Валерий Цуркан
У Шивы длинные руки

У Шивы длинные руки

Разноцветные искры хаотично метались в полутемной комнате, постепенно складываясь в картину. Блики скользили по стенам и потолку, пробегались по полу и отражались в зеркальной глади выключенной панели глобалкома. Айвен всегда отключал связь, когда занимался творчеством.

Сейчас он стоял посреди студии и рассматривал результат. Световое полотно, висевшее в воздухе, художнику не нравилось. Нет, техника, конечно, на высшем уровне – все же он Айвен Итан, известный мастер света, его выставки собирали тысячи человек на всех континентах.

Но почему в лицах людей нет жизни, почему город настолько уныл, почему эта картина – как штамп старых работ? Айвен знал ответ на этот вопрос, но боялся признать – исписался, растратил талант на модные картинки, которые так любят обыватели.

Это всего лишь тень картин, которые создавал в первые годы, когда еще не стал популярным художником, используя недорогое оборудование, в тесной каморке.

Айвен отошел подальше, снова всмотрелся в светохолст. В нем не было души, вот чего лишились последние работы.

Осталось лишь закрепить частицы света и обрамить энергобагетом. Нет, не сегодня, сказал себе Айвен, и движением руки разрушил свое создание. Искры разлетелись по студии и погасли, медленно оседая на пол.

Отключил светогенератор, и комната погрузилась во тьму. Зажегся верхний свет.

Иногда Айвену казалось, что в нем живет еще один человек. Иной раз чужие образы всплывали в сознании по ночам, и он видел странные сны. В юности такое случалось часто, с годами все реже и реже, потом прекратилось. Снилось, будто бродит по разрушенному городу, руины которого чадили дымом. В некоторых снах боролся с богами – почему-то это всегда были древние индуистские боги. В других работал программистом, корпел над сложной программой за старинным компьютером. И каждый раз эти видения обрывались – приходил кто-то третий и заставлял видеть обычные сны, в которых Айвен бывал на светских приемах, на выставках, пил вино из высокого бокала и общался с другими художниками.

Не знал, откуда все это приходило – войны завершились две тысячи лет назад, люди уже и забыли, какой была Земля во младенчестве. Наступила Эра благоденствия.

Один сон и подтолкнул к созданию первых картин, до сих пор считавшихся непревзойденными. А затем в Айвене что-то сломалось, сны изменились, и он превратился в модного художника. За следующие двадцать лет его имя стало известно во всем мире, но лишь теперь понимал – это не главное.

Надеялся написать картину к выставке в Калькутте, создать шедевр, но это уже не было творчеством. Как и все его полотна на протяжении двадцати лет. В следующие пару недель набросал еще два городских пейзажа – техника, как всегда, на уровне, и композиция, а вот внутреннего света в них не осталось. Но людям такое нравилось – это же сам Айвен Итан. А художнику оставалось лишь смириться с этим.

***

В Калькутту прилетел за день до выставки. Проследил, как выставлены работы в одном из залов Индийского музея, и пошел прогуляться по древнему городу.

Калькутта была разрушена, как и многие другие города Земли, выжжена огнем последней войны. Никто не знает, сколько лет длился период Опустошения. Но наступила Эра Благоденствия. Люди восстановили города, создав точные копии по сохранившимся записям.

В юности в своих ночных грезах Айвен видел эти города в неприглядном свете – обгоревшие костяки зданий, клубы черного дыма, застилавшие небо. Часть этих видений перенес на свои ранние полотна, которые тогда всколыхнули общество – никто до него не касался этой темы.

Айвен не спеша прошелся по мосту Ховрах. Это место тоже снилось, но тогда все было иначе – всюду грязь, у моста находился многолюдный базар, огромные толпы бедно одетых индусов, река медленно несла мутные зеленые воды в Бенгальский залив. По мосту двигалась вереница желтых автомобилей, над городом стояла зловонная дымка.

Сейчас же город был аккуратным, по улицам можно пройтись, не толкаясь, вместо древних авто в воздухе сновали пассажирские электрокоптеры. Айвен остановился и долго стоял, глядя на реку. Вспомнил ее название – Хугли. Чистая синяя вода, не то что во снах. И вместо грязных лодок и ржавых суденышек плыли красивые белоснежные прогулочные катера.

Выставка, как обычно, прошла с большим успехом. На открытии было так много народу, что администраторы впускали посетителей партиями, а у входа в музей собралась огромная толпа.

Ранние картины Айвена Итана ценители искусства считали лучшими, однако зрителей привлекали более поздние полотна, созданные, когда Айвен уже стал популярным художником. Но все же он отмечал, что и трилогию «Тримурти» не обходят стороной.

Дольше всех у трилогии задержался пожилой седоватый индус в белоснежном шервани, отделанном позолотой. Задумчиво всматривался в изображение, будто изучал до мельчайших деталей. Обратив внимание, что Айвен наблюдает за ним, улыбнулся и подошел к художнику.

– Ранджит Тхакур, – представился и сложил перед собой ладони в традиционном приветствии. – Я давно слежу за вашим творчеством.

– Я заметил, что вы заинтересовались «Тримурти»?

– Это ваши лучшие работы. В них множество смыслов.

– Я их тоже люблю. Но люди предпочитают мои последние картины.

– Люди не видят, – индус улыбнулся, лучи морщин разбежались от глаз. – А я вижу.

– Вы тоже художник?

Ранджит Тхакур коротко и вежливо рассмеялся.

– Нет. Хотя рисовать умею, но не обладаю талантом. Однако я умею видеть и понимать. Я бы хотел встретиться с вами сегодня вечером и поговорить о вашем творчестве.

Ох, сколько людей предлагали встретиться и поболтать. Чаще всего совсем не разбирались в искусстве, для них важнее были не картины, а знакомство с известным художником.

– Я… не знаю, будет ли у меня время.

Индус взял его под локоть и заговорил негромким голосом:

– Надеюсь, наше знакомство будет вам на пользу. Я не последний человек в Калькутте, если вам это важно, и имею некоторое влияние в высших кругах. И мне действительно интересно… и даже очень важно поговорить о ваших картинах.

Айвен смутился впервые за долгие годы.

– Нет, мне не важно, богаты вы или нет, знатны или не очень. Если вас действительно интересуют мои полотна…. Тем более «Тримурти», которую я тоже считаю лучшей, то… Где мы можем встретиться?

– Мой дом всегда открыт для хороших людей. Я пришлю за вами, когда вы закончите.

Ранджит Тхакур продолжил осматривать другие картины, скорее из вежливости – было понятно, что они его не интересуют. Индуса привлекли лишь три светохолста из цикла «Тримурти».

Открытие выставки завершилось беседой с несколькими журналистами из крупных телеканалов. Айвен устал, но все же не отказался от встречи с новым знакомым. Стало интересно поговорить с человеком, который ценит его ранние работы.

У выхода ждал электрокоптер Тхакура. С виду обычный, но внутри все отделано дорогой кожей.

Ранджит Тхакур жил в отдельном доме – настоящий дворец, не меньше десяти комнат. Едва коптер опустился во дворе, двери дома распахнулись, и гостеприимный хозяин вышел встречать гостя. Одет он был по-домашнему – в широких брюках-дхоти и в длинной просторной рубахе. Айвен отметил, что в такой одежде, наверное, намного удобнее, чем в строгом костюме, из которого он сам почти никогда не вылезал.

– Надеюсь, вам у меня понравится, – сказал хозяин. – Сам я бываю здесь нечасто, мне приходится много ездить по делам. Я здесь отдыхаю душой и телом.

Вошли внутрь, и Ранджит провел Айвена в большой зал. Пока гость осматривал комнату, мальчишка лет двенадцати проворно накрыл стол – запеченные цыплята тандури, дхокла, бирияни, несколько разнообразных салатов. Айвен часто бывал в Индии и хорошо разбирался в местной кухне. Цыплята тандури были правильного красного цвета – их маринуют особым способом и готовят в печи на большом огне.

На стенах висели картины, среди которых художник узнал несколько полотен известных мастеров прошлого, написанных обычными красками – наверное, купленных на аукционах. Обратил внимание на застекленный стеллаж с подсветкой. На полках стояли предметы старины – ацтекские маски, древнеегипетские золотые украшения, греческие амфоры. Все это стоило так дорого, что не имело цены.

– Это очень впечатляет, – заметил ошеломленный роскошью Айвен.

– Я живу сейчас один, семья моя уехала в Дели. Все эти вещи, – хозяин обвел рукой комнату, – я собирал в поездках по миру. Пусть вас это не смущает. Я люблю предметы искусства, а мое положение и моя работа позволили собрать эту коллекцию.

Сели за стол. Мальчик принес вина и скрылся за дверью. Ранджит разлил по бокалам янтарный напиток.

– Сначала выпьем и поедим.

Они выпили по глотку вина. Нежное мясо цыплят таяло во рту.

– Очень вкусно.

– Амрит – лучший повар в Калькутте. Не смотрите, что он еще мал, он готовит, как бог.

Съели по паре куриных ножек, принялись за рисовый бирьяни с рыбой. После второго бокала вина Ранджит начал разговор.

– Нам нужно поговорить об искусстве и не только. Скажите, вы видите сны?

– Сны? – удивился Айвен. – Как и все нормальные люди. Полагаю, что все видят сны.

– Сны, которые помогают вам создавать картины. Уверен, что первые полотна вы писали по своим снам.

Айвен отпил глоток из бокала на высокой ножке.

– Да, – ответил он. – «Тримурти» написана именно так.

Ранджит прихватил тремя пальцами мелко нарезанные томаты с кинзой и отправил в рот.

– Я чувствовал это. Не удивляйтесь, но я тоже видел эти сны. Когда я впервые увидел копию первого полотна трилогии – «Брахма, создающий мир», то меня будто током пронзило. Я сказал себе – это же мой сон! И принялся просматривать остальные ваши картины.

– Это очень странно, – Айвен поставил на стол бокал и потянулся к пачке сигарет.

– Курите, – Ранджит кивнул. – Сам я не курю, но мне это не помешает.

Айвен закурил.

– Это правда? О том, что вы видели эти же сны?

Ранджит не спеша пригубил вино.

– Чистая правда. Я просмотрел три ваши первые картины. Сюжеты всех трех я видел во снах. Понимаю, что в это трудно поверить. Но позвал я вас не из-за этого. Есть более серьезные вещи, о которых нам надо поговорить.

– Например? – Айвен выпустил два колечка дыма.

Индус посмотрел ему в глаза.

– Вы не замечали, что эти сны… будто отголосок прошлого? Вам не казалось, что вы видели в них себя самого… из другого времени?

Айвен, не выдержав долгого взгляда, отвернулся.

– Возможно… Но я не понимаю, что вы хотите сказать.

– Это не простые сны, – продолжил собеседник. – Их видели не одни мы с вами. Есть и другие люди. Не все знают истинное происхождение этих снов.

– И каково же оно?

Айвену разговор уже не очень нравился. Рассчитывал поговорить о своем творчестве, мечтал, что, это даст возможность вернуть утерянный талант. Поэтому и согласился встретиться с этим странным индусом.

Ранджит поднялся и прошелся вдоль стены, поправил одну из картин.

– Это сложно понять. Что вы знаете об истории Эры Благоденствия?

– Это имеет отношение к теме разговора? – Айвена удивил этот поворот.

– Прямое.

Художник докурил сигарету и тщательно затушил ее в пепельнице.

– Я никогда особо не увлекался историей. Земная цивилизация погибла, люди возродили ее, и наступила Эра Благоденствия. Вот и все, что я знаю.

Индус снова сел за стол и стал поигрывать полупустым бокалом.

– Судя по имеющимся у нас данным, – сказал он, – в последней войне умерло почти все население планеты, разрушены все города. В живых осталось не более трех процентов.

– Это страшно. Но причем тут мои картины?

Ранджит оставил бокал в покое.

– Вас некогда не интересовало, каким образом разрозненная горстка людей смогла не просто выжить, а за короткий срок создать новый мир? Все эти города, в которых мы живем – это точная копия уничтоженных во время войны.

Айвен не мог уследить за ходом его мысли.

– Оставались какие-то изображения городов, схемы, – предположил он. – Да и к тому же – откуда вы знаете, что нынешняя Калькутта или Москва – это точная копия старых городов? Никто не видел, как они выглядели раньше.

– Из снов. Я видел эти сны. И вы видели. Выпьете еще? – Ранджит разлил вина. – Ешьте, дхокла вышла изумительная. Амрит приготовил для нее чудесный соус.

Айвен обмакнул кусочек нутовой дхоклы в соус чатни.

– И что же все это означает? К чему эти разговоры о моих снах?

Ранджит развел руками.

– Может быть, Брахма все это воссоздал из пепла? Как в вашей трилогии. Но я поменял бы картины местами. Первой я бы поставил картину «Шива рушит мир», за ней – «Брахма, создающий мир», и после нее «Вишну – хранитель мира». Наш мир сначала был разрушен, а после воссоздан, а не наоборот.

– Это интересная интерпретация, – усмехнулся Айвен. – Но кто же тогда создал мир до того как он был разрушен?

– Не знаю. Может, жизнь на Земле зародилась сама?

Они выпили по глотку вина.

– Это очень смелая теория для верующего, – заметил Айвен. – Вы верите в Бога?

Индус неопределенно махнул рукой, расплескав на рубаху несколько капель вина.

– Я чту традиции моего народа. А вера у каждого своя. Кто-то верит в перерождение душ, кто-то в судьбу. А вы во что верите?

– Я атеист.

– Атеизм – это тоже вера. Скажите, а вы никогда не задумывались, что мы сейчас можем жить под управлением богов? Может быть, боги, устав от того, что люди каждый раз разрушают созданный мир, взяли нас под контроль.

Айвен отрицательно замотал головой.

– Я не верю в мистику.

– А если без мистики? – Ранджит поставил бокал, неожиданно оживился, вскочил на ноги и, обойдя вокруг стола, остановился напротив. – Например, незадолго до последней войны ученые создали научный центр, который должен возродить человечество после гибели цивилизации? Если доходит до точки невозврата, в нем выращивают клонов, которые станут началом нового мира. И компьютерный мозг помогает преодолеть все исторические вехи цивилизации за короткий срок. Вместо первобытнообщинного строя сразу создают современное общество, у них есть все технологии для этого. Например, этот центр был назван «Шива», а первая община после гибели мира появилась в Индии. Здесь и ответ на мой вопрос – как горстка людей смогла воссоздать все земные города. Вся эта информация могла быть заложена в память компьютера.

«Он сумасшедший», – подумал Айвен и сказал вслух:

– Это фантастика.

Глаза индуса возбужденно горели, движения стали нервными.

– Но теоретически такое возможно?

– Теоретически? – Айвен тоже поднялся, отодвинув стул, и теперь стоял, опершись одной рукой о спинку. – Да. А как же вы объясните сны, которые мы с вами видели?

– Допустим, «Шива» (так мы условно назвали этот компьютер), – Ранджит заметно успокоился, хотя глаза его продолжали лихорадочно блестеть, – управляет нами с помощью снов. Что если он слишком много на себя взял и принялся судить нас, как бог? Направлять нас на путь истинный. А кто-нибудь из людей взломал компьютерную систему и пытается до нас достучаться, рассказать правду.

Айвен посмотрел на собеседника взглядом художника. «Нет, он действительное сумасшедший», – мелькнуло в голове.

– А если это вы? – сказал он.

Ранджит пожал плечами.

– Может быть… А может, и нет.

– Я бы все же предпочел побеседовать о творчестве. Я не люблю таких… беспредметных разговоров.

– Но если ваши картины подталкивают к таким выводам, то мы и обсуждаем творчество.

– Странные же выводы вы делаете. Я в такое не верю.

Ранджит опустил плечи и поник.

– Таковы люди, постоянно делают странные выводы.

Все же индус эту тему больше не затрагивал, и Айвен был за это благодарен. Однако заметил, что тот не особо интересовался картинами, как показалось вначале. Его привлекла лишь ранняя трилогия на тему индуистских богов. Вернее, тема, которую они всколыхнухи в его мозгу.

Посидели еще с полчаса, поговорили о разном. Айвен понимал, что Ранджит потерял интерес к беседе. Похоже, даже три картины «Тримурти» индуса не интересовали, а были лишь поводом для этого странного разговора.

Когда они расставались, Ранджит сказал:

– Будет лучше, если наш разговор останется в стенах этого дома. Забудьте о нем. Но если захотите поговорить об этом со мной – я всегда готов.

Айвен вернулся в отель и остаток вечера пролежал на диване. Завтра нужно провести еще одну встречу на выставке, и можно ехать домой. Размышлял о своем новом знакомом. Ранджит Тхакур был большим оригиналом. Надо же – придумать такую теорию об Эре Благоденствия. Да еще и связать это с его картинами. В то, что Ранджит говорил о снах – Айвен уже не верил, хотя поначалу поддался. Такого не бывает, люди не могут видеть одних и тех же снов.

Утром, едва вышел из отеля, к нему подбежал Амрит.

– Это вам! – мальчик протянул конверт. – Хозяин велел передать.

Не успел Айвен и слова сказать, как мальчишка исчез, лишь костлявая спина мелькала вдалеке. Сунув конверт в карман, двинулся к стоянке коптеров.

Пока телевизионщики готовили аппаратуру, открыл конверт и развернул листок бумаги. Это была записка от Ранджита.

«Простите, Айвен. Не стоило мне об этом рассказывать. Я думал, что в моем доме нас невозможно будет подслушать, но, кажется, я ошибся. Похоже, «Шива» все слышал. Постарайтесь жить, как жили всегда. Если же в вашей жизни начнутся странные изменения, то позвоните по этому номеру. Нужно будет лишь назвать свое имя. Вам все объяснят. И ни в коем случае не рассказывайте никому о нашем разговоре. У «Шивы» длинные руки».

Да он не оригинал, подумал Айвен, пряча листок в карман. Он реальный шизофреник.

Интервью прошло, как обычно. Это всегда наискучнейшая часть. Журналисты задают стандартные вопросы, он в тысячный раз рассказывает об одном и том же. За всю жизнь он общался всего с тремя интересными журналистами, располагающими к беседе. Обычно же все они лишь делают свою работу, без огонька, и гореть самому рядом с такими людьми не очень-то и хочется.

Вечером отправился домой. Незадолго до посадки в самолет в теленовостях пронесся шквал новостей о гибели известного в Калькутте чиновника Ранджита Тхакура. Подробностей не писали, только факт гибели.

Ночью Айвен плохо спал. Снился разговор с Ранджитом, и каждый раз тот погибал – то на него падала балка, то он вываливался в окно. Айвен просыпался в холодном поту, выкуривал сигарету и снова ложился – и сон повторялся. Утром встал разбитый и уставший.

Позавтракав, зашел в студию, но работать не хотелось. Действительно – зачем? Денег у него достаточно, чтобы прожить десятки лет, а встречаться с журналистами ради пустых интервью – надоело. Даже Ранджит Тхакур обратил внимание на его лучшие картины не потому, что увидел в них высокое искусство – они перекликались с его бредовой идеей.

Целый день Айвен провалялся на диване перед включенным экраном – смотрел дурацкое шоу. А в голове все кружились слова индуса, записка и новости, увиденные в Калькутте. А что если это не сумасшествие, и вся цепочка событий имеет связь? Нет, конечно, все это чистая случайность, а Ранджит сумасшедший. Жаль, что он погиб, но все эти слова – выдумка.

Айвен забросил вещи в стирку, вспомнил о записке и достал из кармана рубашки. Пытался найти здоровую логику в словах Ранджита, но не нашел. Явное умопомешательство.

Но записку не выбросил, а положил в ящик стола.

Близких друзей у Айвена не было, лишь знакомые из круга художников. Раздумывал, с кем бы поделиться этим случаем, но вспомнил слова индуса – «ни в коем случае не рассказывайте никому о нашем разговоре» – и решил эту тему ни с кем не обсуждать. Отчасти потому что самого могли бы принять за чокнутого.

Вечером посетил клуб, где собирались художники, писатели и поэты. Многие, как и он, давно лишены дара, но мнили себя великими мастерами. Они сидели за столиками, попивали вино, курили кальян и пытались произвести друг на друга впечатление.

– Привет, Айвен! Как прошла твоя выставка в Калькутте? Видел сегодня в новостях твое интервью.

– Все хорошо. Публика там восприимчивая, советую и тебе провести там выставку.

– А что скажешь насчет Парижа?

– Скажу, что там уже пресытились нашим творчеством, таких ничем не удивишь.

Надолго в клубе не задержался и сбежал после второго бокала вина.

На следующее утро просмотрел интервью с калькуттской выставки и отметил, что во время обзора на стенах музея не оказалось лучших картин – цикла «Тримурти». Прокрутил запись три раза и убедился в этом – на том месте, где они были установлены – висели другие полотна.

Айвен стал искать информацию о своей выставке, но нигде не нашел упоминания об этих картинах.

В голове скользнула мысль – это первая странность, предсказанная Ранджитом Тхакуром? Кто-то вырезал информацию о «Тримурти»? Но зачем? И есть ли в этом связь с самим Ранджитом? Нет, это бред!

К вечеру трилогия исчезла из всех каталогов мира, а творческая биография Айвена Итана теперь начиналась не с «Тримурти», а с более поздних картин. А это уже было не странно, а страшно. Созвонился с музеем, где хранилась коллекция, но выяснилось, что там ничего не знают о «Тримурти».

Через день с ним связался заказчик, который всегда покупал пейзажи, и заказал портрет. Портретов Айвен никогда не писал. Он был пейзажистом. Если не считать первой трилогии, созданной в жанре сюрреализма, – то все его картины – пейзажи. И заказчик должен это знать. Айвен отказался, сославшись на занятость.

Он ничего не понимал. Что случилось с этим миром? Что сдвинулось в нем? Куда делись его картины? Зачем пейзажисту рисовать портреты?

Странные вещи продолжали происходить на протяжении недели. Жизнь Айвена начала меняться. Казалось, что даже память заново форматируется, становится иной. Уже и не вспоминал о своих первых картинах. И уже почти был готов взяться за портрет, хотя никогда раньше их не писал. Его приглашали на ток-шоу «Готовим вместе», на выставки домашних животных. Он не умел готовить и не любил животных, и не раз говорил об этом, отвечая на вопросы интервьюеров.

Кто-то сознательно ломал уклад его жизни, форматировал новые предпочтения. По ночам стали сниться сны о вкусной и полезной пище, о радости общения с животными. Если так пойдет дальше, то уже через месяц Айвен заведет себе черепаху и приготовит из нее вкусный суп.

Вспомнил, что однажды уже было такое – когда показал миру свои первые картины. Тогда тоже стали сниться обыденные сны, и больше он никогда не написал ни одной картины, которая по силе хотя бы отдаленно была равной «Тримурти».

Неужели Ранджит говорил правду о том, что кто-то управляет людьми при помощи снов? «Шива», так он назвал его. У «Шивы» длинные руки, сказал Ранджит.

Айвен решился позвонить по номеру, оставленному Ранджитом. Нужно лишь назвать свое имя.

– Слушаю.

– Добрый день. Я Айвен Итан.

Рон и Хлоя

Этот вечер решал —

не в любовники выйти ль нам? —

темно,

никто не увидит нас.

В. Маяковский

***

…Рон находился в пространстве, придуманном для встреч с Хлоей. Это место могло изменяться по его желанию, и если случалось отличное настроение, то выходило очень даже недурно.

На этот раз это довольно уютная гостиная, обставленная в современном стиле. Со стен свисали гроздья светильников, излучающих слабый, нераздражающий свет, а потолок затянут голубоватой плёнкой, символизирующей небесную чистоту. По углам комнаты стояли массивные кресла, на одной стене висело большое зеркало, к другой придвинута огромная кровать – единственная деталь, намекающая на то, для чего предназначено помещение.

В новом теле, над которым он работал последнее время, Рон чувствовал себя немного неуютно. Работа понравилась, у него давно не выходило таких красивых мужских тел. Но как-то непривычно.

Стоял перед зеркалом и, как Нарцисс, любовался своим мощным торсом. Насмотревшись на себя, решил, что на это должна посмотреть Хлоя. Усилием мысли вызвал её и она, откликнувшись на зов, материализовалась в углу комнаты в просторном плаще, скрывающем фигуру. Длинные чёрные волосы разметались по плечам.

– Ого! – сказала, оценив бугристые мускулы. – У тебя обновка? Ты такой красавец, прямо как Аполлон, скрещенный с Геркулесом!

– На себя взгляни! – ответил Рон.

Хлоя подошла к зеркалу, распахнула плащ, накинутый на обнаженное тело, осмотрела себя.

– Ничего себе! – Она дотронулась до своих грудей. – Насколько помню, у меня были яблочки, а тут огромные воздушные шары! Понятно, о чём мечтает создатель! Тебе именно этого не хватало, верно?

– А тебе этого? – спросил Рон и снял штаны.

Осмотрев крепкое тело, Хлоя ухмыльнулась.

– Все вы, мужики, одинаковы! Нет, с размером ты явно переборщил! Мне было достаточно и того прибора, которым ты оснастил своё прежнее тело!

– Может, переделать? – озадаченно спросил Рон.

– Для начала проверим этот шест, а там и посмотрим.

Снова взглянув в зеркало, Хлоя заметила:

– Отличные тела, но всё-таки видно, что это графика.

– Пока не могу сделать лучше, – сказал Рон. – Всё зависит от движков терминала, но никто не собирается создавать что-либо лучшее. Считается, что для таких, как мы, хватит и этого.

Хлоя обняла Рона и прижалась к нему всем телом.

– Ты чувствуешь? – спросил Рон.

– Чувствую, но очень слабо, – ответила она. – Но уже лучше, чем в прошлый раз.

Губы слились в поцелуе, и Хлоя закатила глаза. Рон провёл ладонью по её спине и ощутил сильное, молодое тело. Не по-настоящему ощутил, но всё же почувствовал упругость свежей кожи. Не то что в последних наработках. Тогда казалось, что прикасается к холодной резиновой кукле. А заниматься сексом с надувной женщиной, пусть и отвечающей на ласки, это совсем не то.

– Я тебя люблю! – прошептал он.

– Я тебя всегда любила! – ответила она, не открывая глаз.

Поднял её на руки и отнёс к кровати. Пусть графика, пусть ненастоящее, но когда-нибудь снова смогут прочувствовать друг друга, и всё будет, как в старые добрые времена. Любовь – великая сила, с её помощью можно перевернуть мир, благо рычаг всегда под рукой.

***

В этом мире, лишённом любви, они были изгоями. Земле грозило перенаселение, и любви стало намного меньше, чем в старые времена. То ли это природа постаралась, то ли сами люди вмешались в свою сущность, но любить стали значительно меньше. Желание приходило всего два раза в жизни и зарождалось в строго запланированное время. Когда человеку исполнялось двадцать пять лет, ему находили пару, мужчина оплодотворял женщину, и они расставались. И встречались через десять лет, когда наступал второй брачный период. При этом не испытывали никаких чувств, кроме чувства выполненного долга. Землянам требовалось поддерживать численность населения, и люди это знали. Гражданский долг, и ничего больше.

Когда Рон вступил в возраст первого брака, его познакомили с женщиной. Они провели вместе всего одну ночь. После того, как у неё родился сын, Рон понял, что хочет видеть своего ребёнка. Но это шло вразрез с общественными принципами – дети живут отдельно от родителей, и никогда не встречаются. После нескольких попыток увидеться с сыном, Рон сообразил, что лучше этого не делать, иначе можно загреметь к психокорректору. С той женщиной тоже больше не встречался.

Рон понял одно – он не такой, как все. После первого брака желание близости с женщиной не угасло, как у других, а наоборот, начало расти. И, когда столкнулся с Хлоей, то, к своей радости обнаружил, что он не один. Может быть, остались на всей планете лишь два одиноких человека, которые умели любить, а не бесчувственно совокупляться два раза в жизни. Сразу заметил, что Хлоя пылает от страсти, но в этом холодном мире не было ни одного настоящего мужчины. Кроме Рона. Рон первым заговорил с ней, и она тоже почувствовала, что тот переполнен желанием. Первая встреча вылилась в бурный праздник естества. Очень рисковали, занявшись любовью в ночном парке, но, к счастью, их никто не заметил.

Потом Рон снял квартиру, где встречались семь раз в неделю, а сначала, стоило сойтись на улице, сразу же начинали искать укромное место, где никто их не обнаружит. Чаще всего это происходило в ночном парке, в глубину которого люди не заходили.

В свободное от любви время Рон работал виртуалом. Создавал компьютерные программы непосредственно в сети. Единственный инструмент виртуала – мозг. Подключившись к сети, Рон собирал заказы на софт любой степени сложности и профессионально делал свою работу. С удивлением замечал, что чем больше встречается с Хлоей, тем выше становится профессиональный уровень. Любовь Хлои подстёгивала развивать свои таланты. За год стал ведущим специалистом фирмы.

Когда снял квартиру, то столкнулись с первой трудностью. Если на улице могли любить друг друга в разных местах, не привлекая внимания, то здесь обязательно кто-нибудь заметит странное поведение. А в мире, где любовь запрещена, это могло иметь страшные последствия. Хлое приходилось одеваться в мужскую одежду и появляться в доме с накладной бородкой. Конспирация на высшем уровне – двое мужчин, снимающих квартиру, подозрений ни у кого не вызывали. Может быть, они заняты важной государственной работой.

Так продолжалось полтора года, пока не случилось то, что и должно случиться. Однажды Хлоя сообщила Рону, что беременна. Он несказанно обрадовался, не сразу сообразив, что это выдаст их с головой. Женщина не должна рожать вне брака. Более того, не должна любить, а обязана трудиться во благо своего народа. Приговор вынесен, оставалось ждать.

Когда беременность скрыть стало невозможно, Хлою увезли в клинику. Там под действием наркотиков рассказала всё о себе и о своём сообщнике. Некоторое время спустя Рона арестовали. После того, как родился сын, Хлою перевели в тюремную камеру и через три месяца обоих подвергли физическому уничтожению.

Нет, люди не были настолько жестокими, чтобы убивать себе подобных варварскими методами. Их усыпили безболезненным способом, вкатив в вены небольшое количество отравы. После чего и Рон, и Хлоя оказались в Терминале Памяти. Это своего рода кладбище, огромная сеть компьютеров, в которой хранились личностные записи всех умерших людей.

Освоившись в новой ипостаси, Рон стал искать Хлою. Здесь ему пригодились навыки виртуала. За полгода создал обширную внутритерминальную сеть, тщательно замаскировав. На седьмой месяц электронного существования нашёл Хлою. С тех пор они неразлучны. И пусть это не живое общение, но всё-таки Рон многое сделал, чтобы исправить положение. Сконструировал виртуальные тела для себя и для Хлои, и создал пространство, в котором могли встречаться. Однако это всего лишь плохой суррогат хорошей жизни. От остальных обывателей Терминала Памяти (да и от живых людей тоже), они отличались тем, что умели любить и мечтать, и это подталкивало их пробивать путь друг к другу. Желали сломать стену своего бесчувствия. Похоже, кое-что получалось.

***

– Рон, я чувствую твоё дыхание на своём затылке! Раньше ничего подобного не происходило! – сказала Хлоя. – Кожа на шее стала намного чувствительней.

– Да, моя радость, – ответил Рон, не отпуская её бёдер. – Приближаемся к цели!

Добиться оргазма пока не удавалось, хотя слабые ростки начинали пробиваться уже с предпоследней версии. В прошлый раз Хлоя сказала, что ещё немного и… ничего не вышло. Нужно повышать чувствительность рецепторов и укреплять связь нейронов с электронным мозгом.

Хлоя оперлась руками о стену и покачивала бёдрами, надеясь добиться кульминации. Ладони Рона, скользнув по животу, коснулись грудей.

– Приятные ощущения, – заметила Хлоя. – Но результата пока нет.

Она тяжело задышала, имитируя оргазм. Рон, почувствовав накал, сжал груди и закончил эксперимент. Через минуту лежали плечо к плечу на кровати и делились впечатлениями.

– Это уже интересней, – сказала Хлоя, глядя в потолок. – По крайней мере, начинаю получать удовольствие.

– Я тоже, – ответил Рон. – Но ощущения пока ещё очень бледные. Но что-нибудь придумаю.

– Ах, Рон, когда же ты заведешь меня по-настоящему? – она провела ладонью груди.

– Скоро, Хлоя! – Рон приподнялся на локте. – Я обдумываю одну программу. Когда ё доработаю, сможем любить друг друга так же, как и раньше.

Хлоя заглянула ему в глаза.

– Мне хочется не графическое тело, а живое, – сказала она. – Мы сможем, когда-нибудь выбраться отсюда?

– Вот об этом я и говорю, – улыбнулся Рон. – Когда-нибудь снова будем живы, дорогая. Перестанем быть иллюзией.

– Правда, Рон?

– Да. У нас будут настоящие тела, снова поселимся в реальном мире, и всё будет, как и в старые добрые времена. И мы сможем найти своего сына.

– Ты хочешь перенести нас в живые тела?

– Да, дорогая. И будем жить счастливо, пока …нас снова не закупорят в Терминале Памяти.

– Скорей бы уж вернуться! Я соскучилась по настоящей любви. И по нашему сыну. Знает ли он о нашем существовании?

– Но будь готова к тому, что это сборище импотентов нас снова вернет в Терминал Памяти.

– Да я готова тысячу раз подряд умирать. Лишь бы между этими смертями была бы хоть одна ночь, проведенная с тобой в реальности. Лишь бы увидеть хотя бы одним глазом сына.

Хлоя оседлала его, и они продолжили тестировать новые тела.

Киндер-сюрприз

Стас стоял перед огромной ТВ-панелью и наблюдал за действием, происходящим по ту сторону реальности. Уже в третий раз прокручивал эту запись. Было страшно на это смотреть, и в то же время манило к экрану. Грязь притягивает, так говорил Учитель, седой старец, которого слушались все ученики.

Откуда взялась эта запись, не знал, просто нашёл флешку на столе. Наставник иногда незаметно оставлял учебные фильмы. Но это не учебный фильм. Это грязь. Стас не мог понять, зачем нужно подкладывать эту запись.

Снято скрытой камерой. Скорее всего, установленной службой безопасности в частной квартире. Такую не заметишь при всём желании. Будешь курить сигарету и тыкать ею в глазок камеры, думая, что это пепельница.

Виден угол комнаты. На одной стене огромная плазменная панель, на другой небольшой бумажный листок с рисунком, видимо, карандашным, – женское лицо, красивые глаза, улыбка. Больше на той стене ничего нет, лишь этот набросок. В углу – кровать. Огромная, необъятная, непонятно, для чего нужна таких размеров. На ней можно спать вчетвером.

Суховатый голос диктора с панели говорил:

– С нового года заводить детей разрешается только городским жителям после того, как внесут госпошлину в размере ста тысяч рублей. А ещё через год сумма будет увеличена в три раза. Нарушители закона будут лишаться гражданства.

В комнату вошёл мужчина лет двадцати пяти.

– Ага, щас! Разбежался! – сказал и выключил телевизор.

Вышел из комнаты и появился снова с бутылкой вина и двумя бокалами. Вместе с ним в кадре оказалась молодая женщина. Мужчина разлил вино по бокалам. Бутылку поставил на пол, а второй бокал подал женщине.

– За любовь. А тем, кто против – гореть в аду.

– Ах, а в аду сейчас тепло! – с улыбкой сказала женщина и отпила вина.

– А нам и в раю сейчас жарко будет.

Мужчина взял из рук женщины бокал и поставил оба на пол, рядом с бутылкой. Снял футболку и бросил на кровать, обнял женщину за талию и притянул к себе.

– Дорогой, предохраняться будем?

– В любви все средства хороши!

Они упали на кровать.

– А как же закон?

– Плевать на законы.

Внезапно включилась телевизионная панель.

– Через пять лет за нарушение закона о сокращении рождаемости будет введена смертная казнь! – сказал диктор.

Рука мужчины свесилась с кровати. Пальцы сжались на горлышке бутылки. Ещё секунда – и бутылка полетела в телевизор. По экрану побежала сеточка трещин, а по стене потекло недопитое вино, красное, словно кровь.

– Я люблю тебя!

– Я всегда тебя любила!

***

– Ты видел, чем занимались эти люди?

Стас вздрогнул и развернулся. За спиной стоял Учитель.

– Да, Учитель.

– Ты понял, что они делали? – голос Наставника был таким, что Стас не сомневался – это экзамен.

– Они любили.

– Какая мерзость! – поморщился старик. – Да, любили!

– Но ведь любовь…

– Да, любовь запрещена законом. Эти люди преступили закон. Ты знаешь, кто это?

– Нет, учитель.

– Это твои родители.

– Родители? Разве у меня есть родители?

– Были. Как и у меня. Но когда я родился, любовь ещё разрешали.

– А где сейчас мои… родители?

– Их казнили. Сначала отца. А потом мать, сразу после родов.

– Казнили? Но ведь там… диктор говорил, что казнь введут только через пять лет.

– Отягчающие обстоятельства, сопротивление стражам порядка и ещё много… в итоге обоих…

– А меня…

– А тебя отдали в наш приют.

– А почему нельзя любить? Нам этого не объясняли. Лишь говорили, что нельзя. А почему нельзя?

– Ты наконец созрел для этого вопроса. Понимаешь, Стас, неизвестно какими родятся дети порочной любви. Часто такие получаются некачественными. Никуда не годятся, обуза для общества. А современное общество должно быть идеальным.

– А я… тоже… некачественный?

– Мы работаем над твоим воспитанием. Сделаем из тебя полноценную личность.

Стас посмотрел на Учителя и промолчал. Вдруг захотелось взять что-нибудь потяжелее и раскроить череп этому человеку. Но сдержался – ведь тогда его могут аннулировать, как всех дефектных. А чувство, вспыхнувшее в груди, мальчик запомнил и сохранил, еще пригодится в будущем.

По экрану ТВ-панели поползла текстовая реклама:

«Инкубатор «Киндер-сюрприз» – только приятные сюрпризы! Дети без багов и глюков!»

Терминал памяти

Это был благословенный двадцать пятый век. Век, достигши которого, цивилизация остановилась в развитии, потому что развивать было уже нечего. Почти нечего. Несмотря на это Хомо Терминус¹ всё же пытались найти что-нибудь новое. Главное – поиск, а не результат. Искать, вот главная цель человечества. Потому что без поиска человек закиснет, превратится в улитку, спрятавшуюся в своём маленьком домике.

Болезней тела, как и проблем старения, давно не существовало. Хомо терминус научились омолаживать, обновлять свои тела и переступили бы порог бессмертия, если бы не мозг. Им хотелось жить вечно, чтобы накапливать знания для будущего использования во благо Земли. Они желали бессмертия, им нужен был вечный мозг. Не машина, а живой биологический мозг в живом теле. Существовали клоны, и давно уже учёные разработали методику переноса личности из одного мозга в другой, но общество оказалось к этому не готово. Едва первые результаты исследований обнародовали, волна негодования захлестнула Землю, и сразу же вышел запрет на использование клонов в каких-либо экспериментах. Но всему своё время, любые запреты становятся лишними, любые законы устаревают. И кто знает, во что может вылиться тот или иной закон а также и его отмена…

***

Лаборатория находилась вдалеке от окраины цивилизации. Пространственно-временные эксперименты – дело нешуточное, поэтому её разместили в стороне от Земли. В ней велись работы по искривлению пространства-времени, успех которых дал бы людям возможность в одно мгновение пронизывать Вселенную на кораблях нового типа – гиперпространственниках. Люди всегда мечтали стать покорителями Вселенной, но пока так и не научились строить корабли, на которых можно достичь даже соседней звёздной системы. Героические эпосы о межзвёздных экспедициях до сих пор занимали топовые места в кинопрокате.

Многие полагали, что результаты работ помогут найти и разгадку вопроса, важнейшего для Хомо Терминус. У людей были обширные знания по строению живого организма и Вселенной, окружающей их. Но тайну мозга разгадать пока не удалось. Как избавить людей от страшных болезней мозга? Как сделать мозг, вместилище личности, бессмертным?

Опыт, если работа удастся, покажет, есть ли связь между временем, пространством, и живым мозгом. Продемонстрирует, можно ли будет остановить старение мозга. Если всё получится и некоторые из учёных окажутся правы, наступит новая эра. Эра Бессмертия.

Конечно, если верить слухам об отмене запрета на использование клонов, то теперь часть лабораторных исследований можно и прикрыть, но так уж устроены люди – если работа начата, то её надо закончить, даже если работать уже нет необходимости.

***

… В момент аварии Иван был слишком увлечён работой, чтобы трезво оценить обстановку. Но, если бы это и удалось, не успел бы изменить ситуацию. В игру с людьми вступили Время и Пространство.

Он запустил генератор и уже собирался запитать несколько приборов, следивших за состоянием пространства в вакуум-камере, которое раз за разом отказывалось видоизменяться. Но Вселенная всего лишь кокетничала. Наверно, нужно было хорошенько попросить, чтобы добиться результата. А Иван никогда не умел галантно обращаться с женщинами. Единственная женщина, с которой умел ладить – Ветта. Он любил её, но никогда не говорил никаких комплиментов, не умел этого делать…

…При иных обстоятельствах это нельзя было бы назвать катастрофой. Работа, наконец, дала первые результаты, но так неожиданно, что ни люди, ни автоматы были не в состоянии отреагировать на это и направить течение эксперимента в нужное русло.

Иван почувствовал, что его разрывает на части. То же самое ощутили остальные работники лаборатории. Мало кто догадался, что это результат работы генератора нуль-пространства.

Затем что-то щёлкнуло, хрустнуло – Иван так и не успел понять, что это за звук – то ли клацнул рычажок аварийной системы, то ли захрустели рёбра. Успел ощутить сильное давление, но не мог определить вектор наложения чуждой силы, которая на него навалилась – то давило извне, то рвало в клочья снаружи.

Спустя секунду произошёл неслышный и невидимый подпространственный взрыв.

Ивана развеяло по всей Вселенной. Он увидел её целиком и сразу, дышал ею. Частицы сознания разнесло по всем отрезкам Времени, которое, как известно, никогда не рождается и никогда не умирает. Иван Доротея жил сейчас, за год до взрыва, за миллион, за миллиард лет до катастрофы. Был в будущем, близком и далёком. Видел рождение Земли, видел её смерть. Растворился во времени. Время стало им, а он стал Временем.

Он растворился в пространстве. Находился здесь, в парсеке от лаборатории, в миллиардах парсеках, везде. Пространство стало им, а он стал Пространством.

Ощутил Время и Пространство, растёкся по всем координатам Хроноса, по всем плоскостям Пространства. И понял – всё напрасно, вся работа обречена на провал – люди никогда не покорят Вселенной, никогда не станут бессмертными.

Наступила тяжёлая тьма. Лаборатория вместе с обслуживающим персоналом перестала существовать.

***

…Теперь Иван Доротея находился в Терминале Памяти. Перед отправкой на лабораторию с мозга сняли запись памяти, преобразовав в математические символы всё, что когда-нибудь видел, слышал, говорил или думал. Также добавлено кое-что из последних записей, из тех, что были отправлены на Землю буквально за день до катастрофы. И всё это помещено в один из модулей регистрационного компьютера.

Теперь он полностью осознал мощь и силу техники. Раньше, бывало, долго не мог вспомнить нужную мысль, приходилось выуживать из глубины подсознания, прибегая к технике ассоциаций, но и это не всегда помогало. И тем более человеческий мозг не умел быстро связать два понятия или различных факта, которые зависели друг от друга, но на первый взгляд не имели ничего общего. Часто люди не замечали этих тончайших связей.

Сейчас Иван, перестав быть человеком в прямом смысле слова, научился мыслить так, как мечтал думать всю свою жизнь. Всё в мыслях встало на свои места, каждый едва заметный фактик на виду и не надо обращать на него внимания, и без этого все сконцентрировано во всех крупицах информации. Не надо думать и анализировать, отбрасывая ошибочные варианты. В первые мгновения своего нового электронного существования Иван решил все вопросы и задачи, с которыми не смог справиться за всю свою короткую жизнь.

Но это не принесло радости. Машина лишена эмоций. Он видел все свои ошибки и знал, как можно их исправить, если бы этого захотел. Но машина лишена желаний. Больше не нужно искать, открывать новые горизонты, Иван ничего не боялся, ничего не желал, никого не любил. Иван Доротея не был человеком.

Три месяца провёл в ленивом созерцании самого себя, в созерцании, при котором всё «я» разложено по полочкам и одним взглядом всё это можно охватить и оценить за полсекунды.

Не чувствовал времени. Что для него время, когда мог решать сложнейшие задачи за столь короткий срок?

***

Ветта решила навестить Ивана и поговорить. И сама не знала, о чём хочет спросить, это лишь дань любимому человеку. Если раньше люди ходили на кладбища, то сейчас посещают Терминалы памяти.

Компьютеры Терминала не включены в общую сеть, и поэтому пришлось туда ехать. Дорога была не очень приятной – при переездах между терминалами приходилось подолгу задерживаться для проверки. И никакого неба над головой – одни балки и плиты перекрытия где-то высоко-высоко.

Было странно и немного страшно идти на встречу с мёртвым человеком. Компьютер тщательно изучил все параметра мозга и точно воспроизведет реакции Ивана на внешние раздражители, его черты лица и голос, но это будет не он.

Ветта подошла к модулю с длинным регистрационным номером и коротким именем – Иван Доротея. Вздрогнула, услышав знакомый голос.

– Привет!

Сказано это было будничным тоном, будто Иван и не думал умирать.

Засветился один из экранов, и на нём появилось лицо. Очень похожее, но этот человек никак не мог быть Иваном.

***

Когда Ивану стало известно, что Ветта хочет с ним встретиться, не обрадовался, но и не огорчился. В этот момент он беседовал с двумястами новыми друзьями, обсуждая кое-какие нюансы нового закона.

Отключившись от форума, посмотрел на Ветту, наведя на неё видеокамеру. Она всё так же красива, но красота больше не трогала. Уже принял свою вторую жизнь такой, какая есть – без эмоций. В электронном мозге родилось несколько версий, объясняющих, для чего Ветте понадобилось встретиться. Из двести сорока вариантов выбрал два наиболее подходящие. Видимо, Ветта пришла расторгнуть брачный договор или поговорить. Заведомо ошибочные версии (Ветта намеревается пригласить его на день рождения, поздравить с успехами в работе) были отброшены в первые наносекунды.

Сразу выбрал тон разговора (дружеский, как во время последней встречи) и подобрал изображение для экрана.

При виде несостоявшейся невесты у него не кольнуло в сердце и не засосало под ложечкой. Подав изображение на экран, шагнул навстречу Ветте.

***

Люди мечтали о создании живого мозга. Миллиарды личностных модулей регистрационного компьютера ждали того момента, когда, когда их поместят в биомозги и они вновь станут полноценными людьми. Вернее, этого ждали не электронные носители личностей, желать они не умели, а их живые родственники.

Техномозг тем отличался от живого, что не имеет возможности (и желания) совершенствоваться. Словно застревает в развитии на последнем этапе жизни человека. Запоминает, обрабатывает информацию, но не развивается, как живая личность. Сохраняет личностные черты человека, использует знания так же, как и живой человек (даже намного эффективней), но не более того. Быстрей решит математическую задачу и построит цепь логичных рассуждений, но поставить задачу перед собой не сможет никогда. Машина всегда остаётся машиной, у нее нет целей. Никто не знал, приобретёт ли техноличность утерянные человеческие качества после того, как будет внедрена в биологический мозг.

А проблему Терминала Памяти нужно решать скорее, истёк срок запрета на работу с клонами. Теперь по законам можно клонировать людей и внедрять в мозг личностные модули Терминала Памяти. Кое-кто опасался, что это будет армия безжалостных и бесчувственных людей, которым нет дела до чужой боли, которые станут думать лишь о достижениях своих целей (которых нет у машин, но они обязательно появятся у оживших). Кто-то, наоборот, стоял на стороне клонов…

Иван хорошо помнил споры с Веттой. Это происходило ещё до командировки в лабораторию. Ветта была против снятия запрета, не хотела, чтобы клонов использовали для нужд людей, считала это негуманным и страшным. Ей казалось, что бесчувственные техноличности угробят мир. Возможно, в чём-то права, но Ивана это не расстраивало, он погрузился с головой в Проект и ему не до мелких земных делишек. Это были даже и не споры, Иван лишь пытался отмахнуться от нудной пропаганды гуманизма.

***

– Здравствуй, – сказала Ветта, увидев на экране лицо Ивана.

– Ты пришла поговорить? – тусклым голосом спросил монитор.

– Да.

– Говори.

Ветта на секунду растерялась, сбитая с толку его тоном.

– Тебе здесь плохо? – спросила, совладав с собой.

– В каком смысле? В смысле комфорта или ты говоришь о чувствах?

– И то, и другое, как ты себя чувствуешь?

– Никак. У меня нет чувств. Они мне не нужны, я от них не завишу. Можно сказать, что мне здесь комфортно. Питание тут бесперебойное, перепадов напряжения не бывает, всюду стоят стабилизаторы. А на случай аварии есть резервные аккумуляторы и две электростанции. Так что жаловаться не на что.

– Тебе не одиноко здесь без меня?

– Одиночества здесь не бывает. Нас тут миллиарды. Я уже познакомился кое с кем, ходим друг к другу в гости и обмениваемся информацией. Нам нужна информация для нашей будущей жизни. Когда мы снова станем людьми, у нас появятся новые желания и новые стремления, для осуществления которых нужно много информации.

– И что же ты собираешься делать, когда снова станешь человеком? – спросила Ветта.

– Жить. Работать. И никогда не умирать.

– Ты знаешь, о том, что скоро можно будет легально клонировать людей и использовать их для нужд Терминала Памяти? – спросила Ветта.

– Знаю, – ответил Иван.

Вдруг стало ясно – кроме того, что техноличность не умеет желать и испытывать эмоции, она (он? оно?) не умеет лгать. Главное, задать правильный вопрос. Как в поисковом сервере – чем точнее задан вопрос, тем быстрее ты найдёшь на него ответ. И вопрос созрел в её голове именно в этот момент – уж не за этим ли пришла?

– А кто был инициатором снятия запрета? Родственник человека, личностный модуль которого находится в Терминале Памяти?

– Да. Мнения большинства в этом случае не играло никакой роли.

– Тебя это не наводит ни на какие мысли? Что тебе известно об этом?

– Всех, кто сможет оплатить трансинкарнацию, вернут к нормальной жизни за счёт клонированных тел.

– А клонов кто-нибудь спрашивал? Хотят они этого или нет? Это такие же личности, у каждого есть шанс стать великим музыкантом или учёным.

– Их разум – это всего лишь побочный продукт, которому применения пока не найдено. И твой гуманизм – это просто слова. Искусственные люди для того и созданы, чтобы продлить нашу жизнь.

Ветта не нашла слов, чтобы возразить своему бывшему жениху.

***

Эту чудовищную ошибку надо было исправить. Таким людям не место на Земле. А ведь он не один такой, их миллиарды.

Не найдя другого способа, несколько минут спустя, сев в свой автомобиль, Ветта на полной скорости ворвалась в Терминал Памяти, и, сшибая тонкие перегородки, промчалась до сердца регистрационного компьютера. Подминая под себя незащищённые приборы, автомобиль врезался в головной компьютер и загорелся. В одно мгновение весь Терминал Памяти был объят пламенем.

Миллиарды техноличностей погибли, однако никто из них не жалел об этом, они не умели жалеть или любить, а, следовательно, и жить.

Апокалипсис был остановлен в зародыше. Никто из живых не пострадает от мёртвых. Никто из мёртвых не восстанет и не уничтожит мир своим бездушием.

Горизонт-парк

Мысль развеяться и посетить Горизонт-парк подкинул старший брат. Иван не желал никуда отправляться, но чтобы не спорить, поддался настойчивым уговорам. Андрей всё оплатил, и Ивану осталось только войти в кабину телепортера в Самаре и выйти из неё в бескрайней пустыне. Телепорты вот уже более сотни лет работали по всей Солнечной Системе, и каждый человек при том условии, что у него достаточно денег, имел возможность насладиться закатом на знойном Меркурии или посетить любой из обледеневших спутников Сатурна. Или оказаться в последнем земном парке, где еще сохранилась первозданная природа.

Иван никогда не видел ни неба, ни горизонта, ни, собственно, поверхности. Всю жизнь провел в нижних ярусах, где существуют (именно существуют, потому что жизнью прозябание в этих трущобах назвать трудно) лишь такие как он – рожденные, чтобы работать. Отдохнуть раз в году, и снова в клетку, вот их удел. Бедный Андрей, ради младшего брата он истратил почти все свои накопления.

Теперь Иван стоял на ровной желтоватой плоскости и с ужасом осматривал небо и горизонт, чёткой линией обозначивший место слияния двух стихий – воздуха и земли. Очень неуютно без надежной защиты стен и потолков. Хотелось забиться в какой-нибудь угол и провести там весь отпуск.

Чувство такое, будто стоишь в центре мира и имеешь полное право называться пупом Земли. Вернее, таким маленьким пупиком, слишком уж огромным оказалось небо, словно гигантской чашей накрывшее Ивана. Казалось, что эта чаша давит на плечи, что она сейчас расплющит его, как букашку (коих Иван никогда не видел, и смысл этого выражения понял лишь сейчас, когда почувствовал себя маленькой букашечкой).

По совету Андрея оделся очень просто. Высокие ботинки и лёгкий, но прочный комбинезон из пористого пластика, дающий телу свободный доступ воздуха. Весь день Иван ходил в одиночестве, раскидывая носками ботинок жёлтый песок. Песок разлетался в разные стороны и падал по закону притяжения двух тел. Иван размышлял над своим счастьем, которого больше никогда не будет. Закон притяжения двух тел на примере людей работает неправильно, сначала сближает, а потом раскидывает по разным точкам Вселенной. Иван пытался хотя бы на мгновение вернуть те чувства, которые испытал несколько недель назад. Но они ускользали, не желая возвращаться. И понял – счастье не может быть вечным, оно всегда мгновенно. Счастлив не тот, кто чувствовал себя счастливым, а тот, кто смог сохранить в себе эти чувства. Иван не смог удержать в себе даже клочка этого ощущения. Он рождён не для счастья, а для монотонной работы. Любовь не для таких. Сидеть за монитором в своем подземном бункере, высчитывать, сколько лайнеров упадёт с неба в ближайшие полчаса, вести статистику – сколько упало за прошлый день. В насмешку высоко в небе просвистел сверхзвуковой лайнер. Такие всё ещё использовались для перевозок крупногабаритных грузов, хотя люди давно привыкли перемещаться при помощи телепортеров. Лайнеры ненадёжны, часто падали. Иногда падающая машина успевала самоуничтожиться, но чаще сваливалась на густонаселённые районы. Верхние ярусы населены богатыми людьми, им приходилось платить за это довольно дорого – каждый день видеть солнце и быть готовым умереть в любую минуту. Говорят, что скоро лайнерам запретят летать, и тогда на Земле наступит порядок, но когда это будет, сказать никто не мог. В любом случае, до тех пор, пока это кому-то выгодно, люди будут погибать.

Иван стряхнул песок с рукава, посмотрел в синее небо, увидел, что солнце склонилось к закату, и вспомнил – надо спешить в коттедж на ужин. Не привык есть по расписанию, обычно бывало столько работы, что приходилось перебиваться всухомятку. Но сейчас, когда не нужно по 16 часов торчать у монитора – почему бы не поужинать вовремя?

Возвращаясь в корпус, решил, что лучше просидеть весь отпуск в номере, выходить на поверхность больше не будет. Хватит, натерпелся страху.

В столовой собрались все. Каждый сидел за отдельным столиком и, оградившись от всего мира, ел в одиночестве. Странная мысль при этом посетила Ивана – каждый, даже находясь в толпе, чувствовал себя одиноким человеком.

Ужин был синтезирован более чем удачно, но Иван воспринял его лишь как необходимый приём пищи. Съев всё, что подали (псевдобифтешкс, отварной картофель, и куриный бульон), запив молочным коктейлем, думал уйти в свой номер. В зал вошёл смотритель Горизонт-парка, одетый по-походному, чего не увидишь ни в каком другом уголке земли. Ботинки с вакуумными застёжками, уплотнённый комбинезон с электроподогревом и небольшой рюкзак за спиной. На верхнем клапане рюкзака небрежно лежал капюшон, откинутый с седой головы старика.

– Я прошу вас не расходиться, – густым басом сказал смотритель. – Все вы здесь собрались для того, чтобы отдохнуть. Те из вас, кто согласится на ночную пешую прогулку по Сахаре, запомнят посещение Горизонт-парка на всю жизнь. Кто захочет остаться и закупориться в своём номере до утра, поверьте, вы выбросили деньги на ветер, купив себе этот отдых. Горизонт-парк, – это клочок древней Земли, единственная на планете площадь, не застроенная до самых небес.

В зале почувствовалось оживление, раздались нервные смешки.

– Обещаю, что с вами ничего не случится, если вы не будете нарушать двух условий – отрываться от группы и отключать подогрев комбинезона. В первом случае мне придётся вас искать, а во втором вам станет очень холодно, потому что здесь сильные перепады температур. В древности вас разодрали бы хищные звери, но сейчас, кроме некоторых видов насекомых, в Сахаре ничего из живности не найдёшь. Через полчаса жду тех, кто согласен на небольшое путешествие, у главного выхода. Рекомендую экипироваться подобно мне. В гардеробе ваших номеров вы найдёте костюмы под литерой «А» – осенняя ночная пешая прогулка.

Смотритель Горизонт-парка, которого прозвали Отшельником, вышел из зала. Был он очень старым, но крепким человеком. Смотрителем проработал около семидесяти лет и все, кто видел его раньше, говорят, что с приходом старости становится всё крепче и крепче. Ему часто приходится использовать мускульную силу, о применении которой большинство землян давно забыли. А еще он всегда находится на свежем воздухе.

– А ведь и правда, – сказала толстая женщина в цветастом комбинезоне с верхнего яруса. – Чего нам тут сидеть? Мы здесь чтобы отдыхать, так будем отдыхать по полной программе.

– Да, вы правы! – заметил худенький мужчина, одетый в строгий комбез, вероятно, бизнесмен, как минимум хозяин небольшой компании.

«Вам-то легко рассуждать, – подумал Иван. – Вы привыкли, над вами всегда синее небо, не то, что у нас, кротов. Знали бы вы, какой страх поначалу испытывает человек, впервые увидевший небо!»

Иван был здесь единственный из кротов – жителей подземелья. Остальные оказались людьми состоятельными, жили в освещенных солнцем домах и не боялись открытого пространства.

Подумав, Иван согласился с Отшельником и с пухленькой дамой. Полежать на постели сможет и дома. Тем более что от тоски лёжа на мягком матраце не избавишься. Надо перебороть свой страх, иначе так и будешь бояться всего на свете. Поднялся, глянул на Пухленькую и на Тощего, которые, о чем-то беседовали, сдвинув индивидуальные столики. Все уже разошлись, а они будто забыли обо всем на свете. Может быть, это и есть счастье?

Иван вернулся в свой номер. Там, в нише стены, в небольших ящичках, находилось множество комплектов одежды на разные случаи. Без труда отыскал упаковку с литерой «А». К комплекту прилагалась инструкция – как и в какой последовательности всё это надевать. Несмотря на подробное описание и доступный язык, потратил минут двадцать. Непривычнее всего оказался рюкзак, очень долго возился. Рюкзак весил около десяти килограммов, Иван закинул его на спину с третьей попытки. Ощутив тяжесть, с завистью подумал об Отшельнике, старик при полной экипировке ходил лёгкой, воздушной походкой.

Рюкзак давил на спину, ремни резали плечи, и от этого каждый шаг давался с огромным трудом. Иван медленно передвигался по коридору подобно космонавту на планете с двойной силой тяготения. Остановился перед зеркалом и некоторое время изучал себя. Сгорбленный человечек со сморщенными лбом. Попытался выпрямить спину и стал выглядеть чуть солиднее. Расслабился, разогнал морщины, и увидел, что еще довольно молод и красив. А этот походный костюм светло-серого цвета ему очень даже к лицу. Штаны с многочисленными кармашками, нательная рубашка, куртка. Правильно Андрей говорил: зря на себе крест поставил, впереди жизнь, полная соблазнов. Улыбнулся отражению, запомнил выражение своего лица и двинул дальше, к месту сбора.

Когда все собрались у главного выхода, смотритель вышел и критически осмотрел каждого. Поправив рюкзак на спине Ивана, с улыбкой сказал:

– Вы готовы к нашему маленькому путешествию! – пересчитав подопечных, добавил: – Никто не отказался прогуляться со мной, и это прекрасно.

Открыл дверь и шагнул в темноту.

– Следуйте за мной.

…Тьма обволакивала со всех сторон. Ивану казалось, что он идёт сквозь плотный сгусток материи, замедляющей движения. С трудом передвигал ноги, с большим усилием поворачивал голову.

– Обратите внимание на небо, – сказал смотритель. – Уверен, что многим из вас не приходилось видеть ночное звёздное небо, ведь в больших городах освещение мешает этому.

Голос старика звучал негромко, гармонично вплетаясь в слабый шум поднимающегося ветра. Тихий посвист лайнеров нарушал идиллию.

Звёзды… Иван впервые увидел их не в качестве заставки на экране своего компьютера, а над головой. Светящиеся точки орбитальных станций и лайнеров почти не отличались от них, но намного быстрее передвигались, особенно последние.

– Впечатляющее зрелище, не правда ли? – спросил Отшельник, но никто не ответил.

– Это небо не упадёт на нас? – нервно пошутил стоявший рядом с Иваном Тощий.

– Не должно упасть, – сказал Иван. – Вот какой-нибудь лайнер запросто может свалиться на наши головы.

– Они снабжены системами самоуничтожения, – заметила Пухленькая. – Если что случится, то взрываются в воздухе.

Иван промолчал, не стал говорить, что чаще падающие лайнеры взрываются на земле, несмотря на все системы безопасности. Попробуй, объясни людям, что бесценные грузы пытаются спасти любой ценой. Многочисленные попытки вывести лайнер из пике приводят к тому, что система уничтожения включается уже почти у поверхности. Бывают, конечно, случаи, когда лайнер, чудом избежав катастрофы, выравнивает курс и добирается до места назначения. Но чаще всего, если воздушная машина сорвалась в пике, то это заканчивается потерей и транспорта, и груза.

Вскоре из-за горизонта выплыла Луна. Почти не изменилась с тех времён, когда все без исключения люди жили на Земле. Если не считать того, что там не осталось и сантиметра территории, не занятой человеком. Люди живут и на поверхности, и глубоко в недрах древнего спутника Земли. Землю застроили намного раньше. Заняли водные глади морей и океанов, спустились до самого дна, зарылись в верхние слои мантии. Поднялись выше облаков, обжили орбиту и после всего этого колонизировали Солнечную Систему. Постепенно все планеты с их спутниками, все астероиды превратились в подобие Земли, и всё это назвали Солнечной Империей.

Смотритель Горизонт-парка вёл их во тьму под покровом звёзд. Иногда останавливался, поджидая остальных, и снова продолжал идти вперёд. Когда все окончательно устали, объявил привал.

Шестеро спутников упали в песок, скинув с себя рюкзаки, а смотритель присел рядом на корточки и тихим голосом сказал:

– Я вам сейчас кое-что покажу. Вы такого никогда не видели и нигде больше не увидите. Однажды я нашёл электронную копию древнего фолианта и прочитал об интересном устройстве, с помощью которого люди на заре человечества поддерживали жизнь. В то время едва приручили огонь и стали пользоваться им, чтобы готовить пищу и согревать свои жилища. Сейчас вы увидите это примитивное устройство. Костер. Я долго искал описание и узнал, что наши предки сжигали в кострах деревья. Если кто из вас не знает, то деревья – это растения, которые жили на земле задолго до начала технического прогресса. В наше время из растений остались лишь несколько видов мхов, а в те времена растительная жизнь была разнообразной. Деревья – одни из самых высоких, толстые стволы поддерживали горение, и их применяли для костров. Я воспроизвёл точную копию костра по эскизу из прочитанного фолианта, заменив дерево современными горючими материалами с примесью запаха горящей древесины. Формулу запахов узнал, посетив арома-фонд, основанный две тысячи лет назад.

Рассказывая это, смотритель раскладывал на песке вынутые из рюкзака бруски.

– Почему дрова укладывают именно крест-накрест, не знаю, об этом нигде не написано. Возможно, это дикарский ритуал, а может, дерево так лучше горит.

Он достал из кармана портативный плазменный резак, поджёг нижние бруски, и вскоре пламя объяло всю конструкцию. Резкий, но приятно щекочущий ноздри запах стал растекаться вокруг костра.

– Когда-то огонь разжигали спичками, были такие… хм, штучки, маленькие палочки, с головками серы на концах. Сера разгоралась от трения… Что такое сера? Ах, ну да. Откуда вам это знать, вы же бизнесмены, а не химики… Ну, вам это и не нужно знать. Это такой элемент, который позволял разжигать огонь. В первых спичках использовалась сера, бертолетова соль и киноварь. Разгорались при соприкосновении этой горючей смеси с серной кислотой. Представьте, как это было неудобно, надо носить с собой целую химическую фабрику. Но для своего времени – настоящий прогресс.

– А раньше, я слышал, огонь разжигали трением? – спросил Иван.

– Чем только не разжигали, – смотритель улыбнулся. – И трением, и высеканием искр при помощи двух камней, и фокусированием солнечных лучей линзами. А по древней легенде огонь украл у богов Прометей, чтобы отдать людям.

Иван молчал, заворожено глядя на язычки пламени, облизывающие маленькие черные брусочки. Остальные тоже молчали и смотрели в огонь.

– Наверно, вы проголодались? – сказал смотритель. – Сейчас подогреем остывший ужин.

Склонился над рюкзаком, вынул из него несколько металлических трубочек, собрал из них треногу и установил над костром. К вершине подвесил сосуд с холодным ужином.

– Люди того времени не имели синтезаторов пищи и ели всё, что находили вокруг себя. Варили мясо животных и жарили плоды деревьев.

Ужин отдавал синтезированным запахом горящего дерева и от этого казался вкусней обычного. С едой расправились быстро. Вроде бы недавно ужинали, но этот почти природный аромат разбудил небывалый аппетит. Ах, какие гурманы были древние люди!

– А после еды курили и пили вино, – продолжил смотритель. – Аромат сигар я нашел, а поиски вина пока результата не дали. Насколько противный запах у сигар, я вам даже передать не могу, я его исключил из своего арома-фонда, от него болит голова и может сделаться дурно. А людям, знаете ли, нравилось. Представляю, как гадко пахли их вина. Но еда из настоящего мяса – это шедевр, за это нашим предкам можно простить многое. Жаль, что нам остались синтетические ароматы и ненастоящий вкус.

Смотритель сбил огонь с брусков, залил водой из бутылки и аккуратно сложил в рюкзак. Туда же последовала разобранная тренога и пустой сосуд.

– А завтра покажу вам павильон, где водятся хищные звери. Правда, они механические, но я не оставляю надежду найти останки настоящих зверей и клонировать их.

Где-то высоко прошелестел лайнер. Иван посмотрел в небо. Яркие звезды мерцали, как живые. А над горизонтом светилась узкая полоса, где-то там, вдали, начиналась застроенная жилая зона.

– Пойдемте, на сегодня все, – сказал смотритель.

Поднялись с песка и, довольные, побрели к видневшимся в темноте корпусам. Шелест лайнера высоко в небе чуть усилился. В него добавился резкий посвист.

– А это правда, что лайнеры часто падают? – спросил Тощий.

– Правда, – ответил Иван. – Так часто, что стали искать новые способы перевозки грузов. Скоро лайнеры снимут с линий, их заменят телепортеры, но пока не удаётся создать порт большой мощности.

Смотритель остановился и задрал голову вверх.

– За время существования Горизонт-парка здесь упало семь лайнеров, – заметил он. – Далеко отсюда, вон там, – махнул в сторону светившегося горизонта. – Ничего страшного, на другой день приезжает команда уборщиков и за полчаса собирают обломки.

– А если упадёт на нас? – встревоженным голосом спросила Пухленькая.

Смотритель промолчал, глядя в небо. Иван пожал плечами.

– Тогда мы умрём, – просто сказал он.

Двинулись дальше и через пять минут дошли до корпусов. Смотритель остановился перед входом.

Посвист далёкого лайнера резко изменился. Все замерли и, закинув головы, стали смотреть вверх. Через несколько секунд Иван увидел лайнер. Огромная махина вывалилась из глубины неба и стремительно приближалась. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, где упадёт машина.

В одно мгновение в голове галопом пронеслось стадо мыслей. Торопились, мешали друг дружке. Все перемешалось – брат, девушка, которую любил, нижние ярусы, черное звездное небо, яркое пустынное солнце и светящаяся полоска горизонта, за которой начинается жизнь. Там – жизнь. Там, а не здесь. Там, в подземных трущобах. Как хочется туда. Туда, где можно жить в коконе своего одиночества, без любви, без ничего, просто жить! Здесь через несколько мгновений в живых останутся лишь тараканы, они ядерную войну переживут, им все нипочем.

***

Система самоуничтожения всё-таки сработала, но, как обычно, слишком поздно. Взрывной волной снесло все постройки. Пламя растеклось по поверхности. Горизонт-парк, последний заповедник дикой природы, перестал существовать.

Страх

как

норма

жизни

Timor est emendator asperrimus²

Целый день мы с Лехой бродили по городским развалинам. Это был заброшенный район, здесь уже лет двести никто не живёт, и мы любили шариться по этим необжитым местам. Люди не сами ушли отсюда – нет, их грохнули другие люди. Ведь раньше постоянно воевали. Убивали друг друга почём зря и совсем не умели бояться.

Над нами висело тяжёлое осеннее небо, но дождя не было. Несколько раз вроде начинал накрапывать, но не более того. До вечера блуждали по улицам, заросшим травой, изредка встречая диких кошек и собак. Я всё больше молчал, а Леха трещал без умолку. Рассказывал о всякой чуши – увидит что-нибудь, вспомнит историю, абсолютно не относящуюся к увиденному, и начинает трещать. И ещё он умел задавать вопросы, на которые я никогда не смог бы ответить, даже если бы получил два высших образования. Или наоборот, спрашивал такое, о чём должен знать и пятилетний ребёнок.

– А правда, что раньше люди не боялись? – спросил Леха, глядя вслед убегающей вдоль улицы собаке. – Как-то не верится.

– Наверно, – ответил я. – Я не знаю. Слышал от деда, что люди лет триста назад были другими. Не познавшими страха.

– Как можно – не бояться? – Леха в своём репертуаре. – Страх – это жизнь.

– Вот и померли все. Без страха-то.

Мы шли мимо огромного дома, обнесённого гигантской каменной стеной. Раньше здесь жили богатые люди, а сейчас здание смотрит на мир пустыми глазницами окон. Внутри давно уже ничего не осталось, кроме голых стен – мародёры времен последней войны всё растаскали. Высокий забор в некоторых местах разрушен, и уже не защищает дом, в котором больше никто не живёт.

Что нас здесь привлекало? Не знаю. Интересно бродить по этим старым улицам и представлять, что когда-то по ним ходили другие люди. Наверняка они были похожи на нас. Разве что бояться не умели, что и привело их к гибели.

– Сань, а собаки тоже боятся? – спросил Леха, когда дошли до конца забора, больше напоминавшего крепостную стену.

– Наверно, – ответил я и провел рукой по шершавой бетонной стене. – Но не так, как мы.

– А как?

Нет, Леха меня с ума сведёт! Всего лишь на два года младше, а вопросы из него сыплются, как из пятилетнего! И – главное – как отвечать на такие вопросы? Как боятся собаки? Как боятся люди?

– Лёх, отстань, а? Откуда я знаю, как боятся собаки? Берут и убегают!

– А почему люди не убегают, когда нужно бояться? Почему сидят и дрожат от страха?

– Задолбал! Откуда мне знать? Так положено. Традиция такая. Нужно бояться. Страх – это жизнь! Отстань, а?

Леха обиделся и замолчал. Мне даже стало его жалко. Все-таки неплохой малый, я, кроме него, почти ни с кем не общаюсь – сверстники совсем отупели на дурацких сериалах. А Леха – умница, всегда пытается докопаться до сути вещей, хотя иной раз это его качество меня бесит.

– Ладно, Леха, не обижайся! – я хлопнул товарища по плечу. – Ты задаешь такие вопросы, которые ставят в тупик даже взрослых.

– Похоже, взрослых мои вопросы иногда даже пугают, – грустно ответил он.

Я промолчал.

До вечера почти и не разговаривали. Так, перекидывались двумя-тремя фразами, и разговор снова затухал. Прогулявшись по одной улице, свернули на другую и прошли до конца, а потом вернулись. Перед нами лежала пустошь километров в пять шириной. А за ней начинался город. Нормальный город, с электричеством и канализацией, с удобными домами, школами и больницами.

Почему одни районы города разрушены и заброшены, а другие остались обжитыми, никто точно не знал. Или не хотел знать. Прошла война, кто-то кого-то убивал. Кто с кем? Кто кого? Сплошная неизвестность. Очевидно, наши победили, но кем были наши и кем не наши в этой войне? Та ещё загадка.

Вернувшись в город, мы разошлись по домам. У Лехи небольшая семья – он, старший брат и мать. Об отце никогда не говорил, а я и не спрашивал – если человек не хочет о чём-то рассказывать, то и нечего в душу лезть. Скорее всего, родителя забрала полиция страха, или погиб под колёсами автомобиля.

Дома всё как всегда. Отец читал газету, мать смотрела телик, а бабка сидела в углу и что-то бормотала. С полгода как свихнулась и с тех пор несёт всякую чушь, особенно после пятиминуток страха.

В ящике шёл дурацкий женский сериал – кровища лилась рекой, а мать сидела перед экраном и не могла оторваться. Отец почти неслышно листал электронный «Вестник страха». Я, чтобы не мешать, тихонько переоделся и сел за стол, на котором меня дожидался холодный ужин.

Как раз успел доесть жареную картошку, когда пискнул сигнал, оповещающий о том, что сейчас начнётся пятиминутка страха. Бабка подпрыгнула на месте и беспокойно заёрзала на стуле, отец неспешно сложил газету-букридер и пересел на диван, мать отключила телевизор и подсела к нему. Я остался сидеть на стуле – покрепче схватился за него обеими руками – хотя, в сущности, какая разница – всё равно на полу окажешься.

Ещё один короткий сигнал – и на меня навалился приступ панического страха. Перед глазами поплыл коричневый туман, ногти впились в стул с такой силой, что показалось, будто пробили пластик насквозь. Страх заполнил меня, словно я был кувшином, а он водой. В итоге я отключился – каждый раз происходит одно и то же.

Очнулся в луже собственной блевотины – нужно было пораньше пожрать. Картошку жалко – с отцом волокли два мешка от самого рынка на своих горбах. Поднявшись, увидел, что мать с отцом тоже приходят в себя. Бабка ползала по полу, подметая его седыми растрепанными волосами, и мычала.

После пятиминутки страха ничего не хотелось, лишь бы доползти до кровати и спать, спать. Уже положив голову на подушку, вспомнил недавний вопрос Лехи. Зачем люди боятся? А вот хрен знает зачем! Надо – вот и боятся. Каждый день по пять минут. Пять минут страха продлевают вашу жизнь на полчаса, – это говорят везде, и по радио, и в ящике.

Ночью, как обычно после сеанса страха, снилась муть – всю ночь не то от кого-то убегал, не то за кем-то бежал. Утром, проснувшись, услышал бабкин крик – после вчерашней пятиминутки началось обострение.

– Они питаются нашим страхом! – орала бабушка, бегая по комнатам. – Жрут наши чувства! О! О! Вы чувствуете пустоту? Вы пустые куклы, они выпили ваш страх!

Ей кажется, что над нами кто-то есть, кто-то, кому необходимо, чтоб мы боялись. Существо, которое питается чувствами людей, их страхом. Раз боимся, то, значит, это кому-то нужно. Ну, я-то знаю для чего – чтобы жить. Нет, что ни говори, а у бабули с каждым днём крыша съезжает всё дальше и дальше.

Мать с отцом всё же угомонили её, вкатив полкубика успокоительного. Бабка уснула, и отец перенес её в спальню. Позавтракали, отец с матерью ушли на службу, а я со спящей бабулей остался дома.

Недавно закончил школу, на работу меня ещё не брали, пока не оформлю все документы, вот и отдыхаю. Целыми днями предоставлен сам себе, если, конечно, не приходится ухаживать за бабулей.

Не успел помыть посуду, в дверь позвонили. Конечно же, это Леха, больше никто не приходит. Открыл и увидел, что он сегодня очень странный. Таким был, когда нашёл в старом городе остатки скелета, одетого в броню, когда увидел, как двое полицейских волочили по улице молодого парня. Никак Леха снова увидел ещё что-нибудь пугающее. Или очень интересное.

– Доброго страха! – поприветствовал я.

Впустил товарища в квартиру, и тот молча прошёл на кухню.

– Ну, чего там ещё нашёл? – спросил я, заваривая чай.

– Долго рассказывать, – ответил Леха, и снова погрузился в молчание.

Выпили по чашке чаю.

– И сколько молчать будем? – сказал я, налив ещё по одной.

Леха поднёс чашку ко рту и произнёс в неё, будто в микрофон.

– Сань, ты когда-нибудь пробовал не бояться?

Я аж поперхнулся чаем. Не бояться? Пробовал ли я не бояться? А пробовал ли я не дышать? Совсем сбрендил! Не старый хрыч маразматический, а шестнадцатилетний пацан. Головой ещё думать и думать, а она, похоже, уже перестала работать.

– Дурак, что ли? – я поставил чашку на стол. – Как это – не бояться? Во время пятиминутки не бояться?

– Есть люди, которые даже во время пятиминуток не боятся, – Леха все продолжал заглядывать в свою чашку, будто там интересное кино показывали.

– Ладно гнать-то! – я отодвинулся от стола, развернулся и включил плеер.

Музыка ворвалась в помещение жесткими гитарными рифами, пропущенными через дисторшен. Отец говорил, что лишь народная музыка способна пережить тот хаос, который царил здесь лет двести назад. И действительно, гитарам уже незнамо сколько веков, а вся эта электроника их так и не заменила. Из народных мотивов любил больше всего песню «Шашкою своею рубит в фарш врагов», правда, за шумом визжащих гитар слов там не разобрать.

– Сделай потише, – проорал мне в ухо Леха. – Не люблю такой музыки.

– Что ты вообще понимаешь в народной музыке! – я убавил громкость. – Это очень старинная песня. Говорят, ей не одна сотня лет.

– Да знаю я. – Леха сделал кислую рожу, будто лимонов объелся. – Даже слышал один из первых вариантов. Мне отец давал послушать. У него такая штука старинная была.

– Патефон?

– Нет, патефоны вообще в каменном веке были. Тоже плеер, но музыка на дисках записана, а не на кристаллах. А песенка та мне намного больше понравилась. Там гитар и вовсе нет, и даже слова другие, хотя мотив тот же. – Леха напел, жестоко фальшивя. – Прилетит к нам волшебник, в голубом вертолете, и бесплатно покажет кино.

– Чушь какая-то! – фыркнул я. – Волшебников не бывает! А голубые вертолеты, между прочим, используют спасатели, а не кинопрокатчики. И вообще, кто тебе кино бесплатно покажет? Так я и поверил. Заманят куда-нибудь и запугают до смерти.

– Да в том-то и дело, что тогда люди не боялись, Вот ты пробовал не бояться? – Леха снова затянул свою бодягу.

– Как можно не бояться, когда страх тебя насквозь пропитывает? – меня аж злость взяла от этой тупости. – А главное, зачем не бояться? Ведь известно – пять минут страха удлиняют жизнь на полчаса.

– Скорее укорачивают, – тихо сказал Леха. – Расшатывают нервы.

– Совсем сдурел что ли? – с негодованием спросил я и наизусть прочитал из школьного цитатника. – Страх укрепляет нервы и поддерживает тело и дух в должной спортивной форме.

– В том-то и дело, что мы ошибаемся, – да, если Леха себе что-нибудь в голову вобьет, то выбить очень трудно.

– Кто – мы? – я разозлился, меня поражает вот это свойство некоторых людей, отвечать за всех сразу. – И в чём ошибаемся?

– Мы – это мы. – Леха опустил глаза в чашку с чаем. – Все мы. Ну, не смогу тебе объяснить, у меня слов не хватит. Давай тебя кое с кем познакомлю, и тебе всё объяснят.

– Ты никак в секту вляпался? – настороженно спросил я.

Леха отрицательно замотал головой.

– Н-нет… вчера встретился с одним знакомым моего отца. Давно друг друга знали, еще когда папа с нами жил.

– Твой отец тоже пытался не бояться? – это мне очень не понравилось. – Его за это забрали?

– Н-не знаю, – Леха покосился на дверь.

– Там только бабка, – заметил я. – Сегодня вообще ничего не соображает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Homo terminus – человек конечный, или ограниченный (лат).

Вернуться

2

Страх – суровейший исправитель (лат).

Вернуться