотя бы потому, что в ближайшем будущем они могут столкнуться с проблемой несогласованности действий союзников.

После того как Карл отказался подписать Гаагский акт о нейтралитете Померании в Северной войне, перед союзниками и Россией встал вопрос о совместных действиях, однако у всех участников были собственные планы насчет первоочередных действий. Август желал получить остров Рюген, совершенно забыв о том, что на нем базируется пара полков шведов. Однако датский король желал оставить польского собрата под Штральзундом для того, чтобы с войсками добыть вожделенный Висмар. Именно из-за несогласий, министерских интриг и злобы короли не могли договориться.

– …в довершение я хотел добавить, ваше величество, то, что князь Василий Лукич всеми силами трудится, сводит датчан с саксонцами и поляками. Но все же лучше будет, если вы сами встретитесь с датским королем. Он человек гордый, и если ваше величество с ним согласует первоочередные мероприятия, то он вынужден будет исполнить их в точности, – генерал-поручик отпил из литровой кружки запашистого сбитня, но сесть на место не спешил.

– Надеюсь, все поняли, к чему ведут подобные демарши наших дорогих союзников? Думаю, повторять то, что сказал князь, нет смысла, просто имейте это в виду. Теперь давайте приступим к вопросу о предстоящей кампании против Османской Порты. Слушаю ваши предложения, господа…

Еще Петр Великий завещал командирам, а тем более генералам принимать важные решения коллегиально, не надеяться только на собственный гений. С одной стороны, решение царя было верным, как ни крути, а две головы лучше одной, но опять же, есть ситуации, которые требуют индивидуального решения. К примеру, Петр требовал от офицеров не шаблонной исполнительности Артикула, а использования его как подспорье в умении воевать с противником. Необходимо давать командирам приказы, не перехлестывающие их разумную инициативу: если необходимо захватить одним полком удерживаемый врагом холм, то надо дать четкое указание, когда захватить, а не как это сделать. Сей вопрос полковник должен решать по мере изменения реалий боя и географии местности.

Идея состоит в том, что на месте боевых действий командиру виднее, как наиболее эффективно действовать против врага. Никакой генерал не сможет учесть всех случайностей на поле боя, как не может он знать досконально ландшафт предстоящей операции. Будь она общевойсковая или проводимая отдельным соединением.

– Сейчас наилучшее время предложить султану почетный мир, государь, – фельдмаршал тяжело дышал, то и дело он подносил ко рту кружевной платок, на висках выступили капельки пота. – Воевать на два фронта мы не можем, у нас просто не хватает ни денег, ни сил. Амуниция и боезапасы поступают с большими перебоями, в Крыму дела замерли и не движутся с места; того и гляди, Девлет Гирей сомнет корпус генерала Алларта…

– Крым будет нашим в любом случае, – жестко говорю я. – Но как сделать так, чтобы султан согласился оставить вассала? Он ведь не может пойти на открытое предательство.

– А от него не требуется предавать крымчаков, достаточно промедлить с вводом войск, и такую возможность мы можем ему предоставить, главное, чтобы к нему весточка с предложением попала как можно скорее, – закашлявшись, ответил Борис Шереметев, передавший охрану обозных путей из России в Валахию генерал-лейтенанту Чирикову.

Ненадолго в комнате моей временной резиденции повисла тишина: подобное предложение просто так не делается, и если султан окажется здравомыслящим человеком, то согласится на наши условия, почти те же самые, какие передал мне в начале кампании патриарх Иерусалимский. Отличие лишь в том, что теперь к дунайским землям добавится Крым с Кубанью. О выделении православных земель в отдельные независимые государства стоит упомянуть, но на согласие рассчитывать не следует – не в тех Россия условиях, чтобы разевать рот на столь жирный кусок, того и гляди Август в спину ударит или цесарь надумает сыграть собственную игру. Пускай им достанутся земли Темешвара, думаю, на большее им рассчитывать не стоит. Не зря же они гоняли полки к границе. Чем больше в империи Габсбургов национальных противоречий, тем проще будет разжечь костер войны. Ну а возможностей, я уверен, будет великое множество, только для начала нужно завершить войну с османами на тех условиях, которые в первую очередь выгодны нам.

– Господа генералы, думаю, не стоит позволять султану забывать о нас. Лучше, если предложение о мире будет подкреплено чем-то существенным, к примеру, захватом части внутренних земель Порты. Сил на один бросок у нас достаточно, да и время сейчас подходящее. Турецкая армия переформировывается и будет небоеспособной не меньше двух-трех недель. Упускать такой шанс нельзя, – прикинув все возможные последствия, я вынес вердикт. – Вот только куда направить удар? Сейчас перед нами открыты дороги в греческие и македонские земли…

«Сегодня следует написать письма патриарху Иерусалимскому и султану с условиями мирного соглашения. Главное начать диалог, а потом можно и о самих пунктах более подробно говорить», – делаю мысленную зарубку в памяти, глядя на притихший Генштаб.

Генералы не хуже меня понимают важность развития атаки, другое дело, что сил у нас и впрямь маловато.

«Записки флотоводца»

Из несохранившегося дневника генерал-адмирала Апраксина

«…Молю Господа Бога нашего об удачном предприятии. Нет покоя в сердцах наших, силен турок на море, но до поры до времени не показывает силушку свою. Может, испугался капудан-паша наших побед на суше и решил повременить? Но то ведь сброд сермяжный, а флот турецкий, в негодности содержась, все-таки равного на Черном море не имеет, да и как заиметь, если все побережье Порта под собой удерживает.

Одна надежда на прамы и галеры, да только погодка ныне сухая стоит. В прошлом году пожгли много судов: какое-то ветошью стало, какое морской бог прибрал. В Азовском море такое не редкость, до жути каверзно оно, того и гляди зазевавшему лоцману в брюхо каменюку подсунет, а если уж насадил суденышко на риф, то почти всегда оно тонет. Хорошо если матросов с офицерами спасти удается, а бывает и так, что вовсе команды гибнут в морской пучине…

…Намедни на горизонте мелькали турецкие вымпелы, дозорные насчитали 32 корабля. Жаль только не смогли точно сказать, сколько линейных, а сколько галер, все же польза была бы. А то смех и грех против фрегатов 50-пушечных галерами 8-пушечными идти. Десяток фрегатов – это полтыщи пушек. Потопят десантные корабли, они и для абордажа подойти не успеют. Нет, нужно ждать, пока турок промашку сделает, вот тогда и ударить.

Кубанские татары разбиты еще прошлым летом, так что за Азов можно не бояться. Какие-никакие, а корабли в порту имеются, да и крепость справная стоит, от десанта отбиться должны. Другое дело, что мало кораблей, совсем мало.

Хорошо еще, Крюйс на прошлой неделе из Таганрога привел две шнявы и шесть скампавей. Правда, ему пришлось недели две укомплектовывать суда экипажами. Как наяву мне слышится испуганный шепот новобранцев, невдалеке надрывается боцман, загоняя линьками рекрутов на ванты, заставляли карабкаться их на салинги и марсы, бегать по реям. Я вижу, как трясутся их руки, дрожат колени, то один, то другой матрос падает вниз, разбиваясь насмерть.

Всегда одно и то же. Это плата за скорость, за науку выживать, за жизнь, в конце концов. Да жестоко, но так надо, пусть потомки помнят о том, какими силами мы добились того, что они будут иметь. Они должны помнить, они обязаны об этом знать!

Наш флот вместе с флагманом готов к отплытию, турок на горизонте не показывается, нам ничего больше не остается, как только начать переброску десанта из кубанских земель к Кафе…»

Глава 2

26 марта 1712 года от Р. Х.

Познань

Ранней весной польские земли мало отличаются от великоросских. Такая же слякоть и грязь, разве что природный ландшафт несколько иной. Но разве он важен усталому путнику, когда ему в лицо дует все еще холодный северный ветер, а на голову падают мокрые снежные хлопья?

О дрянной погоде думали не только одинокие путники, волею судьбы оказавшиеся в ненастье на улице, крепкими словечками поминал матушку-природу и небольшой отряд молодых воинов, едущих на невысоких степных лошадках в сторону городского предместья. У каждого из них был накинут на плечи кожаный плащ с капюшоном, под которым скрыта теплая одежда, подбитая бараньим мехом. Ноги всадников надежно защищали от непогоды высокие кожаные сапоги и шерстяные штаны, плотно облегающие лодыжки. На головах вместо привычных треуголок надеты кепи серого цвета. Никаких опознавательных знаков на них не было.

Одиннадцать всадников приближались к трактиру у развилки дороги. На облупившейся вывеске бревенчатого здания, обладая богатым воображением, еще можно различить зажаренного поросенка на вертеле. На доске кривыми буквами было написано незамысловатое название: «Добрый Михал». Приглядевшись к названию трактира, всадники дружно засмеялись.

– Послушай, Андрей, неужели этот поросенок и есть добрый Михал? – один из воинов задорно спросил командира отряда.

– Не знаю, Степка, может, он и есть, – едва-едва усмехнулся сержант Ходов.

– Хм, как-то нехорошо хозяина есть, кто же нам комнаты тогда даст? – спросил сквозь смех Степан.

Все остальные члены отряда дружно загоготали: что поделать, развлечений в дороге не так много, как хотелось бы молодым служивым. А раз есть повод посмеяться, то почему им не воспользоваться?

– Ладно, посмеялись, и будет, – уже и сам Андрей не удержался от улыбки.

– Иван, Лешка, займитесь конями, остальные несите вещи на постоялый двор, в такую непогоду лучше на день задержаться под крышей, чем через неделю оказаться под землей.

Будто подтверждая слова сержанта, ветер взвыл сильнее, снежные хлопья, стелясь над землей, хлестали стены трактира, морды коней и вконец продрогших до костей всадников. Распределив обязанности, Андрей первым спрыгнул с коня перед воротами, передав поводья Ивану. Сам, не медля, вошел в обеденный зал, а ему навстречу уже спешил седовласый высокий мужичок с заметным брюшком, выпирающим из-под кожаного фартука.

– Чем могу помочь ясновельможным панам? – услужливо спросил трактирщик.

– Нам нужен горячий ужин для одиннадцати человек и пара комнат на ночь.

– Сию минуту будет исполнено, прошу вас, – трактирщик засеменил впереди гостя, махнув рукой кому-то возле стойки. Очевидно, один из служек побежал выполнять заказ.

– Желаете пока еще что-нибудь?

Подумав, Андрей добавил:

– Естественно, что необходимо позаботиться о наших конях: накормить, напоить. Обо всем остальном позаботятся мои люди. Думаю, будет неплохо, если ты для начала принесешь чего-нибудь перекусить и горячего вина с пряностями. Денек паршивый, нужно согреться, пока непогода не доконала…

– Конечно-конечно, все будет исполнено в лучшем виде, – улыбка трактирщика расползлась по лицу как сытый удав. – Ей, Тишка! Давай беги…

Куда должен был бежать Тишка, Андрей не услышал, его внимание привлекла компания пятерых шляхтичей, с брезгливым выражением глядевших ему за спину. Обернувшись, сержант увидел, как в зал входят его солдаты, у каждого на лице – блаженство, наконец-то они могли отдохнуть в тепле и уюте, и не нужно нестись неизвестно куда в поисках неизвестно кого. О чем говорили поляки, Андрей не слышал, но что в их словах нет и намека на уважение, это он почувствовал безошибочно. Польская шляхта привыкла вести себя с русскими как с заклятыми врагами. Хотя благодаря усилиям ляхов оно так и было на протяжении многих десятилетий. Стараниями Петра Великого Россия сейчас живет в союзе с Польшей, а не воюет с ними за свои, исконно русские земли, по недоразумению когда-то отданные им первыми Романовыми в лихие годы рождения новой династии.

Решив не нагнетать обстановку, сержант плюнул на свои подозрения и пошел к столу солдат, весело гомонящих между собой. Через пару минут в зал вышла молоденькая служанка, в руках у нее был большой поднос, на котором стояли кувшин и несколько кружек. Быстро расставив их перед сидящими, она упорхнула обратно и принесла недостающую посуду. К горячему вину с пряностями служанка вынесла тарелку с теплыми пирожками и миску меда.

– Эй, красотка, иди сюда! Нам давно не хватает ласк прелестной девчушки! – один из шляхтичей, скабрезно ухмыльнувшись, поманил к себе вздрогнувшую служанку. – Не заставляй меня повторять дважды, деточка!

Служанка беспомощно оглянулась на солдат и сделала шаг в сторону шляхтичей, на лице ее застыла маска обреченности. Защитить молодую девушку оказалось некому, но не успела она сделать пары шагов, как сержант, не выдержав глумливых сальных реплик ляхов, придержал девушку за локоток и кивком отправил на кухню:

– Иди, принеси нам оставшуюся снедь, о них не думай. – Андрей мысленно чертыхнулся, ведь из-за одной стычки может провалиться дело, порученное ему князем-кесарем.

Как известно, в начале войны со Швецией у России не было как таковой боеспособной армии, не считая пары гвардейских полков и тысячи стрельцов. Воины-то были, вот только они мало на что годились, из всей армии против европейских солдат могли устоять от силы четыре-пять тысяч, остальные являлись обузой, а не опорой трону. Негодными были все стрелецкие полки, охотно пожирающие казну, но при этом себя не оправдывающие и на треть от затраченных ресурсов. Именно после Нарвской конфузии Петр начал активную реорганизацию армии, привлекая на должности офицеров преимущественно иностранцев, так как своих офицеров у нас не хватало, да их и сейчас не хватает, до сих пор приходится пользоваться услугами наемников.

Создавая армию с нуля, государь не мог бездумно назначать любых людей на высшие командные посты, поэтому принимал генералов, полковников и майоров чин в чин и только по письменным рекомендациям. О нравственной чистоте кадров царь не думал…

В то время подобный подход был оправдан, но сейчас, когда армия и ее молодые командиры приобрели серьезный боевой опыт, пришла пора подумать о благонадежности офицеров-иностранцев. Было общеизвестно, что именно «немецкие» генералы чаще всего сдавали врагу крепости и проигрывали сражения, которые можно было выиграть.

Что было, то было, новый царь был готов закрыть глаза на мелкие грешки генералов в прошлом, однако новые оплошности Алексей Второй прощать не собирался.

Так получилось, что в сентябре 1710 года, почти полтора года назад, русские войска под командованием генерал-майора Ностица взяли крепость Эльбинг. В ней укрывалось около тысячи солдат противника с 260 орудиями. После недолгой осады и последующего штурма город пал, а гарнизон сдался на милость победителя. Ностиц получил за взятие крепости повышение, а его помощник, бригадир Федор Балк – портрет государя с алмазами и назначение на должность коменданта крепости. Однако до того, как бригадир вступил в должность, генерал-поручик Ностиц обманом вытребовал у эльбинского магистрата 250 тысяч польских злотых и скрылся в неизвестном направлении.

Простить подобное царь не мог, приказал сыскать генерала и примерно наказать. Поиски продолжались больше года и завершились в городе Познани, где Ностиц гостил у одного из верных шляхтичей Станислава Лещинского, бывшего польского короля, изгнанного более двух лет назад.

Сейчас Россия могла с гордостью сказать, что ее армия сильнейшая в этих краях и противостоять ей мало кто способен. Разве что австрийцы с принцем Евгением во главе, но они были слишком заняты закреплением результатов своих недавних завоеваний. Но простая истина мало понятна шляхтичам: у них всегда гонору было больше, чем у трех императоров вместе взятых, и из-за этого стычки между офицерами разных армий случались все чаще и чаще…

– Ты не поняла, девка? – нахмурился слегка подвыпивший лях.

Служанка вздрогнула, но продолжила идти на кухню. Незаметно для поляков витязи чуть отодвинули лавки, освобождая место для маневра.

– Оставь ее, она занята заказом, – спокойно произнес Ходов, глядя перед собой.

– Ты это мне сказал, москаль? – лях заревел раненым туром, вставая из-за стола. – Да ты знаешь, кому перечить вздумал…

В тот момент, как только поляк встал с места, на лестнице раздались приглушенные шаги. На секунду вся подвыпившая компания отвлеклась, что разредило накалившуюся обстановку. По лестнице, держась за перила, спускался грузный немолодой дворянин, по его лицу катились крупные капли пота, из-под парика торчали седые волосы: грязные, сальные патлы, сделавшие бы честь бродяге, стоящему на паперти возле церкви. Дворянин держал в левой руке позолоченный жезл, навершие которого украшала лисья голова с изумрудными глазами.

– Пан Грицкий, что-то случилось? Вы так эмоциональны, что мне, право слово, стало даже интересно…

– Случилось, пан Ностиц, эти москали посмели перечить мне! – лях резко развернул голову в сторону витязей, как бы невзначай положив ладонь на полированную рукоять сабли.

– А с чего вы, мой друг, взяли, что это москали? – поинтересовался пан Ностиц.

– Да что ж я не отличу благородного поляка от треклятого москаля? – удивился Грицкий.

– Конечно, как я мог забыть, – вымученно улыбнулся дворянин. Постояв пару секунд на лестнице, словно раздумывая о том, идти ли к компании поляков или подняться обратно в комнату, Ностиц выбрал первое. На душе старого интригана было неспокойно.

«И какого черта я поперся в Польшу? Не хватало денег? Нет, есть и не мало… так чего я старый пень забыл здесь, да еще эти московиты…» – Генерал, украв четверть миллиона злотых, обеспечил себе безбедную старость на долгие лета. Да что там себе, его детям этих денег хватит до старости, а может, если повезет вложить их в прибыльное дело, и внукам кое-что перепадет.

Но сейчас, как бы плохо не было генералу, он не имел права показывать это перед пронырливыми союзниками, намеревающимися при первом удобном случае скинуть с польского трона строптивого, непослушного Августа Саксонского. Что поделать, профессия старого вояки обязывает быть в курсе слухов и новостей о предстоящих военных кампаниях. Как устоять от неслыханного предложения нового найма? Пусть предыдущий контракт он разорвал с немалой пользой для себя, но ведь новый хозяин обещал много денег, почти столько же, что и русский царь. Эх, жаль, Петр умер, а то бы удалось вытрясти из него еще немало золотых рублей, ссылаясь на немыслимые (но несуществующие) проблемы. Увы, но молодой Алексей подошел слишком радикально к решению проблемы воровства в армии, особенно среди иноземцев. После того как по приказу царя Алексея на стенах Ревеля за грабеж мирных жителей и расхищение склада с провизией повесили трех капитанов: итальянца, саксонца и баварца, генерал окончательно понял, что вольготная сытая жизнь закончилась.

Решение ограбить захваченный город пришло в голову к генералу сразу после повышения. Другого подобного момента ему могло не представиться, ведь в подчинении у него был только один бригадир Федор Балк, а все остальные генералы в это время находились или в Прибалтике, или на южных рубежах России. Дело осталось за малым…

Приказ временного коменданта в магистрате города прогремел, словно гром среди ясного неба, введя в ступор глав ремесленных цехов и гильдий. На первое время общее управление в захваченных городах оставалось за коренными жителями, но только до той поры, пока в город не вступали переселенцы. Назначать их сразу на ответственные посты было бы глупостью, но и оставлять все в неизменном виде со стороны царя было большей глупостью. В итоге получился некий симбиоз коренных жителей и переселенцев: одни вводили в курс местных дел и проблем других, а те, в свою очередь, не претендовали в ближайшее время отбивать хлебные приработки у оставшихся в городе жителей.

Не обошел царский указ и Эльбинг, уравняв его со всеми вновь приобретенными городами балтийского побережья. А так как жители Эльбинга российского законодательства попросту не знали, то вынуждены были собрать требуемую сумму в указанный срок. Остановить генерал-поручика никто не мог, даже бригадир в это время отсутствовал в Эльбинге, уехав с проверкой по малым крепостицам. В итоге царю пришлось возмещать часть утраченных денег из казны, отнимая золото у детей-сирот, ветеранских домов и богаделен…

– Извините нас, панове, – пряча глаза в пол, внезапно сказал сержант Ходов.

Командир встал перед сдвинутыми столами, развернувшись боком к полякам.

– Эк ты, малец, легко отделаться хочешь! Подь сюда и прощения проси, тогда мы с панами забудем о твоей недавней выходке, – самодовольно процедил сквозь зубы Грицкий.

– Конечно, только скажите, панове, неужто и впрямь этот господин – всем известный генерал-поручик Ностиц? – не поднимая взгляда от пола, спросил сержант.

– Откуда ты об этом узнал? – пьяно бросил один из панов, вальяжно откинувшийся на стуле.

Ностиц, собиравшийся присесть на лавку между панами, удивленно воззрился на Ходова, а спустя пару мгновений заметно побледнел, делая шаг к лестнице.

– Нам, значит, крупно повезло… – хищно улыбнулся один из витязей, Степан Захарин.

– И не говори, Степа, – поднял взгляд от пола командир «волков», а именно они и явились по душу генерала предателя…

Что случилось дальше, трактирщик, вышедший с двумя кувшинами горячего вина, долго вспоминал темными вечерами, надеясь больше никогда не увидеть подобного. Молодые мужчины, только недавно начавшие брить редкие волоски на подбородке и щеках, выхватили из-под плащей пистоли и, не говоря ни слова, почти в упор расстреляли сидящих напротив них панов. Те попытались укрыться за дубовым столом, опрокинув его, но пришлые воины попросту обошли выживших с боков и, не доводя дело до сшибки в рукопашную, расстреляли лежащих ляхов прямо на полу, не дав подняться. Кровь алыми ручейками стекала куда-то в щель пола возле стены. Пол из толстых тесаных досок, привыкший к пиву и крови после очередного мордобоя, с жадностью впитал темную кровь ляхов, но, быстро насытившись, пропускал алые ручейки дальше.

Лишь один человек не был убит и, более того, даже не ранен, но он почему-то оцепенел. Генерал Ностиц обреченно смотрел на хмурое лицо сержанта Ходова…

На следующий день после происшествия в трактире «Добрый Михал» появились разгневанные шляхтичи. Прождав высокочтимого гостя, отряд вассалов Лещинского решил поискать генерала в ближайших трактирах: мало ли как бывает? Сами ляхи частенько позволяли себе на белорусских и украинских землях не только неделями просиживать на постоялых дворах, но порой и сжигать неприглянувшееся заведение, особенно если у них не было денег для оплаты постоя.

Каково же были их удивление и злость, когда бледный, трясущийся от страха трактирщик поведал им о вчерашней бойне. Не утаив ничего, а то и приукрасив пару моментов, нарочно выгораживая себя, Михал окончательно уверовал в собственную безопасность. На вопрос о том, что стало с генералом, хозяин заведения ничего вразумительного не сказал, единственное, о чем узнали шляхтичи – Ностица неизвестные воины увезли на юго-запад, к границе Священной Римской империи. Не теряя времени, отряд бросился вдогонку за убийцами сиятельных панов, начисто позабывших о хороших манерах.

Лишь спустя два дня по дороге на Познань отряд наткнулся на лесника, рассказавшего им о десятке всадников, несколько дней назад заночевавших на одной из полян в перелеске неподалеку. Сам лесник там не был, потому как провалялся эти дни дома, мучимый чахоткой. Обретя вновь надежду, шляхтичи бросились по следам похитителей.

Через час конники оказались на указанной лесником поляне. Небольшой пятачок был вытоптан, но, внимательно приглядевшись, можно было заметить сломанные ветки кустарника, где недолго стояли лошади. Но на это никто из поляков не обратил внимания. Все глядели на убитого генерала…

– Что вы собираетесь со мной делать? – генерал Ностиц спокойно смотрел на молодых воинов. Страха и паники не было. Да и откуда она возьмется у боевого генерала? Другое дело, что душонка у командующего черная и убогая, лживая, но ведь одно другому не мешает?

Правда некоторые считают, что личные качества влияют на выполнение некоторых заданий, мол, если подлец, то и методы его будут подлыми. Правильно, так и будет, но ведь дело будет сделано, а на войне, как на войне, всякий метод хорош, если приносит нужный результат. Хм… нет, не всякий, есть те, которые совершать нельзя никоим образом: казнить стариков и детей.

– То, что заслужил, – коротко ответил Андрей.

Ни на какие вопросы Ностица воины больше не отвечали. Проскакав рысью пару часов, отряд свернул на лесную тропинку, проезжая глубже в лес. Пробираясь сквозь лесную чащу, они в конце концов оказались на небольшой поляне. Каждый воин занялся своими делами: кто-то кормил коней, кто-то таскал хворост, а кто-то собирал треногу.

– Скажите, для чего это? – глядя на приготовления «волчат», не выдержал генерал.

– Помолчи, предатель, на небе тебе все зачтется, – раздраженно ответил сержант, нервно покусывая губы. Ему сейчас предстояло сделать то, чему их не учили в корпусе. Хладнокровно убивать людей в корпусе не учили, потому как мало кто решится на такое – выбор не для слабых духом.

Между тем с заводного коня сняли пару солдатских мешков, в которые сложили найденные при генерале деньги. Костерок под треногой весело облизывал хворост, небольшая железная чаша постепенно краснела.

– Сыпьте пару горстей, больше не надо, остальное сдадим в казну.

По указу государя все мероприятия, связанные с поимкой преступников и захватом их имущества, давали право воинам, выполнившим захват, на четверть от суммы трофеев, исключая вещи, входящие в приложение Указа. До сего указа солдат имел неоговоренное ни одним документом право на мелкое мародерство после боя. Сейчас вся добыча сдавалась в казну взвода, где составлялся отдельный список трофеев, после чего копия списка уходила в штаб полка, а вещи сгружались в полковую казну для дальнейшей транспортировки на склад.

С образованием министерств многие приказы расформировали или перевели под руку управления министерств. Так, к примеру учрежденная в 1699 году Ратуша целиком вошла в состав Минфина. Оказался расформирован Преображенский, дав ценные кадры обновленному ведомству с более широкими полномочиями.

Отвлекшись от дум, Ходов с отвращением посмотрел на посеревшего немца. Вообще в России немцами называли всех иностранцев-европейцев, а кто из них голландец, француз, цесарец – неважно. Сказано немец и все.

Генерал Ностиц понявший, что суда над ним не будет, почувствовал скользкий комок в горле. Запах прелой травы и испарений был премерзким. Глянув на копошащихся возле треноги «волчат», сержант увидел их бледные лица, красные болезненные глаза.

«Чтоб я еще эту дрянь варить кого-то заставил? Да ни за что!» – Андрей готов просто заколоть генерала, а варево вылить – золото-то после варки станет мусором, но приказ князя-кесаря четок и двусмысленности не подразумевает – казнь должна быть показательной.

– Начинаем…

Через десять минут на поляне не осталось ни одного витязя. Одинокий труп предателя вкопали по пояс, локти связали сзади и закрепили на колышке за спиной. По лицу мертвого Ностица стекали ручейки ярко-желтого цвета: изо рта сочилась струйка расплавленного золота, застывшего на глазах «волчат». Чуть в стороне от места казни, в утоптанной траве земля впитывала остатки пищи «волчат». Рвотные позывы долго сотрясали каждого из них, сам сержант Ходов побледнел, посерел лицом, успел дойти до края поляны и, уже не сдерживаясь, упал на колени, опустошая желудок.

После ухода «безопасников» в траве остался лежать черпак с золотыми разводами на стенках, вымазанный грязью и пеплом недавнего костра.

Середина апреля 1712 года от Р. Х.

Утрехт

Раннее утро. Город просыпался следом за небесными птахами, весело щебечущими незатейливые переливы, словно цикады в ночной тишине. Алые лучи восходящего светила давно окрасили светлые фасады выбеленных домов, придали им таинственный, несколько мистический антураж.

По центральной улице города бодро прошел патруль стражников: лица квадратные, как у бульдогов; одетые в оранжево-черные камзолы с мушкетами наперевес, они волей-неволей вызывают должное уважение к законам города, столь удачно «сдобренное» силовой дубиной в лице многочисленных патрулей.

Уже больше года в Утрехте решаются вопросы о мировом соглашении между столпами европейской политики: Франции и Великобритании. Вообще странно слышать о стране, еще недавно не существовавшей. Да-да, именно о последней! Какого черта спросите вы? Мол, вот же она, повелительница морей и океанов, гроза Нидерландов, Испании и Франции. Но нет, как бы ни кичилась Великобритания своими победами, они в ее истории все без исключения выглядят куцыми, слабыми и даже больше – невзрачными, все «сливки», цвет геройских побед сняла Англия. Кто бы мог подумать, что шотландский монарх когда-нибудь займет английский престол? Вот то-то же и нынешняя королева в юности об этом если и мечтала, то только плача ночью в подушку, заливая горючими слезами впустую убитую юность. Среди шлюх, сук и дешевых комплиментов…

Еще три-четыре года – и минет десятилетие, как Шотландия и Англия объединились под одной рукой. Стюарты – древняя фамилия Туманного Альбиона, они долго ждали и, наконец, получили то, к чему стремились со времен Вильяма Уоллеса. Как жестоко порой смотреть правде в глаза… Кто бы подумал, что чопорные джентльмены согласятся видеть на престоле Плантагенетов давнего заклятого врага?

Судьба видимо. От этой чертовки никуда не денешься: попадешь под пулю, угодишь на штык ретивого гвардейца, а быть может, потонешь, принимая ванну в чугунной галоше. Жизнь-то штука странная – одним помогает, других больно ударяет, порой с летальным исходом. И дело не в том, что кто-то счастливчик, а кто-то неудачник, вовсе нет, мир-то однобок: как ты к нему относишься, так и он к тебе. Любезностью на любезность, плевком на плевок отвечает. Закон сохранения энергии, пусть даже такой непостоянной, как гармония всего сущего.

Сейчас судьба сотен тысяч человек решалась в большом красивом доме города. Недалеко от вычурного новомодного фонтана расположилась утрехтская градоначальникия, возле нее яркой вывеской, выкованной мастером-кузнецом, выделялся венецианский банк. Но ни первое, ни второе здание не могли претендовать на историческую значимость – европейские вопросы решались в доме барона де Куано, бесславно сгинувшего в этой войне и не оставившего ни одного прямого наследника. Хотя, скорее всего, наследники пока еще не знают о столь «трагичной» для них новости.

Трехэтажный красавец-особняк с синими портьерами на окнах выделялся на общем фоне некоторой мрачностью, чтобы там ни говорили ценители искусства, но мирные переговоры под стать антуражу дома проходили со скрипом, долгими перерывами, «хлопаньем дверьми», во вселенских обидах друг на друга.

Никто не предполагал, что все пойдет наперекосяк. Многие европейские вершители судеб хотели принять участие в новом переделе сочного пирога под названием «мировое господство», но вот беда – к праздничному столу допустили немногих, вначале их вообще было двое. Однако, какие бы секреты ни скрывались, в городе слухи о переговорах между англичанами и французами становились настойчивей, живей, насыщенней.

В результате спустя два месяца после начала переговоров Великобритании пришлось уведомить союзников об этом. Первая реакция стран-союзниц оказалась вполне адекватной: ор, взаимные претензии, исчерпавшиеся после крупных преференций. Но ближе к зиме страсти немного утихли, да и позиционная война недавнего европейского гегемона – Франции – не могли принести пользы воюющим странам. Их бюджет, и без того дырявый, как одежды нищего на паперти, грозил превратиться в бездонную яму с бесконечными кредитными долгами. Только банкирские дома Италии по-прежнему находились в заметном плюсе, даже алжирские пираты не мешали им осуществлять экономическую экспансию в странах «второго эшелона». Затевать опасные игры с великими державами итальянцы не рисковали – армии наемников, надежно прикрывающие границы от соседей-недоростков, против нескольких десятков регулярных полков никуда не годились. Так что выход из сложившейся ситуации был один: скорейшее заключение выгодного для всех воюющих стран мирного договора.

И вот в январе этого года цесарцы попытались помешать двусторонним переговорам англичан и французов. Для этого он послали на переговоры к королеве Анне принца Евгения Савойского, но с самого начала разговор прославленного полководца с английской королевой не задался. Что именно произошло – неизвестно, главное в итоге цесарские посланники уплыли на материк, не добившись ни одной гарантии со стороны Англии. Мирные переговоры продолжились…

В том же месяце в Утрехте продолжился мирный конгресс. В нем приняли участие: Франция, Великобритания, Голландия, Савойя, Португалия и Пруссия. Испания примиряться с врагами на выдвинутых ими условиях отказалась, благо что, вернув Гибралтар и остров Менорку, кабальеро восстановили некогда пошатнувшиеся на полуострове позиции, особенно после того, как войска под командованием генерала Рамиреса захватили последний оплот мятежных дворян – Барселону.

Осада столицы мятежников с легкой подачи арагонских провинций и басков началась сразу же, как только дворяне получили минимум провианта и пороха для артиллерии. Что-что, а воевать испанская аристократия любила, сия любовь проигрывала разве что предпочтениям к роскоши и золоту. В течение трех недель по городу велось артиллерийское бомбометание, но особых результатов оно не принесло. Впрочем, подобному исходу генерал Рамирес не удивился: Барселона – крепкий орешек, и одной артиллерийской подготовкой здесь явно не отделаешься. Первый штурм города начался на 23-й день осады за час до восхода солнца. Как в старину, к крепостным стенам шли солдаты с лестницами и фашинами, несли мушкеты на плечах и с содроганием глядели на серые каменные зубцы. Где-то между ними суетились осажденные, готовящие «сюрпризы» солдатам Филиппа. Единственное, что отличало идущих на штурм испанцев от своих давних предков времен Конкисты, так это отсутствие медленно катящегося к главным воротам тарана. Свинцовый град проредил атакующих еще на подходе, картечь вырывала из шеренг десятки воинов, но упрямые гишпанцы продолжали путь, теряя братьев и друзей. У басков, идущих в первой атакующей волне, сильны именно семейные кровные узы, настолько сильны, что даже кровавые стычки враждующих семейств цивилизованной Испании покажутся детскими забавами по сравнению с отстаиванием чести у горского племени.

Осада Барселоны грозила затянуться на многие месяцы. Город-порт мог не переживать о голоде: морепродукты всегда под боком. Единственная возможность полной блокады – наличие сильного флота на рейде и сети по периметру выхода из бухты. Но за неимением такового испанцы, словно слепые котята, раз за разом натыкались на серые холодные крепостные стены, оставляя под ними с каждым новым штурмом сотни трупов.

Сколько бы потеряли осаждающие воинов, неизвестно, но счет шел бы на тысячи жизней. Но вот в одну из безлунных ночей на городских стенах, впритык подходящих к воде, разгорелся бой. Славянские наемники, отличившиеся в захвате Гибралтара, вновь доказывали кабальеро отличную выучку и стойкость. Никто из офицеров толком не знал, откуда появился сводный, полностью укомплектованный полк сорвиголов. По прибытию отдельный Иноземный полк[1] разделили на два батальона, по восемьсот человек в каждом. Второму батальону пришлось штурмовать ночью крепостные стены Барселоны, так как первый батальон славян-наемников ушел в противоположную сторону – к границе Португалии.

В первые минуты ночного боя наемники сумели оттеснить осажденных на пару сотен метров в глубь города. Продвигаться дальше они не решились: без помощи остальных полков в мятежном городе делать нечего. Теряя каждого седьмого солдата, славяне под огнем горожан открыли створки ворот, оставаясь на месте, они отбивали атаку за атакой до тех пор, пока в них не влетела королевская кавалерия. От двух рот наемников в живых осталось 117 человек, раненые и уставшие, они буквально попадали без сил там, где рубились с вражескими пехотинцами, которые быстро ретировались в глубь извилистых городских улочек, где за время осады успели построить немало баррикад. Вот только ворвавшаяся в распахнутые ворота армия генерала Рамиреса неудержимым валом пронеслась по Барселоне, сметая на пути любое укрепление, заливая ало-черной кровью мостовые; словно в отместку за последние десять лет поражений монархисты резали всех горожан, не разбирая, кто сдается, а кто действительно сопротивляется из последних сил. Королевские солдаты за три дня полностью уничтожили жемчужину Пиренейского полуострова. Монархи никогда не прощают предателей, ну а если это не один человек, а целый город или даже провинция, то чаще всего кара становится кровавой и безжалостной. Так что, отдав приказ разграбить Барселону, Филипп просто оставил угрюмую памятку в назидание потомкам…

– Маркиз, не кажется ли вам, что пора наконец припугнуть испанца?

В большом, просторном зале трехэтажного особняка сидели всего два человека, иногда возле них появлялся слуга с подносом, ставил пару бокалов вина и легкую закуску и тут же испарялся. Сегодня маркиз де Торси и барон Тисмар специально припозднились и не отправились домой.

Очередной день переговоров стран-союзников и Франции прошел безрезультатно, стычки на границе утихали и разгорались вновь, словно и не собрались дипломаты разных стран все вместе в одном городе. Европа любит поучать «диких» варваров в их невежестве, однако даже папуасы имеют представления о том, что такое перемирие.

– Барон, вы говорите с дворянином и человеком чести! – грузный, немного одутловатый маркиз с неприязнью уставился зелеными глазами на холеного седовласого мужчину крепкого телосложения. – Предлагать подобное, значит не уважать моего короля!

– Ну-ну, Жерар, мы прекрасно знаем, каких усилий стоит удержать расползающиеся провинции от распада твоему государю, а про Филиппа и говорить нечего. Его недавние победы, хоть и принесли глоток воздуха одиозным аристократам, положения дел не исправят – Испания обречена.

– Рано вы списали со счетов Францию. Король не позволит Испанской империи пасть, тем более что Филипп – любимый внук государя, – с усмешкой поглядел на английского дипломата маркиз.

Хотя француз и вел себя несколько вызывающе, но полностью уверенным в собственных словах он не был. Есть ли на свете хоть один дипломат, который не был бы расчетливым, способным пойти на сознательный обман в угоду родному Отечеству? Нет, таковых просто быть не может, специфика сей профессии не позволяет быть благородным, аки рыцарь Средневековья. Правда, если взять запорожских рыцарей, то для них подобная практика вполне приемлема…

Как бы там ни было, но в мире есть место всякому…

– Если бы королева пожелала, как вы говорите «списать» французов со счетов, то мы бы с вами не разговаривали…

– Что-то вы заговариваетесь, дорогой барон. Королева пусть и правит, но за парламентом имеется весомое слово. Герцог Мальборо отошел от дел, его влияния хватит разве что созвать палату общин, да и то… – маркиз безмятежно посмотрел в прищуренные глаза коллеги и незамысловато покрутил левым запястьем в воздухе. Мол, судьба иногда выдает такие «па», что ее перипетии порой бывают непредсказуемы, как весенний ураган на побережье.

– Тут вы правы, – кисло ответил Тисмар.

Англичанину было неприятно вспоминать инцидент, приведший к опале всесильного герцога. После взятия Лилля, то есть посрамления французского короля, которого потеря сей жемчужины потрясла сильнее прошлых поражений, вместе взятых, по английскому двору поползли слухи о том, что Людовик подкупил герцога за три миллиона французских крон. Тот должен был снять осаду с Лилля, но подкуп не завершился, генерал Уэбб разбил армию французов, и город пал. Однако факт остается фактом – инцидент случился. Кроме того, супруга Мальборо явилась на прием к королеве в честь взятия Лилля со свитой большей, чем у королевы. А какому монарху понравится возвышение вассала, тем более, если на троне сидит королева, пускай даже этот вассал – верная любимая подруга?

Да и чего скрывать, после отставки Мальборо альянс стал ослабевать. Виги, поддерживающие военные действия против Испании и ее колоний, отошли на задний план, их сменили более миролюбивые тори. На смену генералу Мальборо из Великобритании прибыл герцог Ормонд, давний противник и заклятый соперник бывшего властолюбивого фаворита королевского двора. Только благодаря ему французы смогли за несколько месяцев вернуть утраченные ранее земли. Герцог попросту вывел британские войска из состава союзнической армии, по приказу королевы и совета пэров. Не воспользоваться столь удобным моментом генерал Виллар просто не мог, так что статус-кво восстановился крайне быстро…

– У меня для вашего короля есть предложение, – нехотя сказал барон Тисмар. Судя по всему, подобная прямолинейность ему не нравилась, однако указания к желаемому результату получены, и значит, их необходимо выполнить как можно скорее.

– Извольте, буду крайне рад их услышать, – улыбнулся маркиз, с хитринкой поглядывая на чопорного английского аристократа.

– Великобритания предлагает следующие условия: Филипп Пятый признается нами королем Испании и ее заморских владений, но при условии его отказа, как, впрочем, и его наследников от прав на французский престол…

– Думаю, это условие не вызовет нареканий даже у самого Филиппа, – согласно кивнул маркиз, пригубив бокал вина.

– Далее… Испания обязана уступить Савойскому герцогству Сицилию, а Великобритания должна получить обратно отвоеванные Гибралтар и Менорку. Ну а в завершение скажу, что Испания обязана предоставить моей стране право на единоличную продажу рабов Африки в испанских колониях Америки, – барон спокойно посмотрел на возмущенное лицо коллеги.

– Глупость! Простите, сэр, но где вы слышали, чтобы кто-нибудь отдавал собственные земли, отвоеванные у врага? Испанец не пойдет на это, также о Гибралтаре с островом забудьте, это предложение король-солнце не поддержит.

– Хорошо, исключение принимается, но все остальное останется как есть.

– Предварительно, может, и да, но потом кое-что изменится. Впрочем, оставим пока этот разговор, у нас есть более важные дела о прошлых требованиях Великобритании, – на этот раз маркиз неприязненно скривился, демонстрируя тем самым личное отношение к решению возникшей проблемы. – Мой государь согласен на то, чтобы Франция отдала англичанам ряд владений в Северной Америке. В частности, Новую Шотландию, острова Сент-Кристофер и Ньюфаундленд, кроме того, королевство обязуется срыть все укрепления Дюнкерка.

– Что ж, раз договоренность достигнута, думаю, нам стоит поторопить излишне мстительных голландцев и мелкие княжества Германии и принять выгодную нам резолюцию, – усмехнулся барон Тисмар.

– Сделайте милость, – кисло улыбнулся маркиз.

Как бы ни были завуалированы слова англичанина, но их суть видна и невооруженным взглядом – Французская Гегемония в Европе исчезла! И подорвал ее, как бы не глупо сие звучало – сам король-солнце.

И все-таки Франция сохранила границы почти нетронутыми, разве что придется отступиться от восточных графств: Гелдерна и Нефшателя. Но разве столь малые уступки не капля в море? Осталось только подвести Филиппа Испанского к идее принятия столь невыгодных ему условий, а с другой стороны, что ему еще остается делать? Владения в Италии почти все потеряны, разве что в Сицилии идет вялая партизанская война, да в Сардинии порой возникали и столь же быстро пропадали стихийные восстания благородных донов, прикормленных Испанским королевством. Если кардинал Альберони не придумает ничего, то его Отечество навсегда потеряет лидирующую позицию в Европе…

Глава 3

27 апреля 1712 год от Р. Х.

Дамгартен

Пыль темным облаком вздымалась высоко в небо, скрывая движение нескончаемых колонн солдат в сине-голубых мундирах. По бокам людской реки то и дело проносились конные разъезды – два полка кавалерии шли в авангарде далеко впереди основных сил.

Мушкетеры с улыбками на обветренных лицах предвкушали скорую битву. Они могли радоваться: русских поблизости нет, одни датчане и саксонцы, а уж их-то шведы побьют, как пить дать. В свою счастливую звезду верил каждый солдат и офицер. Идя походным строем, свейские воины оглядывались по сторонам: летучие отряды русских – корволанты – научили их опасаться незнакомых мест.

Тактика русских войск, применяемая в 1708–1709 годах, оказалась на удивление действенной, приносящей плоды. Она и в последующие годы применялась не раз. Единственное, что стоит сказать, так то, что сражений со шведами как таковых больше не было, только осадные работы, штурмы и преследование отступающего противника. Только генерал-поручик Голицын вместе с Бутурлиным и Третьяком отбивали одну крепость за другой, выживая свеев с методичностью кряжистого деревенского хлебопашца, боронующего чернозем.

И вот теперь, когда в Померанию прибыло пополнение с берегов Швеции, генерал Стенбок, заручившись поддержкой своего короля, выступил к Мекленбургу. Осаду Висмара Стенбок решил снять оригинальным способом – заставить датского короля Фредерика Четвертого вернуться в родные земли, отбивать атаку шведской армии.

– Господин генерал, впереди стоят лагерем полки датчан! – Капитан Жильц осадил коня рядом с Стенбоком, замер в ожидании дальнейших приказов.

Командующий, недолго думая, отдал приказ готовиться к атаке пехотным полкам, а сам во главе кавалерийских полков поскакал к вражескому лагерю – лично осмотреть диспозицию противника никогда лишним не будет.

Но стоило командующему оказаться на месте, как он услышал звуки разгорающегося впереди боя: в низине, под холмом спешно сворачивались пехотные полки датчан, а по периметру недавнего лагеря сновала туда-сюда малочисленная конница. По-видимому, кто-то из полковников приказал провести разведку боем, а датские кавалеристы не выдержали и набросились на обнаглевших малочисленных шведов. Однако численное превосходство не помогло датчанам: вскоре к первой партии шведов поспели на помощь пара эскадронов кавалерии. Стычка окончилась плачевно для солдат короля Фредерика: почти полсотни конников оказались взяты в плен, а около дюжины лежали мертвыми на земле.

– Резво они с места убежали, неужели и дальше извечные враги будут воевать именно так? – весело заметил генерал, приторачивая смотровую трубу к седлу.

– Скорее всего разъезд успел предупредить командующего отрядом о нашем приближении, господин, иначе они не ушли бы без боя, все-таки противники не трусы… – вступился за врагов немолодой премьер-майор Берлиц.

– Не знаю, Генрих, прав ли ты. Я за двенадцать лет непрерывной войны многого насмотрелся и повидал: и как неуклюжие лапотники становятся первоклассными солдатами, и как первоклассные солдаты опускаются до уровня разбойников, потому что в рюкзаке кроме прошлогодней хлебной крошки давно ничего нет, – генерал слегка нахмурился, жилистая ладонь сжала эфес кавалерийской тяжелой шпаги, стоящей на вооружении у шведской армии вместе с палашами.

Спустя день после отступления датчан армия Стенбока вошла в Дамгартен. Он ничем не отличался от сотен немецких городов, разве что издавна находился на «спорных» территориях Дании и Пруссии, а вот теперь и Швеции, пытающейся хоть как-то выправить ситуацию на материке.

После Полтавы и Переволочны армия шведов потеряла главные силы – гвардейские королевские полки. Однако флот шведов продолжал оставаться в силе, чуть ли не единолично властвуя на Балтике. Единственный соперник – Дания, будто не воюет с соседом, ее корабли стоят на рейде, а при встрече уклоняются от боя, лишь изредка обмениваются дежурными залпами, чаще всего попадающими в молоко. Возможно, подобное происходит из-за скудности ума короля Фредерика. Как бы там ни было, но шведы смогли подтянуть резервы в Померанию и оттуда совершить бросок в глубь вражеских территорий.

Генерал Стенбок принял единственно верное решение – разбить армии противника поодиночке, пока Россия скована войной с Османской Портой. И действия датчан, снявших осаду с Висмара, лучшее тому подтверждение. Что бы ни говорили о Карле плохого, мол, у него нет мышления стратега, он не политик. Упреки справедливы и более чем уместны, но вот что касается армии…

Король умело выбрал высших военачальников. Они способны сражаться с противником, невзирая на его количество, драться словно львы. Правда без умелых обученных солдат умение самих командиров блекнет, как блекнет краска художника на грязном холсте. И вот сейчас Стенбок показал соседям, что еще рано списывать со счетов шведов.

– Господин, к вам просится посыльный от Королевского Совета, – молодой адъютант граф Дилмар, прошедший с генералом не одну сотню верст, вошел в кабинет командующего, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В последнее время у Швеции начались серьезные проблемы с продовольствием. Все из-за действий России в Финляндии, издавна являющейся чуть ли не единственным источником мяса, молока и древесины. Блокировав Таммерфорс и Тавосгус, русские войска закрыли для метрополии процентов на сорок первостепенные, важные поставки из финских земель. Пускай Або продолжает держаться, но в шхерах рыскают юркие бригантины и галеры России; не вступая с королевским флотом в открытое противостояние на море, они умудряются прерывать сообщение между портами, заставляя снаряжать конвои для охраны транспортов.

Заключение мира с Данией или Саксонией, вкупе с Польшей, позволит Швеции высвободить часть сил для войны с Россией, продержаться еще немного времени, до той поры, пока удача не соизволит явиться сиятельному шведскому монарху.

– Зови, – генерал устало откинулся в кресле, его веки слегка смежились.

– Господин генерал?

Дверь приоткрылась, в нее вошел плотного телосложения невысокий мужчина преклонных лет, если приглядеться, то в нем можно узнать давнего моряка, оставившего любимое занятие во имя достижения личных целей. Обветренное лицо моремана, обрамленное роскошными усами, внушало невольное уважение.

– О! Ульрих, какими судьбами? – генерал несказанно удивился, увидев знакомое лицо.

– А я думал, не узнаешь старого приятеля, – улыбнулся посланник королевского совета.

– Тебя, старого лиса, невозможно забыть, мой друг.

– Прям-таки и лиса…

– И какого лиса, самого матерого и битого жизнью! – Стенбок между тем выдвинул нижний ящик комода, достал темную бутылку и пару небольших серебряных кубков. Плеснул по паре темно-рубиновых капель на дно древних фужеров, после чего протянул один из кубков посланнику. – За встречу!

Тот с удовольствием пригубил чудный напиток. Даже графам не часто удается попробовать «Бургундское» – чуть ли не самое дорогое вино в мире.

– Что бы там ни говорили о французах, но толк в винах они знают… – Ульрих задумчиво повертел в руках кубок.

– Тут ты прав, эту бутылочку мне подарил маркиз де Ляферш. Честно сказать, ее я вожу с собой, скорее, как талисман и храню для подобных встреч, – генерал любовно погладил пузатую емкость и с великим сожалением убрал обратно в ящик комода.

– Она того стоит.

– Так чего хотят министры, дорогой граф?

Незаметно в кабинете появился адъютант Стенбока, принес непочатую бутыль вина попроще, пару кубков и легкой снеди: лучше беседовать в приятной обстановке. Генерал его словно и не заметил, как, впрочем, и посланник Королевского Совета. Вообще в шведской армии принято прислуживать, особенно это видно в отношениях адъютантов и высших офицеров. Вряд ли кто вспомнит, откуда взялась подобная традиция. С одной стороны, она вроде как и нужная, но если разобраться, то по сути адъютанты не нужны. Зато необходимы услуги, которые они оказывают офицерам, значит, проще оставить денщика или трех, к примеру, на довольствие самого генерала или полковника. Но шведы, как и остальные европейцы, большие консерваторы, менять вряд ли что-либо будут.

– Известно нам, что русский государь застрял на юге и почти все его войска сражаются с турками, даже корпус князя Долгорукого из Речи Посполитой вызвал.

– Ну и что? Это нам на руку.

– Конечно, но русские, воюя с Портой, не забывают и о нас, – задумчиво сказал граф Нивер. – Финляндия через год-два может вовсе оказаться закрытой для нас, единственное, что нас спасает – так это флот. У русских его нет и быть не может, ну, не считая их лоханок речных.

– Так в чем дело, друг? Сейчас Данию принудим к миру, а после и про саксонского курфюста не забудем. Ну а с Россией один на один воевать… – генерал поставил на стол кубок с вином, провел пальцами по дужке и горько сказал: – Бесполезно с ней воевать. Особенно теперь, когда армии у нас как таковой нет. В полках одни новобранцы, ветеранов осталась четверть от тех, кто был до Полтавы. Все мужи в земле лежат или в русских городах и весях томятся. Слышал я, будто царь им помилование обещал, если труд их достойным окажется.

– Царь Алексей обещал им нескорое помилование и даже свободный выкуп нашему королю предложил, а тот не согласился. Мол, солдаты, сдались добровольно, так пусть теперь гниют в русских болотах на каторге.

– Не хорошо это, – сквозь зубы тихо прошипел генерал. – Если к людям как к скотам относиться, то не долго и…

– Что не долго? – навострил уши посланник.

– Не долго без них остаться, – нашелся Стенбок.

– Тут ты прав, друг. Но не будем отвлекаться: Королевский Совет желает, чтобы датский король как можно скорее отпал от союза или на крайний случай был на долго нейтрализован, – граф Нивер поднял кубок, будто произнес тост.

– Это все? – брови генерала поползли вверх. – Ты, Ульрих, хочешь сказать, что проделал этот путь для подобной чуши?!

Стенбок, сохраняющий хладнокровие на поле боя, сейчас несколько забылся и повысил голос. Шутка ли терпеть изощренное издевательство над собой, пусть даже и от давнего приятеля? Граф Нивер ничего не ответил, загадочно хмыкнул и продолжил неторопливо пить вино.

– Что ты молчишь? Думаешь, я тупой солдафон, граф? Говори, зачем прибыл, Совету не по нраву мои победы? – успокоившись, потребовал Стенбок, барабаня пальцами по столу.

– Успокойся, друг, дело не в тебе. Но, может статься, что в тебе, смотря как к этому отнестись. Русский посол в Дании – князь Долгорукий – передал Королевскому Совету интересное предложение от царя.

– Какое такое предложение? – брови генерала слегка изогнулись. Стенбок не любил недомолвок и по-солдатски требовал от подчиненных ясности в разговоре, сейчас же дворцовые ужимки графа Нивера злили пуще удачной контратаки противника.

– Мир желает заключить царь…

– Ну, два раза королю нашему еще батюшка нынешнего царя предлагал заключить мир, но, как ты знаешь, московиты захотели откусить слишком большой кусок. Им, видишь ли, Лифляндию, Эстляндию, Ингрию и всю Карелию захотелось…

– Все так, но теперь обстоятельства изменились, так как король передал Королевскому Совету право принимать первичные решения, то министры решили послать для тайных переговоров облеченного доверием человека, – граф тонко улыбнулся.

– Хорошо, но я-то здесь причем? Или ты предлагаешь захватить русского посла и привезти к тебе?

– Боже упаси от подобного! Просто, ты единственный, кто должен знать о моей миссии, для остальных я придворный, проверяющий гарнизоны Померании, – терпеливо объяснил Стенбоку Ульрих.

– Не нравится мне это, – прекратив барабанить по столу, сказал генерал, глядя поверх головы графа.

– Напротив – это предложение сулит немалые выгоды. Пусть мы потеряем земли здесь, но сможем получить их в другом месте, – тихо засмеялся граф.

Он вообще был человеком жизнерадостным, старался смотреть в будущее только со светлой стороны, но не забывал и о реалиях настоящего. Не зря он год от года находился при дворе, умело лавируя между противоборствующими «китами».

На следующий день королевский посланник отбыл на проверку ближайших крепостей, взяв с собой кавалерийский эскадрон. Зачем ему понадобилась подобная охрана, никто из офицеров не знал, а спросить у командующего нельзя – не по чину вопрос. Поэтому уже вечером в офицерском клубе ходила байка о недалекости и напыщенности графа Нивера, пожелавшего чрезмерной помпезности для собственной персоны в заурядной поездке.

Ни один из офицеров так и не узнал, что в крепость граф не заезжал, предпочитая проехаться чуть дальше. В местечко Зуттен…

7 мая 1712 год от Р. Х.

Москва

Столичные улицы, только недавно окончательно сбросившие зимний панцирь, оживлялись. По-весеннему разыгравшееся солнце вселяло в сердца людей толику радости.

Первопрестольная, повидавшая на своем веку всякого, словно замерла в ожидании вестей с театров военных действий. Так получилось, что государю срочно понадобилось отбыть из армии: дела государственные важнее сиюминутного порыва. В конце концов, фельдмаршал, вкупе с почти полным Генштабом под боком, разбираются в армейских аспектах лучше царя Алексея. Да и чего скрывать, основная движимая сила и энергия ими уже получена, петровские артикулы и Воинский Устав проработаны, разосланы по полкам в виде тоненьких книжек в кожаном переплете: главный воинский документ должен быть надежно защищен от влияния непогоды, а по возможности и времени тоже.

Солдатские и кавалерийские правила мало чем отличаются друг от друга, не считая боевых действий. Недаром Петр Великий любил драгун. Они мобильны, обучены пехотным и конным экзерцициям, правда нет той монолитности, которая присуща четко разделенным полкам. Все же уделяя внимание определенному виду подготовки, добьешься много большего, нежели при распылении сил. Именно поэтому как таковые драгуны уже в течение пары лет не используются как пехотные части, все внимание уделено исключительно кавалерийской тактике и выучке.

Проводя малые реформы в армии и флоте, молодой царь поневоле опирался на гвардейские полки – лучшие из лучших, самые боеспособные и закаленные. Армейские и флотские чины, введенные еще отцом Алексея, остались без изменений, но сама структура армии несколько изменилась. Коренным образом менять строевые приемы во время войны не следует, однако, если раньше в плутонге были две дюжины солдат под командованием в лучшем случае трех унтер-офицеров, то теперь над каждой пятеркой солдат один командир – капрал. В итоге получаем на плутонг – сиречь взвод – пять командиров: четыре капрала и один сержант. Подобная структура мало того, что сильно раздувала нижние чины, так еще и несколько принижала капралов как командиров, теперь-то в подчинении у них людей меньше, а значит, и возможностей тоже. Однако в силу того, что за минимальную боевую единицу по Уставу принят взвод, все вопросы по применению и тактике отпадают сами по себе. Пускай отводным боем[2] взвод сражаться не сможет, однако при случае сможет сдержать противника на важном участке. Также благодаря уменьшению количества подчиненных уровень подготовки рядовых в гвардейских полках заметно улучшился: что бы там ни говорили «гении европейской доктрины» – лучше иметь под рукой меньше хорошо подготовленных солдат, чем тупое необученное стадо. Так что оптимальная ячейка управления, несомненно, капральство! Капралы собственным примером обязаны демонстрировать рядовым отличную выучку и подготовку, не зря же повышение рядовых солдат, не владеющих грамотой и цифирью, разрешено Уставом до полноценного сержанта. Правда подняться дальше по служебной лестнице безграмотному унтер-офицеру невозможно. Повышение в чине после сержанта обязывает унтер-офицера иметь несколько большие способности, чем обладание воинским талантом. Чем больше чин – тем больше у его владельца проблем. Требуется быть грамотным человеком, чтобы справляться со всеми обязанностями собственными силами, не привлекая людей со стороны.

Во флоте же гвардейцев не было, а были морские витязи или просто морвиты, только вкусившие «прелести» службы в корабельных абордажных партиях. До развертывания и создания полноценного корабельного десанта дело пока не дошло, казна итак трещит по швам. Дыры пока еще удается заткнуть благодаря изворотливости прибыльщиков и свободных охотников на Урале и Яике, нашедших за последний год два месторождения россыпного золота. Правда мало кто знает, что командирам поисковых отрядов инструкции давал один из ближников царя.

Но проблемы государства затрагивают довольно маленькую группу лиц, в большей части напрямую заинтересованных в процветании страны: кто-то кормится от поставок в армию оружия и продовольствия, кто-то жаждет нагреть руки, и лишь малая толика людей радеет о пользе Отечеству…

Близился полдень, люди снуют по своим делам из одного конца города в другой, некоторые за день успевают объехать всю столицу не единожды: профессии у всех разные, так что ничего особенного в этом нет. Однако на фоне всеобщей сутолоки в Первопрестольной были места, где жизнь текла размеренно и умеренно: тут не бегают приказчики, служки не зазывают посетителей, не кричат разносчики снеди – в центре города давно установился подобный порядок вещей. Поселившиеся здесь купцы и дворяне не терпят сутолоки окружающего мира, предпочитая решать дела в уюте и спокойствии.

Рядом с Торговыми рядами отдельно от всех, будто огороженный невидимым занавесом, застыл деревянный трехэтажный дворец с медным флигелем – орлом на высоком шпиле. Во дворе за высоким забором растут дубы и березы, а под окнами раскинулась пара кедров. Несомненно – хоромы принадлежат богатому, знатному человеку.

В этом доме не принято суетливо бегать, сталкиваться в полумраке коридоров, как не принято обсуждать приказы хозяина или, не дай бог, не выполнить их. Легкий полумрак, прохлада в весеннюю пору – нормальное явление, лишь в отдельных комнатах натоплено так, что дышать тяжело.

Запах ароматных благовоний, раскуренных возле хозяйских покоев, освежает разум, позволяет мыслить яснее, ярче. Старый монах проносит медную дымящую курильницу по верхам каждое утро. Сегодня, как и вчера, привычного аромата не было – тело монаха, не выдержав бренной жизни, увяло, выпустив бессмертную душу в обитель счастья. Наверное, можно было бы особо не задаваться вопросом смерти старого человека, но князь, спасший его в давние времена, был обязан узнать причину кончины слуги, слишком необычно он умер: глаза покраснели, на пальцах появились странные въевшиеся разводы. От старости так не умирают.

Второй день, нарушая неуставные правила дома, в коридорах снуют безликие люди. Они приходят к хозяину, шепчут несколько слов и уходят. Мало кто из них задерживается перед очами князя больше чем на минуту-другую. Чуть поодаль от двери в кабинет, на обитом кожей стуле кемарил первый помощник хозяина – Еремей.

В кабинете за столом из мореного дуба спокойно восседает кряжистый человек, черные с проседью волосы спадают с плеч, аккуратная борода едва касается груди. На столе рядом с пустующим подсвечником лежит серый парик – дань недолгой традиции Петра Великого, все европейские излишества: кружева, бантики, жабо, парики и многое другое пришли в негодность. Нет, царь не запретил их, он о них забыл, частично вернувшись к старине, любимой большинством народа, и частично оставив намечающиеся реформаторские идеи своего отца. Разница лишь в том, что дремучесть и невежество народа Алексей Второй преодолевает не силой, как батюшка.

Возле обитого алым бархатом кресла в вырезанной из красного дерева подставке приютился небольшой деревянный жезл царского советника. Солнечный свет играет на серебряных пуговицах советника, на голове князя вместо высокой шапки из пушного зверя аккуратная кепи с двусторонним козырьком.

– М-да, Мишутка, позабавил ты меня, так позабавил, что и не знаю, как быть. С одной стороны, глянешь – батогами отходить надобно, а если приглядеться, то и впору наградить по-царски, – последний посетитель царского советника ежесекундно бледнел, краснел, вновь бледнел. Он потерял счет времени и желал одного – как можно скорее исчезнуть с глаз князя.

– Н-не надо награждать, – горло Михаила запершило.

– Ну уж нет, Мишенька, – князь покрутил в руках металлическое стило, с любовью выводя на небольшой восковой дощечке странные закорючки. – За сведения твои надобна награда, не каждый день и даже месяц в Сибири отыскивается серебряная руда. Правда плохо, что обнаружил ее грек… Как ты говоришь его зовут?

– Александр Левондиад, господин.

– Алексашка, значит. Так в чем дело, почему до сих пор грамота на завод не у нас?

– Дык, она на его имя пожалована уже, людишки-то поздно спохватились. Нынче и вовсе солдаты возле дома грека караулят, челядь говорит, будто полсотни их в Сибирь отправится…

– Так придумай что-нибудь, Миша. Не разочаровывай меня, ступай с богом.

Михаил на негнущихся ногах вышел из кабинета князя, забыв прикрыть за собой дверь:

– Еремка!

Услышав голос господина, Еремей встрепенулся, хлопнул себя по лицу пару раз: лучший способ согнать дремоту.

– Я здесь, господин, – склонился слуга.

– Говори, чего нового узнал, не зря же полдня под дверью проспал.

– Да я не спал, ни в одном глазу! – почти искренне возмутился Еремей.

– Знаю я тебя, шельмец, ну да ладно, служишь справно, так что прощаю огрехи твои, а теперь говори, чего вызнал.

– Царское прошение о членстве в Священной Римской империи отклонено, говорят, что цесарцы убоялись нас, даже старинная вотчина императоров, принадлежащая ныне нам – Лифляндия вкупе с двадцатипятитысячным войском в помощь против Франции не помогли, – почтительно начал слуга.

– Отчего ж так? Землица там справная, государь наш шведам ее обратно не отдаст, разве что англичане чего удумают, но это вряд ли, торговать с нами им нужнее, чем воевать… Ладно оставим разглагольствования, продолжай.

– Император отговорился тем, что Лифляндия по мирному договору может быть отторгнута, и тогда император обязан будет вмешаться в свару, а этого ему не нужно.

– Пускай охолонится наш молодец, а то ведь и впрямь многого захотел. Но эта весть не важна для нас, по крайней мере в ближайшем будущем, ты лучше скажи о главном, – князь нетерпеливо выбивал пальцами дробь по столешнице.

– Царское соглашение с армянами попало в наши руки, господин…

– Чьи руки? – будто ослышавшись, переспросил посуровевший царский советник.

– Ваши руки… теперь весь персидский шелк будет идти через Россию в обход Османской Порты. Шах это утвердил, а царь запретил продавать его иноземцам, только самим армянам. Так как предприятие новое, оно отошло на откуп одному из казанских купцов из рода Эбиреев. Он уже согласился продавать все партии вам, господин, по заниженным ценам, – Еремей, словно кот, увидевший сметану, расплылся в улыбке.

– Замечательно, если все пойдет, как надо, то тысяч двести червонцев за год выручим. Весть и вправду хорошая, награду получишь у Митрофана, скажешь, чтоб выдал сотню рублей, на первое время хватит, а там посмотрим.

Попрощавшись, Еремей вышел из кабинета советника, перекрестился и быстрым шагом спустился к ключнику, заодно ведавшему небольшой домашней казной князя. Получив причитающуюся ему сумму, он с чистой совестью направил стопы в любимый трактир.

Стоило верному слуге выйти, как князь расслабленно откинулся на спинку кресла. Пальцы сложились в замок, борода едва касалась груди, веки устало прикрыты. Новости, полученные сегодня, немного уняли тревогу князя, появившуюся после вчерашней неприятности.

Советник узнал, что пару недель как за его слугами ходят топтуны Берлоги. Он, может, внимания бы не обратил на эту досадную неприятность, но вот беда – прошел среди советников слух, что князь-кесарь копает под одного из высокопоставленных и влиятельных лиц. Под кого именно – никто не знал, но вот что дело началось, стало известно достоверно.

Вот и получается, что выбор князя Ромодановского мог пасть и на советника. Грешков-то у него скопилось ого-го сколько! Ну а если кесарь узнал что-то действительно серьезное, то жизнь советника отсчитывает последние дни…

– Если только я не успею первым от него избавиться, – тихий голос князя сорвал покров тишины кабинета, развеял начавшееся пустое уныние советника. – Но надо все сделать так, чтобы и комар носа не подточил, иначе треклятые бумажонки все равно укажут на меня… Черт бы побрал этого старика, все ему неймется!

Сгоряча князь с силой приложил кулаком по столу, ненароком перевернув чернильницу на чистый лист бумаги. Темная клякса быстро растеклась по желтоватому воску на дубовой дощечке, скрывая под собой едва видимые строчки тайнописи…

Конец мая 1712 года от Р. Х.

Воронеж

Я в который раз смотрю на проплывающие по Волге корабли, собранные умелыми руками местных корабелов для Южного флота. Веселые солнечные зайчики прыгают с одной мачты на другую, вселяя в людские сердца покой и надежду.

В сотнях километрах южнее сейчас бьются за идеалы русские воины, сражаются, не жалея живота ни своего, ни чужого. Сотни бойцов сдерживают натиск степняцкой орды. Потрепанные, но не сломленные воины стоят в каре и ведут огонь, протыкают штыками всадников и их коней. Артиллерийские батареи истратили боезапас, остались у них только бочки с порохом да пара зарядов картечи, не могли расчеты добраться до лагеря Конских Вод.

Как бы ни хотелось мне разорваться и успеть повсюду, но сделать это не под силу ни одному человеку, как и найти лишние силы в истощенной многолетней войной стране.

– Спой мне, – захотелось в тоскливую минуту услышать стройный, плавный и невообразимо прелестный голос любимой, заставляющий забыть всю грязь реальности, пусть на пару минут, но все-таки забыть.

Царица, отправившаяся вместе со мной и годовалым Ярославом в Воронеж, не стала ни о чем спрашивать. Она чувствует, когда слова излишни, карие искрящиеся глаза с любовью посмотрели на меня, на ее лице появилась неуверенная улыбка. Подумав немного, царица, придерживая на руках маленького карапуза, затянула один из мотивов: печальный, но оттого еще больше подходящий для моего поникшего настроения.

Песня лилась ручейком, не переставая. Молодой голос певуньи расслаблял и завораживал. Не хотелось ни о чем думать. Даже о том, что творится в землях, сопредельных с нашими. И все-таки в голове настойчиво бились десятки мыслей.

Финляндия, Кубань, Балканы, Крым… ни одна армия в мире не смогла бы вести наступательные действия на стольких направлениях. Но Россия справлялась, казна трещала, скудная промышленность не поспевала за нуждами армии и флота. В полках росла нехватка людей. Нередко случалось так, что в батальоне вместо пятисот человек едва насчитывалось триста, из которых еще полсотни больны или приданы для усиления гарнизонов и застав. На флоте нехватка состава приняла куда больший размах, кроме канониров и матросов не хватало опытных капитанов и штурманов. Флотилия гребных судов все больше разрастается, спускают на воду галеры с неполной командой, едва-едва перевалившей через необходимый минимум.

Заперев Девлет Гирея на полуострове, нам удалось обезопасить южную украину, связав его угрозой нападения. Сам хан не отрицал подобного – перед глазами у него был недавний пример кубанского собрата. Его ставка – Копыл – до сих пор покрыта пеплом и навряд ли восстановится в скором времени. После взятия Копыла по моему указу весь пленный молодняк увели в центральные губернии и на Урал.

По замыслу Генштаба следовало создать такие условия для перегоняемых степняков, чтобы через одно-два поколения возрождать величие предков было бы некому. России требуются верные Отечеству люди, а не степные перекати-поле, незнающие, где они окажутся в скором времени.

Барон Людвиг фон Алларт уныло глядел на укрепления полевой крепости: выдвинутые на позиции редуты преобразились в небольшие крепостицы, сложенные умельцами из глины и валунов. Внутри крепости, как только нескончаемые атаки крымского хана прекратились, поставили основательный лазарет для раненых: не палаточный, как было раньше, а деревянный, такой, что даже зима оказалась не страшна внутри обители больных…

Но затишье продолжалось недолго – с начала весны, как только изумрудная трава вылезла из земли и солнце иссушило грязь нескончаемых степей, крымчаки вновь осадили крепость. У Девлет Гирея просто не осталось выбора: пан или пропал. Хан лучше султана видел расклад текущей войны. Пускай сейчас русские армии воюют в опасной близости от Стамбула, но в случае нужды они придут и сюда. И если случится последнее, то само существование ханства прервется – это главный крымчак знал точно.

Момент для новой осады они выбрали удачный: из-за того, что большую часть полков пришлось отводить на зимние квартиры в русские губернии, в лагере сейчас насчитывалось чуть более четырех тысяч солдат и офицеров. И хотя подводы с боеприпасами до поры до времени подходили вовремя, воспользоваться большинством орудий не удалось: то ли извечное русское разгильдяйство, то ли неудачное стечение обстоятельств, но на пороховом складе, защищенном, казалось бы, лучше любого другого склада, появилась какая-то гниль. В итоге чуть ли не половина порохового запаса испортилась, оказавшись на земле, и нуждалась в повторном перегоне и вываривании.

– Господин генерал-поручик, татары отходят, прикажете атаковать?! – в комнату к фон Алларту вошел взмыленный бригадир Осипов; придерживая рукой ножны, он нетерпеливо глядел на командира, ожидая дальнейших указаний.

– Эх, Дима. Ну какая атака, если у нас людей только на защиту едва хватает, да и те тают, словно снег на солнцепеке. Нужно дожидаться возвращения ушедших полков. Просчитался государь, думая, что татары воспользуются моментом и пойдут на помощь сюзерену. Девлет Гирей не дурак, свои земли нам на поживу не оставит.

– Нельзя вечно защищаться, господин генерал-поручик, иначе солдаты начнут терять боевой дух, а это страшнее кавалерийской атаки в чистом поле… – бодро сказал бригадир.

– Ты конечно же прав, но оголять позиции нельзя, тем более что полки прибудут со дня на день, депеши от полковников я получил, так что дождемся их, а там и приказ царя поспеет, не зря он зимой писал, чтобы подготовили маршруты к Кизикермену, а от него и до Перекопа недалеко.

– Как прикажете, уважаемый барон, – слегка поклонился бригадир.

– Ступай, Дима, ты знаешь, когда меня нужно беспокоить, а когда не стоит…

Осипов развернулся и тихо вышел, думая о том, что генерал-поручик окончательно сник. Что бы там ни говорили головастые пустобрехи, но провести год в крепости, отражая одну атаку за другой, на враждебной территории, – это поневоле заставит задуматься об удачном завершении намеченного плана.

Командующий соврал бригадиру, как врал самому себе уже не первую неделю.

Ожидаемое подкрепление будет только через пару недель, да и то… половина солдат больны, рекруты, поступившие в этом году, в большинстве ушли на Балканы, дополнять понесшие потери после Южной кампании полки. Сейчас, сдерживая татар, корпус в Конских Водах едва ли насчитывает больше девяти тысяч человек, и это вместе с ушедшими на зимние квартиры!

Единственная надежда остается на генерал-майора Бутурлина, обещавшего поговорить с комендантом Таганрога – полтавским генералом Келиным – о дополнительной артиллерии и порохе. сами снаряды в полевой крепости имеются в избытке, но стрелять ими нельзя, пороха-то нет. Другое дело, что сам комендант без приказа царя вряд ли даст требуемое: война идет у него под носом, турецкий флот то и дело пытается азардировать Азов, а если падет он, то и Таганрог недолго продержится.

Прошло три дня с последней атаки татар. Складывается такое впечатление, что они вовсе покинули здешние места, но в столь примитивную хитрость генерал не верил, уйди хотя бы половина войска на помощь султану, и царские полки быстро дойдут до Кизикермена, а после и до Перекопа, благо, что осталось дождаться подкрепления и соответствующего приказа от государя или фельдмаршала.

– Идут, ваше высокопревосходительство! – с улыбкой на губах в кабинет генерал-поручика вбежал молодой адъютант – капитан Псковского полка Михаил Девин.

– Кто идет? – опешил от столь нелепого, вопиющего уставного нарушения Людвиг фон Алларт.

Видимо поняв, что повел себя чересчур вольно, капитан Девин смутился. Тут же вытянувшись во фрунт, щелкнув каблуками сапог с зауженным голенищем, Михаил прокашлялся, после чего сделал доклад по форме:

– Господин генерал-поручик, к полевой крепости Конские Воды с северо-востока приближаются русские полки.

Людвиг спокойно прикрыл веки, подождал десяток секунд, пока в мозгу уляжется вся информация. Движением руки отпустил адъютанта, достал из стола темную бутыль красного вина, дотянулся до любимого серебряного походного кубка и, не спеша, наполнил его на треть.

– Как приятно порой чувствовать, что ты ошибся, – хриплый тихий смех генерала вспугнул птицу, сидящую рядом с окном. – Вот только кого нам бог послал? Не Бутурлина точно, он весточку из Азова не присылал, значит, дел не завершил. Значит, остается кто-то из центральных губерний, но там все вроде как заняты в войне с Портой и Швецией. Хотя нет, кажется, генерал-майор Ренцель после ранения должен восстановиться.

За досужими размышлениями комендант полевой крепости чуть было не пропустил волнующий момент прибытия трех пехотных полков. Если посчитать вместе с теми, которые расквартированы в крепости сейчас, то получается, что под рукой Алларта собралось чуть более семи с половиной тысяч регулярных войск. Внушительная сила, если умно ей распоряжаться. Но даже не в людях дело, защитники Конских Вод с радостными лицами смотрели на входящие в широкие ворота подводы с мешками муки, гороха, с великой радостью взирали на небольшое стадо коров, гонимое одним из обозников. Осада крепости сказалась на рационе солдат, даже освященные чарки хмельного и те пришлось сократить на четверть.

– Принимайте пополнение, господин генерал!

Алларт давно привык к некоторой вольности в общении высшего офицерства, однако, несмотря на то, что он провел на службе у России последние десять лет, подобные порядки ему претили.

Взяв старого знакомого под локоть, Людвиг провел его к себе в кабинет, где расторопный стряпчий уже успел поставить пару приборов и даже нашел медную вазу, наполненную одеревеневшими пирожками.

– Вовремя ты, друг, – слегка протянув гласные, усаживаясь, сказал командующий крепостью. – Как дорога?

– А что дорога? Вполне себе, жаль только запорожцы, будто шельмецы польские, вконец обнаглели, чуть пяток подвод в первую ночь на Сечи не умыкнули, – Ренцель с улыбкой глядел на серьезное лицо генерал-поручика.

– Тут ты прав, в России так много разных народов, что порой не знаешь, от кого каких пакостей ожидать. Тех же татар казанских взять, почитай вера одна с местными степняками, ан нет, тихо ведут себя…

– Вы не правы, господин генерал-поручик, – не согласился Ренцель. – Они тихие, потому что полки в гарнизонах сидят, да близко к православным городам стоят, восстание подавят за месяц, а то и в три недели уложатся, главное ведь вовремя узнать.

– Ну не знаю, помню, бывал я там по приказу государя прошлого, полки принимал. Так ведь исправно дела велись, без показного радушия, конечно, но ведь и без злобы, – гнул свою линию Алларт.

– Может, вы и правы, – развел руками генерал-майор.

Не спрашивая больше ни о чем, барон показал старому знакомому приступать к еде, не забыв выставить графинчик с прозрачной жидкостью. Разлив по кубкам водку, генералы, не чокаясь, единым махом проглотили «огненную воду», на лицах появились довольные улыбки. Царские застолья не прошли для иноземцев бесследно, любовь к благородному напитку привилась вместе с преданностью новому Отечеству.

Монополия государства на продажу водки приносила в казну ежегодно до полутора миллионов золотых червонцев. Если учесть, что цена пятидесятипушечного фрегата в Англии, оснащенного пушками и такелажем, составляет около 75–80 тысяч рублей, то преимущества введенной монополии на столь «народный» товар неоспоримы.

– Хороша…

– Недурственно, – согласился с бароном Ренцель. – Старые запасы?

– С последнего дошедшего обоза осталось, бурдюков двадцать, не больше. Татары обнаглели настолько, что вместе с предателями-недобитками последние обозы чуть ли не под воротами заворачивали.

– Так поди посекли перебежчиков в том году или нет? – неприятно удивился Ренцель.

– Посекли, как не посечь, когда вся их кодла под картечь попала, не просто так ведь Орлика повязали. Да вот беда, среди запорожцев много гнилых разбойничьих семян осталось, они-то под зиму к хану крымчаков и перебрались, почитай тысячи две сабель.

– Государь об этом не знает.

– Знает, я об этом еще зимой ему сообщил, письмо с парой гонцов отправил.

– А он что? – заинтересовался де Ренцель.

– Приказал ждать и попусту не высовываться из крепости, а в случае удачного случая атаковать татар несколькими колоннами или каре.

– А что, дельное предложение! Против кирасир шведских подобное не пойдет, посекут пехоту, а вот против легконогих лошадок крымчаков может и выгорит идейка. Вот только откуда у государя такие познания в тактике? Ведь, насколько мне известно, с татарами он не воевал…

– Ты, Самуил, в глупости не признавайся, понимать должен, что Генштаб не просто так хлеб жует, голов умных в нем хватает. Да чего уж там, ты сам-то, небось, по приказу государя записки отсылал: о проведенных сражениях и о быте солдатском, не зря же от генералов в прошлую зиму в Москву и Киев письма рекой текли, – хмыкнул Алларт. – Но сейчас меня заботит больше, куда делись главные силы крымчаков…

Генерал-поручик не успел закончить мысль, как на главной наблюдательной вышке крепости зазвонил колокол. Прервав разговор, генералы поспешили выйти на улицу, узнать, что случилось. Нападения ожидать не приходилось – на горизонте было чисто, если не считать темных грозовых туч, медленно ползущих в сторону польских земель.

– Что произошло, если в колокол бьют? – удивился де Ренцель.

По уставу в гарнизонах в колокол бьет только в случае обнаружения пожара. В остальных случаях сигналы главным образом подают трубачи, будь то побудка, нападение врага или всеобщий сбор.

– Сейчас узнаем, – спокойно ответил барон фон Алларт.

К командующему быстро шел запыхавшийся наблюдатель с вышки, рядом с ним чуть ли не бежал сержант. Четко, без лишних движений, солдаты отдали воинское приветствие: правая ладонь замерла под козырьком темно-зеленой кепки, генералы, привыкшие за последние два года к несколько изменившимся воинским порядкам, ответили на него аналогичным образом. Разве что кепи у них был черного цвета – отличительный признак принадлежности к генеральскому званию. Унтер-офицеры, как и обычные солдаты, носили темно-зеленые кепи, обер-офицеры щеголяли в светло-синих, а штаб-офицеры – в темно-синих.

– Господин генерал-поручик, рядовой Тишкин для доклада прибыл! – солдат вытянулся во фрунт, едва не пыхтя от усердия.

– Говори.

– На юго-востоке замечен черный дым, сейчас ветер перед грозой дует северо-западный, на нас. Как бы чего плохого не приключилось, – спокойно доложил тридцатилетний воин.

– Хорошо, продолжай наблюдение, но в колокол больше не бей, если огонь пойдет дальше, тогда придешь с докладом прямиком ко мне, – Людвиг постучал ладонью по бедру, после чего приказал всем вернуться к прерванным занятиям: многие офицеры и незанятые солдаты успели подойти к генеральскому дому и теперь с интересом слушали доклад Тишина.

Вернувшись в кабинет, барон объяснил генерал-майору, что происходит в данный момент на южной стороне крепости. Он мог не говорить Ренцелю ничего. Но больно забавный вид был у последнего, так что генерал-поручик просто не удержался и поведал о последних методах «степной войны».

В силу необъятных степных просторов на южном направлении боевых действий Генштабом выработаны, а точнее, вспомнены старые войсковые хитрости, применяемые против конных орд противника. Ибо воевать против степняков по их правилам последняя глупость командующего. Ну а если потери русских сил и крымчаков будут один к одному, то по указу государя генерала следует отдать под трибунал. Хотя ряды высших офицеров после первого сражения с турками и последовавшей проверки на профессиональную пригодность уменьшились процентов на десять, квалифицированных генералов в России осталось по-прежнему довольное количество. Прощать человеческую глупость нельзя – она крайне заразна и, несомненно, приведет к жестокому, кровавому жизненному уроку.

Преимущества огнестрельного оружия перед луками, несомненно, особенно если взять его массовость в сражениях. Так что преимущество у русских войск перед татарами неоспоримо, однако в силу тактики крымчаков уклоняться от боя даже при соотношении сил один к трем Генштаб во главе с царем Алексеем решил использовать метод террора и голода на территории вблизи границ и непосредственно возле крепости Конские Воды. Кавалерии в крепости почти не осталось: за зиму многих лошадей пришлось пустить под нож из-за нехватки корма. Однако сейчас не середина лета и тем более не его конец – только май. И чтобы выжечь хотя бы минимум земель, пришлось использовать «земляное масло».

Скрытные отряды русского корпуса незаметно дошли до Кодака, где им передали закупоренные бочонки с нефтью: не все запорожцы оказались предателями и смутьянами, возможно, из-за того, что недавно озвучили указ государя о приравнивании низовой Малороссии в правах с Великороссией. С 16 апреля в день рождения сына царя Ярослава было объявлено о том, что казачьи старшины, хорунжии и прочие главенствующие лица приравниваются к дворянам, часть казаков получила пожизненный чин думных дьяков – небывалая милость для худородных. А раз есть права, то вместе с ними появляются и обязанности. Вот и стараются получившие милость царя отслужить честь почести, жаль только таких «степных рыцарей» мало.

Казаки как никто знали, что война в степи – это война всех против всех. Имея за плечами вековое противостояние против татар, они поневоле стали мастерами-диверсантами, лучшими в своем деле. Без их знаний лезть дальше в Крымское ханство Генштаб посчитал безумством: по приказу государя разработку вторжения поручили полковнику Даниилу Апостолу и генералу от кавалерии князю Меншикову. Удивительное дело, но царь все чаще допускал опального светлейшего князя к войсковым операциям и их разработкам. Чего у Алексашки не отнимешь, так это острого ума и авантюрной натуры – подобный «коктейль» необходим как воздух командующему русской конницей. Налетел – секи! Тебя в ответ ударили? Дай сдачи втрое против первого! Секи! Секи! До тех пор, пока не увидишь бегущие спины врага. Но и тогда не стой – скачи и секи!

Воевать против кочевников сложно из-за их высокой мобильности. Им ничего не стоит собраться и перегнать табуны, переселить семьи в безопасное место. Регулярным войскам трудно поймать постоянно ускользающую добычу, вот самим степнякам прервать тыловое снабжение основной армии и фуриеров намного проще. Удачно действовать против них могут разве что другие степняки – калмыки, да пара полков улан, собранных из братьев славян и мелкопоместных дворян, у которых конная выучка на порядок выше, чем у обычных драгун.

Обычная степная война имеет несколько целей: захват пастбищ, скота и рабов, трофеев, и лишь иногда вожди идут друг на друга, чтобы вырезать врага до последнего младенца. Сейчас, воюя с Россией, крымский хан мог с уверенностью сказать, что войска идут не только захватывать земли, они идут избавиться от назревшего гнойника на теле русских земель. Перед глазами Девлет Гирея был недавний пример Кубани с повальным переселением вассальных семей в центральную Россию и под Урал.

– Извини, Людвиг, но я это и так знаю, не зря генеральная курьерская служба государем создана, все мало-мальски важные тактические наработки и планы по интересующим направлениям атаки получаю вовремя, – прервал генерал-поручика Самуил Ренцель.

– Так уж и все наработки? – с хитрецой посмотрел на товарища-иноземца барон.

– По тем, на которых мой участок ответственности, – пожал плечами генерал-майор.

Разбиение линии фронта, постоянно продвигающейся в глубь вражеской территории, если и удивило генералов, то противоречия не вызвало: люди они понимающие, и нововведение приняли как подобает зрелым мужам.

– Вот! – поднял указательный палец фон Алларт. – Так что послушай, что тебе старший по званию скажет. Все-таки неполный допуск к нужным сведениям государь ввел не зря, после предательства генерала Шаца царь Алексей сильно поменял подход к секретности.

– Да, генерал подложил нам большую свинью, – тяжело вздохнул Ренцель.

Генерал-лейтенант Хайн Шац, будучи отправлен с 5-м корпусом в Померанию для наблюдения за передвижением корпуса Стенбока, предал Россию и переметнулся к врагу, сдав два полка. Остальные два полка: Калужский и Тверской вовремя отступили в Речь Посполитую. Но положение это не спасло: Карл Двенадцатый обходными путями пробрался в Штральзунд, Померанию и теперь готовился ввести в бой последние резервы. Правда в большинстве своем резерв состоял из калек-ветеранов и оголодавших крестьян, пошедших в армию исключительно из желания в кои-то веки нормально поесть.

Как докладывали разведчики, в огромном количестве осевшие в приморских балтийских городах, явление Карла сильно подогрело упавший дух шведского войска. Но, кроме того, начавшиеся было Зуттенские переговоры пришлось прервать: вспыльчивый норов короля сослужил плохую службу, примирения не случилось. Шведский король желал самолично пообщаться с юным русским царем и только после этого говорить о мире. Но как мог покинуть армию государь в переломный момент противостояния Порты и России? Кроме того, заключив тайный договор с Пруссией, Россия обязалась отдать Штетин во владение на веки вечные; подобная инициатива Алексея Второго жуть как не понравилась Карлу. Поэтому русскому государю мысль о секвестре города и прилегающих к нему земель пришлось отложить до лучших времен.

Помня о союзнических обязательствах, царь старался хоть как-то сгладить углы при заключении мира, поэтому приказал князю Долгорукому затронуть вопрос о воздержании шведов от враждебных действий против датчан и саксонцев на их исконных землях.

– Послушай, Людвиг, а правда, что прусский король вступил в союз?

– Пока эти сведения не точны, но, судя по тому, что Карл по прибытии тут же насел на ландграфа гессен-кассельского, женатого на сестре шведского короля Ульрике Елеоноре, и заключил с ним договор о взаимовыручке… Но правильно надо читать, что договор тот наступательный. Так что прусаку, уклонявшемуся от активных действий, придется ввязываться в войну. Да и столь желаемых им приобретений на севере королевства одним дипломатическим путем без войны не достичь. Достаточно вспомнить, что войска датского короля уже осаждают Штральзунд, – отстраненно заметил генерал-поручик.

Прусский король давно придерживался идеи защиты нейтральной позиции всей Немецкой империи и принадлежащих ей владений, а саму секвестрацию северных земель города представлял так, как будто соглашался из желания сохранить мир в разобщенной империи. Ну а Карл Двенадцатый по закону жанра и политики автоматически выставлялся врагом не только германской нации, но и всей Европы, который только и ждет, чтобы войти в объятые пламенем войны недра империи. Фридрих даже сделал заявление о том, что в случае надобности бескорыстно подчинится приговору, какой даст и соединенные чины Священной Римской империи.

Размышляя на отстраненные темы, проще смотреть на собственные действия, о которых начинаешь задумываться, когда слишком поздно или уже не нужно.

Оба генерала ненадолго замолчали, наблюдая в открытое окно за строевой подготовкой солдат. Зеленое полотнище флага России гордо реяло на флагштоках крепости. По Уставу полагалось, чтобы в любом войсковом соединении количеством более двух полков главенствующую роль играл принятый государственный флаг, тем самым все полки уравнивались между собой, как новички, так и ветераны Северной войны. Правда надо отдать должное смекалке главнокомандующего армией – уравнивание вышло чисто номинальным, так как в любом полку с момента создания ведется личный реестр, куда записываются все деяния: героические или позорные. А по ходу дела методом войскового ранжира происходит начисление денежного довольствия, повышение в чине и тому подобное.

Государственный флаг – зеленое полотно с золотой или серебряной каймой по краям и с Георгием Победоносцем, сражающим змия посередке, – прочно обосновался в штабах армий и корпусов. Мелкие дрязги между полковниками исчезли, правда бюрократии стало больше, но ведь для нее и существует персонал штаба. Петровские знамена за пару лет окончательно вышли из обихода, им на смену пришли знамена зеленого цвета с гербом города посередине и номером полка от данного города в правом верхнем углу полотна. Исключение составили только три гвардейских полка: Русских витязей, Семеновский и Преображенский.

Глядя на зеленое полотно, генералы думали о своем будущем. У иностранцев, приобретших вторую Родину в лице России, на то были веские основания. Пусть сейчас государь и держит подле себя опытных и верных высших офицеров, но так будет не всегда. Да и его указы об иноземных военных не внушали оптимизма не только генералам, но и штаб-офицерам. Да и как реагировать наемникам на требование пожизненной присяги государю? Пусть она пока еще не обязательна для них, рожденных за славянскими землями, но ведь время идет, и прессинг со стороны царя только усиливается. Правда надо отдать должное государю Алексею – дела, начатые Петром, он завершает с немалым успехом, вон и Порту на мирные переговоры подбил.

Два давних товарища, попавших в Россию из стран, противоборствующих друг другу, разошлись после полуночи: тем для бесед у них нашлось превеликое множество, да и вспомнить былые схватки со шведами командиры были просто обязаны. Ветераны войны все чаще и чаще ловили себя на мысли, что видят не заурядную, скучную дрязгу на окраине Европы, нет, они видят и участвуют в становлении нового мирового гиганта. Они не знали – хорошо это или плохо, командующие просто шли вперед за молодым царем, давно доказавшим право командовать…

Глава 4

Конец июня 1712 года от Р. Х.

Пловдив

Барабаны весело выбивали незатейливую дробь, иногда им подыгрывали литавры витязей, но их вклад в общую какофонию звуков был столь мал, что его будто и не замечали. Пехотные каре выстроились в шахматном порядке. Кое-как построившись, батальоны с божьей помощью готовились к перестроению в полковое каре.

– Шельмецы! Да что вы творите? Какого рожна вы лезете вперед батьки? – седоусый сержант с ровным, недавно стриженным ёжиком на голове надрывался в крике.

– Ты, сержант, не ори, лучше проход освободи, – спокойно возразил годящийся ему в сыновья молодой лейтенант. – Устав читал, поди? Так должен знать, что застрельщики или стрелки, то бишь сейчас это мы – витязи – имеем право покидать строй во время наступления в любое удобное время, потому как задачи у нас сложнее, чем у простых солдат.

– Так то только по приказу командира… – попытался возразить сержант.

– В любое удобное время, – по слогам произнес лейтенант. – Не мешай нам, мы же не мешаем тебе, служивый.

Бывший гренадер, а ныне командир фузилерного взвода – Мушков Илья Анисимович не нашел что ответить и вынужденно скомандовал подчиненным пропустить роту стрелков, облаченных в серые стальные кирасы.

– Батальон, слушай мою команду, – командир полка воспользовался рупором. – В полковое каре стройся!

Два тульских батальона замерли на местах, успев развернуться на девяносто градусов, лицом друг к другу. Так получилось, что из-за нехватки времени учения батальонов и полков приходится вынужденно проводить чуть ли не перед самым носом у вражеской армии. Ветераны, обстрелянные и битые в сражениях с турками, давно овладели всеми перестроениями Воинского Устава, что не раз демонстрировали врагу, удачно чередуя фланкирующий и фронтальный огонь со штыковой атакой. Пускай свободного времени у солдат на обучение не так много, но если с умом подойти к столь нужному процессу, то можно без ущерба для здоровья и дисциплины воинов дать все необходимое, после чего часами отшлифовывать все перестроения.

Трехшереножная фронтовая линия в обоих батальонах раздалась в стороны, соединяясь с боковыми, удлиняя таким образом фронт в полтора раза. Барабаны заиграли быстрее: солдаты тут же ускорили шаг и в одно мгновение соединили шеренги, вобрав все четыре полковые пушки, орудийные расчеты налегли на станины, растаскивая пушки по углам новой формации. Казалось бы, все нормально, но стоило полковнику Жирлицу скомандовать движение вперед – и строй «посыпался». Резерв, движущийся в середке, смешался с передними шеренгами, внеся суматоху и разлад.

– Стоять! Вы что, сучье племя, творите?! – багровая рожа полковника опасно затряслась, изо рта полетели комья слюны, а глаза будто вот-вот вылезут из орбит.

Полковнику было из-за чего переживать, после обнародования приказа царя о проверке всех иностранных офицеров в армии многие оказались смещены с должностей и уволены. Столь поспешное решение было вызвано вполне прозаичными вещами: годностью командиров и их преданностью России.

Проверки по планам Генерального штаба должны были начаться после войны с Османской Портой, однако после недавнего инцидента с участием наемного полковника Хухрянского процесс переаттестации пошел семимильными шагами в гору. Может быть, дело полковника могло бы как-нибудь сгладиться и не стать катализатором в сей проверке, но из-за предательства Хухрянского Россия лишилась важной позиции в недавно завоеванных землях, без боя отдав туркам базу для снабжения многочисленных отрядов татар, рыщущих, чем поживиться в тылу наших войск.

Получив от мурзы золотые, полковник вознамерился скрыться в стане врага, но заподозрившие неладное казаки Понятовского, приставленные в качестве дозорных в полк, смертельно ранили Хухрянского. Однако коварство поляка уже свершилось: полк оставил занимаемые позиции, а его место заняли янычары, тут же открывшие огонь по растерявшимся фузилерам.

Подкупив одного штаб-офицера, турки смогли овладеть важным тактическим пунктом, сведя недельные действия правого крыла армии на «нет».

– Господин полковник, вас извиняет только то, что вы недавно назначены на должность, – хмуро глядя на смешавшиеся шеренги, бросил генерал-поручик Вейде, инспектирующий Тульский полк. – Странно, но как получается, что здесь, в медвежьем уголке, люди больше ценят мужское слово и честь, чем в просвещенной Европе? Вы знаете ответ на этот вопрос, полковник?

– Нет, ваше превосходительство. Но Россия и впрямь – медвежий угол. Многое не понятно для меня, но службу я несу исправно, – казалось, что слова инспектора Генштаба задели гордость полковника.

– Ну-ну, Герард, не петушись, я не хотел тебя обидеть, – тон генерала немного смягчился, но твердости не потерял.

На реплику инспектора командир полка никак не отреагировал, продолжая болезненно взирать на смешанные шеренги. Любой маневр должен быть довершен до закономерного конца, иначе смысл оных теряется, пусть они неверны по причине халатности или банального незнания, но как поучительная экзерция подходит как нельзя лучше.

Барабанный бой резко изменился: с ускоренного темпа перешел на обычный. Солдаты сразу заняли места в шеренге. На углах кареи образовались небольшие пустоты, в которые тут же выставились дула орудий. Резервы внутри каре разбились на четыре равные группы, не теряя времени, каждая из них встала как можно ближе к артиллерии: не мешать орудийным расчетам и в случае нужды прийти на помощь ближайшим собратьям.

В сотне саженей от тульчан проводили аналогичные учения тверские фузилеры. У них, в отличие от жителей Тулы и ближайших к ней городков и весей, с перестроением из двух батальонных каре в одно полковое сложностей не возникло. Да чего говорить, стоит взглянуть на батальонные знамена, и все становится на свои места: на трехцветном знамени в правом верхнем углу аккуратно гнездится небольшая серебряная звезда – символ победы в трех сражениях.

Ротные знамена у пехоты и кавалерии отменены Генштабом как ненужные. Каждому полку необходим один символ воинского единства, но так как полк чаще всего ходит в бой батальонами, то приняли решение дать одинаковые знамена каждому из полковых батальонов. С одной стороны, может возникнуть путаница, но с другой – каждое действие полка будет как на ладони, тем самым увеличивая усердие всех солдат и офицеров.

С 17 января 1712 года полковые знамена перевели в разряд амуничного имущества, они больше не подлежали замене. До этого момента знамена по Артикулу требовалось менять раз в пять лет.

– Соседушки ваши лучше понимают, что такое правильный строй, – хмыкнул генерал. – Ладно, даю тебе месяц, а дальше видно будет, если турок границу перейдет, то и мы выступим, вот тогда и проверим, на что способны твои орлы…

Генерал-лейтенант развернулся и не спеша вместе с парой адъютантов пошел к коновязи. Он не видел, как Жирлиц недобро посмотрел ему вслед, тихо приговаривая что-то под нос. Новые порядки в русской армии мало кому нравились, теперь иностранные офицеры получали столько же, сколько и русские. Да и спрос с них вырос: воровство и грабеж населения, как в прошлые годы, наказывается сурово вне зависимости от звания. За последний год на этой ниве казнили одного генерала и трех штаб-офицеров.

– Пора мне искать место вольготнее… – тихо пробормотал Герард и, тут же сбросив оцепенение, прокричал в рупор: – Барабаны, короткий бой!

Смешанное, «побитое» неумением каре остановилось, под командами офицеров солдатское море всколыхнулось и ручейками разлилось в противоположные стороны, вытягиваясь в колонну по шесть человек в ряд. Сержанты вставали спереди взвода, разбивая монолитную походную формацию на отдельные фузилерские группы.

Октябрь 1712 года от Р. Х.

Рязань

Мелкий противный дождь моросил вторую неделю. Людям хочется насладиться последними теплыми, солнечными деньками, но на матушку-природу не сыщешь ни узды, ни плетей – как она восхочет, так все и будет. Простым смертным остается только смириться: не важно кто он – боярин или царь, крестьянин или князь.

Дождь, не прекращающийся столь долгое время, превратил половину улиц города в грязевые протоки, успешно доведенные повозками и конскими копытами до состояния грязевой кашицы, попав в которую, единожды выбраться самостоятельно невозможно. Но так было не везде, центральную улицу города вымостили еще два года назад, успешно реализовывая проект царя о создании магистрали между ближайшими крупными городами с целью дальнейшего улучшения инфраструктуры страны. Особенно это касается прямых воинских магистралей и искусственных каналов. Что бы там ни говорили теоретики, но для России в первую очередь важны именно речные дороги, а сухопутные пока только приятное дополнение, да и, честно сказать, после Ивана Грозного никто дорожным строительством толком не занимался – слишком хлопотное дело.

Однако выпрямление и сводка речных русел дело не столько громоздкое, сколько интеллектуальное. Проблема в том, что главное не просто прорыть канал, но и рассчитать так, чтобы его через три-пять лет не занесло песком. Как и в любом деле, каналы и русла рек требуется прочищать, следить за ними, строить плотины там, где происходит летний спад вод…

Первый канал, начатый весной 1703 года, между реками Цной и Тверцой, закончили спустя шесть лет. Он соединил не только две реки, но и два моря: Каспийское и Балтийское, положив начало Петербуржской водной артерии. Пятеро голландцев, во главе с Андрианом Гаутером, вместо того, чтобы внимательно изучить все особенности местности, запороли проект, на корню сделав судоходство в широком пятнадцатиметровом канале в летнюю пору невозможным. Исправлять же ошибки голландских проходимцев взялся новгородский мастер Михаил Сердюков. Для этого он предложил использовать реку Шлину, не представляющую интереса для судоходства, направив ее воды через озера Ключинское и Городолюблинское в Цну, чуть выше канала.

Государь поверил Сердюкову, позволив начать проектирование новой системы. Три года понадобилось Михаилу Ивановичу на то, чтобы сделать канал судоходным не только весной и осенью, но и летом. За свои заслуги и умения новгородца возвели в дворянское звание, наделив земельным наделом на протяжении всего канала. Тем самым канал и часть недоделанного проекта отдавались под протекторат смышленого мастера.

В тот момент проблемы халатности иноземцев удалось решить, но в силу слишком большого объема работ пришлось вновь нанимать специалистов со стороны. Увы, но своих мастеров в России по данной специфике оказалось мало, а те, кто есть, или заняты, как Сердюков, или мало грамотны в вопросах возведения больших каналов. Радует другое – даже не имея должных навыков, молодые инженеры расписывались по трое к каждому иноземному мастеру. Голландцы и итальянцы пытались возражать, что, мол, работа тонкая и мешать им нельзя, вот только замолчали после того, как озвучили царский указ: «Всякий иноземец, желающий взяться за подряд, обязан предоставить как минимум трех русских учеников, которые по истечении пяти лет должны приступить к самостоятельной работе. В случае нерадения и неумения новых мастеров все издержки возлагаются на учителя, который обязуется оставаться в России на протяжении пяти лет после найма».

Услышав указ, треть мастеров не захотела браться за работу, остальные вынужденно поохали и взяли тех учеников, которых им прислали из московской математической школы…

– Сколько ты просишь? – тихий вибрирующий рык отразился от мутноватого стекла в большой оконной раме и унесся в глубину зала.

– Отец, ты прекрасно слышал: три тысячи рублей… для начала, – ответил молодой голос.

– Никола, ты, конечно, у меня единственный сын, но поимей совесть, где я тебе столько найду?

– Ты входишь в Совет банка, – спокойно заметил Николай.

– И что с того? Думаешь, можно просто так прийти в банк и сказать, что, мол, советнику Волкову нужна некая сумма червонцев и все тут же побегут ее доставать из закромов? – весело хмыкнул отец Николая.

– Примерно так все и будет, все-таки именно в банке лежат наши деньги, так что проблем с их выдачей не будет, ты же не государеву казну выкрасть хочешь.

– Ее-то выкрадешь, как же, – немного печально вздохнул старший Волков. – Ты знаешь, что эти гаврики – царские наблюдатели – суют носы во все дела, даже в малых вопросах без них никуда, хорошо, что палки в колеса не ставят, но и обмануть не получается. Приходится заботиться о чистой резе.

– Я об этом знаю, как-никак сам половину заметок для наблюдателей делал, – улыбнулся Николай.

– Вот шельмец! Кто тебя просил? – взъярился отец сподвижника государя.

– Я не понимаю тебя, батюшка, чего ты так кричишь? Не ты ли учил быть хватким и не упускать своей выгоды?

– Но не в ущерб семье, Никола.

– А где ты видишь ущерб интересам семьи? Вот давай посмотрим и решим, прав ли я или нет. Ротозейство у чинуш меньше стало, за ними пригляд строже стал – это, несомненно, лучше, ибо быстрее дела делаются. Благодаря наблюдателям остальные советники, коих кроме тебя еще четверо, не могут делишки проворачивать, а значит, рычаг воздействия на них все-таки имеется. Ну и последнее – царь доверяет мне, пусть не до конца, но все же…

– Мальчишеские глупости, – бухнул кулаком по столу старший Волков. – Думаешь, что дружбу с государем водить и в темную за спиной сыграть? Не получится, сынок, об этом даже не думай, в случае чего он тебя первым на плаху выставит. Не тот он человек, чтобы предательство прощать, ему идейные, верные люди нужны, а не вороватые нахлебники. Ты это понять сразу должен был.

– Не путай меня и ворье твое мелкосошное, отец!! – перебил советника покрасневший Николай, вскакивая с места.

Рукав его кафтана задел чернильницу, темное пятно расползлось по столу, заливая листы бумаги, а вместе с ними и пару кошелей с червонцами. Купеческий сын с негодованием смотрел на спокойное, несколько ироничное лицо отца и не мог понять, что же его вывело из себя. Не в первой батюшка затевает подобный разговор. Так в чем дело?

– Я не предавал царя и не собираюсь! Как ты вообще мог об этом подумать? Или, быть может, ты сам этого хочешь, а батюшка? – спросил отца Николай.

– Нет, тут ты сын ошибся, – улыбнулся старший Волков. – Да и не получится предать царя так, чтобы потом не было проблем. Ты-то наверняка слышал, что с тем генералом стало, который четверть миллиона златых украл? А-а, вспомнил? Ну так мотай на ус, хотя какой ус, у тебя и бороды-то нет. Впрочем, оставим все пререкания. Ты мне все-таки скажи, зачем тебе столько денег-то?

– Я же сказал ясным языком. В кумпанство вступить хочу, на равных условиях.

– Так государь же вроде бы ничего нового и не предлагал. Он вообще уже год нового ничего толком не предлагает. Все в войну играет да крепости бьет. Ну да бог с ним, пущай резвиться, молодой еще, да и голова у него работает….

Николай уже успокоился и теперь ходил из угла в угол. Он даже стекающих с кафтана чернил не замечал, слишком задумчивым был.

– После всех вольностей, что Алексей дал купцам и мануфактурщикам, стало прибыльно вкладывать деньги в заводы и мастерские. Сам знаешь, что армия много чего требует, начиная от сапог и заканчивая пушками. Вот и Демидовым поблажки пошли, они на Урале металлы добывают, да сразу в литейные государевы направляют, благо что они на паях с ним, преград не чинят. Правда они шельмуют, но думаю, на это государь глаза пока прикрывает, потому как больше нет таких сведущих в металлах людишек. Вон Димка только да его подмастерья разбираются, но у них своих дел выше головы, к тому же управлять он не может. О механизмах мечтает.

– Так ты решил на манер Демидовых в железо вложиться? – удивился отец.

– Нет, наоборот. Пока я делать ничего такого не хочу. Еще пару лет назад, государь думал о том, как наш чугун с железом в обиход шведских берегов в Голландию перевозить, так, чтобы каперы Карла не нападали. Сначала пару караванов под голландскими флагами пускали, а возле прусских берегов меняли на русские, но ничего путного из этого не вышло. Швед вовсе принял указ о том, что его каперы могут грабить всех кого ни попадя. Да и свеи прекрасно понимают, что, ежели русское железо в Европу бесперебойно поступать будет, то у них цена на него упадет и львиная доля казны попросту исчезнет.

– Это не новость ни для кого, Коля, – усмехнулся царский советник. – Это если у нас меха да лес с пенькой забрать, то же самое получится. Еще хорошо, что государь на откуп их не отдал нам, купцам, иначе наша мошна от этого быстро бы выросла, правда хорошо это для царя и казны, но не для нас.

– Поэтому и ищет царь еще способы обогащения, – перебил отца сын.

– Да? И какие же это средства? Вон налоги убрал в стране вовсе, зато для иноземцев в три раза поднял…

– И только выиграл от этого, погляди на ярмарки да рынки людские под стенами городов. Такого давно не было, чтобы вместо скупщиков купеческих сами людишки стояли. Народ глоток свободы получил, глядишь, и башковитые на откуп через пару лет соберут.

– Под ногами мешаться начнут все эти мелкие лавочники, – недовольно нахмурился советник. Затея с откупом крепостных сначала показалась легким способом обогатиться, вон простолюдины ни грамоте, ни счету не разумеют, облапошить их проще простого. Так нет же, «тариф» на откуп установил сам государь без права изменения, и теперь каждый знает, сколько надо собрать, чтобы выкупить себя и семью. Правда этот указ касается только государственных крепостных, для остальных выплаты увеличены вдвое. Идти против дворян и аристократии царь не пожелал, он пока не мог позволить себе столь резкие решения.

– Глупости все это, отец. Ты же сам участвовал в разработке указа о торговых гильдиях. Сколько там их будет? – остановившись на месте, Николай облокотился на спинку кресла и посмотрел на отца.

– Семь.

– Вот! А ты говоришь мешаться будут… да они всему купечеству лучше сделают, если от веси к веси ходить будут и свободно торговать да связи налаживать, посмотри – уже новые дороги на две трети проложены, в любую погоду по ним поезда торговые ходят и не застревают, как раньше бывало. Прибыток с них уже сейчас виден. А потом, ты сам видел карту новых дорог и каналов, что царь проложить хочет. Речные баржи и лодки, ведь что есть, не просят, знай только днище подсмаливай да о вахте не забывай. Прибыток чистой воды и ничего более.

– Все-то у тебя гладко, а на деле каково оно будет, не думал? В первый год, может, и хорошо, да потом те крестьяне, что посмекалистей, развернуться сумеют через пяток лет из низшей – седьмой – ступени на шестую, а то и пятую перейти смогут.

– А для того, чтобы они не помешали, необходимо сделать так, чтобы выше пятой-четвертой они не смогли подняться, каких бы результатов не добились. Золотая сотня не должна страдать из-за желания царя набить мошну побольше, – улыбнулся младший Волков.

– Ты сам-то понимаешь, что сделать подобное нам не позволит сам государь?

– Ему нужны деньги, а ради этого он может закрыть глаза на некоторые огрехи в указах, принятых Царским Советом.

– Хорошо, допустим такое и впрямь удастся, но тебе-то сейчас зачем деньги, ты так и не ответил? – настаивал на своем отец Николая.

– Через неделю пошлю вестового к Алексею, испрошу разрешения заняться каперством…

– Глупость говоришь! У тебя никакой морской практики нет, ты даже по реке шхуну не водил, куда тебе по балтийским просторам шастать? – охнул отец, глядя на него. – Да и каперские грамоты уже с пяток капитанов получили, только трое из них с «уловом» вернулись, один потонул, а последний, поручик Сулин вместе со шнявой «Пестрой», вовсе пропал.

– Не собираюсь я на море. Я хочу с пару сотен сорвиголов собрать да в свейские земли наведаться, – негромко ответил Николай.

– Так там еще в этом году почти все города под руку государя перешли, не без труда, конечно, но все же… Разве что исконно шведские просторы, где они железо плавят, остались нетронутыми, но туда пробраться нельзя. Зима скоро, Балтика замерзнет, а по снежным просторам идти сил не хватит, – уловив мысль сына, советник начал размышлять вслух, посматривая при этом то и дело на улыбающегося Николая.

– Пройти можно, но только небольшим отрядом. Я покамест в Кареле был, нашел одного человечка, из поморов, так вот он согласился быть проводником.

– Предаст, как только швед предложит цену выше твоей, – пренебрежительно бросил советник.

– Не предаст, он не столько за деньги, сколько за совесть свою работать будет. Месть у него.

– Ишь как, ну тогда ладно, – сцепив пальцы, Павел Волков долго смотрел сыну за спину.

Николай не перебивал и не тревожил отца. Он с детства уяснил, что если батюшка задумчив, то лучше ему не мешать. Он решает.

Спустя пару минут старший Волков кивнул сам себе и тихонечко бросил:

– Зайдешь завтра, Митрофан тебе передаст все деньги, а если понадобится еще, то зайдешь к нему, он еще отсыплет.

– Благослови на ратное дело, отец, – попросил Николай, вставая на колени перед родителем.

– Ступай с Богом, и пусть Божья матерь поможет тебе, – осенив сына животворящим крестом, отец встал с места и, наклонившись, расцеловал в щеки. – Иди.

Николай, радостный и окрыленный успехом, быстро вышел из кабинета родителя и бегом бросился на конюшню. Времени на задуманное дело оставалось все меньше, да испросить разрешения государя на рейд в свейскую глубь необходимо, иначе в противном случае и на виселице оказаться можно. Кроме того, сбор отчаянных рубак, которых в России с каждым годом становилось все больше, затруднялся тем, что все они были либо в армии, либо во флоте.

Купеческий сын, друг царя Алексея, еще не ведал о том, что он станет родоначальником рейдерских батальонов русской армии…

Конец октября 1712 год от Р. Х.

Москва. Кремль

– Что с тобой происходит?

– Что-то не так, милый?

– Ты почему не спишь? Я просил – не надрывайся, школы денек-другой потерпят, ничего с ними не случится, – мозолистая ладонь с нежностью гладят волнистые волосы любимой.

Царица улыбнулась – ей нравится чувствовать заботу любимого, пусть мимолетную, недолгую, но от этого еще больше ценную. Под рукой Юли стояла резная кроватка, в которой тихо посапывал наевшийся Ярослав. Маленький царевич во сне прижал к губам крохотный кулачок, видимо собрался его обсосать, но не выдержал и уснул, оставив столь занимательное занятие.

– Ярославушка… мальчик мой, – с нежностью прошептала царица, касаясь пока еще жиденьких светло-русых волос ребенка.

Малыш рос тихим, спокойным крепышом. Царевич был обласкан за двоих: себя и отсутствующего отца. Государь смог увидеть сына спустя три месяца после рождения, треклятые дела задержали Алексея. Но вот когда он наконец увидел маленький комочек своей плоти и крови…

Нет, не было ни народных гуляний, ни великой попойки – все это прошло вместе с памятным 16 апрелем. Единственное, что позволил царь, так дать на пару дней роздых собственным советникам и чиновничьему аппарату. Эти дни отец посвятил всего себя семье: жене и сыну.

Лейб-гвардейцы по приказу государя и своего командира заворачивали любого посетителя, кроме князя-кесаря. Ни один из приближенных, будь то министр или генерал, не сумел пробраться в царские покои. Этого хотел сам Алексей, этого хотела Юля…

Друзья царевича давно перестали быть друзьями царя.

У государя нет друзей, как нет в мире светлого альтруизма. Любой человек всегда думает о том, что если он сделает добро другому, то в конечном счете ему все это воздастся. Не сейчас, так на небе. Так и у государевых людей, если не сейчас, то на небе… будет возможность провороваться, продаться англицкому (французскому, цесарскому) послу или вовсе задумать худое супротив царских начал[3].

Два дня спокойствия в бушующем океане придворных страстей показались государю райскими. И все же укрыться от мира навечно ни у одного человека никогда не получится, как не получится у реки поменять собственное течение вспять.

– Милый, как долго ты будешь далеко от нас? – с грустью спросила царица Алексея, когда тот забирался в карету.

– Я буду лететь к вам на крыльях каждый божий день и каждую лунную ночь, – жарко поцеловал любимую женщину государь, напоследок погладив сопящего Ярослава по головке.

И вот минуло полгода, а царя все не видно, как не видно конца и края свейской войне. Порой государыня, выполняя просьбу любимого бывать на заседаниях Царского Совета, ловила себя на мысли, что готова бросить все и убежать с Ярославом далеко-далеко, туда, где не будет политики и придворных интриг, сотрясающих дворец в отсутствии Алексея пуще прежнего. Но каждый раз, вспоминая лик возлюбленного, она до боли кусала губы и тихонечко плакала в подушку, а каждый новый день вновь с улыбкой смотрела в лицемерные лица бояр и ближников суженого. Власть сладостным ядом развращает людские души, не все из них выдерживают испытание «медными трубами».

– Государыня, прикажете в детскую поставить пиалу с отваром? – одна из знахарок – Настасья, пришедшая в московскую лекарскую школу из Казанской губернии, заглянула в комнату.

– Ставь, Ярослав еще часа четыре поспит.

Соединив знания русских травниц, деревенских умельцев костоправов и хирургические познания старика Гариэнтоса, новые лекари получали разностороннее образование, призывающее не тупо следовать канонам какой-нибудь одной школы, но и искать решение проблемы собственными силами. Для чего в каждом крупном городе к пятнадцатому году должны быть созданы подобные школы в первую очередь для сбора всех народных медицинских знаний. На этом настояла сама царица, заставив Царский Совет издать соответствующий указ, тем самым скрепляя идею законодательно.

Первые плоды лекарей стали видны осенью. Жаль только, что получили плоды с гнильцой. Травяные сборы, сушка, изготовление разнообразных настоек и мазей – все это, несомненно, ценные запасы отсылались в армию или в Царскую службу безопасности. Но успехи на ниве травничества перекрыла череда провальных попыток найти средство от оспы. По приказу государя на пустыре верстах в десяти от Мурома построили просторные хлева для подопытной скотины, которую специально заражали оспой, после чего следили за ее состоянием. После месяца опытов вызвавшаяся на богоугодное дело знахарка решила привить одного из добровольцев от переболевшей коровы…

Человек после прививки угас в течение недели. Опыты по приказу государя продолжились, для этого по всей стране кинули клич, мол, кто сможет показать действенное лечение – предупреждение оспы будет вознагражден. Подобный метод возымел действие, откликнулось много знахарей, лекарей, даже заезжий цесарский хирург решил попытать счастья, но успеха проводимые мероприятия не принесли…

Но и в этой череде несчастий удалось установить закономерность: знахарка Марья после первой неудачи смогла привить человека от свиньи, и тот выжил, а теперь помогал ей в освоении тяжкого бремени создания прививок. Осталось дождаться только массовой проверки прививания людей, для чего царским указом была освобождена небольшая деревенька вблизи города. При условии тотального прививания, исключение составили только старики и дети до трех лет, все население получало наделы земли в свободное пользование без уплаты налога в течение двадцати лет и полное освобождение от рекрутских наборов.

Староста вместе со старожилами думали недолго, и вот уже месяц, как Марья с Семеном, первым выжившим, привили всю деревню. Осталось только наблюдать за жителями, после чего идти на доклад к государыне…

– Настасья, как там ученики?

Царица вышла из детской, аккуратно прикрыв за собой дверь. Ни одна петля, ни одна половица не скрипнула, казалось, весь дворец замер, давая царевичу несколько часов тишины и покоя. Травница, зная привычку государыни проверять радение исполнения указов, часто заставляла Настасью описывать совершенные мероприятия, будь то обычная практика в богадельне, сбор трав или осмотр молодых учеников четырех бесплатных начальных школ Москвы.

По указу Алексея Второго домашнее образование стало регламентироваться исключительно государством, попытки привести к общей планке низко грамотное петровское дворянство ничего путного не дали. Исходя из этого под присмотром государыни, спешно вгрызающейся в гранит прикладных наук, составлялись «Вольные прокламации». Суть небольших брошюр состояла в том, чтобы задать некий минимум грамотности в благородной прослойке Российского царства. С одной стороны, подобная мера выглядела несколько удручающе глупой – как можно заставить человека знать минимум, если он не хочет ничего знать? Но если посмотреть через призму окультуривания, то для сохранения дворянских, боярских и прочих пожизненных титулов этот минимум они знать обязаны.

В итоге получалось добровольно-принудительное обязательство благородного сословия перед государством. Подобное покушение на святая святых – личную вольность служивых людей – вызвало в их среде сильное неприятие, немногие смогли по достоинству оценить задумку государя. Но даже не принимая активного участия в свершениях царя Алексея, шляхетсво вынужденно приняло новый закон. Что бы ни выдумал преемник Петра, он все-таки показал себя благоразумным человеком, отменив несуразные, противоречащие друг другу указы своего батюшки.

– Государыня-матушка, позволите пригласить Илюшу? Он готов принести клятву лекаря и отправиться в действующую армию, – Анастасия почтительно склонилась перед Юлей.

– Кто еще готов? – листая докладные записки помощницы, поинтересовалась царица.

Более двух лет прошло с момента принятия новой русской письменности и счета. Вызвав в начале яростное неприятие церкви, они все-таки получили благословение нового патриарха, уравняв их со старославянской письменностью, но только в пределах монастырей. В гражданских учебных заведениях и государственных учреждениях главенствующую позицию заняли именно нововведения. Упрощение в письменности и счете позволило легко перейти к единому стандарту во всей стране. Облегчая счет, ты облегчаешь возможность проверки абсолютно любого предприятия, да и чисто математически арабские цифры намного удобнее славянского счета, изобретенного чуть ли не тысячелетие назад.

Прогресс всегда должен работать на благо Отечеству, и ничего постыдного в этом нет. Старина нужна в том случае, когда она позволяет государству укрепить дух народа, построить эфемерные замки из воздуха или вселить в умы людей священную ярость войны.

Чтобы не было кривотолков, вся чиновничья верхушка, патриарх, царская чета и генералитет спешно учились новой грамоте. А следом за ними новым буквам и цифири учились меньшие люди. Получался некий лавинообразный штурм знаний. Если хочешь званий, почета, уважения и продвижения по службе – учись, иначе так и будешь сидеть на должности подьячего, в крайнем случае, выбьешься в приказчики, купчины поумней. Но если человек честолюбив, самолюбив, сможет ли удовольствоваться столь малым? Вряд ли.

– Больше никого. Тех, кого взяли на обучение полгода назад, мало что знают, им учиться и учиться. Разве что гишпанец пару юношей выделил, но в травничестве они пока еще слабоваты. Если неучей отправим, то худо будет…

Анастасия с тревогой глядела на нахмуренное лицо царицы: по-видимому, не все написанное понравилось царице. Травница не понимала, чему именно хмурилась царица. Изложенные тезисы были теми, о которых говорила сама Юлия: чистота в лазаретах, кипячение воды и обработка стальных ножей паром, использование настоек и мазей в качестве предотвращения эпидемий. Но если все так же, тогда в чем дело? Видимо мысли немолодой травницы отразились на ее лице столь отчетливо, что царица оторвалась от бумаги и улыбнулась. Напряженность в комнате начала спадать.

– Настасья, не трясись ты так, все написано хорошо, так как… в моих заметках, разве что про хирургию добавлено. Но прошло-то больше года, как лекарская рота придана в распоряжение Генштаба. Где прописанные неточности в подготовке, предложения по пересмотру обучения, может, требуется уделить больше внимания чему-то другому кроме хирургии и первой помощи, ведь как писал его величество – обработка ранений не менее важна, чем само лечение.

Травница открыла рот, но тут же закрыла: поняла, что оправдываться в собственной глупости не лучшая идея. Но царица не собиралась облегчать задачу помощнице: в последние месяцы Юля частично отошла от проверки деятельности подчиненных. Судя по отсчетам, подобная практика принесла больше пользы, чем разочарований: управление зарождающейся структурой начального образования и лекарских школ упорно шло к намеченной цели.

Благодаря усердию и воле Петра Первого в России появились первые учебные заведения: Навигационная и Артиллерийская школы, открылась Московская Академия – вторая ступень просвещения для священнослужителей после семинарии. Именно в ней по указу патриарха Иерофана готовили миссионеров, настоятелей монастырей и церквей. От Церкви государь требовал в первую очередь именно понимания религии, для чего собственно она нужна. Нет, не богословские диспуты, он хотел, чтобы каждый священнослужитель стремился к укреплению позиции православия и просвещения народа в нужном для государства ключе.

Ректором Академии по решению Синода был выбран митрополит Ростовский Дмитрий. Негласное добро сей достойный муж получил и от царя, благо тот помнил его по недавним выборам патриарха. Ростовский митрополит вкупе с новгородским митрополитом Иовом относились к вопросу просвещения подчиненных со всей серьезной. Каждый из них понимал необходимость преобразований, а главное полезность знаний для каждого священника. Так что в столь серьезном деле царь мог положиться на ростовчанина целиком и полностью, ну а если тот в силу непонимания не оправдает надежд, то его может сменить Иов – проректор Московской Академии.

Государь не собирался повторять ошибок батюшки, доверяя важные дела только одному лицу, пусть и проверенному. Вера слову людскому не приходит мгновенно, чаще случается разочаровываться в способности человека быть преданным общему делу. Даже сподвижники Алексея, прошедшие с ним, казалось бы, огонь и воду, не стали полноценной опорой царя. Да и как можно быть в них уверенным, если все шло чинно и благородно, не было такого, что могло бы проверить их преданность и верность именно Алексею, а не самодержавному титулу…

– Ваше величество, к вам на аудиенцию прибыл патриарх Московский и Всея Руси, – в дверях кабинета стояла молодая фрейлина, исполняющая обязанности камергера.

Став царицей, боярыня Погожева «разбавила» свой двор многими молодыми родами. Она, как и государь, старалась оценивать молодых фрейлин с точки зрения помощниц, в крайнем случае исполнительниц поручений, коих с каждым днем становится все больше и больше. Старой аристократии подобный подход не нравился, ведь издревле было заведено, что двор цариц состоит из знатнейших боярынь и княжон. Однако выражать неодобрение, а тем более перечить велению царицы никто из них не решался. Хватило случая с боярыней Отяевой.

Неглупая, но, очевидно, слишком многое возомнившая о своих достоинствах Елена попыталась перечить царице, но все бы ничего, если бы она промолчала на едкое замечание. Но словно бес тронул боярыню за язык и заставил наговорить много ненужного в лицо прелестной, добродушной царицы. Да, тогда еще монарший двор не знал, какой может быть избранница государя. Когда боярыня отговорилась – Юля спокойным тихим голосом посоветовала ей отъехать из столицы в течение дня и никогда не появляться даже рядом с великоросскими губерниями. Род Отяевых в первый раз за свою двухвековую историю угодил в опалу. А после этого случая самые одиозные фрейлины стали тихим сапом собирать вещи и уезжать в провинцию, думать над будущим. Мало кто знал, что обычно у них на столе ранним утром или вечером оказывалось небольшое краткое послание от царицы.

Получив от Алексея разрешение на переформирование своего двора, Юля подыскала несколько смышленых девушек незнатных родов, которым не было и трех поколений. Подобный подход позволял заручиться их преданностью на долгое время, ведь каждая фрейлина честолюбива. А как еще пробиться в жизни и найти достойную пару в короткий срок, если не при помощи царицы? Молодость девушек при дворе скоротечна как полет мотылька к открытому пламени костра в безлунную ночь.

– Настя, оставь нас с его высокопреосвященством наедине.

Царица склонилась перед патриархом, целуя сухую жилистую ладонь с небольшим золотым перстнем, посередине которого блестел яркой зеленью весеннего луга чистейший изумруд. Травница, склонилась в поклоне, получила благословление и тут же выпорхнула из комнаты, оставив власть имущих наедине.

Патриарх степенно прошел к креслу, подол золоченых одежд тяжелым грузом тянул вниз, но Иерофан будто их вовсе не замечал. Немолодое тело опустилось на мягкую кожаную подушку кресла. За время восстановления патриаршего престола, чуть больше двух с половиной лет, бывший московский епископ успел многого достичь, но в то же время ему приходилось закрывать глаза на некоторые шаги государя. Перечить царю он мог, даже частенько этим занимался, но раз за разом выполнял пожелания царя: как пастух заблудших овец, он разделял стремления молодого государя Российского к общему протекторату православия без разделения на староверов и никоновцев. Но как духовный владыка Руси ему было противно думать об этом – как можно допустить уравнения их в правах? Однако царь непреклонно настаивал именно на последнем, причем без исключений. Разве что староверам запрещалось проводить проповеди, в остальном Церковь отошла чуть в сторону, дабы наблюдать за тысячами заблудших и потерянных овец…

– Как ваше здоровье, ваше величество? – начал разговор издалека патриарх.

– Спасибо, никаких недугов нет, – улыбнулась Юля.

– Ноша твоя непосильным грузом легла на плечи…

– Тяжела, – легко согласилась с Иерофаном царица, с затаенным интересом разглядывая сухие ладони владыки.

– Так почему помощников не возьмешь, раз государь постоянно в делах и заботах, все же проще будет. Тому поручить реляцию, этому вовсе приказ отписать, а потом только поспрашивать прислужников и все, – тут же оживился глава церкви. – Давай для сего благородного дела служек пришлю, из семинарии иль из Академии. Они благодаря государю учиться начали пуще прежнего, того и гляди ветхие книги до дыр зачитают.

– Спасибо, владыка, но не требуются мне никакие помощники, то, что я делаю, касается исключительно обучения и лекарских дел. Остальными вопросами занимаются поставленные царем-батюшкой верные люди. Хотя если можно, то мне не помешал бы писарь смышленый, а то больно нудно записки в единую книгу вписывать, а так и впрямь времени больше появится.

Юля нарочно предложила патриарху столь нудную и в то же время почетную для любого служки работу, шутка ли быть приближенным к царице и исполнять ее поручения. Правда есть черта, за которую никто не может переступить. Внимание царицы может быть отдано исключительно мужу и никому другому, в противном случае обоих любовников ждала удавка или пожизненное заточение в монастыре для неверной супруги и пеньковый галстук для любовника.

– Конечно, ваше величество, завтра же к вам придет писарь, есть у меня на примете умный малец шестнадцати весен от роду, грамоте новой за полгода обучился, хотя некоторые почтенные старцы оную до сих пор освоить не могут, – с легким укором сказал патриарх, крутя на пальце перстень.

– Разрешите поинтересоваться, владыка? – тихо спросила Юля, отведя взгляд в сторону.

– Конечно, дщерь, все, что в моих силах… – Иерофан был чутким человеком и мгновенно улавливал изменение настроения и даже мыслей собеседника, а уже исходя из этого, начинал вести себя соответственно обстановке.

Когда-то, еще обучаясь в семинарии, один из преподавателей – дьякон Борис мимоходом произнес интересную фразу, навсегда отпечатавшуюся в голове юного священнослужителя: «Тебе, отрок, многое дано, не трать дарования Божьи на глупость человеческую, гляди не на оболочку людскую, а в саму суть, так как будто его стрелой пронзаешь, но в то же время ласкаешь и успокаиваешь взором своим…»

Тогда столь непонятные слова не вылетели из непутевой головы исключительно благодаря чуду, однако спустя тройку лет, когда обучение в семинарии подошло к концу, мимолетная фраза дьякона заиграла необычайно яркими красками. Молодой Иерофан попал в услужение к писарю московского епископа Игментия, он выполнял всю черновую работу, но делал ее так, что уже через два года был замечен епископом. А через пять лет стал его поверенным лицом отца Игментия.

Не раз вспоминал благодарными словами дьякона Бориса Иерофан, используя его наставление как подспорье в неосуществленных замыслах. Понемногу, набираясь опыта высокой интриги в кругах Церкви, Иерофан становился честолюбивее, властнее, но в то же время не терял здравого смысла, понимал, кому стоит поклониться в пояс, а от кого держаться подальше. Он понимал это до того, как согласился помогать царевичу…

Не было рычагов влияния на молодого царя Алексея, скорее уж наоборот. Что бы ни говорили святые отцы о Божьем предначертании, они оставались всего лишь людьми, имеющими пороки, правда часть священнослужителей умело их подавляет, а часть пытается от них убежать. И если первых единицы, то вторых десятки тысяч. До того, как царь Петр вмешался в церковные дела, подобное положение дел всех устраивало: церковники жирели, функции монастырей как светочей во тьме мира толком не выполнялись – Церковь закостенела в догмах, полностью отказавшись служить людям, как это было многие века назад.

Были несогласные с этим, они уходили в скиты, пытались жить своим умом, но вот беда – каждому из нас нужен волевой стержень, на который будут нанизаны наши мечты и стремления, ведь без него мы только тлен, прах в веках истории. Но как получить, найти этот стержень? Каждый идет своим путем, но единственный универсальный способ – пойти за светом веры. Жаль только в последние века, еще со времен Ивана Грозного сей свет для людей сияет все слабей.

Преобразовывая управляющий аппарат Церкви, государь дал единому организму Веры толчок к новой борьбе. Царь требовал от православия воспитывать в народе уважения к себе, гордость за предков и желание идти вперед, постигая неведомое. Изменить вековой менталитет невозможно, если бы не одно «но» – русский дух неподвластен времени! Каждый из нас может отыскать в себе частицу воинов Святослава или увидеть в глубине души зарождение православия, кровавое и столь необходимое мучимой междоусобицами Руси.

Эти истины патриарх понимал, как никто другой. Разве что молодой Варфоломей знает не меньше, но он больше смотрит на сей вопрос не как вершитель судеб сотен тысяч людей, а как желающий добра своим детям суровый отец, не гнушающийся наказаниями непослушных чад. Правда, наказания эти для отдельных людей исключительно смертельны. Патриарх же, наоборот, старается глядеть дальше, на десятилетия и даже столетия вперед. Казалось бы, это невозможно, но ведь, имея разум и волю, можно достичь многого, но рассказывать о сделанных выводах не стоит, лучше промолчать, ужасаясь собственному открытию…

– Сидя ночами перед колыбелью Ярослава, мне приходят в голову разные мысли, – царица задумчиво теребила красивый кружевной платок. – Я люблю его, но порой кажется, будто он отдаляется все дальше и дальше. Почему так? Или мне только мерещится все, и это пустые домыслы?

«Эх, дитя, знал бы я сам ответ на мучающий тебя вопрос», – грустно подумал патриарх.

– Так было, дщерь, еще со времен сотворения мира. Мужи заботятся о доме, оберегают его…

– Я это понимаю, владыка. Он – государь России, и для него последний чернец такой же родной, как и ближник. Он сам говорил: «За власть, данную Богом, спрашивается суровее, чем отнятую силой. Нет в душе людской порока гаже, чем ложь самому себе».

– Вот видишь, ты и сама все прекрасно понимаешь, – облегченно улыбнулся патриарх. Ссорить жену с мужем последнее дело, а вот лишить сомнений, найти подходящие слова для семейного единства – вот настоящее, достойное дело священнослужителя. Но Иерофан не врал себе – все, что делается сейчас, сторицей отзовется в будущем, вряд ли государыня забудет эту беседу, а там, глядишь, и потерянный рычаг давления на царя появится, пускай косвенный, но оттого еще более действенный.

– Но это понимание не помогает мне принять столь сложную судьбинушку, – Юля с затаенной надеждой посмотрела в глаза патриарху, словно ища единственно верное решение.

Иерофан по-новому глянул на молодую царицу. Затаенная печаль долго скапливалась в ее душе, и та напускная ледяная броня, обволакивающая ее, всего лишь попытка отгородиться от мира, уйти от проблем и несчастий.

«Что же наделал государь? Нельзя так с женой, ой нельзя, она ведь не бояре здравомыслящие и честолюбивые, принимающие новые витки судьбы как данность, приносящая возможность подняться по ступеням власти чуточку выше», – патриарх искренне жалел царицу, хотел помочь и даже знал как, оставалось решить сей вопрос с самим собой. Что бы там ни говорили, но разлад в царской чете положительно скажется на позициях патриарха, так было издавна, а пример Раскола это всего лишь доказал. Однако нужны ли потрясения России сейчас? Сам Иерофан, как бы не желал независимости Церкви от светской власти, понимал, что государство в период возвышения не может позволить себе внутренние дрязги, иначе государства может и не быть.

– Я поговорю с царем, но и ты помоги себе, дщерь моя. Не буду говорить прописных истин, но любой мужчина, чувствуя теплоту и любовь родного дома, будет спешить в него вернуться, – патриарх остановил зарождающееся возмущение царицы взмахом руки. – Я знаю, что ты его любишь. Другое дело, что проблемы страны для Алексея сейчас важны как никогда, ибо наследие отца не может быть отдано врагам. Прошу об одном, дай ему время, помогай, чем можешь, а можешь ты очень многое. Ласковые строки в ненастный день будут манной небесной. Ты уж поверь старику.

– Благослови, владыка, – поклонилась царица патриарху. Она услышала то, что хотела и на что надеялась.

Иерофан поднес персты ближе к голове девушки, почти касаясь, осенил ее крестом, тихо прошептав едва слышимые слова благословения. И вот какая оказия, теперь и церемонии требовалось вести исключительно на русском языке, постепенно отказываясь от церковного греческого и старославянского. Однако царь, помня о том, что насильно ни к чему хорошему смена не приведет, поступил иначе, заранее согласовавшись с патриархом. Обучение молодых священников в семинарии велось по новому образцу, именно они в течение двух-трех десятилетий должны сменить большинство старых властителей мирских душ.

Видя, что царица встала, патриарх, не говоря ничего, вышел из кабинета царицы и неспешно пошел к выходу. К Иерофану тут же подбежал монашек и накинул поверх патриаршего одеяния теплую соболиную шубу. В последнее время у владыки порой случались приступы боли в пояснице, и никакие доктора не могли с этим справиться, а обращаться к знахарке, что обучает в лекарской школе послушников, он не хотел.

Патриаршая карета подкатила к ступеням, Иерофан чинно ступил на низкую опору и немного замешкался. В голову пришла мысль о том, что ведь именно сейчас он упускает нечто важное, может даже судьбоносное. Однако смутные подозрения так и остались ими. Патриарх не смог вовремя ухватить ускользающую идею за хвост. Владыка предпочел подумать об этом на досуге: в тишине и покое.

Глава 5

Середина ноября 1712 года от Р. Х.

Рязань

Эскадрон драгун с трудом пробирался по грязной, непроходимой осенней распутице. И это несмотря на то, что центральная дорога от Рязани до Воронежа на треть уже сделана! Усталые, но довольные люди будто и не замечали трудностей пути. Наконец, после долгой отлучки они возвращались в родные пенаты.

– Спокойно, тише, мальчик, все хорошо, еще немного и отдохнешь, у тебя будут ясли отборного ячменя и вдоволь ржаного пива, ты только потерпи… – Моя холодная мокрая ладонь с нежностью гладила черную гриву ханского подарка.

Ярый, почувствовав, что наездник сменил тембр голоса, начал успокаиваться, перестал неприязненно косить глазами на ближних коней лейб-гвардии. Царский конь хоть и устал, виду не показывал, только всхрапывал иногда да чаще стал спотыкаться. Как я ни хотел быстрее оказаться рядом с семьей, но поделать с погодой ничего не мог. Распутица спутала все карты, и теперь наш отряд продвигался в день не больше чем на сорок верст, да и то, если не было непролазных грязевых потоков.

Вот ведь как бывает по осени – на пару дней задержался, и все – водная пелена смешает все планы и сроки.

– Ваше величество, прикажете послать во дворец готовить комнаты? – один из драгун остановился в паре саженей от меня и замер.

– Конечно, и пусть сразу пошлют за градоначальником.

Не зазорно перенимать успешные идеи других стран и государств, вот поэтому еще батюшка в свое время задумал капитальное переустройство всего чиновничьего сословия России, но в силу обстоятельств и нерационального подхода из этой затеи проку не было. Увы, но Петр думал об Отечестве столько, сколько не могли и тысячи человек. Он вел страну как рулевой свой корабль, преодолевая бури и штили, но команда в большинстве почему-то не желала действовать в едином порыве с рулевым. Мало кто мог работать как лошадь и при этом не оглядываться назад в пучину традиций и суеверий. Круша старину, батюшка забыл о том, что именно традиции помогают народу преодолевать невзгоды и тяготы жизни. Нельзя ломать хребет традициям, их нужно корректировать, вводить новые, если на то пошло.

Так что, оглядываясь назад, можно среди обломков прошлого найти перспективные решения для проблемных вопросов. И не столь важно, куда ты смотришь: в сторону европейских держав или на Восток, а может, и в родное прошлое Отечества. Мир един, и брать годную идею для страны нужно с решимостью конкистадоров, по сей день без зазрения совести грабящих индейцев Южной Америки!

Вот и среди идей Петра сыскались такие, которые могли бы принести России пользу, да вот исполнены они из рук вон плохо. Он реформировал Русь не по четкому плану, составленному кропотливо и выверено, как требовалось, а исключительно исходя из военных нужд. Отдельные меры, отрывочные постановления и указы – вот истинная реформа Петра Великого. Но этого оказалось достаточно для того, чтобы следующий царь смог уловить общий посыл гения реформатора…

Думая над этим, я поднимался по лестнице на второй этаж рязанской резиденции. В воздухе витали ароматы жареного мяса и наваристого борща. Прислуга, вышколенная Никифором, оказалась на высоте и не подвела нынешнего смотрителя царского дома – Илью. Однако, следуя правилам, нынешний обер-камергер самолично проверил приготовленные блюда и только после этого допускал их до государева стола.

– Ваше величество, прикажете позвать градоначальника? – Никифор поклонился и замер.

– Зови, – махнул я ему, а сам тем временем с наслаждением принялся за борщ, бордовый, с кусочками нежного мяса, он пробуждал поистине неуемный аппетит!

Гвардейцы вместе с эскадроном драгун ужинали на первом этаже. Во время разговора мне не хотелось, чтобы поблизости были «лишние» уши, хотя в будущей беседе нет ничего секретного, но все же.

Дверь тихо отворилась, в нее вошел средних лет мужчина в сине-голубом сюртуке с серебряными пуговицами и серебряными узорами на обшлагах. В руках глава города нес небольшой – в локоть длиной – жезл с навершием в виде двуглавого орла. По образу жезла советников всем главам городов вручены уменьшенные аналоги их жезлов. Если у советников они были в полсажени, то здесь в три раза меньше. Появился статусный атрибут, указывающий на положение человека в статской иерархии. Лишь только у губернаторов областей были такие же жезлы, как и у советников, с той лишь разницей, что у каждого «губернаторского» атрибута на навершии был вырезан индивидуальный герб области.

– Отужинайте со мной, Егор Фролыч, – прервавшись на пару секунд, я указал градоначальнику на стул напротив.

– Благодарствую, государь, – поклонился он, занимая предложенное место.

Перекусив, я без прелюдий перешел к главному, предлагая начать разговор градоначальнику, третий год исполняющему свои обязанности. Егор Фролыч Пирогов – выходец из обедневших дворян, называемых так же однодворцами, привлек мое внимание еще в пору моего наместничества в губернии. Амбициозный, но предельно честный дворянин не забыл, что такое честь и верность роду, пусть и докатившемуся до нищеты. Он сумел, получив в наследство от отца долги и обезлюдевшую деревеньку, за десять лет поднять хозяйство. Доверить ему в управление целый город я решил в силу того, что Егор Фролыч располагал к себе своей откровенностью и неуемной энергией. Так почему же не дать ему шанс, тем более что за три года в городе создано все что требовалось и даже чуточку больше.

Вот и сейчас он не заставил меня сожалеть о некогда принятом решении. Именно он помогал Феофану Прокоповичу находить несоответствия в принятых ранее указах и делать должные пометки об этом, тем самым облегчив труд ректору Московской Академии.

– Так сколько времени еще нужно будет, чтобы окончательно собрать все законы и указы, принятые после Великой Смуты? – задал я самый важный вопрос. Что бы там ни говорили, но ни одно государство не может обходиться без закона, а те, которые существуют ныне, сейчас в России часто перекликались друг с другом, а то и вовсе были парадоксально противоположны.

– Еще год, не меньше, ваше величество, но если бы помощников было чуточку больше, скажем, еще дюжину старательных юношей, то и за полгода смогли бы разгрести оставшиеся дела.

– Долго. Феофан занимается этим с десятого года, а всё никак не исполнит…

Возражать Пирогов не стал, он прекрасно понимал мою правоту, но поделать с этим ничего не мог. Да что там говорить о нормальной подборке Свода Законов Российского государства, если даже квалифицированных учителей для открывающихся школ не хватает. Хорошо хоть монастырские крестьяне упразднены, и теперь Церковь не имеет «говорящего» имущества, иначе пришлось бы думать о том, как вызволять из-под «опеки» духовенства значительную часть крестьянства.

Вообще низшее сословие в государстве было крайне неоднородным. Взять хотя бы, к примеру, черносошных крестьян, живущих на государственных землях, остающихся в свободном состоянии, и холопов, полностью зависимых от воли господина. И все же «подлый» люд никогда не был рабом, как не были земледельцы их владельцами. Ни в одном указе не было даже намека на то, чтобы духовно принизить человека, а тем более лишить его полной свободы. И даже подготавливаемая ранее Петром реформа о «фабричных крестьянах» не изменяла сей аксиомы, но и не улучшала жизнь крестьян в целом, зато давала толчок для развития промышленности. Однобокий и крайне болезненный толчок.

– Ладно, с этим я разберусь позже, – подумав, я решил, что обязательно наведаюсь в академию и там лично переговорю с ректором. – Спасибо вам, Егор Фролыч, за приятную беседу.

– Для меня честь отужинать за одним столом с вами, ваше величество, – градоначальник вместе со мной встал с места и поклонился, после чего вышел из залы.

Удивительно, но батюшка при всей «европеизации» был истинно русским человеком, старающимся в первую очередь для блага Отечества. Но одного в исконно славянском менталитете уловить не смог. Мы не можем толком управлять собой, если нет четких указаний начальника, будь то субординация в армии или управление внутри губерний. Петр перенял у Европы четкую, отлаженную десятилетиями систему городского магистрата, куда выбираются лучшие жители города, и соответственно они и принимают решения. А уже из этих избранных представителей избирается голосованием главный магистр – управитель города. Однако, имея власть над городом, оный человек несет минимальную ответственность за сделанные ошибки.

Подобная система не годилась для России ни при Владимире Святом, ни при Иване Грозном, ни при Петре Великом. Именно поэтому сразу, после того как я стал царем, то изменил принцип выборности магистратур. От них осталась только основа – идея.

Вообще в России городское население было строго определенным. К нему не относились лица иных сословий: духовенство, дворянство и даже крестьяне не могли быть «городскими». Так, люди, живущие постоянно в городе, не являлись его гражданами, а только числились в нем, без права на управление городом. Всеми городами управляли выборные коллегии – магистраты, до тех пор, пока не был принят указ о выборности градоначальника или его назначении самим государем. Таким образом, получая чин главы города, человек становился на голову выше простых выборных, составляющих контингент его помощников и советников. Но кроме статуса он довеском получал и ответственность, потому как раз назначенный, мог быть снят и заменен в двух случаях: по велению государя и в случае «недоверия» двух третей выборных магистрата.

Вот и получалось, что, дав городам стройную организацию и иерархию, сохраняя при этом старые льготы, городское население возвышалось над остальными «низовыми». Благодаря этому страна в ближайшем будущем получала звено ремесленников и мелких торговцев. Кроме того, ученики ремесленников освобождались от воинской повинности, как и сами мастера. Чем не повод пойти учиться? Тем более в половине городов уже начали работать начальные школы.

Ночь прошла незаметно, даже снов не было, что неудивительно. Ведь я их крайне редко вижу, а если и вижу, то почти сразу забываю. Почему так? Не знаю. Лежа в постели, поневоле задумываешься о таких простых и понятных вещах, как покой и сибаритство. Жаль только для умного человека, а тем более государя это только слова, потому что стоит царю забыть о том, кто он на самом деле, и дела в стране резко ухудшаются, появляются шайки разбойников, чиновники воруют в разы больше, а советники готовы разодрать Отечество на мелкие кусочки.

– Ваше величество, изволите приказать подать завтрак? – Никифор, как всегда, появился неслышно, где-то за его спиной стояла пара слуг с подносами в руках, молчаливо ожидая знака обер-камергера.

– Неси, а после прикажи готовить лошадей, через час мы должны выступить.

Быть царем хорошо, особенно когда отдаешь указания, почти никто не перечит, разве что дорогой и близкий человек, но и тогда все равно чаще бывает, по-моему. Никифор махнул рукой, и слуги внесли в комнату пару подносов, поставили на стол и быстро удалились, сам обер-камергер остался стоять возле кровати. Он давным-давно перестал помогать мне одеваться, зная, что мой гардероб удовлетворяет исключительно двум требованиям: простоте и надежности. С минимумом изысков.

В общем-то, я ходил почти в такой же форме, что и витязи, отличие было в камзоле да епанче, частенько надеваемой сверху. Удивительно, но боярские шубы у меня не прижились, зато у родовитой знати, помнящей допетровские времена, старина потихоньку возвращалась, но это возвращение было неспешным и видоизмененным. Бояре брали от новшеств понравившиеся идеи, переосмысливали их и подстраивали под свои нужды. Русский пытливый ум всегда поражал иностранцев, приобщившихся к славянской культуре, столь грубо и безжалостно чуть было не уничтоженной Петром.

Вечером наша кавалькада была в Коломне, в двухэтажном тереме недавно избранного градоначальника – Дорохова Петра Васильевича, дворянина во втором поколении. Как в большинстве городов России, в этом городе главу выбирал магистрат из числа собратьев по «избранности». А чтобы выборы не затягивались, ввели правило: выборные не имели права выходить из зала до тех пор, пока не изберут градоначальника, а также они не имели права получать пищу и хмельные напитки, только травяной сбор в течение всего времени голосования, да чай по желанию. Не подумали только об одном – о естественных нуждах организма, из-за чего в первый раз случился конфуз. Ведь безопасники всегда старались выполнить царский указ как можно тщательней, не отступая от буквы указа. Вот и получилось, что первым выборным пришлось ходить в принесенную кадушку, прямо в зале, и только потом, узнав об инциденте, государь дополнил указ, ведь обнародованный документ не может быть изменен. Царь непогрешим и всегда действует правильно – это аксиома, как и то, что государь не имеет права на слабость в принятии судьбоносных решений.

Оставаться в городе мне было незачем, разве что посмотреть на игольную мануфактуру, но, подумав, решил не задерживаться еще на день, а поспешить домой. К жене и сыну, так и не увиденному мной за год. Срамота! Так ждать сына, наследника, и вот приходится воевать вместо того, чтобы нянчиться с ним и смотреть, как он делает первые шаги. Но ведь все, что мы делаем, мы делаем для детей.

Несмотря на то, что в Коломне я не задержался, посмотреть расходный журнал все-таки сумел. К моему удивлению, чинуши почти перестали разворовывать казну, разве что кое-какие моменты вызывали сомнения в записях: как, например, цена закупки хлебных складов была явно завышена, ненамного, но все же, да и выплаты за прокладку дорог чернорабочим были не в пример выше, чем на остальных участках. Если бы дело было чисто коммерческим и им занималась какая-нибудь кумпания, то я был бы только рад за рабочих, но ведь деньги-то уходили из казны. И я сильно сомневаюсь, что работягам платят хотя бы половину того, сколько написано в журнале. Придется устраивать очередную показательную «порку» чинуш.

Сволочное племя, как же они быстро забывают о том, что прищучить их можно в любое время, так нет же, оклады им уже не нравятся, хотя живут далеко не впроголодь. По приезде надо пару слов князю-кесарю написать, пускай его Берлога с фискалами поработают, авось чернильные крысы притихнут…

24 ноября 1712 года от Р. Х.

Москва. Кремль

Раннее утро. На улице грязь, мутные потоки тающего снега льются нескончаемой рекой по мостовым, выедая крупицы земли и песка, того и гляди, вместе со щебнем покатятся камни дорог.

Осень. Давненько такого не было, не иначе природа сама не желает скорейшего продолжения кампании против свеев? Хм, а вот и письмо от Салтыкова под руку попалось, оно пришло как нельзя вовремя.

«Надо гонцу пару рублей дать, больно интересное чтиво доставил», – улыбнулся я про себя.

Вчера под вечер прибыл вестовой с пакетом от главного русского закупщика военных кораблей – Федора Салтыкова. Читать на ночь глядя не хотелось, поэтому решил отложить его на утро, и должен признаться, письмо не разочаровало. Помимо купленных фрегатов и набранных офицеров в портах Голландии и Англии посланник писал об интересных вещах. Пусть я дал ему некоторую вольность в деле, но такого не ожидал тем более от человека его талантов.

Вот и сейчас вновь читаю понравившиеся моменты, отмечаю интересные места на полях желтоватых листов сухим угольным карандашом…

«Доношу Вашему величеству о том, что, испросив Вашего соизволения, я составил пункты приобщения Отечества к мудрости Европы, в них нет заразы республики и парламента, дабы учинить доходы, ранее неведомые для России, как внутренние, так и внешние. При этом нового тягла на людей вовсе налагаться не будет. Особо значимо будет выделение сибирских земель и их освоение.

Во-первых, нужно построить корабли на енисейском устье и иных реках, вплоть до Ледовитого моря, и в Сибири от енисейского устья до Китая, потому как эти берега – русские и для Отечества крайне полезные. Во-вторых, теми кораблями, где возможно, вокруг сибирского берега велеть проведать, а если невозможно, то найти острова, которыми сразу овладеть. В-третьих, если таких островов не сыщется, то построенные корабли отправить в Китай или Европу для торговли, а потом туда можно будет отпускать леса, доски, смолу, потому как в Сибири великое изобилие лесов. Тем самым можно увеличить казну не на один миллион червонцев.

Но и злато не столь нужно государству русскому. Важнее интерес к истории древней и не очень, ибо невозможно без памяти спокойно жить и сохранять традиции. Еще в XIII веке на восточных берегах Балтийского моря, известного со времен Святослава как Русское море, появились немцы, они теснили литовские племена и стали врагами Руси, часто ходили на Псков и Новгород. Наши извечные давние владения. Именно в ту пору начали идти на Русь и шведы. Немцы же, используя дрязги литовского народа, создали враждебное Руси княжество, забывшее давние кровные узы славян. Литва, воспользовавшись моментом, когда Русь была ослаблена нашествием Золотой Орды, завоевала юго-западные земли России и стала грозить ее северо-западу.

Именно тогда Русь оказалась зажата врагами с трех сторон, почти одновременно. Главной задачей племени стала защита великорусского племени, борьба не за свободу, а за существование, за целость народа и православия!

Эта борьба продолжалась века. Русь выстояла. Она приняла тот облик, который мы видели до реформ Вашего батюшки. Она направляла внешнюю политику России с давних пор и по сей день, она едет нас вперед.

Когда-то давно татары были полноправными господами северо-восточной Руси. Но русский дух креп год от года, и на Куликовом поле наши предки дали отпор захватчикам, а после и вовсе частично покорили разрозненные остатки некогда великого государства. Угроза Востока для Руси отступила, ей на смену пришла агрессия уже самой России. Казаки огнем и мечом принуждали местное население к покорности.

Но кроме Востока остались еще два направления: северо-запад и юго-запад. Именно на литовском направлении Русь наступала, скапливала силы и давила мощью славянского государства. Литва в первые века своего существования наступала на Русь, отчего и получила характер государства, по населению и культуре именно русского. А в XIV веке она династически соединилась с Речью Посполитой.

До того времени Россия уступала Литве, но, вставая на ноги, окрепла настолько, что сильные государи Иван III и Василий III начали отбирать ранее захваченные русские земли обратно, а потом и вовсе заявили притязание на все русские земли. Однако соединение Польши и Литвы в одно государство остановило предков от попранной справедливости. Но и после того, как появилась возможность, Россия начала старую борьбу за русские земли. Государь Алексей Михайлович принял в подданство Малороссию, выиграв трудную войну. А при Вашем батюшке сложилась такая ситуация, когда Русь довлеет над Польшей и при желании имеет возможность воссоединить православный люд с братьями по вере. Некогда трудное и опасное, враждебное литовское направление исчезло, уступив место слабому и разрозненному польскому, зависимому целиком и полностью от воли шляхетства и саксонских наемников.

Вот и получилось, что последнее направление – северо-западное – оказалось наиболее сложным и трудным для нынешней России. Государь Петр Алексеевич сумел перебить хребет шведам при Полтаве, но склонить на колени гордых свеев ему не удалось. А ведь именно они, Ваше величество, отняли у Руси восточные берега Русского моря. И сейчас настало время окончательно склонить врагов и сплотить славян, повести их вперед под знаменем Двуглавого орла на изумрудном поле!

Прошу нижайше соизволения у Вашего величества вернуться в родные места, дабы продолжить службу на благо державе нашей. Верный и преданный Ваш слуга Федор Салтыков».

– Что ж, быть посему, – легонько хлопнул я ладонью по столу – пора Ивана Зотова к английской стерве заслать, думаю, он, как никто другой, заинтересован в том, чтобы Россия не осрамилась в Европе, тем более перед англичанами.

– Милый? – за спиной, на кровати лежала царица и удивленно глядела на меня. Мол, не случилось ли чего, раз уж я сам с собой разговаривать начал.

– Спи, прелесть, – улыбнулся я Юленьке, сам же встал со стула и начал неспешно одеваться. – Всё хорошо.

– Правда?

– Конечно! Разве я когда-нибудь тебя обманывал? – как можно добродушнее и искренне сказал я.

Царица лишь слегка поддернула плечиками, возразить ей и впрямь было нечего. За мной не было такого греха, как ложь любимой женщине, матери моего ребенка. Опа! А кто это там кричит?

– Ярославушка проснулся, наверное, по батюшке соскучился, – весело подмигнула Юля.

В комнату легонько постучал Никифор.

– Ваше величество, вы просили напомнить вам о том, что в десять часов у вас назначена встреча с послом Гишпании…

– Помню, но время еще есть, так что пусть пока накроют столы в Малом зале, заодно и встречу там проведем, а то с голоду не хочется думать о делах. И еще никаких хмельных напитков чтобы не было, думаю, сбитня вполне достаточно, князь Челламаре не будет против.

– Как изволите, ваше величество, – обер-камергер вышел, не забыв плотно прикрыть за собой дверь.

– А когда сын увидит своего батюшку? – спросила Юля, накидывая шелковый халат поверх ночнушки. С минуты на минуту ей должны принести маленького Ярослава. По заведенному полгода назад правилу после пробуждения она требовала к себе сына и только после этого принималась за пищу и проверку работы созданных школ и ветеранских домов.

– Сейчас и увидит, думаю, полчаса у нас есть…

Увы, но я ошибся, заигрался я с розовощеким упитанным карапузом немного больше, сын не желал отпускать понравившийся мозолистый палец и с усердием пытался его обсосать, но почему-то большой палец постоянно в последний момент менял траекторию и попадал ему в щеку или подбородок. Глядя на Ярослава, я поневоле чувствовал где-то глубоко внутри холод Алексея, его отчуждение и боль. Отчего так?

Мне не ведомо…

Как бы я не хотел остаться с сыном и любимой женой, но дела требовали внимания. Тем более что время встречи неумолимо приближалось, пусть я и государь, но опаздывать не люблю.

В Кремле вопреки ожиданию было тепло – в свое время Юля постаралась обезопасить новорожденное чадо от любых напастей и видимо несколько перестаралась. Щели и оконные рамы с маниакальным усердием прокладывали старой ветошью и сушеным мхом, неведомо каким образом оказавшимся в запасниках лекарской школы. Не обошла сия учесть и приемные залы: Большой и Малый – они подверглись насильственному «отеплению». Из-за этого воздух в Кремле стоял затхлый, «тяжелый», ведь додуматься до того, чтобы проветрить помещения, было некому. Подобная практика раньше не требовалась – щелей хватало, через них-то и выдувался «дух» царской резиденции, столь нелюбимой Петром.

Дойти до Малого приемного зала от опочивальни удалось быстро – за пяток минут; на ходу пришлось напрягать память и вспоминать, в каких делах ранее был замечен князь, однако в силу слабой резидентурной сети Гишпании собрать сколько-нибудь значимые сведения попросту невозможно, разве что по случайности. До того момента, как русский посол раскинет «паутину» прознатчиков, пройдет еще пару лет – вот тогда и можно будет думать о более детальных описаниях интересующих людей. Но это все дела будущие, а надо жить настоящим. Живи и радуйся – сказал какой-то обормот в неведомые годы, но мы-то явно не ленивцы, привыкшие к сибаритству, нам хочется большего! Я жажду процветания Отечества и не погнушаюсь использовать все возможные для этого способы, ведь в политике нет морали, нет чести, нет верности, а есть только трезвый выверенный годами расчет. И ничего больше!

– Его величество Алексей Второй, самодержец российский, защитник…

Как это обычно бывает, я не слушал монотонную, несколько витиеватую речь обер-камергера и не спеша, продолжал идти к столу, возле которого стоял немного полноватый, но все еще сохранивший молодцеватость мужчина в преклонных годах. Пятьдесят шесть лет исполнилось князю Челламаре в этом году, а он не сидит у себя во владениях где-нибудь в Старой Кастилии и продолжает верно служить Родине, защищает ее интересы за границей.

Еще в начале войны за испанское наследство он перешел на службу к Филиппу Испанскому и за десять лет сумел сделать неплохую карьеру, и благодаря Борису Долгомирову – русскому послу при гишпанском дворе – теперь князь находится в России, вместо того чтобы отправиться во Францию, обсуждать дальнейшие совместные действия. Филипп Пятый помнил о предательстве Людовика и решил сменить приоритеты, тем более что союз с встающей на ноги молодой, но решительной державой перспективнее туманных витиеватых речей старого короля.

– Мое почтение вашему величеству, – испанец учтиво поклонился.

– Полноте вам, князь, давайте лучше сядем за стол, я жуть как проголодался, – кивнув ему в ответ, указываю на кресло напротив.

Утро – наилучшее время для насыщения. Следуя этому нехитрому правилу, составлялся график приема пищи. На завтрак, к примеру, часто подавали жареное мясо, кашу и суп с добавлением зелени и каких-то лечебных травок, также на столе обязательно был кувшин со сбитнем или морсом. Последний был в ходу, особенно летом, ибо морс утоляет жажду лучше других напитков, ну разве что горячий чай может с ним поспорить, да и то если приготовлен по рецепту, а не тяп-ляп.

Сегодня в меню был жаренный в орехах поросенок, чудесное блюдо: мясо таяло во рту, а лесные орехи жевались, словно мёд в сотах. Крайне приятное занятие, скажу я вам, право слово, так бы и сидел на стуле целый день, поглощал всякие вкусности. Однако меру знать надо, каждый день, пересиливая себя и заставляя приниматься за работу, мы побеждаем ленивое «я»: порой бывает трудно, но все-таки при должном усердии нам всегда улыбается виктория! Постоянная борьба с пороками закаляет волю, а воля способна закалить тело, и в таком случае многого ли нам стоит перевернуть консервативный «темный» мир?

Завтрак плавно перешел в деловое русло. Посол тактично дождался, пока я закончу, после чего начал рассказывать об успехах Иноземного полка. Поведал о том, какие лихие воины, присланные волонтеры, что они бьются, словно их не два батальона, а десять. Умолчал лишь он о том, что именно благодаря посланному полку испанцам удалось быстро захватить Барселону – последний оплот мятежников в королевстве. Ну да ничего, я ведь не жадный, могу и не напоминать, благо, что сведения надежные. Есть от кого получать. Не даром Долгомиров хлебушек ест.

– Это все хорошо, но хотелось бы увидеть документ, подтверждающий первоначальные договоренности с моим августейшим братом, – внимательно выслушав «дифирамбы» князя Челламаре, решил сразу взять быка за рога и не ходить вокруг да около.

Посол сделал недоумевающее лицо:

– А разве вам сеньор Долгомиров не пересылал новый пакет?

– Нет, ничего подобного не было, – смутные сомнения будущего подвоха возникли сами собой. Интуиция настойчиво требовала прояснения ситуации. – Как бы там ни было, но договор об аренде я желаю видеть немедля. Надеюсь, вы его не забыли в посольстве, сеньор Джузеппе?

– Он здесь.

На столе рядом с неаполитанцем появилась голубая бархатная папка, ранее не замеченная мной.

– Как и было оговорено ранее, Россия получает Пелагские острова в аренду сроком на сто лет, с возможностью их выкупа у Испанской короны. Также русским купцам при предоставлении заверенной грамоты будет предоставлена возможность беспошлинно торговать на землях королевства сроком на пятнадцать лет.

Подав знак Никифору забрать папку, я внимательно изучил документ, составленный в двух экземплярах: на русском и испанском языках.

«Какие-то бумажки, а значимость у них огромная. Вот что значит вовремя предложить руку помощи, в другой момент, глядишь, и ничего подобного России бы не досталось, слишком насторожена Франция. Да и Англия ревниво смотрит на поднимающуюся звезду оплота православия», – мысли плавно текли, а в это время я попутно проглядывал рукописные, едва не каллиграфические буквы нового русского алфавита.

– Итак, если бумаги в порядке, то что же вы хотели сказать, князь?

– Печально, если пакет затерялся по дороге…

– Не будем об этом, лучше говорите по делу, – оборвал я его на полуслове.

На мгновение в глазах битого годами дипломата мелькнуло раздражение, но тут же сменилось почти искренней вежливостью и пониманием. Мол, вы молоды и горячи, вы, государь, спешите жить, а ведь когда-то и я сам был таким: дуэли, благородные синьорины, стычки в темных переулках Мадрида, эх, где сейчас те чудесные годы веселого бесшабашия?

– Как прикажете, ваше величество. Мой король хотел предложить дополнить ранее существующий договор, – посол внимательно следил за моей реакцией, однако ничего не заметил.

Признаюсь честно, мне стоило огромных усилий скрыть наползающую на губы улыбку. Сам князь Челламаре продолжил:

– Филипп Испанский предлагает своему августейшему брату заключить торговый договор о поставках в королевство русского железа и корабельного леса.

– Постойте, князь! – мой рука взмыла вверх, останавливая словесный поток неаполитанца. – Караваны и так идут к вам. Пусть с задержкой, но все-таки проходят.

– Но этого мало, нам нужно больше.

– Увы, но большего сделать мы не можем, хотя бы до тех пор, пока не закончится война со Швецией.

– Хорошо, – тяжело вздохнул посол, первый пункт в списке договоренностей он мысленно вычеркнул. – Также мой государь интересуется, сможете ли вы выделить для борьбы с захватчиками еще два полка тех воинов, что сейчас яростно сражаются на землях Португалии… И если это возможно, то во сколько обойдется подобная помощь?

– Россия не торгует своими подданными, сеньор! – в моем голосе прорезался скрежет металла. – Я попрошу вас запомнить это. Что же до помощи, то она возможна. Тем более у нас на юге открываются чудесные перспективы. К середине лета два полка будут там, где вы укажете. И как в случае с первым обеспечение их всем необходимым ложится на ваши плечи, сеньор. Не именно ваши посольские, а я имею в виду Испании в целом.

– Я рад, что ваше величество не отказывает в помощи в столь сложное для нас время. И все же, как мой король мог бы отблагодарить Россию?

– Давайте отложим этот вопрос на пару недель…

Дальнейшие вопросы, решаемые с послом, оказались прозаичными, в основном они касались торговли и политической поддержки друг друга. И сказать по правде, от последнего пункта выигрывала в первую очередь Россия, а не Испания. Пусть королевство сейчас в упадке и стоит на грани, но его историческая ценность в Европе неоспорима, а значит и слово, сказанное от лица испанского короля, весит больше, чем тех же немецких князей, даже всех вместе взятых.

Перед уходом Челламаре затронул исторический вопрос налаживания контактов между Испанией и Россией. Признаюсь честно, того, что он мне сказал, я не знал. Оказывается, первые попытки дипломатических контактов между нашими государствами были еще в шестнадцатом веке, при княжении князя Василия Третьего, в то время Испания была частью Священной Римской империи. Вот и получается, что даже почти полвека назад посетивший королевство боярин Петр Иванович Потемкин не был «первопроходцем» на землях кабальеро.

После окончания переговоров, начавшихся столь необычно, я не сразу ушел из Малого зала. В голове крутилась какая-то мысль, но четко сформироваться и предстать ярким ёмким образом она пока не могла, я знал, что это нечто важное, не стоит ею пренебрегать, обрубая в момент зарождения. И когда мысль готова была окончательно сформироваться, в дверь тихо, но настойчиво постучал обер-камергер. Неведомая идея, словно прекрасная бабочка, упорхнула в неведомые дали.

– Прибыл гонец от генерал-поручика Алларта, – негромко сказал Никифор, внимательно глядя на мою реакцию.

– Зови в кабинет, – махнул ему рукой.

Не теряя понапрасну времени, я быстро прошел по коридору на рабочее место, лейб-гвардейцы, стоящие возле дверей, словно каменные статуи, проводили меня взглядом. Неплохо их вымуштровал капитан Нарушкин, считай две сотни молодцов в охране, можно ему и майора присвоить, вот только не за что звание дать, а попусту раздавать чины нельзя, всё должно быть по чести.

Переступив порог, я увидел пару портретов, висящих над креслом. Их я выбирал лично, после чего приказал повесить над собой. Иван Грозный и Петр Великий угрюмо взирали сверху, будто каждый раз спрашивали: «Достоин ли?» Сначала было немного неприятно, будто между лопатками постоянно водят тонким стилом, грозя в любой момент пронзить незащищенную спину, но потом привык, и цари на портретах, будто уловив перемену, стали моими безмолвными помощниками. Ни один человек, сидящий здесь, не мог не чувствовать пристального внимания усопших государей. Стоило очередному гостю сесть в удобное мягкое кресло, лицом ко мне, как тут же начинался медленный психологический прессинг. Вести разговор в подобной обстановке удобнее, ведь человеку сложнее прятать настоящие мысли в то время, когда на него постоянно давят и давят сильно, грубо, нахально… безотказно.

Стоило мне сесть на место и положить перед собой карту южных границ России, как дверь тихо отворилась, в неё вошел рослый солдат, видимо до недавнего времени он был гренадёром, ну а после реформы полкового устройства стал фузилером, а может и стрелком. Вряд ли бы простого фузилера отрядили в полный опасностей путь из Крыма сквозь Запорожье.

– Капрал первого взвода стрелков Муромского полка Борис Захаров, – склонил голову унтер-офицер.

По Уставу, если солдат или младший по званию офицер появляется перед вышестоящим начальством, но не по персональному вызову, то он обязан представиться по полной форме и ожидать дальнейших указаний. В данном случае гонец ждал приказа передать царю донесение.

– Вольно, доставай пакет.

Капрал сноровисто открыл кожаный планшет, плотно прилегающий к бедру, достал из него мозолистой рукой запечатанный сургучом плотный квадратный пакет, перевязанный к тому же алой ленточкой крест-накрест.

«Хорошо хоть бантик не прилепили, иначе можно было бы весь Генштаб на пенсию отправлять. По состоянию здоровья – маразматики в армии не нужны».

Прежде чем прочесть донесение, я еще раз посмотрел на карту и мысленно представил произошедшие изменения на крымском направлении…

Почти годовое стояние у Конских Вод корпуса генерала-поручика Людвига фон Алларта этой осенью прекратилось. Благодаря успехам на Южном направлении Генштаб смог сгруппировать сформированные и доукомплектованные ветеранские полки. Таким образом, половина пошла не в Болгарию, к Софии и Пловдиву, а к полевой крепости в подчинение командующего корпусом. Получив долгожданное подкрепление и не дожидаясь подхода дружественных сил, генерал разработал план снятия осады и быстрого марш-броска к позициям крымчан. Вместе с генерал-майорами Ренцелем и Бутурлиным, командующими левым и правым крылом корпуса, им удалось уничтожить авангард крымского хана, гуляющего по русским тылам, и выбить передовые отряды степняков на хлипких позициях перед крепостью.

Под началом у Алларта оказалось десять пехотных полков, семь драгунских и около семи дюжин орудий. Сила достаточная, для того чтобы опрокинуть степняков, понесших огромные потери под стенами крепости.

– С Богом, братцы, – перекрестившись и поцеловав нательный крест, казацкий атаман, сиречь полковник, поднял руку вверх. Пудовый кулак степного рыцаря раскрылся, показывая замершим в высокой траве воинам раскрытую ладонь.

Ночью седьмого апреля, дождавшись, когда луна скроется за густыми грозовыми облаками, глухо клокочущими высоко в небе, из Северных ворот крепости выехали несколько сотен всадников. Морды коней были перевязаны лоскутами серой материи, а копыта заботливо обмотаны старой ветошью – предосторожность может показаться излишней, да только в таком ответственном деле лучше перестраховаться, чем из-за лени одного человека угробить сотни, а то и тысячи жизней.

Уходящих казаков провожали хмурые озабоченные взгляды часовых на наблюдательных башенках. Остальной лагерь спал. Солдаты набирались сил, ведь совсем скоро, через какие-то пару часов они выстроятся в боевые колонны и займут каждый свое место в едином организме лучшей армии мира.

По плану пехотинцы должны были идти в лобовую атаку, благо что укрепления степняков были хлипковаты, крымчаки больше полагались на маневренность и скорость, а не на защиту собственных позиций. Вольная разбойничья жизнь приучила их к разгульной бесшабашности. Именно поэтому русский солдат, встав плечом к плечу сотоварищи, мог с легкостью одолеть пару всадников, а то и тройку, если не стушуется перед вертким горланящим степняком, ловко орудующим арканом и кривой саблей, доставшейся от предка.

Хорошо изучив разбойников бескрайней степи, Алларт решил использовать простую, но действенную тактику ловли крупной рыбы на живца. В роли последнего были три полка, поддерживаемые батальоном драгун, действующих по заранее оговоренному плану. Остальные силы оставались до поры до времени в лагере: томиться в ожидании и наблюдать за разворачивающейся баталией.

Смысл подобной стратегии заключался в том, что передовая линия крымчаков – авангард, в силу своей ярости и импульсивности, обязательно втянется в перестрелку с наступающими русскими полками. Посылаемых же вестовых к главным силам предстояло изымать ушедшим в рейд казакам. Таким образом, корпус выигрывал по времени час, а то и два до того момента, когда командир крымского авангарда не поймет, что подкрепления не будет.

Выйти из боя степняки могут в течение получаса – их неподкованные лошадки отлично приспособлены для скачки по бескрайним просторам. Угнаться за ними на подкованных драгунских конях, пускай и не отличающихся от четвероногих собратьев породой, нереально.

Понимая это, Людвиг не ставил перед атакующими запредельных задач. От них требовалось отбить первую атаку, а потом дождаться подкрепления и вместе продолжить наступать более широким фронтом тремя колоннами, постоянно ведя фланкирующий перекрестный огонь.

В предрассветных сумерках тишину лагеря нарушил барабанный бой. Барабанщики за долгое время приучились играть так, чтобы их при нужде было слышно только в пределах крепостных стен, а не дальше, так что лазутчикам степняков не удалось бы четко расслышать мерный призывный гул.

Как бы не был хорош план, избежать случайностей сложно, но на сей раз обошлось. Казаки, занявшие позиции между основными силами и передовой линией, сумели перехватить пятерых гонцов и тем самым позволить осуществить первый этап плана генерала-поручика: вывести врагов в чистое поле. Но то ли по воле командира степняков, то ли из-за воинской хитрости, тесно граничащей с трусостью, кривоногие воины не желали вступать в ожесточенную перестрелку и, сделав по паре выстрелов, посылали коней назад. Так продолжалось едва ли не полчаса, до тех пор, пока с флангов на степняков не стала давить русская кавалерия, вовремя вышедшая из Северных ворот крепости и начавшая уверенно наседать на упирающихся изо всех сил крымчаков.

Внезапно в разгар сражения, когда к авангарду подступило долгожданное подкрепление, а к трем пехотным полкам добавились еще семь, и битва вошла в активную фазу противостояния, по идущим колоннам и медленно смещающимся каре пронесся едва уловимый ветерок трансформации. Третья шеренга каре резко отступила назад. Солдаты помогли замешкавшимся артиллеристам выкатить шести- и двенадцатифунтовые пушки, заряженные картечью и «кубышками». Десяток секунд, и над полем заиграли литавры кавалеристов, им вторили барабанщики. Команда «Огонь!» была самой простой и в то же время необычной из всех введенных царевичем.

К фитилям поднесли запалы, зашипел веселый огонек, побежавший по сухому шнуру к каморе. Десятки выстрелов слились в один протяжный, грозный артиллерийский рык, словно недовольный рассерженный дракон, спустившийся на поле боя. Тысячи мелких снарядов косили сотни всадников. Крымчаки не ожидали такого, до этого их познания в артиллерии были сугубо поверхностные: стоят на стенах и отгоняют врагов во время осады или занимают укрепленные позиции и опять же отгоняют врагов.

Но что они видели сейчас? Темные жерла пушек хищными взорами высматривали новые цели, а расчеты банили, забивали, вкладывали в них новые смертоносные «кубышки» и жестяные коробы с картечью.

Передовая часть крымского войска оказалась разбита, а подходящие к сражению разрозненные отряды степняков по глупости ли командиров или по приказу хана предпочитали сгруппировываться в группы побольше и в отдалении смотреть на избиение. Вступать в бой они не спешили.

В переломный момент, когда еще можно было выправить положение и не дать полкам под зеленым знаменем со златоглавым орлом пройти укрепленные позиции заклятых врагов, крымчаки сыграли труса. Благоприятный для них момент был упущен. Корпус генерала-поручика Алларта, словно матерый волк, отбивался от стаи шелудивых псов, оставляя за спиной побитые конные степняцкие сотни.

Сражение при Конских Водах окончательно деморализовало войско Девлет Гирея, и ему пришлось отступить к Перекопу. За время осады и само сражение хан потерял под стенами полевой крепости больше половины войска, но даже не это главная победа русского корпуса. Основная задача – лишить степных разбойников маневренности – оказалась выполнена с блеском. И вот теперь, после того как эмиссары Порты получили предложение о мире, настало время добить Крымское ханство.

Увы, но безгранично «растить» армию у России нет ни сил, ни денег, ни ресурсов. Сейчас мы на пределе, я с тоской гляжу на дырявую казну и с немым удивлением отмечаю, что только чудом страна не обанкротилась. Возможно, свою роль сыграли и серебряные рудники Урала, уже три года успешно разрабатываемые мастерами, также внесли лепту и старатели с берегов реки Лены, сплавщики леса и все те, кто, не покладая рук, трудился и трудиться на благо семьи и Отечества.

Османская империя, видя, к чему идет война, была вынуждена искать мира с Россией. И дело не в том, что она боялась объединения славянских православных земель под рукой Москвы, советники султана прекрасно понимали, что такого не допустят европейские львы. Быстро растущая мощь русских встала у них костью в горле, а Священной Римской империи вообще стоило над этим задуматься намного раньше, ведь половина ее земель составляют именно славянские. Чем не повод для беспокойства?

Порте, потерпевшей два сокрушительных поражения от русских войск и сменившей пару великих визирей, пришлось срочно искать замирения, потому как ее африканские колонии взбунтовались, да Египет того и гляди мог показать зубы. Ситуация для империи сложилась плачевная: помощи султану ни Франция, ни Англия оказать не могли, потому что сами воевали, а просить еще кого-то было чревато. Восток не терпит слабых. На ослабевшего гиганта с удовольствием накинутся хищники поменьше. У Высокой Порты остался один выход – принять условия мира и после того, как удастся решить внутренние проблемы, начать точить ножи и ждать время для реванша!

Именно поэтому эмиссары оказались более сговорчивыми: Россия добилась признания за собой присоединенных княжеств Молдавии и Валахии, вместе с правобережьем Дуная, включая Измаил, русские купцы получали право прохода по обоим проливам в Средиземное море. Взамен Россия выводила с земель Османской империи войска. За империей оставались владения Грецией, Сербией и Македонией, но с условием их частичной автономии. Кроме того, Босния по договору со Священной Римской империей отошла дому Габсбургов, уже сверх оговоренных территорий Пешемвара. Таким образом, в ходе одной неудачной кампании Порта свела на нет столетия усилий предков…

Выдержки из дневника полковника Прохора Митюхи

17 сентября 1711 года от Р. Х.

Порой кажется, что глупости бывают общечеловеческими, и не важно, на каком языке изъясняется стоящий перед тобой. Вот, например, после того как Старший брат убыл из армии, наш полк перевели ближе к греческим землям в македонский город Салоники. Надо признать, православные братья радостно приняли нас, многие добровольно пошли записываться в регулярное ополчение. Бывало и такое, что местные жители приносили короба и корзины снеди, кормили порядком отощавших солдат. И за это мы им признательны, но еще больше мы благодарны за радостные счастливые улыбки, посылаемые нам.

Государь был прав, когда говорил о братстве народов. Так нам не радовались нигде на Западе. Вместе с нашим полком в город прибыл корпус генерала-поручика Берхгольца: три пехотных полка, два драгунских и две тысячи ополчения, набранного преимущественно из сербов, венгров и болгар. По приказу командующего здесь мы должны получить провиант и снаряды и выдвинуться дальше, для создания плацдарма наступления…

23 октября 1711 года от Р. Х.

Прибыл вестовой из Валахии, судя по его лицу, он принес дурные вести. Надеюсь, что они не настолько плохи.

24 октября 1711 года от Р. Х.

Сегодня нас собрал генерал: дела и впрямь хуже некуда. Обоз с провизией разграбили буджакские татары. Хану Гурлею удалось прорвать кордон под Тульчей и выйти в Валахское княжество. Его отряд в пару тысяч сабель вышел на большой обоз, шедший из Молдавии в Софию. Дойти до места обоз не смог. Кажется, в стане союзников появился предатель. Генерал приказал уменьшить и без того небольшие рационы. Провианта у нас осталось на полторы недели. Следующий обоз должен скоро прийти. Так сказал Берхгольц.

3 декабря 1711 года от Р. Х.

Пришел приказ готовиться к зимовке. Наступления было отложено до весны, но я считаю, что зря – турка надо гнать дальше, выдворить из Царьграда, и только потом можно ненадолго успокоиться, но раз так решил Генштаб, а значит и Старший брат, следовательно, на это были веские причины. Логистика не может держаться на голом желании победить. Главное для любой войны – это обеспечение солдата добрым обмундированием, оружием и провиантом, только тогда, когда они есть можно требовать выполнения поставленных задач, в противном случае без снабжения каждый бой для армии может стать последним. Голодный и холодный воин много не навоюет. Хорошо, что государь это понимает, да и генералы тоже не лаптем щи хлебают, на смерть солдат понапрасну не посылают.

Хотя эта бережливость появилась из-за указа царя «О глупости среди высших офицеров армии»? Мол, негоже доблестным воинам отправлять солдат в пекло, когда ты сам нежишься на перинах. Но в то же время нельзя генералу без крайней нужды вести солдат лично в бой гарцуя перед строем на коне под градом пуль, могущих прервать жизнь в бренном теле за одно мгновение и тем самым свести на нет все старания похода. Командующий – это голова армии и только он знает, как будет проходить сражение, только ему ведомо, когда вводить в бой резервы, когда контратаковать зарвавшегося противника или ударить всеми силами во фланг.

Жаль только, что нас не отозвали в Россию.

11 декабря 1711 года от Р. Х.

Ура! Приказ на выступление через Речь Посполитую к Киеву пришел сегодня утром. Русские витязи наконец-то идут домой. Пусть многие считают меня мальчишкой, но как хочется вернуться в Петровку. Бог мой! Да ведь это мой дом, моя Родина – маленькая и такая родная.

4 апреля 1712 года от Р. Х.

Прошло больше месяца с той поры, как мы добрались до Киева, но идти дальше нельзя – по приказу Генштаба наш полк должен дожидаться новых распоряжений, а заодно вести наблюдение за дорогами и землями.

Что ж, распоряжение поступило как нельзя кстати. Мортирщиков надо со стрелками вместе свести и отработать построения, жаль все-таки, что мало времени у нас было, а то ведь могли устроить жару туркам. Но былого не воротишь, напрасно выдумывать ничего не следует, лучше пойду витязей тренировать, а то они за последнюю неделю разленились совсем, едва две дюжины верст налегке пройти за день смогли – срамота!

16 мая 1712 года от Р. Х.

Сегодня видел, как отряд «союзников» – поляков – пытался обобрать местных жителей, и без того кое-как перебивающихся с парного молока на хлеб. Войны рядом с Киевом проходили едва ли не каждый год в течение последней четверти века. А так как наш полк отвечает за вверенную территорию, то витязям пришлось вмешаться. С превеликим удовольствием. Дело едва не дошло до стрельбы – спасло ляхов только появление капитана Лорионова, адъютанта генерала Хганова. И все же нарушителей мы провели в городскую тюрьму, из которой, вполне вероятно, они попадут по этапу на строительство дорог или каналов на Оке или Неве.

Эти земли давно русские, и такое отвратительное поведение католических прихвостней можно рассмотреть только как разжигание войны. Долго ли будет терпеть государь подобное? Мне не ведомо, но не думаю, что, завершив войны с Портой и Швецией, Россия оставит братьев-славян без помощи. Мы все один народ, нельзя лишать кого-то поддержки только из-за того, что люди оказались под властью врага в чужой стране.

1 июня 1712 года от Р. Х.

Наконец-то нас вновь отправляют в армию, на сей раз мы поступаем в распоряжение генерала-поручика Алларта. Я думаю, в эту кампанию нам предстоит добить степных крыс и навсегда сделать Крым нашим!

Глава 6

Середина октября 1712 года от Р. Х. Взятие Перекопа

Молодой полковник стоял в нескольких верстах от огромного рва, усиленного высокой насыпью со стороны полуострова. На нем можно было увидеть восемь каменных громаден – башен, их черные зевы бойниц угрюмо смотрели на замершее неподалеку русское войско. Там засело больше десяти тысяч спешившихся степняков и одна тысяча янычар, переправленная сюда по велению султана еще до начала войны.

Прохор Митюха прибыл вместе со своим полком в распоряжение генерала-поручика Алларта после того, как он отбросил от Конских Вод крымского хана. Корпус разросся до полноценной армии, получившей имя Крымской. Пятнадцать пехотных полков и восемь драгунских, не считая казаков и калмыков, при поддержке семидесяти орудий – силы, достаточные для взятия насыпного вала, пускай и достигающего в высоту семи-восьми саженей.

Сначала генерал хотел атаковать вал с налета, разбив силы на три неравные части: левое крыло под командованием генерал-майора Бутурлина должно было отвлечь неприятеля, правое внести суматоху в стан противника, а Центр должен был усиленно бомбардировать вражеские позиции. Однако план реализовать не удалось – обоз с артиллерией и провиантом пришлось подтягивать к Перекопу больше трех дней. Дожди, зарядившие в последние дни, сделали из ужасных дорог непроходимые грязевые реки, в которых то и дело застревали телеги с разобранными пушками и полковыми походными кухнями, оберегаемыми солдатами с особым трепетом. Ветераны, как и многие новички до того, как в корпус поступили кухни, жили на том, что сами могли приготовить, а порой и вовсе питались непонятно чем. Память о худших временах с упорством жука-короеда вгрызлась в голову солдат и не отпускала, старалась каждый раз напоминать о прожитых месяцах, а то и годах.

– Господин полковник, совещание вот-вот начнется, – адъютант Алларта, ровесник Прохора с капитанскими погонами на плечах нервно глядел на мельтешащие фигурки защитников вала, то и дело оглядывался назад. Стоять под дулами капитану не нравилось, да и кому будет приятным ощущать на себе постоянное внимание вражеских канониров?

– Иду, – коротко бросил командир витязей.

Карие глаза Прохора скользнули по лощеной фигуре адъютанта, полковнику стоило огромных усилий не показать хлыщу истинное отношение к нему, лишь только хорошо знающие командира люди могли уловить по слегка дрогнувшим уголкам губ презрительную усмешку.

Капитан заозирался по сторонам, не понимая, откуда появилось чувство дискомфорта и беспокойства. Внезапно в бойнице ближней башни вспыхнул оранжевый цветок, увядший через мгновение. Еще через секунду до солдат донесся приглушенный рык недовольного орудия, потревоженного искрящимся запалом невыдержанного канонира. Перед полковником, за сотню саженей до него, всколыхнулась зелень и глухо ухнуло. В небо ударил небольшой фонтанчик чернозема и мелкого щебня, неведомо как занесенного в эти края.

– Проснулись живчики, а я-то думал еще пару деньков они кумекать будут, – улыбнулся Прохор и, не глядя на сбледнувшего обер-офицера, пошел к шатру командующего.

В спину витязя капитан бросил мимолетный ненавидящий взгляд, штабная крыса прекрасно понимал, что не сравнится с полковником ни в умении командовать, ни в умении держаться на поле боя, где смерть гуляет рядом с каждым и только ждет удачного мгновения, чтобы забрать с собой очередную грешную душу. Ему было лень задуматься о том, каким способом дались Прохору все его таланты. Не думал хлыщ ни о поте и крови, ни о гибели товарищей, ни о воинских лишениях. Адъютант попал в войска только из-за того, что по указу государя всё благородное сословие, внесенное в Разрядные списки, должно нести обязательную службу. И убежать от нее оказалось не так просто, как думали сначала многие молодые отпрыски знатных родов. За мошенничество наказывались не столько недоросли, сколько их семьи. С них взимался штраф в размере цены от десяти до ста комплектов обмундирования для солдат-пехотинцев, вместе с оружием и двухмесячным рационом.

Перед тем, как войти в шатер, Митюха бросил за спину взгляд и с удовольствием отметил, что бивачное место, отведенное витязям в структуре укрепленного лагеря, приведено в порядок, а походные кухни и вовсе едва ли не полсуток тихонько коптили небо темно-серыми клубами дыма.

– Господа, прошу всех садиться, – во главе прямоугольного длинного стола, с выставленными в центре кувшинами сбитня, сидел командующий армией.

Его несколько одутловатое лицо обрамляли жиденькие седые волосы. Офицеры вот уже второй год как перестали носить парики – рассадники вшей. Над губой фон Алларта тоненькой полоской выделялись аккуратные усики. Недавно ему исполнилось 57 лет – возраст, достойный для боевого офицера, побывавшего в плену и испившего все невзгоды армейской походной жизни.

Прохор внимательно глядел на командующего, вспоминая все, что знал о нем. Вот, например, ведал он о том, что его в начале войны со шведами рекомендовал Август Сильный как опытного и знающего генерала, кроме того, именно барон фон Алларт успешно воевал в Померании и Полтаве. Генерал-поручик по всем параметрам оказался человеком достойным и выдержанным. Истинным офицером до мозга костей, являющимся к тому же отличным инженером-фортификатором, внесшим ощутимый вклад в создание проекта полевых крепостей «Оползней».

– Здесь собрались все командиры, значит, можно начинать прямо сейчас. Федор, ставь планшет! – генерал кликнул одного из своих денщиков.

Еще при царе Петре армейская реформа круто поменяла жизнь солдат и офицеров, хотя почему поменяла? Скорее, создала её заново, ведь раньше многого и в помине не было. И сейчас, после трагической гибели отца, царь Алексей Второй продолжал вести политику наибольшей действенности армии без лишнего лоска и аляповатости, присущей европейским армиям. Поэтому в Воинском Уставе помимо артикулов и правил были прописаны житейские, повседневные вещи, к примеру, о том, что обер-офицеры могут иметь только одного денщика, как, впрочем, и штаб-офицеры, но начиная с генерал-майора количество слуг растет до двух, у генерала-поручика их три и так далее. Заводить большее число не разрешалось. В начале иноземцы пытались спорить, но постепенно приняли «дикий» указ как данность, а уже через несколько месяцев вынужденно заметили его полезность: у армий странным образом исчез огромный, громоздкий многокилометровый обозный «хвост». От чего маневренность и эффективность многократно увеличились.

Между тем рядом со столом появился полутораметровый деревянный квадрат на саженных опорах. Пара держателей, свободно гуляющих по вертикали и горизонтали, зафиксировали подробную карту ближних земель. Рядом с планшетом замер денщик, в руках у него была коробка с гвоздями, имеющими разноцветные шляпки: зеленые и красные. Так уж повелось, что расположение русских войск изображается всегда зеленым цветом – цветом знамени Русского царства, а противники исключительно красным – цвета пролитой крови.

Обсуждение стратегии захвата крепости заняло весь остаток дня, вплоть до ночи. Было слышно, как артиллерийские батареи – одна тридцать и две по двадцать орудий – пристреливали намеченные зоны. Одна вела огонь по ближайшей башне, а две другие пыталась отогнать защитников крепости от переднего края вала, стреляя навесным огнем: шипящие и сильно дымящиеся бомбы летали к крымчакам с завидной регулярностью.

После того как выступили командиры, генерал-поручик принял первоначальный план, но с некоторыми изменениями. Командующий предлагал вариант атаки вала в предрассветных сумерках с одновременным использованием артиллерии, конницы и пехоты. При этом конница должна была разделиться на два отряда и барражировать в пределах видимости крымчаков, основной удар был направлен на бомбардируемый центр. Из-за того, что полоса земли, соединяющая материк и полуостров, была всего лишь длиной в восемь верст, приходилось думать о тактике прохода с максимальной скоростью, потому как по валу частенько проскакивали разъезды степняков, а это в свою очередь значит, что они могут в течение десяти-пятнадцати минут перекинуть подкрепление с любого направления. Именно последнее обстоятельство и решило исход обсуждения. Полковник Русских витязей и командир Тульского пехотного полка предложили разделить силы на три неравные части и атаковать степняков не сразу, а с интервалом в пять-десять минут, тем самым внося сумятицу и разлад в организацию отпора штурма. В левое и правое крылья армии отправили по два пехотных полка.

Однако атаку вала все-таки отложили на два дня, дабы привести армию в полную боеготовность, а заодно притупить бдительность защитников постоянной бомбардировкой башен и укреплений. Вообще тактика войны в это время опиралась на доктрину захвата крепостей противника, европейские генералы почему-то считали, что, владея укрепленными участками, будь то город или крепость, можно решить исход войны. Это действительно так, при условии, что вся область находится в руках одной стороны, и нет препятствий для захвата остальной территории. Тем самым создаются условия для косвенного «выживания» противника с захваченной территории, однако в реальности подобного не было ни в одной войне: сражающиеся не отдавали города и крепости просто так, да и умные люди знают, что истинная несокрушимая крепость – это сам человек.

Много позже, почти век спустя, эту доктрину сломал бы величайший командующий войсками – генералиссимус Александр Васильевич Суворов, именно он говорил о том, что завоевание любого края или области может быть осуществлено только после того, как будет разбита армия врага, и не раньше. Но теперь, когда на троне России сидел Алексей Второй вся военная доктрина поменялась: возведение долгосрочных полевых крепостей, введение стрелковых взводов в ротах и смена приоритетов в войсковых операциях изменили всю доктрину русских войск.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Иноземный полк – сформирован по указу царя Алексея Второго в апреле 1710 года от Р. Х. Основа полка: казаки. В силу необычности боевых задач полк подчиняется только своему командиру – полковнику Дмитрию Зворыке. Сам полковник подчиняется только высшему генералитету испанской короны. В случае неудовлетворительного обеспечения со стороны властей полк имеет право прекратить военные действия и находиться на территории союзника в ожидании дальнейший указаний от русского государя. Иноземный полк в отличие от регулярных полков находится в прямом подчинении государя Российского и ни у кого больше.

Вернуться

2

Отводный бой – бой при отступлении. Шеренги после выстрела (начиная с первой) переходят назад, таким образом «фрунт» движется назад.

Вернуться

3

Начало – проект, или прожект, получивший воплощение в реальности.

Вернуться