Феликс Мухоморов
Необыкновенные приключения обыкновенного подкаблучника, или Почему овцы ходят за козлами

Глава 1. Из записок пастуха: за козлами ходят только овцы

– Простите! – робко попытался я обратить на себя внимание пробегавшей мимо меня миниатюрной официантки с наостро[1], подобно двум воронёным ятаганам, точёными бровками.

Энергичная и явно уже наученная жизнью знать себе цену юная леди, вскользь мазнув цепким, будто пропущенным сквозь цейсовскую оптику, взглядом из-под левой, деловито насупленной бровки по мне и окружающему меня в радиусе полуметра пространству, не сочла увиденное достойным снижения скорости своего тщательно выверенного перемещения.

Оно и понятно – простой, отчётливо пахнущий замкадьем российский инженер в грошовых джинсах из киргизской вискозы…

– Простите! – повторил я уже более настойчиво, сунувшись к паре о чём-то оживлённо спорящих неподалёку от барной стойки молодых людей в униформе заведения, – где здесь начальство?

– Официанта подождите, – вяло отмахнулась от меня, как от назойливой, но безвредной мошки та, что слева, скомканным в руке листом бумаги.

– Ты свои записи себе в ж… засунь! – не обратив на меня ни малейшего внимания, брызнул слюной ей в лицо тот, что был от меня по правую руку. – Доказывать вспотеешь!

Сами понимаете, стрелка моей если не симпатии, то, как минимум, эмпатии была мной ожидаемо обнаружена склонившейся азимутом влево. Во-первых, девочка[2], а во-вторых, она хоть как-то меня заметила.

– Лежать, морду в пол! – рявкнул я неожиданно даже для самого себя цитату из «Брата», быстро приблизив ротовое отверстие прямо к поросшей белёсым пушком дырочке левой ушной раковины оскалившего на собеседницу довольно недёшево ухоженные, надо отметить, зубёшки того, что был справа.

«Хм… – одобрительно заворочался внутри меня мой внутренний, – вот ведь можешь, когда захочешь».

Тот, что был справа, тут же споткнулся на полуслове, зачем-то вдруг слегка присел в коленках и, негромко пукнув, повернул-таки наконец голову в мою сторону. И немо выпучил на меня глаза.

Уверен, что ничего, оправдывающего его спонтанную капитуляцию, он во мне не увидел. По крайней мере, в моём экстерьере.

«Так ты что, уже на меня не дуешься?» – радостно приветствовал я возвращение своего внутреннего в наш с ним эфир.

«Дуюсь ещё», – лаконично возразил внутренний и снова ушёл в себя. То бишь, в меня. Нарыл там, понимаешь, внутри меня катакомб.

– Чего разорался, мужик? – невозмутимо покосилась на меня та, что слева. – Набрался? Выход показать?

– Ах, если бы… Собственно, я здесь примерно за этим, но нет же!.. Где тут начальство, спрашиваю я Вас, юная леди, повторно, коли Вы с первого раза услышать не соизволили?

– Юная кто?.. Хм… Ну, раз уж так приспичило, я – тут начальство, – произнесла она, ловко материализовав буквально из воздуха и тут же прикрепив себе на правую лямку тщательно отглаженного фартука бэджик с надписью «Администратор зала», – давайте кратенько, мужчина, мне тут некогда…

– Вы шутите? – Удивился я искренне. – Разве не он здесь директор? – кивнул я в сторону того, что был только что справа, а сейчас, молниеносно очутившись метрах в пяти от нас, выразительно тыкал в меня пальцем, что-то оживлённо излагая в кое-что повидавшее, судя по помятой, а местами и будто пожёванной форме, левое ухо коротко стриженого крепыша.

– Где директор? – в ответ не менее искренне удивилась она и начала осматриваться по сторонам.

– Ну а кто, как не директор, может приказать администратору сунуть себе в… э… интимное… э… скомканный лист бумаги? Это же… как минимум… э… негигиенично… – промямлил я, чувствуя, как мои щёки начинают гореть огнём смущения.

– А, вот Вы о чём! – усмехнулась она, с некоторой долей любопытства наблюдая цветовые метаморфозы, происходящие с моим лицом. – Успокойтесь, это – не директор. Это – непутёвый сынок нашего… короче, не Ваше дело, мужчина! – она сделала едва заметный жест пальцами правой руки, и крепыш, тут же потеряв интерес и ко мне, и к сынку их не моё дело кого, повернулся к нам спиной и отправился вразвалку куда-то по своим крепышовым надобностям, – чего хотели-то?

– Чтобы мне успокоиться, юная леди, надобно сначала разволноваться, а я не люблю это дело. Хотел я столик. Собственно, его я и продолжаю хотеть. Что ещё можно желать в такой день в таком месте? Видите ли, у нас с моими старыми друзьями всякий раз, как я приезжаю сюда, обычай…

– Ходить в баню, знаю, смотрела. Так туда и идите! – резко прервала она меня, – мужчина, все столы расписаны по брони! У нас в сезон за сутки-двое принято столики бронировать. Раньше надо было думать! Всё, мне некогда!

– Так Вы ещё и неграмотная? – послал я ей вслед внятно прицеленную последовательность акустических волн. Аккурат в затылок, между двух её нежно розовых на просвет ушек.

– Чего? – обернулась она недоумённо на ходу.

– Не чего, а что, – ответил я, – столик, имя существительное, именительный падеж. Я его неделю назад забронировал. Итак, что больше, неделя или сутки-двое? Арифметика, второй класс начальной школы.

– Я Вас не понимаю. Обратитесь к официанту, он Вас проводит к Вашему столику.

– Окей. Вы и обратитесь, пусть проводит.

– Я не понимаю.

– Я заметил. Причём, Ваше непонимание носит отчётливо систематический характер. Итак, Вы предлагаете администрировать процесс мне? Тогда и вознаграждение за этот труд я попрошу выплатить тоже мне. Наличными можно? Авансом желательно.

– Я не пони… кто Ваш официант? – требовательно вопросила она, снова приблизившись ко мне.

«Вы не пони? – передразнил её мой внутренний, оживлённо вынырнув откуда-то из моих глубин. – А как правильно называется ваша порода?»

«Да погоди ты ёрничать, – одёрнул я внутреннего. – Девочка, как-никак».

– Кто наш официант? – не менее требовательно спросил её я.

– Вы что, не знаете официанта, обслуживающего Ваш столик? – прозвучало довольно искренне.

– Не имел чести быть представленным! Не соизволите ль восполнить сей пробел, сударыня? – потребовал я.

– Э… а какой у Вас столик?

– Наверное, заждавшийся меня. А у Вас?

– Так, мужчина, мне тут некогда с Вашим юмором…

– Это всего лишь ирония[3], девушка. Итак, что с моим столиком, который я забронировал неделю назад?

– Номер столика мне назовите, мужчина!

– Вы мне его пока не называли, женщина!

– Я не пони… так… у нас же всё записано! – осенило её наконец.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, она ринулась к стойке бара и, довольно-таки аппетитно перегнувшись, вытащила откуда-то потрёпанный журнал.

– Как, говорите, фамилия?

– Я её не называл. А вот мой номер телефона, – ткнул я пальцем в страницу. – Видите? Итак, столик имеет номер… 69. Хорошее число, мне нравится.

– Так занимайте!

– Так освободите его сначала! Нам что, на головы той пары садиться? Вторым ярусом?

– Каким ярусом? – вопросила она непонимающе, посмотрев наконец в нужном направлении. – А! Поняла… сейчас разберёмся… Света!

Откликнувшаяся на позывной «Света» девушка, немедленно подбежав к начальнице, сразу же бойко что-то начала той втолковывать, будто уже была в курсе, в чём смысл моей претензии. Может, по губам умеет читать?

«Где там Света? Скорее, Сайёра, – проворчал изнутри меня мой внутренний. – Интересно, на каком языке они сейчас находят понимание?»

«Тебе не всё равно?» – буркнул я рассеянно, с интересом ожидая развития ситуации.

– Всё ясно, мужчина! – вперив в меня укоризненный взгляд, заявила администратор спустя минуту. – Только время у нас отнимаете! Просто Ваш друг явился раньше Вас и занял ваш столик. Идите и присоединяйтесь наконец.

– Как её настоящее имя? – почему-то пришло мне в голову спросить, – Сайёра, правда?

– А… откуда Вы знаете? Вы что, с ней знакомы?

– А не скажу. Сие пусть будет тайною великою. Дело в том, юная леди, что трое из пяти моих друзей, коих я столь жажду лицезреть и с коими мечтаю тут нажраться, встретились на станции метро всего пару минут назад, о чём мне только что сообщили. Там они втроём ждут ещё двоих с минуты на минуту. То есть, будут все пятеро здесь минут через двадцать, не ранее. Пока я Вами понимаем в достаточной степени?

– Что-что мы понимаем?

– Столик. Одна штука. Давайте попробуем уложиться в упомянутый мной только что промежуток времени. Полагаю, Вы сумеете сконструировать новую реальность, в которой самозванцы отваливают, а столику быстренько возвращают девственную свежесть. Да, и можете сразу принести извинения за причинённые неудобства в виде шести кружечек свежего прохладного пивка.

– Ага, ща! Шнурки вот забыла погладить. Так, идите за мной! – произнесла она безапелляционно, решительно двинувшись в одной ей ведомом направлении, безошибочно меняя галсы и молниеносно огибая постоянно возникающие по курсу препятствия.

Я осторожно потопал за ней, то и дело вежливо уступая чему-то или кому-то дорогу.

Временами я просто чудом уворачивался от несущегося мне в голову подноса с невесть как умудряющимся не упасть графином водки с отражающимися многократно в его гранях мутно ошалелыми глазами обложенной кольцами наспех маринованного лука слабосолёной селёдки.

Вдобавок, мне приходилось постоянно аккуратно переступать там и сям торчащие в проходе ноги.

Что поделать: действительно, сезон, и место очень популярное.

В результате я, разумеется, от неё отстал.

Когда я наконец дошёл до места, администратор чуть не обнималась с верзилой, сидевшим за забронированным мной столиком.

– Вот видите! – заявила она, завидев меня рядом. – Всё норм! Обнимите друга!

– У кого «всё норм»? – Не понял я. – Ваш друг, Вы его и обнимайте! Мне бы столик в порядок при…

– А, это ты, чёли? – прервал меня верзила, икнув и глянув на меня подчёркнуто вскользь тем самым способом, что принято именовать незамысловато: бегло смерил ничтожество взглядом. Как несомненно уточнил бы Эрик Бёрн[4], мясо сходу оседлало позицию «сверху вниз». Без моего приглашения, если кому-то это интересно вообще.

Судя по повисшей паузе, мой экстерьер мясо не впечатлил.

– Ну всё, мальчики, я побежала, – донеслось до меня откуда-то уже издалека, – делайте заказ, мы тут не скамейка в парке для стакана томатного сока…

Спустя пару секунд вялого созерцания окрестностей оно, как бы вспомнив о моём существовании, протянуло-таки, не глядя больше в мою сторону, свою мясистую, ухоженную, с аккуратно оставленной и даже, кажется, отшлифованной половинкой миллиметрика на каждом ногтике, ладонь.

Я рефлекторно протянул в ответ свою.

«Ну ты и раззява! – заорал вдруг внутри меня мой внутренний, – ты что, не видишь, кто перед тобой?!»

Тем временем туша цапнула протянутую мной ладонь за самый её край тем самым изуверским, свойственным некоторым скрытым садистам подленьким способом, за пальцы, не дав моей ладони ответно охватить свою полностью.

Сжимая мои пальцы в трубочку, оно намеренно причиняет мне ощутимую боль незаметно для окружающих.

И ухмыляется.

Мол, что ты мне сделаешь.

Ты сам виноват.

Это ты, ботан, по-мужски здороваться не умеешь. Я же не виноват, что у тебя ладошки такие хлипенькие.

– Больно! – незамысловато и внятно констатирую я. – А за боль отомщу, когда шанс отыщу.

– Чё?

– Оно меня услышало. Я констатировал факт: оно достигло своей цели причинить мне боль. Мне действительно больно. Как говаривали в средневековье, чем медленнее иезуит мыслит, тем короче его жизненный путь.

– Иезу… ты о чём, чучело?

– С чучелом общайтесь в ванной комнате – на мне зеркала не наклеены. Я о том садистском способе причинять боль другому человеку, неожиданно охватывая и сжимая ладонью его четыре пястно-фаланговых сустава, отработанность которого оно сейчас продемонстрировало. В этот раз оно наконец-то подвернулся я. Увы. Сегодня звёзды не на стороне оно.

– Ты чё?.. я не понял, ты чё, жалуешься, чёли?

– Нет, что оно. Я сдаю оно с потрохами. Кстати, на «ты» я только с умными людьми.

– Не понял… чё-чё ты там кому сдаёшь?

– Для начала, очередной спутнице оно. Теперь, когда мужчины, с которыми оно здоровается в её присутствии, продолжат выражать каким-либо способом своё неудовольствие процессом, она будет знать, что дело отнюдь не в физических данных оно, а совсем наоборот, в проблемах с его психикой.

– Чё? Надо же, борзая моль! Ну-ка – ну-ка, насекомое, чё ты там пропищал про мою психику?

– Боря, может, нам лучше?.. – попыталась проявить своё женское, примиряющее начало его спутница.

– Да заткнись ты, бл…[5] – грубо перебил свою спутницу верзила. – Не мешайся в мужской разговор! Закажи себе что-нибудь выпить там подороже. И мне тоже. Этот терпила заплатит… Так чё ты там бл… утверждаешь, у…к[6]тощий?

– Оно мне льстит. Это не я утверждаю. Опасная в социальном плане повторяемость аномальных отклонений психосоматического плана у людей, открыто демонстрирующих свою склонность к садизму, регистрируется с наводящим на размышления постоянством у подавляющего большинства исследуемых. Не мной, замечу, а профессиональным медицинским сообществом у долговременно наблюдаемых им пациентов.

– Чё ты там бормочешь? А, я понял! Нарываешься? Типа, борзый тут на центряке?

– Да что оно? Борзый, как оно, враг мой незваный, изволило выразиться, тут, кроме оно, не я, а… навскидку… ага, например, медицинский журнал Scalpel. Недавно я встречал одно из подобных исследований в ноябрьском номере 2020 года этого британского издания. Оно читает по-английски?

– Ну всё, ты достал, глиста! Ща я сделаю из тебя бифштекс. Пойдём-ка выйдем.

– Бифштекс из гельминта? Хм… чтобы оно знало, beef steak – это кусок говядины по определению. А говяжу тут отнюдь не я.

– Да ты чё?! Да ты у нас умник? – спросило мясо, угрожающе нависая надо мной всеми своими полутора центнерами, как минимум.

– Определённо нет. Умник я точно не у оно и не у оноподобных, осмелюсь я взять на себя ответственность аргументированно утверждать, ибо, оценив вероятность обнаружимости какой бы то ни было связи между моим нынешним уровнем интеллектуального развития и парнокопытностью демонстрируемой оно модели социального поведения, я не то что каузации, даже корреляции, мало-мальски достойной внимания, ни в первом, ни во втором, ни в последующих вероятностных порядках не нахожу и намёка на повод заподозрить.

– Чё-чё ты сказал? Ну, ты достал… Так, короче, я сказал, подпрыгнул и пошёл за мной!

– Оно что, канал «Агрокультура» никогда не смотрело?

– Чё?

– Животноводы утверждают, что за козлами овцы ходят.

– Чё ты сказал?

– Оно услышало. Адрес оно само найдёт или?..

– Чё-чё за адресок?

– Адрес ближайшего спортзала для тех, кто силой желает помериться с равными себе в возрастной и весовой категориях. На додзё, татами, ринге или в октагоне, неважно. Кстати, спасибо Маге!

– Чё?! Какому такому Маге?

– Ну, или человеку, носящему другое имя, но той же весовой и возрастной категории, которого оно так боится. Ибо, если оно в спортзале этого человека найдёт и поведёт себя также, как со мной здесь, тот человек нюх оно вкратце отаппроксимирует намного ближе к точке пересечения кривых самомнения оно и реально располагаемых оно возможностей.

– Ну всё, у…к, ты меня достал. А ну, пошёл за мной!

– В который раз уже?

– Чё?

– В который раз уже «ну всё, я оно достал»? По-моему, в третий? Или в четвёртый? Как оно предыдущие-то разы пережило?

– Ну всё, у…к, ты меня достал! Или идёшь за мной, или я тебя прямо здесь отму…ю[7]!

– В пятый раз? Оно это серьёзно? Ну и кто после этого у…к?

– Ну всё…

– Я в шестой раз достал? – перебил я его. – Какое оно легкодоступное. Кстати, да.

– Ё… чего да?

– Предпочитаю, чтобы оно попыталось осуществить свои преступные намерения нарушить закон[8]здесь, под видеокамерами и на глазах сотни свидетелей.

– Да… да ты чё… ты не мужик чёли? Короче, ты ссыкло! Да я тебе, уроду, ща бошку оторву и ничё мне не будет.

– Упс. А вот и племяшка дяде звонит и звонит, дозвониться не может. Может быть, дядя ответит? Связь вот-вот прервётся, а дядя тупит и тупит.

– Чё?

– Батарея, говорю, разряжена. Ну вот, сбросила звонок племяшка. Так ей тот подаренный дядей мышонок понравился, что оно в поезде у другого ребёнка украло. Красть у ребёнка оно считает достойным мужчины поступком?

– Да я… да ты откуда зна… да я тя ща на части тут порву…

– Подобная самоуверенность не может не удивлять. Заявляю, что я очень серьёзно воспринимаю угрозу моей жизни, которую оно сейчас при свидетелях высказало. Кстати, мужик в понимании моего оппонента – это ведь определённая ступень в иерархии отбывающих наказание подопечных пенитенциарной системы, я не ошибся? Давно оттуда?

– Чё?

– Я спрашиваю, правильно ли я понял, что оно из тех сидельцев, что вставших с той или иной степенью искренности на путь исправления и сотрудничающих с администрацией заключённых зовут «мужиками»?

– Чё? Да ты…

– Понятно. Выполз по УДО и айда снова Фемиду на прочность испытывать. Вот и посмотрим в зале суда, кто из нас ссыкло. Один из нас двоих будет смело в глаза присутствующим смотреть и правду говорить, а другой станет трусливо лгать. Понимание, кто будет первым, а кто вторым, начинает зарождаться внутри черепа?

– Чё? Да ты чё… ты откуда такой борзый?

– Наряду оно будет чёкать. А они своё видение ситуации ответно изложат. – Улыбнулся я понимающе. – Там работают люди, специально обученные определять, кто и где борзый. И арсенал в патрульном автомобиле кое-какой имеется для приведения в чувство последних.

– Да ты…

– Тыкалка не выросла мне тыкать. Дознавателю оно потыкает, – перебил его я снова, – если смелости хватит. Но ведь не хватит. Одно дело, ботана с виду безобидного и явно уступающего в весовой категории трусливо задирать, а другое – отвечать за свои слова и поступки.

– Чё? Какому дознавателю? Лан, ты это… короче, далеко не уходи, – поднялся он с места, – я пойду отолью.

– Сайёра, клиент не расплатился, – произнёс я вполголоса в сторону официантки, вовремя мелькнувшей неподалёку.

В этот раз я проигнорирован ею не был.

Скажу больше: метрах в пяти позади молниеносно преградившей путь попытавшемуся улизнуть верзиле хрупкой девушки вдвое меньшего, чем он, роста с остро наточенными чёрными бровками невозмутимо вдруг материализовался тот самый с обманчивой флегматичностью жующий жвачку коротко стриженый смуглый крепыш.

– Я… это… в туалет – верзила завертел головой, – а где моя Галя?

– Ваша спутница покинула наше заведение несколько минут назад. Сначала расплатитесь за заказ, потом идите, куда хотите.

– Да вон, братишка мой заплатит, – кивнул он в мою сторону.

– Тот человек заказа не делал. Вы будете платить или отказываетесь?

– Ну ты чё, отлить мне не да… – кратко пересекшись взглядом с коротко стриженым крепышом, верзила вдруг осёкся и полез в карман, – и чё там натикало?

– Вот счёт.

– Скока-скока?! Да я за такое бабло… вот… сколько есть, – верзила достал из кармана брюк горсть смятых банкнот вперемежку с мелочью.

– Этого недостаточно.

– Блин, бумажник дома забыл. Братиш, добавишь, да? – полуобернулся он ко мне через плечо.

– Бумажник у него есть, довольно пухлый, в правом внутреннем кармане, – игнорируя просьбу верзилы, подсказал я всё так же негромко девушке.

– Да откуда ты выискался такой… нетронутый, – пробурчал мой непрошеный мясистый визави, нехотя доставая левой рукой из упомянутого мной кармана набитый битком бумажник.

Стоило ему за ним полезть, как откуда-то с отчётливым шлепком о пол вывалилась перетянутая ярко-жёлтой резинкой пачка купюр зелёного цвета с цифрой 100 и портретом не скрывающего особо своего презрения к представительницам лучшей половины человечества деятеля из истории Нового Света[9] на аверсе.

Сунув тут же бумажник на прежнее место, мужчина нагнулся, подобрал упавшую пачку и вытянул из неё несколько банкнот.

– Пойдёт, – проявила покладистость девушка, ловко выхватывая из пальцев верзилы три одинаково хрустких бумажки, – сдача по курсу будет у нас…

– Оставь себе. – Ответил тот, неожиданно быстрым движением вернув себе две из трёх уже, казалось бы, утраченных им купюр. – Так могу я в туалет сходить наконец?

– Да, пожалуйста! Вон туда и вниз по лестнице! Спасибо за визит! – с этими словами девушка повернулась ко мне, незаметно для неискушённого взгляда подавляя короткую вспышку раздражения. – Столик будет готов через пару минут. А сейчас я приглашаю Вас пройти в бар, где Вам будет предложен напиток за счёт заведения.

– Шести кружек свежего пива будет достаточно. Не в баре, а на этом столике, когда он будет готов. Как раз мои друзья подойдут. Я, пожалуй, тоже схожу вниз по лестнице. Переволновался, знаете ли. Кстати, окажись я на Вашем, Сайёра, месте, купюрку его я бы рассмотрел повнимательнее, пока он далеко не ушёл.

– Да, конечно! Один ноль три… ладно, ноль пять кружка бесплатно, остальные за деньги! Мы рады видеть Вас в нашем заведении! – сколь энергично, столь же и неискренне уверила меня девушка и тут же куда-то упорхнула, озабоченно нахмурив бровки и стиснув в ладошке упомянутый денежный знак.

– За ноль пять спасибо! – торопливым речитативом зарядил я ей вслед, пока слышит, – только пусть будут кружки хорошо помытые! Все шесть! А то у меня не только язык острый! Обоняние тоже!

– Бопты[10]… – донеслось до меня еле слышимое в окружающем многоголосии.

«Ну?» – по обыкновению бесцеремонно влез в моё личное пространство мой внутренний.

«Почём?» – уточнил я, как бы задумавшись.

«Что «почём?» – с милой непосредственностью застигся внутренний врасплох.

«А что «ну»?» – улыбнулся наконец-то я ему незаметно для окружающих.

«Да ну тебя! Я ему о серьёзных вещах, а он!..» – неискренне всхлипнул мой внутренний и сделал вид, что ушёл.

Я ответно постарался сделать вид, будто поверил. Хотя, не мне ли знать, когда он действительно насупился и в катакомбы спрятался, а когда только притворяется, манипулятор. Чай, не чей-то там внутренний, а мой… родной… хочется верить…

«Ты знаешь, мне его поведение тоже не показалось в полной мере естественным… хотя…» – добавил я внутренней громкости, будто поверив, что внутренний уже глубоко от поверхности.

«Чего разорался?! Я не глухой! Что «хотя»? Чтобы этакая обезьяна тебя в пол втоптать не попыталась на первых секундах общения?! Особенно в этой твоей нынешней тушке?! Ты бы себя со стороны сейчас видел! Не-ве-рю! Да он бы даже подумать не успел, просто на рефлексе вмазал бы!»

«Можно подумать, ты нас с тобой со стороны видел. Разве мясистое мясо не может быть патологическим трусом? Ведь не вмазал же. А ты хотел бы, чтобы да?»

«Да пусть бы только попробовал! Тестикулы свои жевал бы ща на завтрак! Без соли! Сырыми! Мееедленно…»

«Ты себя-то слышишь?! – прервал я внутренне своего внутреннего. – Какой завтрак – солнце садится? Да и не собираюсь я никому скармливать его отростки. От… э… функционально ограничить ещё туда-сюда… и то, коли совсем никак… В рамках обороны, так сказать. Это в самом крайнем маловероятном случае. Откуда у тебя такие плотоядные замашки?» – попытался я умерить пыл своего внутреннего, – «где твои манеры, наконец?»

«Так, не отвлекай меня давай… о чём я говорил?.. А! Я те грю, это были ОНИ!»

«ОНИ? Он вроде один был»

«Я те грю, ЭТИ снова нас выследили!»

«Да мало ли кто кого выследил… давай перестанем пугать окружающих нас отдыхающих неожиданными всплесками твоего бесноватого появления в глазах безобидного тощего увальня? – воззвал я, мысленно начиная движение в задуманном направлении.

«Сам ты бесноватый! Кто бы говорил! Разве я в тот раз с зажатым в двух ошмётках недовыбитых зубов осколком бритвенного лезвия кидался на людей?!» – возмутился внутренний.

«Не было в тот раз там людей, – парировал я, – одна неизлечимая протоплазма. Не твоё дело, короче. Ты же тогда струхнул, пришлось мне одному… Ладно, шучу, не злись ты так часто. Обоссышь мне там всё кипятком».

«Обоссал бы давно, только чем?! Ты мне ни пить, ни жрать не даёшь испокон веков, сатрап!»

«То-то ты такой жирдяй с голодухи. Как затопочешь внутри меня часа в три ночи, не только я, и кошка просыпается в холодном поту. Хотя у неё потовых желёз природой не предусмотрено. И кто после этого сатрап?»

«Симке моё реверанс. Чего ты раньше-то не жаловался?»

«Жалобы я шлю в апелляцию, там чины заседают чай, а не всякие пройдохи с улицы вроде тебя, советники юстиции всяческих присвоенных им классов. А у тебя какой присвоен класс, чтобы выёживаться внутри меня без спросу?»

«Это… короче, ближе к делу, склихосовский…»

«Знаешь, в чём противоречивость твоего предположения? Если нас преследуют ЭТИ, то их верзила не мог не знать, чем рискует, если нам с тобой вмажет. Тем более, он был всего одна штука. Конечно, возразишь ты, можно предположить, что вокруг нас пара десятков таких же сидела в засаде в радиусе нескольких метров от нас. Я мог и прохлопать».

«А я тебе о чём?! Только и умеешь, что ушами хлопать!»

«Но у меня есть ты! Ты-то точно такое количество враждебной протоплазмы на единицу площади не мог прозевать, правда?»

«Ну… э… дай подумать… ну, допустим… а если это не ЭТИ… а, например, другие? Помнишь тех обдолбышей с большим намагниченным термосом в кузове рефрижератора? Типа, охотники за тёмным веществом? Ты же их тогда зачем-то пожалел… и хватит уже глумиться!»

«И в мыслях не было. Хорош дуться. Ты, как всегда, прав. Доволен? Действительно, с одной стороны, вероятность того, что кто-то из тех, кому мы под хвост насолили, явился за добавкой, существует».

«Да ладно! – заинтересованно произнёс мой внутренний и улёгся на что-то, тут же негодующе под ним скрипнувшее, – Чтобы ты признал очевидное не под пытками?! Не верю своим ушам! Ну-ну, продолжай. Я весь внимание!»

«С другой, имеют право парнокопытные оказываться где-то по своим делам? Деньги при нём по местным меркам немалые, может, взятка кому-то. Коли всё на нас с тобой кем-то нацелено, тогда намного проще караулить в туалете или вообще на улице. Свидетелей меньше, простора для манёвра больше. Кстати, чем это ты там так расскрипелся?»

«Сам виноват. Не я это трухлявое тело выбирал. Если и взятка, то только тебе. А кому ещё? Стол же твой. Ждать своего контрагента за чужим столиком? Откуда он мог знать, что место не кучкой дёрганых обдолбышей забронировано с рассованной по интимным впуклостям парой кило колюще-режущего?»

«Ну да, странно, не спорю. Кстати, ты заметил, что он томатный сок зачем-то заказал? Я тоже томатный люблю, но не в пивном же ресторане?»

«Офигеть! И ты молчал? Так, что встал? Это ты взятку проворонил, так айда в туалете хоть проверим, вдруг там и правда засада. Была. Ты же зарядку в этом месяце не делал, ленивец?»

«Я взяток не терплю, забыл? Какая зарядка? Ты видел, кто на мне надет? Еле конечностями двигаю… подожди, или ты о разъёме в черепе? Думаешь, через него можно зарядиться?»

«Ты тут кабель подходящий видишь? А инструкцию читал? Я тоже нет. Пошли разомнём твои сегодняшние выросты».

«Ты не внутренний, ты – деспот… лан, пошли, а то описаюсь прям здесь…»

Я повертел подслеповато головой по сторонам и, определив примерно нужный азимут, с той же аккуратностью и неторопливостью, что и прежде, сдвинул с места своё нынешнее, местами всё ещё не в полной мере соглашающееся слушаться меня тело.

[1] Наостро (ударение на букву «а») – наречие, см. Словарь Даля – очень остро

[2] Девочки – лучшая половина человечества. Почему автор так решил, спросите Вы? Это не автор решил. Автор просто наблюдателен. Так решило Мироздание, все вопросы к Нему. Наводящий вопрос: «Разве чья-то мама была мальчиком?»

[3]Ирония, если кому не лень всерьёз заняться поиском разных версий перевода слова «εἰρωνεία» с древнегреческого языка, может оказаться чем угодно, от ядовитой насмешки до уничижительного отрицания. Только не тем, что принято понимать под этим словом в нашей с вами, цивилизованной среде, а именно попытку росткам осознанного поиска позитивных эмоций сделать прививку здоровой критичности. Нет, бездумный смех над чужими бедами – это вообще не ирония, это к Чаплину, виртуозу немой игры на струнах животного начала. Ирония – это улыбка над самим собой и посыл: «Я и сам несовершенен. Мы с тобой одной крови»… И снова нет, не автор первым заметил, что все глупости делаются с серьёзными выражениями на лицах

[4] Эрик Бёрн, он же Бернштайн – автор широко известной в кругах доморощенных любителей психологии, к коим изредка изволит невесть почему относить себя и Ваш покорный слуга, пары книг о людях и их играх

[5] Бл… – на усмотрение читателя. Например: блин, благороднейшая, благословенная, близкоксердцунаходящаяся, блаженствоприносящая и т. п.

[6] У…к – опять же, на усмотрение читателя. Например: умник, ужеуспевшийнадоестьчеловек, унылоупитанныйкролик, угрюмозрящийпроисходящеекритик, ужаснобыстроулепётывающийпоканепозднохомяк и т. п.

[7] Отму…ю – на усмотрение читателя. Навскидку: отмудростилишнейизбавлю, отмухбесплатносредствопредоставлю, отмукдушевныхвдохновлю и т. п.

[8] Как утверждали древние ольмеки, закон – это та невкусная пилюля, что лечит в человеке обезьяну

[9] Бенджамин Франклин, изображённый на являющейся приоритетной денежной единицей в США, Панаме, Зимбабве, Сальвадоре, на Маршалловых островах и не только стодолларовой банкноте, вопреки распространённому заблуждению, никогда не был президентом США. Он был всего лишь предприимчивым масоном, оказавшимся в удачное время в удачном месте. Считается автором афоризма «время – деньги». Ещё он владел и торговал рабами. Также известен своим стойким нежеланием создавать семью. В результате – категоричное неприятие семейных уз и потребительское отношение к женщинам. «Ковыряться в любовницах нужно тщательно, выбирайте не самых молодых и потому гораздо менее капризных», – так пытался он учить своих друзей по свидетельству последних

[10] Бопты в переводе с узбекского на английский – O.K.

Глава 2. Телом управляя, у интуиции думать нет времени

– Где тело?! Тело, спрашиваю, где?! Время идёт, и какая мне разница, кто что думает? – раздражённо вопросил отчётливо начальственным тоном невысокий брюнет своего собеседника, пухлого мужчину ещё меньшего, чем его шеф, роста.

Тот промолчал, озадаченно почёсывая левой рукой проплешину на большой, круглой голове с очень упругими и выразительными складками на полных искренне внимательной преданности лбу и щеках.

Правая рука, по обыкновению крепко стиснув, держала рукоятку видавшего виды портфеля из крокодильей кожи с неожиданно блестящими, будто только из магазина, замками.

– Раз тело нам не возвращено, то и соглашение не соблюдено! Это раз. Мы получили извинения, оправдания, предложения как-то урегулировать сложившуюся ситуацию?! Нет! Это два. И мы не можем этого допустить.

– Но, Сэр…

– Это уничтожит нашу репутацию! Вы что, не понимаете?! Надо немедленно поставить задачу нашим внешним розыскным подразделениям! Должны быть применены самые жёсткие санкции!

– Э… к кому, Сэр?

– Что значит «к кому»?! С кем подписано Соглашение? У нас что, в Соглашении может быть не указан контрагент?!

– Дело в том, Сэр…

– Да что Вы там мямлите?!

– Да, Сэр!

– Что «да сэр»?!

– Да, Сэр! Может быть!

– Что «может быть»?!

– Может быть не указан, Сэр!

– Как не указан? Вот сейчас я не понял! Как такое может быть?!

– Вам виднее, Сэр!

– Мастерсон, да Вы опять пьяны!

– Нет, Сэр!

– Как нет, когда да?!

– Нет и нет, Сэр!

– Но Вы же городите очевидную чушь!

– Простите, но снова нет, Сэр!

– Так, с меня довольно! Я всегда относился к Вам… Вы знаете как… а Вы…Идите и проспитесь! После поговорим… да, и попросите мисс Спайси зайти ко мне.

– Да, Сэр, и… нет, Сэр…

– Да Вы буйствовать вздумали, Мастерсон?! – изумлённо и даже как-то радостно приподнял брови властный обладатель и узник странной формы кабинета, явно не обойдённого щедро оплаченным вниманием команды безусловно талантливых дизайнеров. Творчески одарённых и в средствах явно заказчиком не ограниченных, что очевидно, но никогда здесь не бывавших.

Один только стол сложной формы, настолько виртуозно и гармонично выполненный из тщательно подобранных и подогнанных друг к дружке кусочков комля самой настоящей дикой сливы, что каждый меньший фрагмент соотносился к большему своему соседу в той же пропорции, что и больший к их сумме[1], был выше всяческих похвал.

Обладатель, ибо хозяином описываемый человек является и упомянутому шедевру интерьерного дизайна, и зданию, в коем оный находится, и тайной торговой империи, эксклюзивным ассортиментом которой могут воспользоваться только избранные из избранных, к тому же прошедшие тщательнейшее предварительное негласное изучение.

А узником он именован, поскольку на протяжении последних пятидесяти по местным меркам лет начальственную осанку ему помогал поддерживать все вместе и каждый в отдельности из микротоков между нервными окончаниями своего седока и квазимышечными волокнами безошибочно контролирующий биобот.

Являясь рукотворным продолжением верхней половины доверенного ему в буквальном понимании этого слова человеческого тела, тот исправно, молниеносно, и, что важно, безукоризненно реагировал на малейший посыл владельца, будь то физиологическая потребность, малейший каприз или неосознанный рефлекс.

За прошедшие полвека не было ни единого сбоя. За крохотным исключением вчерашнего недоразумения, которое, конечно же, имеет какое-то рациональное объяснение.

Удручало лишь одно «но»: работать этот продукт гениальной инженерной мысли своего ещё не родившегося в большинстве вероятностных проекций описываемого мига создателя умел только в пределах этого помещения, радиус которого, отсчитываемый от центральной оси – пронизывающей все уровни здания колонны не поддающегося опознанию цвета – не мог превышать число Пи в степени самого себя, то есть тоже Пи[2].

Да что там работать, даже просто существовать, не рискуя распасться на фотоны и кварки всех имеющихся ароматов.

И заказать, находясь под куполом довольно нестандартного на первый взгляд строения, более совершенную и мобильную модель биобота его нынешний владелец не мог по вполне объективной причине. Дело в том, что там, где он своего биобота украл, его считают беглым рабом.

Надо сказать, не без оснований считают. А такие поступки в той вероятностной проекции считаются проступками и наказываются не только молекулярным преобразованием носителя, то есть физической оболочки, в наполнитель лотков для тамошних домашних питомцев, но и покушением на незыблемые в нашем понимании права более тонких энергетических структур.

Точнее, считались…

Дело в том, что упомянутая вероятностная проекция, через край кастрюли переполнившись гениями, стремящимися к свершениям галактического, как минимум, масштаба, то есть неспособными не то, что грядку вскопать, даже посуду за собой помыть, ожидаемо пережила дерзкую попытку оными её самоспроецировать по-своему, что то ли Мирозданию почему-то не понравилось, то ли в расчёты погрязших в идиолатрии учёных умов вкралась толика чрезмерного совершенства… короче, схлопнулась ещё одна из новемнонагинтиллионов мнящих себя галактиками матриц.

Так что нигде теперь тех запчастей не своровать.

Отсюда и с точностью до нанометра отмеренное пространство этой круглой комнаты, и витающий в воздухе запах дорогого шампуня из находящейся здесь же душевой кабины, и стоящий рядом с ней диван витиеватой формы с неубранными в силу давней холостяцкой привычки постельными принадлежностями.

И очень выверенное сочетание роскоши с максимально возможным мужским минимализмом в интерьере – тоже данность, а отнюдь не каприз владельца.

Как и напоминающие уменьшенную копию северного сияния световые сполохи, спонтанно временами меняющие цвет отдельных элементов интерьера его и без того необычного жилища.

– Нет, Сэр! Буйствовать я могу, Вы знаете, Сэр! Но только за пределами этого Вашего кабинета, будьте уверены!

– Поясните уже, Мастерсон, почему Вы отказались позвать мисс Спайси по моей команде? Что же это, если не бунт?

– Э… Сэр… э… мисс Спайси больше нет…

– Что?! Как?! Да… да я не потерплю!.. Как это случилось, Мастерсон?! Немедленно!.. Вы слышите меня, немедленно я должен узнавать о таких происшествиях?! Что случилось?! Кто посмел?!

– Э… Сэр, если Вы позволите…

– Я задал простой вопрос, Мастерсон! И я вынужден его повторить! Кто посмел?!

– Э… это был я, Сэр… если позволите объяснить…

– Вы?! Я не ослышался?!

– Да, Сэр… дело в том, что пришло её время…

– Пришло её время?! Да что за… А!.. И что я должен… Да кто Вы такой, чтобы решать, когда и чьё время пришло?! И как у Вас рука поднялась на мисс Спайси?! Я уничтожу Вас, Мастерсон! Вы!.. Да как Вы посмели!.. Вы умрёте медленно, мерзавец!.. Вы молить меня будете о скорой смерти!.. Зашибу!!!

Человек по имени Мастерсон довольно ловко увернулся от пролетевшей в паре миллиметров от его виска старомодной, честно вырезанной когда-то чьей-то умелой рукой из немалых размеров куска горного хрусталя подставки для пишущих принадлежностей.

А вот её содержимое оставило на его лице начавшие быстро кровоточить следы от воткнувшихся обломков безукоризненно острых кончиков высококачественного карандашного грифеля. Добавили разрушительного колорита и несколько хищно впившихся, потемневших от времени, антикварных металлических перьев. Таковые классиками в чернильницу бывали окунаемы, увековечивая тех в оном звании.

Потом ему удалось даже уклониться от первой, оставившей жуткую отметину в плите из каррарского мрамора позади него, пули из опять же антикварного револьвера Кольт Драгун[3]с отметиной от сабельного удара на стволе, выхваченного разгорячённым шефом из шкафчика с наиболее любимыми им экземплярами из обширной коллекции оружия, большая как в количественном, так и в качественном отношении часть которой, к счастью, хранилась в особом сейфовом хранилище на минус девятом уровне напоминающей подводную часть айсберга части здания.

От второй, уже хищно навострившейся пожать наконец свою жатву, пули его загородила пышная женская грудь, до этого момента довольно громко и взволнованно вздымавшаяся в щели третьей, последней из ведущих в кабинет шефа дверей, покрытых делающим их гарантированно непробиваемыми для любого существующего в данной пространственно-вероятностно-временной координате носимого оружия сервесауглеродным брагошёлком со скрытыми в каждом миллионном дрожжевом грибке нано-капсулами квази-антиматерии, чей изобретатель тоже пока ещё не родился, приоткрытой ею буквально на сантиметр.

– Нет, Сэр! Умоляю, нет! Во всём виновна только я! – выдохнула женщина, молниеносной внушительной тенью метнувшись в кабинет и загородив собой впечатанного ею при этом непроизвольно в ту самую расколотую предыдущим выстрелом мраморную плиту мужчину.

Тот, пусть и полузадушенно, но очень решительно попытался что-то мужественно возразить, энергично начав выкарабкиваться из-за объявших его аппетитных форм.

– Э… это что?! Мисс Спайси?! О, Господи!!! Вы живы?!!! Мастерсон, Вы сбрендили, тупой Вы дурень?! Вы решили так меня разыграть?! Так?!!! – низкорослый человек с металлически поблёскивающими гранями нижней половины своего тела вдруг застыл, как будто его посетила неожиданная и очень потрясшая его мысль.

– Сэр, он прав! Меня больше нет! То есть, я есть, конечно же, Вы ведь несомненно меня видите и слышите, но это уже не та я! – застрекотала женщина, захлёбываясь от переполняющих её эмоций. – Я имею в виду, что я уже не та я, которой я была, когда я была той! Теперь же я та, которая…

– Магги, милая, разреши, пожалуйста, мне пояснить, – почти весь выкарабкался наконец из-за её заботливо прикрывшей его спины Мастерсон.

– Нет, ты уже пытался, и тебя чуть не убили, любимый, прямо у меня на глазах, я до сих пор дрожу, ты же видишь, так что позволь-ка вести дело тем, кто это лучше умеет, да, мой сладкий? Помолчи, пожалуйста, минуточку, мой хороший, сейчас я парой слов с Хозяином обмолвлюсь, и всё будет славненько…

– Мисс Спайси?! – очнулся из полуминутного забытья человек, которого они оба звали Сэр.

– Мисс Спайси больше нет, Сэр! – дружный дуэт голосов был ему ответом.

– Да как нет, когда я Вас вижу?! Вы меня совсем запутали. Вы уже не Вы? Вы что, теперь у нас носитель? Да кто бы посмел без моей санкции?! Ооох… дайте мне присесть.

– Нет больше мисс Спайси, Сэр! Теперь есть миссис Мастерсон! – степенно расправив плечи, выступил на шаг вперёд невысокий мужчина с очень выразительными морщинами на лбу и щеках.

– Да, Сэр, мой муж прав! – обозначила свою эмоциональную причастность к обозначенной ситуации более чем несколькими чувственными слезинками Миссис Мастерсон, на всякий случай придерживая за локоть своего избранника и забегая на полшага вперёд в готовности снова прикрыть его собой, если понадобится.

– Что?! О Господи! А я уж было подумал… Так вы что… вы… поженились?!!!

– Да, Сэр! – поднял насколько мог высоко свой небольшой, но очень выразительный подбородок новоиспечённый глава совсем недавно, буквально вчера испечённого очередного кирпичика в насчитывающем многие тысячелетия фундаменте человеческой цивилизации.

– Да, Сэр! – мило порозовев щёчками, скромно потупила взор его половинка, взявшая на себя нелёгкую роль этот кирпичик, эту ячейку общества беречь и укрывать от невзгод непобедимым теплом своей женской заботы.

– Ооо!.. ох… я, конечно… но… да как же… вам выразить… как я растроган, друзья мои! Вы же…

– Спасибо, Сэр! – облегчённо прозвучало опять дуэтом.

– Спасибо именно вам, мои хорошие! – С характерным звуком выпал на стол револьвер из руки того, кого здесь звали Сэр. – Я же только… я лишь мгновение назад понял, как вы оба мне дороги! У меня же ближе вас никого нет! Вы – моя семья! Мисс Спа… О!.. Простите, Бога ради, Вы же теперь миссис Мастерсон!… Э… а давайте откупорим бутылочку-другую шампанского?! Ну и к нему надо ещё что-нибудь подобающее случаю…

– Сию минуту, Сэр, тележка с обедом накрыта, – метнулась Магги Мастерсон сначала убирать револьвер на место, в шкафчик, предварительно парой быстрых уверенных движений его полностью разрядив, а затем исчезая сквозь три двери в огороженный массивными стенами квадратный холл, куда вход извне был открыт только двум людям. – Я взяла на себя смелость сказать поварам добавить немного белого трюфеля к этому жаркому из мраморной телятины Вагю[4].

– Белый трюфель весьма соответствует нынешнему торжеству. Нет-нет, что я вижу?! Здесь лишь один прибор?! Их должно быть двадцать семь, если я не ошибаюсь. Распорядитесь, пожалуйста, мисс… э… миссис Мастерсон, подать в этот кабинет ещё два прибора и накрыть остальным в одном из нижних залов ещё на двадцать четыре персоны.

– Да, Сэр! Спасибо! И… на двух новых специалистов? То есть, на двадцать шесть?

– Конечно! И на них тоже. Да, по такому поводу мы будем пить не какое попало шампанское! Мастерсон, там, в погребке для достойных вин, выберите, пожалуйста, любое на Ваш вкус.

– Э, Сэр, а можно, я займусь винной картой сегодняшнего мероприятия? – решительно вмешалась молодая, – а то мой там наберёт сейчас чего-нибудь безумно антикварного на всех, а нас ведь двадцать девять человек. Я-то точно попрактичней его буду. Ваши вкусы, Сэр, я знаю не хуже моего мужа, а предпочтения остальных, простите, уж получше, чем вы с ним оба. Ох, ляпнула, не подумав, простите!

– Не вижу совершенно никакого повода для споров! Конечно же, займитесь этим Вы! – доброжелательно отозвался шеф, – но помните: все должны ощутить, что сегодня – праздник в этом доме! Всё имеющееся в доме съестное и напитки – в Вашем распоряжении! А мы пока тут с Вашим избранником изобразим мальчишник хотя бы на полчаса. Что делать, традиции в этом доме принято чтить.

– Ох, да, Сэр! Точно Вы сказали! Мальчишника-то у него не было! Я вот, было дело, с девочками с кухни и кастеляншей девичник на прошлой неделе ещё устроила.

– Да-да, теперь припоминаю. Это когда мисс Свенссон мне зачем-то сразу две подушки застелила… – улыбнулся человек, называемый Сэром.

– Ой, она потом так переживала! Думала, Вы её уволите!

– Не уволил, как видите.

– Спасибо Вам за это, Сэр! Мы же просто посидели, всплакнули по-девичьи. Но Вы не подумайте! Ничего такого не было, вино и сыр мы в супермаркете брали, что в паре кварталов… чтобы Вы не подумали…

– Вот и напрасно – пили, полагаю, всякую гадость, и закусывали тоже разной дрянью.

– Нет, Сэр, мы внимательно читаем, что написано на этикетках!

– Ну, хоть это правильно. Ах, если бы писатели тех этикеток хоть на йоту бы приблизились к Вам в честности… впрочем, не время о грустном. Ну что ж, давайте теперь и мы, мальчики, посидим, всплакнём по-мальчишечьи.

– Да-да, Сэр, святое право! Уже убегаю!

– Как это «убегаю»?! А прибор мужу?

– Ладно, потерпит пока. Он у меня терпеливый, Сэр. За другого бы не пошла.

С этими словами молодая бодро убежала организовывать локальное уютное празднество.

– Ах, эти девочки…не робейте, Мастерсон, сегодня Ваш праздник! – понимающе улыбнулся хозяин кабинета, достав из неприметного шкафчика графинчик с искренне заигравшим на свету содержимым и две рюмочки из чем-то напоминающего пронзительной прозрачностью горный хрусталь, однако спонтанно меняющего оттенок и начинающего иногда вдруг светиться изнутри будто бы ожившими искорками материала.

За ними последовали и несколько замысловатого вида баночек с консервами.

– Поможете мне открыть всё это? А то я с режущими кромками… сами знаете. И давайте поспешим, у нас с Вами на мальчишник максимум полчаса. Ну-с, первая – за любовь!

– Конечно, Сэр! За любовь!

– Рекомендую вот это! – сказал человек, именуемый Сэром, аккуратно цепляя зубочисткой в одной из мастеровито открытых Мастерсоном банок и отправляя в рот нечто очень маленькое, блеснувшее серебристо-красным, загадочно опалесцирующее в свете услужливо повисшего над мужчинами широкополосного светлячка.

– А что это, Сэр? – с любопытством повторив то же самое действо другой зубочисткой, спросил Мастерсон.

– Старинный заморский деликатес. Русский. Особый вид очень недолго живущих в аквариуме рыбок. У нас здесь его не купить ни за какие деньги. Мне доставляют прямо из России самолётами, специальной экспресс-почтой. Называется «kilkavtomate».

– Безумно дорогая, должно быть, вещь эта kilkavtomate, Сэр!

– Так ведь и мы с Вами, Мастерсон, себя не на помойке нашли. Ну что, повторяем!

– Да, Сэр!

– А ведь хорошо!

– Очень, Сэр!

– А теперь скажите-ка мне, Мастерсон, пока Ваша избранница выбирает подобающее случаю вино, – задумчиво спросил тот, кого здесь звали Сэр, своего насторожённо зажёвывающего очередную рюмочку из соревнующегося с собственным содержимым в способности играть светом и цветом графинчика каким-то протестующе конвульсирующим существом из следующей баночки собеседника, – в чём там всё-таки загвоздка с тем Соглашением? Я никак не возьму в толк.

– Так… то Соглашение заключали лично Вы, Сэр! Я же там ни сном, ни духом! – отвёл руку с зубочисткой, на кончик которой был наколот шевелящийся кусочек очередного деликатеса, ото рта Мастерсон.

– Нет-нет, дружище, это не допрос, продолжайте угощаться, я настаиваю!

– Спасибо, Сэр! Просто… Вы же мне запретили даже приближаться к кабинету в тот момент, помните? А здесь ближе нас с Магги к Вам никто приближаться не может без Вашего или нашего с ней ведома, Вы же знаете. Ну, то есть, пока мы с ней живы. То есть, значит, никто из нас Вашего гостя или гостей тогда не видел.

– Ладно, не беспокойтесь, Мастерсон, посмотрим материалы видеофиксации…

– Э… Сэр?

– Да?

– Вы что, и правда ничего не помните? Вы же сами отключили все камеры в здании дистанционно. С Вашего личного мыслесчитывателя, который лежит у Вас обычно на потайной выдвижной полочке. Той, что справа от клависферы. А после этого Вы ещё и мне приказали обесточить вообще всё, до чего дотянусь, хотя бы на час. Включая системы видеонаблюдения наших соседей. Ну и расстарались мы с нашими парнями, раз Вам очень понадобилось. Кое-кто из них вспомнил уроки в диверсионной школе. Да и мне пришлось немного поработать в плане удалённого контроля. Со мной теперь никто из наших соседей не здоровается.

– Ну, допустим. В таком случае… поясните, пожалуйста, в чём взаимосвязь этих трёх упомянутых Вами в последнюю очередь фактов?

– Ну… как же. У нас в соседях достаточно людей наблюдательных и… э… имеющих не только некоторый специфический опыт, так сказать, но и… определённый информационный доступ, скажем так. Я же, невзирая на это, осмелился использовать наши ресурсы особого рода.

– И?

– И они всеми пятью кварталами к северу от главного тоннеля, где неожиданно для них включилась аварийная сигнализация и сработала защита, два часа и восемнадцать с половиной минут добросовестно сидели в полной темноте.

– Здесь что, ни у кого никакого резервирования не предусмотрено?

– Ещё как предусмотрено, причём у всех. Дело в том, что ни один из резервных генераторов наших соседей не захотел заводиться. Даже дизельные. Ах, эта современная цифровизация. Всем нынче управляют компьютеры.

– Но… раз мы тоже, как и все, сидели в полной темноте, откуда им знать, что причиной произошедшего являемся именно мы?

– Э… Сэр, мы-то как раз в полной темноте не сидели. Такая подробность в Вашем приказе отсутствовала.

– Как так?

– У нас с Вами припасена пара старых добрых корабельных дизелей образца Второй мировой, которые не боятся никаких внешних электромагнитных воздействий. Даже таких, что пережила накануне вся округа. Заводятся наши старички, как Вы помните, Сэр, обычным хорошим пинком. Из электроники там – лишь старая, ещё из начала двадцать первого века, раритетная газетная вырезка с пожелтевшим от времени фото по необъяснимым причинам популярного некогда человека по имени Маск на стене. Компьютером с них можно разве что ржавчину сбивать. У остальных же здесь всё по последнему слову.

– И что?

– Так, ничего особенного, Сэр. Просто вся округа имела достаточное время отвлечься от всех своих дел, чтобы задуматься в свете свечей, какого рода задачи мы с Вами, Сэр, подобным образом решали.

[1]Золотое сечение в самом простом из его проявлений, в пропорции отрезков прямой линии, может быть выражен формулой: больший из отрезков настолько же больше меньшего, насколько он сам меньше их суммы

[2] 3, 141592653589793238462643383279 и т. д. – то самое соотношение длины окружности и её диаметра, загадочное число Пи, чьи трансцендентность и иррациональность не давали спать спокойно многим учёным умам, среди которых были замечены Иоганн Ламберт, Андриен Лежандр, Фердинанд Линдеман, Феликс Клейн, Юрий Нестеренко и етсетера

[3] Colt Dragoon – не в каждой коллекции способная быть обнаруженной модель 1848 года револьвера 44-го калибра известного всем производителя с фиксируемым шомполом

[4] Вагю (яп. 和牛 – японская корова) – мясные породы коров, якобы отличающиеся особо ценимой гурманами мраморностью мяса и высоким содержанием ненасыщенных жиров. Настоящее мясо таких коров стоит очень дорого и считается неописуемо вкусным. Автору такое не по карману, посему скептицизм оного останется за кадром… кстати, мало кто знает, что в Японии содержимое отхожих мест используется для удобрения полей. В том числе тех, на которых растёт корм для коровок, у которых нарастает это самое Вагю… так, заметки на полях…

Глава 3. Только решивший задачу узнает, в чём ошибался

– Я не ошибусь, назвав решаемые нами задачи в рамках этого проекта не самыми простыми, – неспешно произнёсший негромким голосом эту фразу человек кому-то из сторонних наблюдателей напомнил бы, возможно, ценимого в школе учителя, удручённо зачитывающего своему классу неутешительные результаты итоговой контрольной работы по математике.

Однако, посторонних глаз здесь нет и быть не может: всё здание было тщательно, с применением самого современного профессионального оборудования и пары опытных служебных собак обследовано с целью убедиться в отсутствии посторонних глаз и ушей и гарантированно исключить какую-либо несанкционированную видео-фиксацию или аудиозапись происходящего.

– Но и более чем щедрой мотивации позавидовать могли бы куда более результативно справляющиеся со своей работой оперативники спецслужб некоторых вполне успешных в вопросах защиты своих интересов государств, – продолжил он вновь, выдержав многозначительную паузу.

– Э… кхм… – раздалось вдруг в полной тишине. Кто-то, похоже, выразил желание то ли возразить, то ли оправдаться.

– Говорите, – милостиво разрешил обладатель внушающего своей особого рода негромкостью непроизвольное почтение голоса.

– Кхм… – снова откашлялся наиболее решительный из слушающих, – но… в этот раз ведь мы имеем дело не с какими-то там успешными благодаря нам в неких своих местного масштаба конфликтах с соседними племенами туземцами… кхм…

– А с кем же вы имеете дело, поплачьтесь мне, мой друг? – вопросил человек, чей голос стал уже не столь негромким.

– Кхм… с теми, кому вы практически объявили войну нашими руками…

– Это кому же?!

– По меньшей мере четырём конкурирующим за контроль в этой сфере спецслужбам амбициозных государств с претензиями на своё представительство в мировом правительстве… и бросили нас в пекло этого противостояния слепыми котятами, лишёнными даже малейшего намёка на понимание сложившейся ситуации…

– Я никого и не держу. Особенно скулящих, подобно щенкам, взрослых, здоровых, хорошо вооружённых и натренированных нами бойцов. Вы знали, на что шли. Вы знали, что вам платят за риск. Вы приняли осознанное решение и подписали контракт собственной кровью. Не я за вас его подписывал. Более того, я лично проследил, чтобы вы все прошли проверку на трезвость и отсутствие в анализах значимых доз наркотиков перед его подписанием.

В рядах слушающей этот диалог аудитории тишину сменил ропот. Поначалу тихий, как шелест ветра.

– Кхм… мы не только на трезвость и наркотики проверку проходили… хотелось бы знать, зачем?

– Вы о том анализе… хм… биологических… э… факторов? – Тут уже шеф взял паузу.

Ему будто наяву явилось разъярённое лицо медсестры, привлечённой для проведения только что упомянутого и довольно непривычного для его обычного контингента анализа.

«Вы что здесь устроили?! Я должна брать анализ спермы у роты этих голодных мордоворотов?! Я всякое видела, но такое! Да большая часть из них меня глазами изнасиловала ещё до начала процедуры!» – невероятно громко, но не очень искренне негодовала дама средних лет, вызывающе дыша ему в лицо большим комком мятной жвачки.

«Разве анализ не сдаётся ими поодиночке, в отдельных кабинках, наедине с журналом известной наполненности?»

«Да, но там, в коридоре, пока они ждут своей очереди! Там такой… как бы Вам сказать… энергетика, в общем».

«Вы меня порадовали. Ещё не начался анализ, а нам с Вами уже известна ориентация более чем половины из моих рекрутов. Ещё раз напоминаю, что анализируемые биоматериалы не должны утилизироваться. Всё должно быть аккуратно сохранено в криоконтейнере. Вы инструкцию изучили? Всё! Даже колбы, мензурки, салфетки. Это понятно?

«Но… зачем? Если нужно определить их ориентацию, разве не логичнее…»

«Таков приказ. Следуя ему, я руководствуюсь сутью отданного мне распоряжения, а не соображениями о логичности того или иного действия тех, кто, в свою очередь, получает приказы уже от меня. Соответственно, Вы либо выполняете моё поручение, либо нарушаете ранее взятое на себя обязательство со всеми вытекающими. Довершите дело, как должно, и сегодня в виде премии Вы получите от меня Ваше обычное месячное жалованье в донорском центре в двойном размере, – улыбнулся он ей в ответ. – Разумеется, операция секретная, поэтому наличными. Упоминать о премии запрещено. Даже в налоговой».

«Так бы сразу и сказали, босс! – выпрямилась по стойке смирно дама. – Так Вам что, надо не просто натуралов от остальных отделить, но и всю их… материалы сохранить? Поняла, будет сделано. Ах, если бы не это требование Вашего начальства, босс, да я бы их и без анализов Вам по полочкам разложила! У меня глаз, знаете, какой опытный? В день десятки через меня проходят. В смысле, не совсем через меня, а в донорском центре… ну Вы поняли, что я имею в виду».

«Конечно. Но мне нужны научно и документально подтверждённые, тщательно законсервированные в криокамере данные, леди. Время идёт».

«Уже бегу, босс! Щас всё сделаем! А ну, котятки, кто тут жеребец, хвостики свои подняли и помахали! Кто смел и раньше успел, тому приз – особый пузырёк и самый заводной журнальчик лично от меня! Опоздавшим – уж простите, что останется», – целеустремлённой торпедой метнулась дама из кабинета, на ходу приводя уверенными чёткими движениями причёску и всю остальную свою амуницию в максимальную боеготовность.

Прокрутив перед глазами эту сцену месячной давности, человек с внешностью школьного учителя не смог сдержать улыбки. И ведь правда, справилась за час.

– Да, эти анализы мы тоже взяли. Собственно, анализ был сделан по требованию наших яйцеголо… нашего Научного Департамента. Там работают спецы в своём деле не меньшие, чем вы – в своём. Кто-то что-то имеет сказать о НД?

Шелест ветра в зале на пару секунд притих, потом вновь начал набирать громкость…

– Они, повторяю, в том, что касается решаемых ими задач, нам с вами в профессионализме не уступают. Кстати, кое-что из имеющейся у нас амуниции и оружия уникально благодаря именно им. На то они и яйцеголовые. От себя лично гарантирую, что никакой дискриминации на основании полученных данных я не допущу. Что-то ещё? – постарался он убрать улыбку, которая отчаянно сопротивлялась и возвращалась на его лицо, как только перед глазами вставала та медсестра.

– Вы говорите, мы хорошо вооружены?.. Достаточно ли хорошо для открытого противостояния членам и ядерного, и неизвестно каких ещё клубов?

– Хватит бредить! Какого открытого противостояния? Расскажи эти свои страшные сны своей мамочке, сынок! А потом сходите с ней вдвоём к психоаналитику, он тебе по карману – я тебе достаточно плачу!

Шелест ветра превратился в рокот приближающейся грозы. Ощутимо запахло озоном.

– Если мы все пойдём туда, куда Вы нас послали, босс, кто тогда будет решать поставленные Вами задачи? – отчётливо выделился вдруг из окружающей взволнованной разноголосицы уже другой, заметно более молодой, но не менее рассудительный голос.

– А вот это уже вопрос не от обделавшегося мальчишки, а от мужчины, говорящего по делу. Я слушаю ваши предложения.

– Кто я такой, чтобы говорить что-то от лица всех? – ответил скромно всё тот же голос, – я могу лишь пораскинуть между нами вслух своими незамысловатыми мозгами. Хотите?

Вопрос, повиснув в воздухе, заставил разноголосицу в ожидании ответа утихнуть.

– Валяй, не стесняйся, – спустя считаные секунды, в ответ ободряюще прозвучал голос босса.

– Я тут вспомнил уроки математики в школе… большинство из которых я, если честно, прогулял, – продолжил тот, вызвав кое-где в аудитории понимающий смешок.

– И?

– И мне подумалось, что… раз уж так получилось, что текущий счёт четыре – один не в нашу пользу, то… и наше привычное жалованье будет выглядеть более справедливым, если и его умножить на то же число.

– А-ха-ха, малыш! А ты мне нравишься! Ты хотя бы сопли не жуёшь и не ходишь вокруг да около.

Аудитория вновь заинтересованно притихла.

– Да будет так! Я увеличиваю жалование всем вам, парни, в четыре раза! С этого самого момента!

Ровно пять секунд потребовалось слушающим на то, чтобы понять услышанное, потрясённо переглянуться, расслабить одни лицевые мышцы и напрячь другие. Запах озона, только что ощущавшийся всеми присутствующими, мгновенно улетучился.

– И вы меня не подведите! За каждый промах я спрошу тоже четверократно!

Спустя четверть часа загородный спортивный клуб, негласно арендованный для проведения некого закрытого мероприятия, о характере которого не знали даже его владельцы, оживлённо загудел.

Будучи превращённым в тщательно охраняемый снаружи подвергающимися регулярной асинхронной ротации тройками бойцов, зал превратился в место оживлённой дегустации многочисленных сортов качественного пива[1]из различных уголков планеты.

Празднество сопровождалось изобилием сочно шипящих стейков и барбекю, разнокалиберных колбас, сыров, балыков, полупрозрачных ломтиков сыровяленой свинины и говядины, ведёрками и вазами, полными моллюсков, наделённых раковинами и обделённых ими же, ракообразных всевозможных размеров и цветов, прочих даров суши и моря и других соответствующих ситуации немудрёных мужских изысков без малейшего намёка на генно-модифицированную сою, низкопробное пальмовое масло, трансжиры и маргарины, нитраты, фосфаты, фальсификаторы[2]вкуса и прочее ненаказуемое почему-то кое-где на этой планете жульничество.

– Возможно, стоит приподнять этих двоих, – провожая ломтиком хамона из задней ноги той самой, особенной, черноногой хрюшки[3]очередной глоток из объёмной глиняной кружки, негромко делился человек, которого тут называли боссом, со своей правой рукой – неприметным мужчиной сухощавого телосложения, чей незапоминающийся облик будет сложно восстановить в памяти спустя даже четверть часа после встречи с ним лицом к лицу.

– Насколько приподнять? – уточнил последний.

– А ты как думаешь?

– Думаю, не очень высоко, чтобы не мотивировать остальных слишком бойко высовываться.

– Разумно. Завтра, кстати, буду отчитываться Там. Обрадую о нынешних изменениях в смете.

– Ни пуха.

– К чёрту. Итак, кого куда предлагаешь?

– Второго, молодого, можно назначить контролёром в группу, ответственную за поиск Артефактов в Зоне Дельта. Там как раз нужны люди, быстро соображающие и знающие цену звону монет.

– Думаешь, справится?

– Думаю, это сейчас как раз не самое главное. Важно его отсюда убрать. На повышение, так сказать. Там же как раз это место стало вакантным пару минут назад.

– В каком смысле? – встрепенулся недоумённо босс, – у нас что, прямо сейчас имеют место потери в командном составе?! По какой причине я не в курсе?!

– Почему сразу потери, босс? Тут другого рода вакансия… – замешкался его доверенный помощник, наклонившись и начиная собирать с пола содержимое неловким движением его начальника только что опрокинутого блюда с жареными на гриле и всё ещё продолжающими аппетитно шкворчать белыми баварскими колбасками, аккомпанируемыми парой дюжин томно зарумянившихся ломтиков болгарского перца, небольшого размера мясистыми грушевидными томатами с лопнувшей местами от жара углей шкуркой и половинками несущих на себе тёмные полоски от прутьев гриля застенчиво съёжившихся шампиньонов.

– Если не потери, тогда как образовалась вакансия? – продолжил удивляться босс, демократично сползший с мягкого кресла вслед за своим помощником собирать, внутренне кряхтя, разбросанную по полу его нечаянным движением еду.

Ни один из них не обратил внимания на едва заметную тень, мелькнувшую над их головами в свете мощных потолочных светильников.

– Её минуту назад занимал специалист, назначенный Вами только что кандидатом на повышение. Которому, думаю, стоит поручить возглавить Третью поисковую экспедицию.

– Третью экспедицию? Тому нытику?

– Именно. Там придётся к месту специалист, умеющий мыслить самостоятельно, знающий себе цену, очень осмотрительный, неспешный, умеющий тщательно взвешивать каждый свой шаг и гнуть свою линию одновременно.

– Думаешь, он именно такой человек?

– Да, он очевидно не из тех, кто делает что-то, предварительно не подумав. И делать это у него явно есть чем.

– Но он же первый полез мне перечить! Про ядерный клуб понёс околесицу.

– То есть, попал в точку?

– Прости, дружище, но…

– Я и сам не хочу это слышать от Вас, босс. И так всё ясно.

– И у стен есть уши, понимаешь…

– Понимаю. Вернёмся к кандидату? Он добился нужного результата, разве не так? Может быть, это я решил его повысить? Кстати, обозначенные силы по определению самим своим существованием вынуждают нас конкурировать с ними. В том числе качеством кадрового состава. С этим фактом нам приходится считаться, нравится нам это или нет. Тем более, среди них последнее время появляются некие до сих пор нам не встречавшиеся игроки.

– Ты о тех не то цыганках, не то гадалках? Да ты шутишь! Подумаешь, пара каких-то знакомых с азами гипноза пройдох обвели вокруг пальца нашего недостаточно подготовленного бойца. Водичкой какой-то ему в лицо побрызгали особенной, видишь ли. Надо его подлечить, опросить, потом подучить. Или списать. Оставляю на твоё усмотрение.

– Лишили способности выполнять приказы не одного бойца, а до того момента вполне эффективную команду из пятерых обученных, успешно сдавших все тесты спецов под командованием одного из наших ветеранов. Так что я бы не стал преуменьшать возможности противника, о котором мы пока ничего не знаем.

– Хм… я никогда не умел с тобой спорить… так что и сейчас не стану надрываться. Пусть будет так. Ну вот, вроде всё собрали.

– Дружище, вот здесь ещё протрите, пожалуйста, – обратился мужчина сухощавого телосложения к приблизившемуся дежурному бойцу со шваброй, показывая на пятна жира на полу от свежесобранной еды, – и вот этот пакет заберите собакам, если не трудно.

– Да-да, сейчас, босс… – молниеносно метнулся тот выполнять команду, – ого, у них сегодня будет праздник.

– Не я здесь босс, – улыбнулся в ответ сухощавый негромко.

Пятна жира и крошки еды были мгновенно устранены локальноионизирующей иоктофиброй с запатентованной беттакарбоновсасывающей способностью, после чего человек со шваброй удалился, унося мешок с дразнящими своими ароматами деликатесами.

Его приближению издалека с неподдельной искренностью обрадовалась пара четвероногих охранников здания, оживлённо загремев своими цепями.

Одна из собак, правда, незадолго до этого заметила что-то необычное в зале. Нечто настолько ей не понравившееся, что она даже решила подать свой встревоженный голос без команды. Однако, услышав тут же раздражённый приказ заткнуться, хорошо обученная умница нехотя повиновалась. В конце концов, это ведь не её проблема, что команды ей отдаёт недостаточно компетентный человек.

Её напарник, возрастом существенно постарше, тоже было что-то почуявший, решил судьбу не искушать и лишь насторожённо пошевелил ушами.

В результате обе собаки, чутко выделив в полном запахов воздухе пока ещё немногочисленные молекулы аромата приближающейся к ним еды, старательно придали своим не особо многочисленным, но при этом умеющим быть очень выразительными мышцам черепа восторженное выражение со всеми вытекающими и капающими на пол свидетельствами неприхотливо искреннего счастья.

– Ну что, давай ещё по кружечке вдарим и будем закругляться. Работы невпроворот. Как когда-то любил повторять один русский, у нас нет времени на разминку… или растяжку… не помню точно.

– Он говорил: «На раскачку», босс.

– Да? А в чём разница?

[1] Некоторые регулярно сменяющиеся обладатели или обладательницы холёных упитанных лиц, по неочевидным для некоторых других персоналий причинам лоббирующие интересы производителей крепких напитков, утверждают, что пиво вредит моему здоровью больше, чем нечистые рыла в финансовых артериях державы. Засим заявляю, что ни одно упоминание пива в моём тексте не является его рекламой ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах! Обходилось оно девять тысяч лет назад у древних шумеров без моей рекламы, и ещё сколько-то тысяч лет обойдётся. Не пейте пиво! Мне больше достанется

[2] Фальсификаторы вкуса – честное название т.н. «усилителей вкуса». Кто-нибудь пробовал чистую сою отдельно от других компонентов? Я – да. Вкус сои усиливать столь же рационально, сколь усиливать вкус пенопласта. Нечего там усиливать. Нет, фальсификаторы вкуса не усиливают в колбасе вкус крахмала, свиной шкурки, соевого порошка, перловки и прочего мошенничества. Они тупо, но результативно фальсифицируют вкус мяса. Кому-нибудь придёт в голову фальшивый доллар называть «усилителем доллара»?

[3] Pata negra (в буквальном переводе с испанского – чёрная нога) – дорогой сорт хамона, изготавливаемый из сыровяленого окорока особой породы свиней-брюнеток, которых к тому же якобы каким-то чрезвычайно витиеватым способом откармливают перед употреблением будто бы одними желудями, сопровождая процесс их пищеварения ласкающим их трепетные ушки тенором Пласидо Доминго или бельканто Монтсеррат Кабалье

Глава 4. Разница разнится временами

– Какая нам с тобой разница, что там происходит? – с отчётливой, но далеко не каждому уху слышимой толикой ядрёной смеси ехидства, ревности и щедрой щепоти вполне дружелюбной озабоченности ответил человек в облегающем его немолодую физическую оболочку со свойственной дорогой одежде продуманной ненавязчивостью пижамообразном костюме неизвестно кому на неуслышанный никем, кроме него, вопрос.

Продолжая с тщательно скрываемым под кажущейся несведущему взгляду обыкновенной неторопливостью возбуждением расхаживать по одному из наиболее надёжно скрытых в недрах своей берлоги помещений, почти полностью заполненному антикварного вида книжными шкафами, ворчливо отвечающими негодующим скрипом и облачками недоумённо опадающей если не многовековой (кто знает?), то точно многолетней пыли на каждый его непривычно для них громкий шаг, и полками, в унисон шкафам звенящими нервно всеми сокрытыми в тенётах пыльной паутины таинственными склянками, он был, похоже, всецело поглощён своими размышлениями.

– И кто тебе мешает ему помочь? – раздался сухой рассудительный голос откуда-то сверху.

– А он просил?! – вдруг остановившись, поразил хозяин этого полного тайн дома внезапной эмоциональностью своего вопроса всех присутствующих. Да и самого себя, видимо, тоже. – Гордый чересчур?!

– А ты помнишь тех вооружённых до зубов ублюдков, представившихся секретными агентами некой СРУ из якобы НАТО, что пытались к нам вломиться не так давно? Обои ободрали в нескольких местах в поисках ценностей и мимо унитаза так нассали в гостевом туалете, что даже здесь у меня глаза слезились. Наркоманьё…

– Ну, допустим. Ты тут вечер воспоминаний решил мне устроить, крылатое ископаемое?

– Почему нет, ископаемое костямиедвашевелящее? Ты куда-то спешишь? Нет? Тогда напомню тебе первый заданный мной им вопрос: «С каких это пор Мексика стала страной НАТО?». Они прямо опешили, услышав голос невидимого собеседника. Аж присели, будто увидели табличку «Минное поле», гхар-гхар!..,

– Прекрасно помню. Им было начхать на меня и мои права. Они были уверены в своей безнаказанности. А тут твой голос из пустоты…

– И что заставило их покинуть наш дом и забыть о его существовании? – явно воодушевившимся голосом поинтересовался нагваль, невидимо скрежетнув парой своих когтей по какой-то очевидно очень сухой, местами растрескавшейся со временем, посему и громко реагирующей на каждый царап древесного происхождения поверхности одного из антикварных шкафов.

– Их посетил ГРОБ[1], вот и всё. Стоило мне им прочесть вслух из скинутой тобой мне на ладонь из ниоткуда бумажки всего лишь адреса проживания нескольких из них и номера пары жёлтых автобусов, возящих их сопливых отпрысков в школу и обратно, как пыл вершить беззаконие сразу заметно спал.

– Да. – Раздался снова звук расправляемых невидимо крыльев откуда-то уже из северо-западной части комнаты. – Такого количества обосравшихся одновременно ушлёпков я лет двести до того не видел.

– Ну и адрес любовницы лидера их шайки с номером зарегистрированного на неё банковского счёта в другой части планеты, тайного для остальных, были вишенкой на торте. Удивительна скорость произошедших с цветом его лица метаморфоз, когда все без исключения уроды сфокусировали на нём ставшие вдруг очень недобрыми взгляды?

– А тот кругломордый колумбиец, помнишь? Который не только с отъетого лица вдруг самодовольную лыбу стёр, едва заслышав из пустоты своё полное имя, произносимое хриплым, отчётливо повеявшим зажатым в иссиня-красной, покрытой рубцами руке прачки ремнём из буйволиной кожи голосом покойной мамочки, так ещё и ринулся бежать не в ту сторону. Раз пять в нарисованную на стене дверь с разбегу тушей бился, пока не прилёг устало, после чего они его эвакуировали волоком, спотыкаясь о него же в спешке.

– Внушённую дверь, не нарисованную. Рисунок, как правило, в какой-то степени материален и присутствует хотя бы частью своей вне границ чьего бы то ни было черепа. В рассматриваемом же случае ни двери, ни изображения её не было даже в виде наброска. Только выступ в кирпичной стене.

– То, что ты – старый зануда, мне мог бы и не трудиться подтверждать в стомиллионный раз. Так ты мне ответишь простыми словами, почему они ушли тогда так быстро?

– Хочешь проще? Глупеешь на старости лет, цыплёнок ты недоощипанный? Хорошо, вот тебе проще: они поняли, что я не одинок в этой части Вселенной, что за мной есть кое-кто, и вероятность болезненной для них реакции на их беспредел имеет вполне математически исчислимое выражение, отличное от нуля.

– Ну, вот, разродился наконец. Клещами надо из тебя тащить. А он? Кто обеспечит ему тыл? Кто есть за ним? Кто за него будет мстить? А?! Кто? Я? Хорошо, – снова послышался звук расправляемых крыльев и царап невидимых когтей о деревянную поверхность, – я буду. Я встану за ним. Спина к спине. Он того стоит. Он хотя бы настоящий. Искренний. Не понтошвыр какой-нибудь дешёвый в пушистых тапках. А ты сиди тут дальше, растекайся лужей… не попросили его величество, видите ли… размазня!

– Кто?! Что?! Да ты…

И тут произошло нечто, послужившее завязавшемуся было оживлённому обсуждению неожиданной причиной прерваться.

Снежно-белый, лишь кое-где украшенный редкими рыжими подпалинами, в меру упитанный кот явно весьма почтенного возраста, невесть как оказавшийся здесь, вдали от находящегося за тремя массивными дверями и одним отодвигающимся камином отсюда, в гостиной, продавленного дивана, который он давно привык считать своим, вдруг неторопливо, вразвалку, чуть заметно прихрамывая, осторожно подошёл к мужчине.

Степенно потершись обоими заушиями о его левую, обутую в уютный меховой тапок лодыжку, кот вдруг внятно и очень выразительно мяукнул. Чем безмерно поразил и Маэстро, и его незримого собеседника, чей невидимый, но отчётливо удивлённый кашлеобразный смех раздался откуда-то сверху спустя несколько секунд, прервав повисшую в комнате оторопелую тишину.

Ни того, ни другого этот кот не делал до этого на протяжении всех тех лет, а точнее уже десятилетий, что живёт в холостяцкой берлоге ведьмака.

Никогда.

И все относились к этому, как к должному, зная историю многое повидавшего на своём веку молчаливого члена семьи.

История та, надо сказать, несложная. Хотя…

Впрочем, судите сами.

Жила-была некогда по соседству кошка. Ласковая, покладистая, с шелковистой, очень приятной на ощупь шёрсткой. И даже почти породистая. В приличном доме, надо сказать, проживала и хозяйке своей очень нравилась.

Кошка умела очень чутко, с безошибочной точностью подкараулить то самое утреннее мгновение, когда женщина уже проснулась, но собиралась ещё понежиться в постели некоторое время.

Вот тогда и начинался её коронный выход. Тёплое пушистое создание очень аккуратно, тишком подкрадывалось к сонной хозяйке и, заботливо улегшись в безошибочным чутьём подсказанное место – когда в ногах у той, когда под бочок, а если повезёт, то и на грудь взобравшись – начинала свой непритязательный концерт а капелла[2].

Утробно урча и вдохновенно играя всеми имеющимися в её арсенале видами вибраций, кошка с безукоризненно трогательной искренностью своих меркантильных намерений старалась честно зарабатывать свой хлеб. В смысле, кусок мяса. Или курицы. Или рыбы для разнообразия рациона. Хищница же, как-никак. Пусть и маленькая. И это ей всегда успешно удавалось.

До наступления одного не самого прекрасного для неё дня.

Как-то, заигравшись со своей любимой, вязаной из мягкой, упругой шерсти ламы игрушкой, кошка оказалась на нулевом этаже[3], где ей находиться категорически не разрешалось.

Мало того, там ещё и дверь на улицу оказалась открытой – мучача[4], что-то напевая себе под нос и даже слегка пританцовывая, сосредоточенно тёрла щёткой с пузырящимся моющим средством поверхность сформированного из подкрашенного бетона в виде каменной кладки кирпично-кремового цвета, покрытого во всём районе не дающим поверхности пылить специальным лаком тротуара перед фасадом дома.

Ах, этот пьянящий запах свободы весной…

Вернувшись домой в положении, обычном для нагулявшихся вдоволь вдали от родного дома кошек, ни капли одобрения или хотя бы понимания со стороны своей незамужней и безнадёжно бездетной хозяйки животина не нашла.

Более того, весь выводок, коим она разродилась в коробке из-под обуви, отнесённой прислугой в наиболее отдалённую от испытывающей очередной приступ мигрени хозяйки часть дома, был по просьбе той за небольшую плату сунут в руки приходящему работнику с поручением вывезти куда-нибудь за пределы города.

Работник же тот, посоветовавшись с товарищем, продававшим с велотележки недорого таким же непритязательным работягам просроченные бокадийос[5] из ближайшего супермаркета, решил деньги и время на вывоз котят за границы мегаполиса не тратить, а заплатить один из полученных песо знакомому помощнику продавца тако[6] за то, чтобы тот котят в печке сжёг.

Помощник, задумчиво почесав смуглую худощавую грудь с отчётливо висящим на ней крестиком, на один песо не согласился: котят было трое, а значит, и грех тройной.

Пришлось, скрепя сердце, отдать тому три монеты.

Улучив момент, когда его шеф отошёл по нужде, оставив свой неприхотливый бизнес под присмотром юного подмастерья, тот, воровато глянув по сторонам, суетливо сунул один за другим три комка беспомощной живой плоти в жаркое чрево печи-бочки.

И надо же было такому случиться, что третий, самый крохотный и беспомощный, на первый взгляд, комочек оказался не в пример первым двум чрезвычайно горластым.

Он с такой жаждой жизни заорал, что щуплая, на глаз шести-семилетняя девочка, с невыспавшейся терпеливостью ожидающая, пока пожарятся на раскалённом листе металла заказанные ею три кукурузные лепёшки с начинкой из той же кукурузы и куриных потрошков, взволнованно метнулась к отверстию печи и, оттолкнув хрупким плечиком возвышающегося над ней подростка, открыла заслонку и храбро сунула руку внутрь.

Крикуна того крохотного она успела из жара печи выудить, а вот увернуться от оплеухи тринадцатилетнего увальня – нет. Так и полетела от его удара кувырком по тротуару девочка с бережно прижатым ею к груди обожжённым пушистым комочком.

И ведь догнал же ещё её, поганец. И ударил ещё раз. На этот раз уже ногой. А потом ещё раз. И принялся силой разжимать её сжатые судорожно крохотные ладошки, пытаясь вырвать того, кто был в них крепко зажат.

Паренёк слишком честным оказался для тех мест: ему заплатили три песо за конкретную услугу, и он вполне добросовестно пытался полученные деньги отработать. В полном соответствии с заключенным со своим контрагентом устным соглашением.

В том баррио[7]история дурня по имени Пабло потом годами пересказывалась из уст в уста и многократно преобразовывалась до неузнаваемости.

То он в чьём-то изложении с самим чёртом схватился за кусок украденной тем лепёшки. Правда, эта версия была встречена социумом достаточно недоверчиво: зачем нечистому красть безвкусную грошовую еду, когда в находящемся неподалёку ресторанчике, откуда постоянно доносятся такие дразнящие запахи, есть кое-что попривлекательнее.

То он сам оказывался нечистью, коварно скрывающейся под личиной добропорядочного человека, но разоблачённой маленькой девочкой.

Финальная сцена у той истории в действительности такова: лежащая своей ушибленной, напитывающей сукровицей разодранное единственное платье спиной на холодной, заботливо сформированной и покрашенной под каменную кладку, покрытой специальным лаком бетонной плите крохотная малышка, в коротком приступе кашля выплюнув изо рта сгусток крови, посмотрела в один из глаз опасно нависшего над ней агрессивно настроенного подростка каким-то особенно внимательным взглядом.

Затем она так гневно и энергоёмко выкрикнула в его сторону несколько не понятых никем из столпившихся вокруг слов, что занесённая над ней для очередного удара рука вдруг беспомощно обвисла.

Не менее неприятное зрелище представляли собой обвисшие в тот же миг слюнявые челюсти пары праздных зевак, сбежавшихся поглазеть на бесплатное зрелище.

Время в нашем с вами измерении движется, как нам с вами удобно думать, только в одном направлении, отнюдь не являясь самостоятельной системой координат.

Так, спустя какой-то промежуток текущего куда-то вроде бы одномерной струйкой время на бойне, расположенной в нескольких десятках километров от границ Мехико, в Икстапалуке[8], мясник Пабло по кличке Циклоп Полторы Руки за долгие годы своей упорной работы сделался практически местной легендой.

Этого тугого на одно ухо, немого, одноглазого сотрудника очень ценит на мясокомбинате его руководство как самого умелого, неприхотливого и, несмотря на увечную руку, производительного забойщика и рубщика мяса. А ещё, что для хозяев особенно ценно, абсолютно немногословного.

Лишь один его недостаток не очень нравится его работодателям: когда нужно командировать кого-то из выдающихся специалистов в Мехико, чтобы поучить там молодых работников секретам ремесла, Пабло Циклоп, едва узнав об этом, немедленно с громким стуком падает на пол, закатив единственный оставшийся зрячим глаз, и пускает изо рта пену.

Эта его особенность вкупе с другими подобными факторами играет свою пусть крохотную, но всё же положительную в социальной эволюции планеты роль. Она приучила его работодателей ценить его таким, каков он есть, и не лезть в его личное пространство дальше, чем нужно для дела.

Нет, не потому, что эксплуататоры те ранимы и чрезвычайной тонкостью душевной отмечены. Напротив, их волчьи зубы способны в схватке интересов перекусить любую, даже очень прочную кость врага. И не одну, а сколько понадобится.

Просто Полторы Руки – им не враг. Он – тот, чей труд они безнаказанно недостаточно оплачивают, тем самым наживая всю ту роскошь жизни, которую имеют. Циклоп – один из работающих инструментов их процветания. Разве рачительный хозяин станет ломать хорошо работающий прибор? Вы же не будете стучать кувалдой по своему автомобилю или холодильнику?

Вывод из работоспособного состояния работника, покорно позволяющего себя эксплуатировать за миску похлёбки, выражается в конечном итоге в снижении его производительности, как минимум. А то ещё и лечение его придётся оплатить. А это, как мы с вами понимаем, повышение себестоимости, то есть урон для кошелька владельца бизнеса. Психически здоровый эксплуататор любит обонять запах денег, а не вонь ненужных ему проблем[9].

Проходивший мимо человек незапоминающейся внешности сердобольно выкупил израненную девочку вместе со ставшим теперь уже её крохотным котёнком у крикливой хозяйки ближайшей продуктовой лавки, громогласно, но не очень искренне утверждавшей, что является якобы родной тёткой сиротки и заботится о ней лучше, чем о своих родных четверых голодранцах.

Предложенная им сумма сначала вызвала у той приступ алчной и многословной агрессии, но его ответный пристальный взгляд почему-то заставил женщину осечься на полуслове.

В результате отважную, добрую, крохотную в самом прямом значении этого слова девочку ожидали ошеломляющие перемены в её до той поры не особо искрящейся положительными эмоциями жизни.

Она поговорила с тем добрым человеком и согласилась отправиться в весьма скромный, но вполне приличный пансион для девочек.

Там её ждала новая жизнь. Заботливо встретили, тщательно помыли, одели, подлечили.

После чего дали приют и кое-какое образование. Какое могли. В полном соответствии с собственными возможностями и суммой полученных от её благодетеля денег.

К сожалению, в том достойном учреждении присутствие домашних животных очень не приветствовалось и считалось почему-то помехой образовательному процессу.

Так белый с рыжими подпалинами, крайне замкнутый в себе и до сей поры казавшийся абсолютно онемевшим в результате всего пережитого котёнок оказался в доме тоже немногословного и тоже обладающего многочисленными определённого рода подпалинами на своей линии жизни человека. И стал в его жилище привычной частью интерьера.

– Во-первых, не «ты», а мы, – раздалось откуда-то сверху всё также ворчливо, – А во-вторых, если не мы, то кто?

Лицевые мышцы человека в пижамоподобном костюме вдруг расслабились.

– Добрый вечер, Старина! – улыбнулся он через пару минут в одному ему видимое лицо, появившееся спустя считанные секунды в засветившемся куске хрусталя отнюдь не шарообразной, как это обычно принято, формы. – Я не слишком поздно? Приношу извинения, дело довольно срочное.

– Привет той стороне нашего маленького шарика! У нас уже утро, – блеснула ответная улыбка из самой середины изумрудно-зеленого икосаэдра[10]. – Я уже догадался, что ты не просто соскучился по мне, Старый Друг. Слушаю!

– Думаю снова помочь тому вашему соплеменнику… помнишь, я тебе как-то рассказывал?

– Хрустальные Черепа?

– Да. Хочешь поучаствовать?

– Мой лучший специалист по Водной Магии уже к тебе направляется.

– Уже? Ах, сколь непостижимыми кажутся скорости нынешних рек информации старикам вроде меня. Но… почему сразу Водной?

– Ты же ко мне обратился, – хитро прищурился его собеседник.

– Но, может, я просто денег хотел попросить?! – засмеялся Маэстро.

– Их ты попросил бы у тех из наших, что находятся гораздо ближе к твоей берлоге. Если бы ты вообще в них нуждался, старый лис.

– Да уж, правда только тогда правда, когда звучит из правдивых уст. Ты, как всегда, видишь слова раньше, чем они сказаны. Спасибо за поддержку!

– Спасибо тебе за Зов, Старый Друг! Это всё?

– Да. Пойду отдохну часок-другой. Стар стал, косточки скрипят, жилки трясутся. У нас-то здесь ещё ночь. Удачи! – произнёс усталым голосом Маэстро, и светящийся кристалл начал тускнеть.

– Взаимно! – усмехнулся понимающе его собеседник и провёл рукой над наполненным светящейся жидкостью хрустальным шаром.

Тот тут же померк и стал неотличим от обычного стеклянного рождественского сувенира китайского производства с глицерином внутри. Стоит такой слегка встряхнуть, и вокруг крохотного альпийского домика внутри закружит свой вальс искусственный снег.

– Ну что ж, половину ты уже слышал. Дело не самое простое. – Мягко прикоснувшись взглядом к затылку, спросил Дон Витольд своего полминуты тому невозмутимо прошедшего, даже не заметив этого, сквозь как минимум десяток степеней мощной защиты от чужаков вечно задумчивого коллегу, наполняя янтарного цвета жидкостью два вырубленных из цельного, немыслимо дорогого и редкого в этом пространственно-временном отрезке бытия куска горного хрусталя сосуда, массивностью своей напоминающих скорее чернильницы века девятнадцатого, чем бокалы. – Кроме тебя, мне некому такое поручить. Помнишь нашего североамериканского друга?

Его визави, интеллигентно блеснув покрытыми многочисленными отпечатками по обыкновению чисто вымытых пальцев линзами очков, продолжал озираться, будто не расслышав.

Довольно просторный, заполненный множеством надёжно запертых и покрытых таинственными письменами и печатями массивных шкафов кабинет, похвастаться доступом в который может далеко не каждый из Магистров, отреагировал на проявленное в кои-то веки внимание симфонией едва слышимых поскрипываний, временами перемежаемых загадочными постукиваниями, таинственных подвываний откуда-то снизу и глухих ухухуканий из юго-восточного угла помещения.

– Которого? Мне на ум сразу дюжина приходит, – обернулся спустя полминуты спрашиваемый, потирая будто бы непроизвольно руки с длинными, чувствительными пальцами.

– У скольких из мельком сейчас заглянувших в твой ум есть нагваль?

– А… а… я понял, но… уместно ли здесь? И у стен, бывает…

– Наши с моим визави нагвали позаботились о конфиденциальности этого моего с тобой разговора. Лимончик?

– Спасибо! А где соль?

– Но… зачем тебе соль?

– Лимон посолить. Раз лайма нет… там, куда Вы меня собрались посылать, лайм принято солить.

– Сейчас поищу. Где-то, помнится, валялась пара пакетиков из Макдакоса.

– Я уже нашёл один из них, спасибо…

– Не устаю удивляться тебе. В моём кабинете ориентируешься лучше, чем я сам. Но, вернёмся к делу.

– Хорошо. Я весь внимание.

– Что-то там у нашего старого друга не получается без нашего с тобой вмешательства.

– Так пусть запросит помощь Сообщества по официальному Мыслеканалу.

– Не всё так просто. Сейчас, к сожалению, уже не те времена, когда мы могли подобным средствам коммуникации безоглядно доверять.

– Но…

– Вот! Я тоже хотел было поспорить с нашим с тобой собеседником на эту тему, однако… только вот так же, как ты, смог лишь беспомощно нокнуть самому себе, когда меня уже никто не слышал. Есть такое слово – «надо».

– Ну… а…

– И я о том же. Слышал? Это бипнули в твоём фоне ваши билеты. Вылет через три часа.

– Э?.. А?..

– Твоя поддержка только что села в машину, ждёт тебя. Твой рюкзак со всем необходимым уже ею собран. По-моему, там целый чемодан. Ну да сами разберётесь. Маме она тоже позвонила и всё объяснила должным образом.

– Мой рюкзак? Но как?

– Чему ты удивляешься? Твой административно-силовой ресурс и не такие задачи умеет решать. Прошу её не недооценивать. Впрочем, ты и сам в курсе. Итак?

– Я всё понял. Кроме самой задачи.

– По месту разберётесь.

– Ясно. Что ничего не ясно. Сейчас кофейку хлебну и…

– Твой кофе уже в машине. Обжигающе горячий и сумасшедше крепкий. С несколькими крупинками корицы. Настоящей корицы, а не подделки из близлежащего супермаркета. Всё, как ты любишь. И за это тоже ей спасибо скажешь, а не мне. Стоит поспешить, не то через триста двадцать две секунды вероятность того, что авто арестуют и отправят на штрафстоянку, достигнет критического уровня. Я забыл стоянку оплатить. У меня же нет под боком такой неравнодушной Берегини, как у тебя…

– А… понял, уже бегу. Сколько, говорите, там крупинок?

Только непередаваемая мелодия капель забарабанившего вдруг по подоконнику дождя была ему ответом…

Застывший на другом конце планеты у потускневшего, но всё ещё тускло светящегося в полной темноте одной единственной гранью изумрудно-зелёного икосаэдра Маэстро позволил наконец себе пошевелиться и сделать лёгкий жест двумя пальцами левой руки.

Икосаэдр тут же полностью погас.

Даже больше, чем погас: только что едва тлевшая грань стала темнее, чем сама темнота и, будто оголодав, начала жадно поглощать крупицы энергии из окружающего пространства.

Один из наиболее древних шкафов в восточном углу кабинета протестующе скрипнул.

Повернувшийся на звук Маэстро зябко поёжился, задумался было на долю секунды, после чего, нагнувшись с неожиданной для его возраста прытью, схватил не выразившего ни малейшего возражения питомца в охапку, зачем-то крепко прижал к своей груди, вызвав негромкий сдавленный звук, исторгнутый из грудной клетки животного, и улыбнулся.

– Значит, говорите, кто, если не мы?

Со шкафа в восточном углу невидимо послышался одобрительный шелест воодушевлённо расправляемых крыльев.

А белое немногословное существо в рыжих подпалинах неспешно выпустило когти сначала на одной из своих передних лап, а затем и на другой. И внимательно их осмотрело. А потом и тщательно обнюхало, будто в предвкушении схватки.

[1]ГРОБ – в понимании упомянутого вымышленного центрально-американского гражданина – Гарантированное Разочарование в Ожидаемой Безнаказанности

[2] A capella (итал.) – пение без музыкального сопровождения

[3] В Мехико на первом этаже жилые помещения обычно не располагаются, и его принято считать нулевым. Впрочем, не только в Мехико

[4] Muchacha (исп.) – в буквальном переводе – девушка, однако нередко используется в значении «приходящая прислуга», причём независимо от её возраста. Нередко мучачами здесь могут называть совсем юнцы женщин возраста их родителей

[5] Bocadillo(исп.) – всё, что в той или иной степени напоминает бутерброд или сэндвич.

[6] Taco (исп.) – традиционное мексиканское блюдо, неотъемлемая часть простонародного уличного фастфуда. Сегодня популярно во многих странах мира в несколько модернизированном виде. В оригинальном исполнении представляет собой блин из недорогой маисовой (кукурузной) муки, поджаренный на чадящем стальном листе, накрывающем выставленную в середине дня на перекрёстке металлическую бочку-печку. Жарится в издающем при нагревании довольно специфический запах недорогом маисовом масле и наполняется жарящейся тут же начинкой из свиной кожи, требухи, ливера, овощей, мясных и куриных обрезков разных сортовых и ценовых категорий, бобов, той же кукурузы и т. д.

[7] Barrio (исп.) – квартал

[8] Ixtapaluca – город в штате Мехико, основанный в 1820 году

[9] «Психически здоровый эксплуататор любит обонять запах денег, а не вонь не нужных ему проблем» – это высказывание принято приписывать некогда проживавшему на рубеже далёких 20-го и 21-го веков на берегах Срединной Волги автору по имени Феликс Мухоморов

[10] Выпуклый правильный икосаэдр – завораживающая своей магической красотой фигура, каждая из граней которой – правильный треугольник. Именно она в Амстердаме неслучайно является частью памятника великому мыслителю 17-го века Бенедикту Спинозе, категорически метафизически отказавшемуся противопоставлять божественное по-человечески обыденному

Глава 5 Предвкушение не спутать с послевкусием, следуя лишь собственным инстинктам

Собственным ли инстинктом считать обусловленной склонность кое-чью не помнить, где, когда и при каких обстоятельствах то ли имело место, а, скорее, оного не имело в одной из недоказуемо[1]стремящегося к бесконечности множества вероятностных действительностей очередное судьбоносное Совещание, решительно не автору решать в силу рефлексивной нерешительности.

Более того, кое-кому отчётливо нравится вслух отрицать доказуемость факта, что кое-чей де анонимный источник, явственно зарозовев жизнерадостно пухлыми щёчками после то ли третьей, то ли неважно какой нешуточного калибра кружки и очередной порции кое-чьих фирменных горчично-томатно-чесночных сухариков, проговорился, дескать, о чём-то. Врёт, поди, тот, кто так врёт. Лично кое-кому судить неохота. А кому охота, тот не кое-кто.

По обыкновению безукоризненно следуя Регламенту, спустя ровно восемь секунд дружные, скрупулёзно фиксируемые как многократно дублирующими друг дружку сгустками широкоугольных видеокамер с крайне дорого высоким разрешением, так и особо обученными и мотивированными далеко не только потребительской корзиной чрезвычайно неулыбчивого облика людьми, среди коих имелись и неприметные для взора большинства, и, напротив, нарочито водящие вооруженными видеоперстнями пальцами по-над присутствующими, многозначительно шевеля губами в сторону должных, по идее, быть незаметными, однако, напротив, вызывающих своей специфической броскостью в глаза насторожённый интерес обывателей пуговок у кого на воротнике, у кого над нагрудным карманом, у кого вообще на манжете, наблюдатели, неподдельные в одинаковости степени искренности аплодисменты были скромно остановлены небрежным жестом руки вновь возобновившего свою Речь.

Впрочем, ввиду особой важности и секретности поднятой в очередном фрагменте Речи темы о злободневности колосистости надоев хлопчатника, невзирая на вопиюще низкую коксуемость шелкопряда, если верить протоколам хоть и не сионских, зато числящихся в напечатанной на очень качественной бумаге зарплатной ведомости мудрецов, всё записанное было стёрто задолго до того, как записалось.

Спустя очередные сколько надо, столько и секунд, а ежели поступит Директива, то и других измеримых единиц, вновь зазвучали бурные несмолкающие аплодисменты.

На экране украшенного солидными бриллиантами гаджета ещё нигде не поступившей в продажу ультрасовременной модели, лежащего под покрытой редкими седыми волосками и унизанной вереницей многозначительного вида перстней ладонью одного из подчёркнуто внимательно слушающих проникновенную Речь, сидя за большим столом из реликтового дерева, вельмож появилось уведомление о пришедшем важном сообщении, сопровождаемое напоминающим звон разбившегося хрустального бокала звуком.

Судьбоносность свою энному количеству беззащитного люда неоднократно и безжалостно доказавшая длань вдруг несолидно вздрогнула от этакой неожиданности.

Что, разумеется, не осталось незамеченным для находящихся поблизости сотрапезников – таких же олигархитекторов. Один из коих, шевеля прилипшими к губам упруго-липкими, что подтверждает их высочайшее качество, икринками белуги-альбиноса, не преминул проявить своё любопытство:

– Что там у Вас, Аркадий Акакиевич? Поделитесь же с нами, не скупитесь, право…

– Да вот, думаю, где бы найти пару рукастых мозговитых сорвиголов поскромней да поопытней, Сигизмунд Соломонович. Думаете, остались ещё богатыри на просторах подконтрольной нам местности?

– Н-да… задачка, по нынешним временам, довольно-таки неординарная. Однако, отчего же не выручить старого друга? Подошлю-ка я Вам пару человечков.

– Стоит ли утруждать себя? Сами по сусекам наскребём.

– Одно уточнение, если позволите, Аркадий Акакиевич: чтобы что-то или кого-то, действительно стоящего затрат на поиск, найти, неплохо бы удостовериться, что кто-то искомое Вами и вправду обронил накануне. Не дал выходной, не отпустил бухнуть – припудрить карму – на недельку, а действительно утратил в силу тех или иных обстоятельств.

– А может же быть, что нужное добро где-то попросту плохо лежало? Больше денег предложили и переманили, Сигизмунд Соломонович?

– Смотря кого у кого забирать. Ягнёнка из овчарни увести – дело одно, медвежат из берлоги скрасть – совсем другое.

– Да ну что Вы, Сигизмунд Соломонович, нагнетаете сразу. Я же так, из свойственной мне скромности, просто совета спросил…

– Кстати, о скромности – оную нынче даже у дворника трудно найти. Активный запас на полдюжины слов, а только начинает различать стоимость проезжающих автомобилей, тут же научается безнаказанности материть тех, у кого они дешевле.

– Я о русских богатырях речь вёл, если что, дражайший Сигизмунд Соломонович…

– Да услышал я, Аркадий Акакиевич, услышал. Вы у дворника своего документы проверьте, а заодно и у его многочисленного семейства, пристроенного нашему с Вами бюджету на шею Вашими стараниями. Вот где удивитесь. Они, если верить якобы результатам будто бы сданных ими экзаменов, куда более русские, чем Ваш телик Толик – туляк в пятом поколении…

– Всё бы Вам, Сигизмунд Соломонович, в чужом исподнем копаться. Я о деле, а Вы…

– И я о нём. Видите ли, бесплатные лояльность, инициатива и результативность – оксюморон столь же тройной, сколь и незаслуженно забытый многими одеколон. Кстати, был неплох. Доводилось обонять?

– Что обонять?

– Неважно. Мозги, в заданном направлении мыслящие и ожидаемым опытом обладающие, не могут не стоить денег: на дворе давно не двадцатый век. А уж коли охота вдобавок ещё и руки, из нужного места растущие… правда ведь, Аркадий Акакиевич?

– Грех отрицать, Сигизмунд Соломонович. Руки, из нужного места растущие, никогда не лишние.

– Вот. Я уже не говорю об отсутствии у искомых Вами спецов специфических атавизмов вроде совести, что тоже не бесплатный бонус… сами понимаете… Ну, и мои посреднические услуги Вы не забудете учесть в смете расходов, Аркадий Акакиевич, я уверен.

– Ах, право, это я так, вслух подумал, не обращайте внимания… всё сами решим…

– Вы, главное, кого не надо не наскребите в пылу-то искательском. Чтобы не было как у Стоунфеллеров и иже с ними, помните?

– Да ничего у них не случилось вроде, буквально давеча индексы сверял.

– Так и случилось не вчера. Вы в те годы индексы смотрели?

– В какие такие «те» годы?

– Когда токсин СиЭйч11 стал почвой для слухов едва слышимых, и то в очень ограниченных кругах. А потом в семействе Кеннеби случились перемены…

– Э… ну… да, что-то слышал… так что там с токсином?

– Привлекли наспех не тех и не там, не проверенных людей рекомендациям последовав. Вот и случилось то, что случилось…

– Я слышал, что там все погибли, не так ли? Нет людей – нет свидетелей.

– Тогда как Вы объясните изменения, произошедшие в домах тех, кто принимал решение сначала о найме спецов, которых слишком поторопились привлечь, даже не отфильтровав должным образом, а потом об их тотальном устранении столь жёстким и бесчестным способом, не расплатившись ни с кем из них, даже с теми, кто был лоялен?

– Изменения в домах? А они произошли?

– В паре расположенных на разных континентах закрытых и тщательно охраняемых школ для детей тех, кто не здоровается со всяким встречным без крайней тому необходимости, давайте, скажу я так обтекаемо, случился некий… скажем, мор. Кто-то раньше с ума сошёл, кто-то позже. За некоторых членов тех семей боролись довольно долго, привлекая самых выдающихся светочей медицинской мысли. Однако, и выжившие время от времени демонстрировали отклонения в поведении. Например, один считавшийся полностью вылеченным отправился в Океанию каннибалов кормить самим собой, как только сумел сбежать от охраны.

– А!.. Вы о Майкле Стоунфеллере?

– Неважна фамилия. Важна ответственность того, кто людей нанимает, перед ними и перед их… гарантом соблюдения сторонами условий Соглашения, давайте сформулируем так.

– Я пару раз терял нить. Причём здесь вообще некий токсин?

– Вы его тактико-технические характеристики просто не видели. Знаете, почему разработчики отказались от его воплощения в реальном боезапасе? Действует слишком медленно. Жертва сходит с ума спустя месяцы, годы, а то и десятки лет. Причём, зачастую незаметно даже для самых близких. А солдата на поле боя надо вывести из строя немедленно.

– И что Вы предлагаете, Сигизмунд Соломонович? Хотите мне продать такое средство?

– Боже упаси, Аркадий Акакиевич! Обладай я хотя бы намёком на местоположение источников такого рода информации, я бы общался не здесь и не с Вами. Впрочем, мы же не об этом. Я лишь предлагаю не жадничать и кого попало второпях не нанимать. Особенно, в Вашем случае.

– Что Вы знаете о моём случае?

– Ах, многовато мы с Вами говорим. Вот и очередной фрагмент Речи пропустили почти весь. Давайте же похлопаем.

– Да-да. – Ответил его собеседник, энергично включившись во всеобщие овации. – Я подумаю о Вашем предложении… кстати, слыхали новости? Сказывают, земелька в продажу поступит вот-вот. Со всем тем, что на ней уже есть… Только что получено из весьма заслуживающих доверия источников: нагадала одна весьма почтенная, Не Абы Кем рекомендованная мне гадалка. Интересует?

– То бишь, самому Не Абы Кому она уже не потребна?

…

– От потребности, – отметил сухощавый, чуть заметно морщась и массируя правую ключицу, – до умения её удовлетворить – не каждому дистанция по силам.

– Ага! Неученье – тьма. Как тараканы на свету забегали, – поддержал с довольной улыбкой коренастый, – Что, даёт знать накануне дождя? Надо же, кто бы мог подумать: обыкновенный подонок – торговец мертвечиной в детсады, а чуть не похоронил нас тогда.

– Не нас, а меня. И поделом мне. Сунулся слишком поспешно и самонадеянно. Недостаточно подготовился. И не он это был, а кое-кто другой. Меня же то существо из девочки с чёрным зонтом предупреждало: состригут спецы, не хуже нас с тобой подготовленные. И состригли. Спасибо, ты вовремя подоспел, а то бы кранты. В том болотце я бы и кормил сейчас сомов с раками своими гниющими ошмётками. Как сейчас модно говорить, прошёл бы ферментацию вне очереди…

– Не мне спасибо – половинке моей. Ты же нам рыбу обещал для пирога, она уже и тесто поставила, и поджарку приготовила. Так тесто принялось было поначалу, а потом вдруг возьми да и скисни ни с того, ни с сего. Она снова ставит, и опять то же самое. Никогда такого не было. И тебя нет и нет. Тогда она и говорит мне, что что-то неладно. Не опаздываешь, мол, никогда без уважительной причины. У неё же знаешь, сердечко какое чувствительное. Она у меня никогда не ошибается. У неё это наследственное. И бабка, и прабабка, и прапрабабка её людей шёпотом да наговорами лечили от хворей разных.

– Ты не рассказывал.

– Да она не очень любит об этом… бабуля её кому осколок давний, вдруг зашевелившийся, выманит из-под сердечка… и так аккуратно, что хирург в районной больничке только руками разводит… а кому и беременность нашепчет желанную, когда та отчаялась уже и надеяться. А те, вылеченные, её потом сторонились, как прокажённую. Ведьмой звали. Будто это ругательство какое.

– Н-да… дороги, как утверждал сатирик, – не единственная беда на Руси.

– Так вот я и подорвался тебя искать. Эти-то что тут делают?

– Вот это вопрос вопросов. И нам как раз поручено на него ответ-то поискать. Новым начальством. Главное, работа у нас с тобой снова есть. Причём посытнее прежней. В смысле оплаты. И отчётности этой бухгалтерской теперь нет. Меня же перед увольнением так замучила бухгалтерша, слов не подобрать цензурных. Куда, дескать, вы с Петром Тимофеевичем такую уйму денег потратили?

– Ну-ну, а ты что ей в ответ?

– Я же ей всё, как на духу: сколько водителю скорой, сколько за аренду развалюхи, потом тому шоферюге в автобусе, когда от погони уходили… мотели не самые легальные… ну и так далее.

– А она?

– А она давай мне под кожу лезть, как тот энцефалитный клещ. Номер, видишь ли, водительского удостоверения того водителя автобуса ей нужен просто позарез. Дескать, для отчётности. Ещё его ИНН, копия всех заполненных страниц его паспорта и акт приёма-передачи денежных средств, заверенный подписями трёх очевидцев.

– Ну, это – как всегда. Мало двух бед на Руси, так одна ещё и командовать другую строящими лезет. А ты что?

– Что-что… сначала спросил, хорошо ли её охраняют.

– Что, прямо так? И что она? Обрадовалась такому вопросу?

– Ещё как! Так развизжалась, давай кнопку тревожную жать, типа, я ей угрожаю. Чуть ей память не зачистил… но, мы же на своих не можем служебные Артефакты применять…

– До тревожной кнопки дошло? То есть, вязать тебя прибежали?

– Ну да… Гензель и Гретель. Первым – пупс тепличный розовощёкий стотридцатикилограммовый лет двадцати трёх, пристроенный кем-то из вспухших, подобно прыщу на здоровой коже, родственничков от армии на тёплой должностишке косить. Вбежал, запыхавшись, и в метре от меня запутался, где у него кобура, между какими по счёту складками под брюхом спряталась.

– Надеюсь, ты помог ему?

– Спрашиваешь. Отстрелит ещё себе что-нибудь, останутся его родители без внуков. Объяснил ему, что оружие – детям не игрушка.

– А дальше?

– За ним деваха прибежала лет на пять его старше, явно лелеющая планы колобка того сначала на себя, а потом и на себе. Ух, и цепкая! Коренные москвички так не умеют, только приехавшие. Я у неё дольше шокер её отнимал, чем у него кобуру. Секунды три минимум боролась прям насмерть.

– Повеселился, значит?

– Нет. Что там весёлого? Скорее, грустно всё. Просто вкратце пояснил присутствующим, что хотел выяснить, могу ли я бухгалтерше этой тайны государственные доверить без риска, что она их выдаст первому же встречному, знакомому с азами допроса с пристрастием. И выяснил, что нет. Ни ей, ни им. Заодно и набежавшему следом наряду указал на их недоработки.

– Покалечил кого?

– Не смешно шутишь, Пётр Тимофеевич. Они же солдаты. Они не виноваты. Присягу дали и выполняют приказ. Так, обезоружил сначала, потом немножко самых буйных обездвижил по возможности мягонько. Раз пришли на такую работу, нечего сопли жевать. Вот прапору их да, малость дал по центру принятия решений. Безрезультатно, кстати. То ли там сотрясаться было уже нечему, то ли привычный. На секунду-полторы завис, не больше. Пришлось ему банально катеты с гипотенузами сводить.

– Прониклись?

– Если ты о благородной плесени, по блату на местечке тёпленьком проросшей, то мне неинтересно. Они же не нас с тобой охраняют, на их счастье. А солдатам банку сигарилл и кругом марш в курилку рысью.

– Откуда сигариллы?

– Пупс обронил. От маменек, видимо, прятал в нагрудный карман, а грудь там – многослойная мансарда живота, так что карман оказался в горизонтальной плоскости со всеми вытекающими… в данном случае выпадающими. Первым выпал портсигар, затем удостоверение, несколько затёртых вырезок из порноглянца, пара влажных салфеток из точкальдса и горсть зубочисток.

– От маменек?

– Ну да, от обеих. Та, что с ним рядом, мечтает той, что постарше, живот с продолжением рода преподнести под нос высокомерно задранный, чтобы та её стала наконец воспринимать, как человекоподобное существо. А никотин, сам понимаешь, в этом деле да при его одышке…

– А с бухгалтершей чем кончилось?

– Короче, снова и снова пытался ей растолковать, что дело было в другом государстве, инэнэны там совсем не инэнэны, да и паспорта там при себе не носят даже те, у кого они есть. Мы, объясняю ей, выполняли нелегальную с точки зрения и на обоих американских континентах действующего, и международного законодательств работу, и составлять договоры и писать расписки было в принципе невозможно.

– И что она?

– Всё без толку. Чуть всю кровь мне не выпила. «Я напишу докладную, мы эти деньги из вашего жалованья вычтем». Тьфу, гангрена её итить. Да что я тебе рассказываю? Ты сам через это прошёл.

– Хм…

– Подожди-ка, что значит это твоё «хм»?

– Да ничего особенного, – усмехнулся коренастый. – Мне повезло просто.

– Как это? Ну-ка, колись!

– Да мне с бухгалтером подфартило. Моисеич у них есть такой, кучерявый, с залысиной, может, помнишь? Плюгавенький весь, а глазёнки хитрющие.

– В очочках круглых?

– Точно! Так тот, как я вошёл, сразу мне в лоб: «Потеряли, признавайтесь, Пётр Тимофеевич, деньги? Жара, усталость, недосып, многократное превышение установленного трудовым законодательством фонда рабочего времени. Вокруг толпы народа. Чужого, замечу, народа, Пётр Тимофеевич. Не нашего. Карманники всюду, опять же. А прикрытия нету – кадровый дефицит. Где же здесь Ваша вина?»

И поблёскивает на меня своими очочками лукавенько так, будто учитель несмышлёного ученика на правильный ответ за язык вытаскивает.

– Интересный он, этот бухгалтер. И вопросы такие задавал неспроста.

– Спроста или нет, а только дело тем и закончилось. Я на контузию сослался. Не помню, мол, ничего. Он так обрадовался: «Вот, ещё и контузия! Подписывать будете?»

– И?

– Ага, щас. Разбежался. Рука, отвечаю, ещё не слушается полностью. Он едва в пляс не пошёл. Проводил меня до двери буквально через минуту чуть не в обнимку. И всё. Оформили мне ещё и материальную помощь, хотя я не просил. Правда, всё равно уволили в запас.

– Понятно всё. Интересно было бы взглянуть, сколько денег они в действительности под эту «потерю» на нас списали.

– Да и хрен с ними. С нынешним нашим частником получше, чем в Конторе, будет.

– Поглядим ещё, слаще ли хрен редьки. И то, что частник он – совсем не факт. Человек, прямо скажем, совсем не такой простой, каким хочет выглядеть. Одни те его перстеньки только взять, что он на всякие важные встречи надевает. Видал галерею? Я пару шедевров мельком опознал. Один из них – вообще Артефакт с внушительной историей, место которому в закрытой лаборатории, а не у него на пальце. Очень необычный человек. И задачи ставит, прямо скажем, нестандартные.

[1] Курт Гёдель (1906-1978) – австрийский математик, член Национальной академии наук США и Лондонского королевского общества, автор известных и произведших в учёных кругах фурор «Теорем о неполноте», доказал, что доказывать мы с вами пока не настолько мастера, как нам хотелось бы (трактовка авторская)

Глава 6 Нестандартные задачи интереснее решать

«Всё интереснее и интереснее», – отчётливо срезонировала в ноосфере одинокая нота тревожности.

Прозвучала она в голосе девочки на вид лет двенадцати-тринадцати от роду, одетой в пропылившиеся джинсы и не самого свежего вида футболку.

Той самой, что добросовестно пыталась на нескольких считающихся популярными на этой планете языках урезонить дюжину насторожённо, можно даже сказать, крадучись приближающихся к ней смуглых, сильно пахнущих давно не мытым телом мужчин.

Ни их грубо сплетённые из тростника широкополые шляпы, зачем-то аляповато окрашенные в землисто-зелёные тона, ни мятые выцветшие рубахи той же палитры, ни непонятного цвета мешковатые штаны, подпоясанные невесть чем и потасканно нависающие над донельзя растоптанными солдатскими ботинками, никакого желания завязывать общение у неё не вызывали.

Не говоря уже о бросающихся в глаза своими остро заточенными кромками мачете-подобных полосках металла с обмотанными чем-то, напоминающим неровно нарезанные лоскуты подозрительно тонкой и не менее настораживающе бледной, полупрозрачной кожи рукоятками, имеющихся у всех, кто брал её во всё более и более тесно сжимающееся кольцо.

У кого-то они были крепко зажаты в жилистых, испещрённых отчётливо темнеющими линиями вздувшихся вен, руках.

У других беспечно болтались на поясе.

У некоторых хищно выглядывали из-за спины.

Ярко блестящее в свете близкого к полуденному солнца стальное десятисантиметровое жало нелепо смотрящегося в её хрупкой девичьей руке не по-детски большого чёрного зонта, выполненного в виде трости с массивной рукояткой, всё это время быстро чертило в жарком воздухе, будто живя своей собственной жизнью, какие-то невидимые для большинства присутствующих знаки.

Но мы-то с вами знаем, что большинство – это всё же не совсем все.

– Приветик от Марго! Не слишком ли витиевато? – послышался вдруг ниоткуда почти неразличимо чей-то голос.

– Э… а?! – нервно поперхнулась в очередной раз встряхивающая с озабоченным видом свой очевидно громоздкий для её миниатюрных параметров зонтик девочка.

– И от этого Вашего… как его … Артёма тоже. Пытаетесь подвергнуть этих мужчин десяти казням египетским[1]? Опять воюете с кем-то, сударь? И снова в чужом теле?

– Кто здесь?! Где я раньше слышал этот голос?! Почему так долго?! Марго, это, шалунья, ты?! – отреагировала девочка на услышанное ею очень эмоционально, с отчётливо вдруг зазвучавшими в голосе нотками надежды.

– Шалунью стоило предупредить, что охота ведётся. Её пришлось из плена вызволять. Не Вам пришлось, замечу. Мне. Вы действительно надеетесь поразить своих угрюмых преследователей грязной водой с лягушками и мошкарой? Или полагаете, что эти Ваши поклонники саранчи испугаются?

– Из кого Вы говорите?!

– Хотя нет, дайте угадаю. Вы всерьёз думаете, что у этих первобытных самцов могут быть первенцы, судьбой которых они дорожат?

– Что всё это значит, извольте объяснить!

– Ах, всё то же повелительное наклонение…

– Что такое это Ваше «повелительное наклонение»?! И как мне отвязаться от этих Ваших туземцев?!

– Разве оно моё? Это же Вы мной пытаетесь повелевать, а не я Вами. И люди, которых Вы не совсем точно назвали туземцами, не мои. Они тоже Ваши… э… почитатели, так сказать. Хотя, нет. Скорее, загонщики.

– Что здесь происходит?!

– Думаю, не склонен я сейчас давать бесплатные[2]консультации.

– Сколько стоят платные?

– Сегодня – нисколько.

– То есть, даром?

– То есть, у меня выходной.

– А если очень надо?

– Кому?

– Мне!

– Значит, не мне. Пока! Приятной вечности!

– Постойте! Вы что же, меня здесь вот так просто бросите?!

«Как там говаривал один немецкий священник…», – потянулся спросонья внутри меня мой внутренний.

«Ты о пасторе Нимёллере?[3] – уточнил я у него рассеянно, поскольку был несколько занят. – Так мы же никого ещё и не бросили… пока…»

– А почему здесь не работают мои… э…

– Заклинания?

– Да! Почему?!

«Очевидно, потому, что причины есть тому», – вздумалось блеснуть изнутри меня своей поэтической жилкой моему внутреннему.

Я солидарно промолчал.

– Какие?! – требовательно вопросила девочка.

– Аяяй… нехорошо подслушивать чужих внутренних.

– Прекратите говорить со мной подобным образом!

«А приказалка выросла нам приказывать?» – снова влез в разговор мой внутренний, подбоченившись.

«Что я слышу? – одёрнул я своего внутреннего дружелюбно-иронически, – только проснулись, батенька, и давай воевать?»

«Да ладно, почему сразу воевать? Так, поправил товарища», – насупился мой внутренний и ушёл, как обычно, в себя.

Это он ненадолго, я вас уверяю. Так уже бывало, и не раз. Подозреваю сочувственно, как не сладко ему, экстраверту, быть внутренним у такого заскорузлого мухомора, как я.

– Что?! Я же… ах да, так вот в чём дело! Вы же сейчас видите во мне ребёнка! Как я сразу не догадался! Так вот, я просто сейчас не в своём теле! – будто что-то внезапно поняв, затараторила девочка, начав использовать мужской род в своих восклицаниях.

– Эка новость. А то мы не знали. Стал бы я сударем величать маленькую девочку.

– Но… э… кто такие «мы»? И что вы знали?

– Вам подробный письменный отчёт прислать?

– Я готов согласиться на краткое изложение в тезисах.

– А присылали официальный запрос на изложение в тезисах? Можно уточнить реквизиты почтового отправления? Их же теперь легко отслеживать, Вы знали?

– Кого отслеживать?!

«Не «кого», а что. Почтовые отправления. Винительный падеж», – вновь вмешался в разговор поучительным тоном мой внутренний.

– Какой падеж?! Какие отправления?! Вы о чём?!

– А о чём Вы?

– Хорошо, я начну с самого начала. Мне надо срочно вернуть чужое тело!

– Чужое? То есть то тело, которое, по определению, принадлежит не Вам? По закону, чужую собственность можно использовать в своих интересах лишь с разрешения правообладателя, либо его законного представителя, либо на основании вступившего в силу решения органа, уполномоченного таковые принимать и т. д. и т. п. Есть документ, подтверждающий Ваши права на занятие занимаемого Вами тела?

– Да ну хватит уже! Вы должны мне помочь!

– Кому хватит? Если Вам, то нам неинтересно. Или Вы за нас решили порешать, сколько нам хватит, сколько – нет? И почему Вы так убеждены, что мы Вам что-то задолжали? – вяло поинтересовался я, продолжая заниматься своим делом. – Расписка у Вас моя есть? – продолжил я, сопя от усердия, выравнивать границы только что накрывшего нас пятна параболически-экспоненциального искривления потенциально-вероятностной пространственно-временной компоненты. – Ладно, так и быть, мы нынче неоправданно добрее, чем обычно. Давайте координаты Вашего Ордена или как там его. Туда Вас переправим, раз нам по пути.

– Но… почему сразу… э… туда? Нет уж, давайте я…

– Давать в другом месте будете, когда и если появится потребитель предлагаемого. Итак, мы или туда с Вами, или туда без Вас. Нам с вашими старшими по делу просто надо парой слов обмолвиться, а Вы – как хотите. Либо туда с нами, либо здесь и сами.

Идеальное – к идеальному. Сущее – к сущему. Как завещал граф Бертран Рассел[4].

Мой КРИС (Купол Разделения Информационных Слоёв) должен непременно иметь диаметр, равный двенадцати целым пятистам шестидесяти шести тысячным североамериканского фута.

Почему фута и зачем именно североамериканского?

Дело в том, что использованная мной формула была создана одним гениальным североамериканцем сербского происхождения ещё в позапрошлом для живущих в двадцать первом веке. Вы наверняка догадались, о ком я.

– Лучше бы Вы не лезли…

– Это мы-то лезли?! Розетка первой никогда не начинает. Не сунься ваша кодла к нам под высокое напряжение… потчевали бы Вы сейчас, поскуливая, своим не своим нынешним тельцем давешних троглодитов без малейшего шанса вернуться. Вам же здесь даже попытаться убить никого из них нечем, не то, что тело потом суметь прямо здесь структурировать, оформить и занять хотя бы с ничтожной вероятностью выжить.

– Да это понятно, но, что Вы имели в виду, говоря слово «кодла»?

– Вашу кодлу, вашу, чью ещё. Это вам вздумалось переполнить памперс нашего терпения. Пришла пора и обратную связь получить. Итак, координаты Ордена или я вас к поклонникам обратно вышвыриваю.

– Но, то, что Вы называете Орденом, совсем не…

– Даю отсчёт, – перебил я его, – три… два …

Момент сбоя в алгоритме установки Купола я заметил слишком поздно… отвлек меня, с… – пусть будет суслик – неблагодарный.

«Мама, мама, что я буду делать?..» – донеслось из накрывшей вдруг пространство клочковатой темноты обрывком звукоряда.

«Но, если дуб, как дерево, родился баобабом, то и будешь баобабом тыщу лет!..» – прозвучало где-то рядом необычайно громко голосом Владимира Семёновича…

«Шурик, Вы комсомолец? Это же не наш метод!» – ответно и совершенно неожиданно для меня, к тому же незнакомым мне голосом взбрыкнула цитатой из ставшего уже классикой и любимого миллионами шедевра окружающая мгла.

«Шутишь? – бодро встрепенулся внутри меня мой внутренний. – Из меня комсомолец, как из guano[5]пуля… а ты вообще ко мне обращался?»

«Да нет, наверное, – рассеянно подумал я ему в ответ, – думаешь, это был я?»

«Умеешь запутать, однако! – показался мне искренне заинтригованным внутренний. – Тогда кто ещё? Может быть, у тебя ещё один внутренний завёлся? Или одна? – подмигнул он мне внутренне. – Ты бы нас познакомил. Сбегаем в супер, возьмём там что-нибудь. Полянку накрыть, знакомство отметить, так сказать… покуда ты опять угрюмо занят».

«Так, что не так?» – вынужден был я отвлечься от своих тягостных размышлений и проникнуться переживаниями своего внутреннего. Чересчур напряжённым показался он мне в этот момент.

«Вот почему у вас, внешних, подобные высказывания лицемерно зовутся двусмысленными? – немедленно откликнулся тот ворчливо. – Я, например, вариативных логических оттенков насчитал навскидку не менее восьми».

«Если не считать пунктуацию, то их математически не может быть меньше двадцати четырёх, если не ошибаюсь. Факториал[6], типа», – почесал я задумчиво левой рукой щетину на правой щеке, – «Прости, дружище, но мне сейчас не до этого. Я тут одну концепцию никак не сформулирую…»

«Ладно, раз так, подскажу тебе, умник, – глухо проворчал он изнутри меня, выдержав задумчивую паузу, – надо же вежливость твою поощрять, как реликт. Короче, вторая такая же площадь нужна в другом аналогичном городе… контрольная группа… статистический базис… те, кому дают плацебо вместо лекарства… помнишь Диагора Мелосского с его доводом об особенностях в храмах того времени подношений морским богам? Дескать, утонувшие в храм не вернулись подношения свои назад забрать? А если бы вернулись и забрали?»

«Да какой же ты у меня умница!» – заорал я ему мысленно, не сдерживая эмоций…

Где-то громыхнуло.

Потом ещё.

Потом ещё и ещё.

– И? – язвительно осведомился я в пустоту. – Куда от страха пукнуть?

– ? – немо-вопросительно отреагировала пустота.

– Долго будете тупить? Я здесь по делу, мне на слушание надо!

– Так бы сразу и сказал, – человеческим голосом ответила пустота, – время моё тратишь. Иди на…

– А в каком направлении «идти на…»?

– Там разберёшься. Тут недалеко. На шум греби. А ты живчик! – одобрительно, как мне показалось, хохотнула пустота.

«Нет, ты это слышал?» – осведомился я у внутреннего.

«Я ничего не слышал, – буркнул недовольным шёпотом внутренний, – хорош меня палить!»

Идти на шум пришлось и правда, недолго. Ну, как идти. Скорее, мыслеплыть.

– … обвиняемые обвиняются обвинением…

– Возражаю! – ворвался я с разбегу в сонный речитатив, едва подмыслеплыв поближе, – требую провести экспертизу!

– Э… что… кто?

– Я. У вас тут что, все близорукие вроде меня? И у всех, как у меня, очки в машине остались, угадал?

– Хм. На каком основании вмешиваетесь?

– Не вмешиваюсь, а Заявляю. На Ветхозаветном.

– Но… гм… какую именно экспертизу? – осведомился, выдерживая паузы, долженствующие подчеркнуть его значимость в первую очередь, конечно же, в собственных глазах невозмутимый голос из властно обволакивающей меня кромешной темноты.

– Непредвзятую, разумеется. И, хотелось бы, должного качества.

– Эм… н-да… даже так… гм… вот Вы нас и посетили… наслышан, наслышан о Вашей дерзости… но… хм… и с какой же целью?

– С целью опровергнуть довод обвинения об отсутствии смысла и практической пользы в наказании преступника за его преступления ввиду его несостоятельности. Довода, в смысле, несостоятельности.

– Но, это довод не только обвинения, а и самой жизни. Историей не единожды подтверждённый, я бы даже сказал. Вам что, было плохо слышно, что я только что разъяснял по этому поводу?

– Состоятельность доводов одной из сторон процесса не должна определяться уровнем громкости их произнесения. Более того, арбитр по определению обязан быть независимым и не может являться глашатаем одной из сторон. Засим заявляю отвод.

– Э?

– И требую занести мой отвод в протокол данного заседания.

– Э… кхе… кому… э… отвод?

– Ну не самому же себе я его заявил…

– Да ты знаешь, кому ты сейчас?..

– Разве мы на «ты» переходили?

– А не слишком ли ты много на себя… – не унимался голос.

– Несите весы, взвесимся, – перебил его я, – все присутствующие. В порядке живой очереди.

– Ик… живой, говоришь… э… говорите… очереди?..

В укутывающем меня по-прежнему непроглядном мраке вдруг наметилась некая вибрация.

Нет, сначала даже не она, а намёк на неё. Будто кто-то подкрался неслышно и пощекотал где-то непонятно где… аж до мурашек по коже…

Однако, постепенно необычное ощущение нарастало. Я почувствовал, что и меня, и пространство, тушку мою инстинктивно съёжившуюся окружающее, стали пронизывать странные волны. Как будто ничтожно малая толика Вселенной вокруг внезапно рассмеялась. Причём, смех этот мне не понравился. Недобрым он мне показался.

– Кхе… и в чём же должен, по-Вашему, заключаться предлагаемый Вами эксперимент? – раздалось, когда вибрации поутихли спустя не знаю сколько вечностей, ибо часов у меня при себе, разумеется, не было, ибо давно не ношу. Телефона тоже почему-то не было. Забыл, видать, досюда донести… или домыслить?..

– Отвод?

– Отклоняю.

– И почему я не удивлён? Итак, наказание признанных судом виновными преступников объявлено стороной обвинения мерой недейственной, бесполезной и даже вредной. Так?

– Ну, допустим, примерно так… и?

– Только лишь на том основании, что некое количество зевак, сбежавшихся на центральную площадь поглазеть на публичную экзекуцию приговорённых, обкрадывали другие, ещё не пойманные преступники?

– Да, но это же общеизвестно! На площадях средневековых городов, где казнили пойманных воров, карманы зрителей обчищали другие воры! Что, безусловно, доказывает неэффективность…

– Сколько? – в который уже раз бесцеремонно прервал я этот самодовольно мастурбирующий собственную значимость невидимый голос.

– Э… что?

– Я не был услышан?

– Нет… э… Вы были услышаны, но… боюсь, не вполне поняты. Сколько чего?

– Не чего, а кого. Сколько преступников обчищали карманы зевак, собравшихся на упомянутой Вами площади поглазеть на экзекуцию?

– Э… кто же их считал?

– Вот именно – никто даже не потрудился посчитать. А следовало. Требую провести эксперимент.

– Чтобы посчитать карманников на городской площади?

– Как минимум, на двух. Полагаю, городов тоже должно быть не меньшее количество: редко в одном населённом пункте можно встретить сразу две одинаковые центральные площади.

– Поясните!

– В одном городе на центральной площади пойманным и осуждённым ворам отрубают руки или хотя бы в знать назначают[7]. Назовём его Первым. Сначала посчитаем количество краж, произошедших в толпе зевак в момент экзекуции, здесь. До сих пор понятно?

– Э… да, вполне…

– Затем нам понадобится вторая такая же центральная площадь в другом аналогичном городе. Назовём его Вторым. Там власти решат ворам не руки рубить, а совсем наоборот.

– Э… решат руки ворам не рубить, а наоборот? Что это значит? Лишние конечности пришивать, хе-хе-хе?.. – заинтересованно вопросила будто бы ещё более сгустившаяся вокруг меня темнота. Хотя, куда уж более, и так ни зги…

– На второй, контрольной площади другого такого же города ворам не руки будут рубить публично, а, например, торжественно вручать правительственные награды. Здесь тоже посчитаем количество свершившихся в течение процедуры краж. И сравним результаты.

– Но… он же несёт несусветную глупость… кто пустил сюда это недоразумение?..

– Я рад, что и для остальных присутствующих здесь очевидное наконец-то стало очевидным, – по обыкновению не церемонясь, снова прервал я невидимый голос, – количество краж во Втором городе, где воров награждают за воровство, безусловно окажется существенно выше, чем в Первом, где воров наказывают. Эта разница, то бишь разность, и явится той самой, четвёртой буквой греческого алфавита, дельтой, математическим выражением преимущества наказания воров перед их поощрением.

– Хм… а ведь разумно… довод очень сильный… хм…

– Не просто сильный – неопровержимый, – не преминул я решительно возразить.

– Ну, допустим… но почему во Втором городе обязательно должно присутствовать поощрение? Это вот придуманное Вами награждение… причём именно правительственными наградами… а если его не будет?

– Такое Ваше «если» невозможно в принципе. Намеренное лишение преступника справедливого наказания за совершённое им преступление является формой сознательного поощрения будущих преступлений как его самого, так и неисчислимых свидетелей его безнаказанности. Раз ему так можно, тогда и мне так можно, решит множество потенциальных правонарушителей. И Силы, ответственные за это, становятся сообщниками их всех – и уже свершивших преступления, и свершающих в настоящем, и замысливших свершить в уверенности безнаказанности.

– Вот, значит, как Вы вопрос ставите?.. – задумалась обволакивающая меня неизвестность.

Тут я внезапно ощутил, как время вокруг меня замедлилось и потекло тонюсенькой струйкой, будто мёд через ситечко.

«Ты глянь, – ткнул я локтем своего внутреннего, – наша взяла: задумались».

А локоть мой вдруг провалился в пустоту: мой внутренний мне взял и не ответил.

«Ты чего? Эй! Ты где?» – забеспокоился я. – «А ну, эвриптерид[8], хоть гадость буркни мне в ответ!»

И снова в ответ тишина. Чтобы мой внутренний на именование ископаемым матом мне в ответ не среагировал? Странно…

«Я что-то подумал не то? Или сделал не так? Извини, если что! Я не хотел! Ну ответь мне хоть что-нибудь. Ну пожалуйста!» – запаниковал я неожиданно живо к собственному своему потрясению.

И опять от него никакой обратной связи. Ни угрюмого ворчанья, ни обычных упрёков, ни заслуженной во многом критики. Вообще ничего! А такого никогда ведь не было!.. Изнутри меня пахнуло вдруг чем-то тревожным… стылой, расползающейся, подобно уколу местной анестезии, парализующей волю безнадёгой.

Дело даже не в том, что некому теперь будет помогать писать мне гневные эссе о корреляции колосистости украденных у наших с вами семей благ и количества жировых складок под подбородками иностранноговорящих дворецких в заморских замках тех, кто нас денно и нощно окармливают. Я и так до сих пор трусливо ничего такого не делал.

В настоящий момент меня интересует только один вопрос: куда исчез мой ворчливый занудливый внутренний?

Вместо ответа мне вдруг нестерпимо захотелось спать… лечь и… шло бы оно всё…

Нет… есть ещё здесь дела… надо постараться отяжелевшие веки разлепить…

Но как же хочется приложить… мнущееся ушко…на податливую подушку…

Тьма вокруг меня превратилась в какую-то вязкую… липкую… обволакивающе убаюкивающую… паутину…

Спустя длившееся целую вечность борьбы моей неподатливой угрюмости с назойливо липнущим отовсюду незваным блаженством мгновение откуда-то издалека послышался будто бы слышанный мной некогда звук… напоминающий негромкое стаккато обсидиановых пластинок, оживлённо сплетничающих на ветру о чём-то своём… звук, не дающий мне покоя… помогающий мне не уснуть…

– Ну надо же, кто тут у нас! Это опять ты, зануда?..

– ?

– Как ты умеешь, не вовремя.

– ?

– Снова барагозишь…

– ?

– Покоя не знаешь…

– ?

– Чего звал?

– ?

– Да ты звал, ты, кто же ещё?

– ?

– Можешь себе вообразить, сколько энергоресурсов мне стоил мыслеканал в эту вашу тьмутаракань?

– ?

– Конечно, нет. Откуда тебе? А сколько энергии мне будет стоить твоё воскрешение?

– ?

– Думаешь, у меня её так много, что некуда девать?

– …

– Молчишь…

– !..

– Надо же… умеешь разговаривать с женщинами.

– …!… ?…

– Да помню я, помню. Любящий отец и муж. Вот ведь, всеми отростками практически в могиле, а пыхтишь оттуда, будто всамделишный…

– ?

– Ну куда деваться, раз уж так. Ладно, заступлюсь за тебя. В этот раз. Но не рассчитывай на меня в твоих последующих проделках! Как пацан, суёшь свой член во все дыры. К этим-то зачем полез?! У тебя же должен быть уже нюх на таких!

– Нюхать принято носом! Апчъхи! Будьздоровспасибо!

– И?

– А не тем местом, что Вы назвали!

– А я какое-то место назвала?

– Вы произнесли, Богиня, слово «член». Апчьхи! Будьздоровспасибо! Ну вот, началось. Апчъхи! Будьздоровспасибо! Впрочем, неважно. Спасибо, что вернули нюх! Апчъхи! Будьздоровспасибо! Простите пожалуйста… Апчъхи! Будьздоровспасибо! Дайте мне, пожалуйста, секундочку… Апчъхи! Будьздоровспасибо!

– Пожалуйста… я никуда не тороплюсь… пару веков туда, пару – сюда…

– Мы, люди, столько не живём. Куда бы высморкать всё это…

– Откуда тебе знать, букашка, сколько тебе жить разрешат?

– В смысле, какова будет продолжительность моей нынешней инкарнации? Неохота мне это знать.

– Вот! А я о чём?! Инкарнация… Слов нахватаются… Мозгов в черепушке с напёрсток, а лезет ведь умничать! Хочешь, чтобы я за тебя всё решала? Куда тебе смотреть, когда пердеть, какой рукой подтираться? Сморкай, куда угодно, хоть себе в штаны. Только не в мою сторону – не люблю. Так какого ты к этим полез, можешь мне ответить членораздельно… носораздельно, раз тебе так больше нравится, наконец?

– Какие попались, к таким и полез. Задачу решал, а не зад, где помягче, пристраивал. И ничего, кроме носа, я никуда не совал. Как же Вам не к лицу грубость.

– Что ты бормочешь? К какому такому лицу? Ты что, меня видишь? – невидимый Голос едва заметно изменился. Будто его обладательница только что незримо убрала упрямый локон со своего лица.

– К Женственному.

– Женственному?

– Женственно мудрому. Умеющему понимать, любить, прощать.

– Убью. Прихлопну сейчас, как букашку. Ну ты…, … клоп, – шмыгнул где-то в Вечности невидимый нос.

– За что прихлопнешь? – шмыгнул я своим в ответ эмпатично.

– Растрогал.

– ?

– Знаешь, впервые за сколько тысячелетий ваших тщедушно земных во мне кто-то увидел женственную мудрость в полной темноте?

– Упс. Так я и не увидел. Я же в темноте ни черта не вижу. Слепота куриная у меня. Скорее почувствовал. Прости. Я не хотел тебя обидеть, если что. Кстати, моего внутреннего тоже воскреси, пожалуйста. И этих двоих ушлёпков… один проходимец залез в тело другой на время… ну… ты понимаешь, короче… из-за меня пострадали… хотя… не из-за меня, если честно, но… я их вызволить попытался и… вот…

– И, вот, ну, хотя! Мычишь, как телёнок. Накосячил, так и скажи прямо!

– Накосячил! Говорю прямо!

– Ну вот, совсем же другое дело. Узнаю прежнего забияку. Так что ты там раньше мне вякал про «Вы»? Типа, на «ты» ты с узким кругом?

– Мне с друзьями на «ты» удобнее. Например, с моим внутренним мы давно перешли на «ты». Воскресишь его? Пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Он, кстати, в твой голос сразу влюбился. Честно-честно! Сравнивал с колокольчиками из тонких пластинок обсидиана. Мне-то непорядочно уже влюбляться – я женат. А он – нет пока. Ему влюбляться ещё можно. Воскресишь? И тех двоих ушлёпков? Им, конечно, было за что прилететь, но… как бы… при нашем с моим внутренним участии…

– С друзьями?! Ах ты, мерзавец… ну и нахал!.. С колокольчиками из тонких пластинок обсидиана?.. Тот ещё комплимент. Впрочем, что ещё от вас ожидать… Мечтатели… один другого стоите… И как вы, такие, друг друга нашли?

– Эм… да я как-то не… надо будет у него спросить, откуда он во мне взялся…

– Вот-вот, спроси! – довольно громко рассмеялся вдруг Голос, – и тех двоих тоже поспрашивай! Да построже! Они тебе так много могут рассказать! Готов, что прямо все немедленно начнут? Хором! Ну, спасибо, хоть повеселил… ладно, поживите ещё, букашки…

– Спасибо!!! Ты – чудо!!! И тебе не хворать!!!

– Кушай не обляпайся, мечтатель… надо же, не бросил, что затеял, с первого перепугу. Удивил… – донеслось до меня совсем издалека затихающим раскатом грома. – Со второго бросай, мой совет! Жидковат ты для третьего…

«Ты чего тут разорался, заполошный?» – в тот же самый миг[9]вынырнул из ниоткуда мой внутренний и стал принюхиваться. – «Знакомый запах! Опять у нас тёмные делишки с Древними Богами?»

«Может, светлые делишки. Смотря с чем сравнивать. Вот, праздную твоё воскрешение» – пустил я скупую мужскую слезу. Хотя… скупую ли, если не кривить душой?

«Не ощущаю праздника. Где накрытая поляна? Слюни-нюни напускал тут везде, фуу… какое здесь, внутри тебя, всё склизкое. Хочешь, чтобы я тут поскользнулся и упал? И что-нибудь себе сломал? Подумаешь, побыл немного в себе твой внутренний. Имею я право на личную жизнь?»

«Имеешь. Кстати, а откуда ты у меня взялся?»

«Ну и ладненько, пойду вздремну. Меня не беспокоить!»

[1] Казни египетские (Пятикнижие) – беды, постигшие египтян из-за отказа их фараона отпустить сынов Израилевых из рабства. Состояли из многочисленных нашествий то жаб, то саранчи, то кусачих насекомых, ну и прочей напасти

[2] 95-я Конвенция Международной организации труда «Относительно защиты заработной платы» была принята в Женеве 1 июля 1949 года

[3] Мартин Нимёллер – протестантский пастор, узник фашистского концлагеря Дахау. Именно ему принадлежит авторство вот этого:

«Когда нацисты пришли за коммунистами, я промолчал, – я же не коммунист.

Потом они пришли за социалистами, и я промолчал, – я же не социалист.

Затем они пришли за членами профсоюза, и я опять промолчал, – я же не член профсоюза.

Потом они пришли за евреями, и да, я снова привычно промолчал, – я же не еврей.

А потом они пришли за мной, и уже не осталось никого, кто мог бы протестовать по этому поводу»

P.S. Острая перчиночка на торте: в момент своего заключения в концлагерь Мартин Нимёллер был деятельным членом нацистской партии Германии. Не это ли помогло ему выжить в концлагере? Ну, а после освобождения грех ли попиариться с невинным видом?

[4] Бертран Рассел – британский учёный, философ, теоретик познания, Нобелевский лауреат, потомственный граф. Вместе с Гербертом Уэллсом, Бернардом Шоу, Джоном Кейнсом, Ли Куан Ю, Рамсей Макдональдом, Джеймсом Каллагеном, Тони Блэром и другими отнюдь не самыми глупыми людьми в той или иной степени разделял мнение Фабианского общества, что социализм является более совершенной и справедливой, чем капитализм, системой общественных взаимоотношений

[5] Guano (исп.) – птичьи какаш… экскременты. Самая ранняя ода оной субстанции датируется 1553-м годом (Педро Сьеса де Леон, «Перуанская хроника»). Может служить источником войн (Чилийско-Перуанско-Боливийская война за гуано 1879-1883 гг.), а также сырьём для производства пороха и тротила. В мирных натруженных руках является великолепным сельскохозяйственным удобрением.

[6] Факториал – математическая функция, вычисляемая поочерёдным умножением целых положительных чисел от 1 до того числа, факториал которого нужно вычислить. Пример: факториал 4-х равен: 1 умножить на 2, результат умножить на 3, полученное умножить на 4, то есть 24-м

[7]При царе Михаиле Фёдоровиче с 1637 года воров в знать ставили – клеймили словом «вор» с обеих сторон головы, дабы вор был опознаваем честным людом, как знать

[8] Эвриптериды – ракоскорпионы, появившиеся на нашей планете более пятисот миллионов лет назад. Считаются крупнейшими членистоногими в истории Земли.

[9] Миг (jiffy – на англ.) – введённая в оборот американским учёным по имени Гилберт Ньютон Льюис единица измерения, равная одному световому сантиметру, или 33,3564 пикосекунды. Кстати, фотон – это тоже он. В смысле, придумал название кванту света.

Глава 7. Кто беспокоит нас больше, мы сами или всё-таки Они?

– Они же мне постоянно в затылок сопят, Мастерсон, – доверительно сообщил ему Сэр, он же Мастер и Хозяин.

Отец, наконец, как он его иногда называл в своих снах – мечтах, приходящих обычно перед самым рассветом.

Это ведь никто иной, как он, Сэр, выдрал крохотного, задыхающегося, захлёбывающегося собственным изнуряющим кашлем крошечного ребёнка из могильных объятий укрытого на самом дальнем кладбище казённого свозилища признанных неизлечимыми сирот, по документам официально именуемого пансионатом паллиативной помощи.

И ведь не отправил на Конвейер, нет! Пожалел почему-то, оставил при себе, вылечил, выходил, вырастил.

Это именно он дал юноше с прямо скажем небольшим и далеко не самым обычным в плане пропорциональности в силу всего пережитого в детстве телом возможность получить достойное университетское образование.

Подарил шанс, в который юный Мастерсон вцепился всеми своими не очень длинными и совсем не сильными от природы конечностями с искренне-яростным оскалом ломающей дюймовый слой асфальта бледной хрупкой травинки.

С такой жаждой избавиться от въевшейся с самого рождения в каждую его клеточку необходимости ежесекундно и невероятно болезненно бороться за выживание, что даже умудрился в результате принять Диплом с Отличием из рук самого Ректора одного из заслуженно почитаемых на планете на протяжении более семи уже веков Университета.

В результате Хозяин получил в его лице самого безоглядно верного из умных и самого умного из верных себе людей.

Ни один из тех самоуверенных элитных наёмников, за более чем щедрое вознаграждение руководящих отрядами отборных, отлично выученных своему делу, снаряжённых и вышколенных благодаря во многом лично его, Мастерсона, стараниям, умениям, нюху и хватке, мускулистых громил, метких снайперов, великолепных инженеров и умеющих становиться невидимыми даже для самих себя разведчиков, не имел даже намёка на его полномочия.

Вы спросите, что такое Конвейер, которого он избежал? О, это же так просто…

Впрочем, вот так, с наскоку, понять, что такое Конвейер, у нас с вами не получится.

Начнём, пожалуй, с того, что за продукцией этого чудесного плода не родившихся пока, как бы это странно ни звучало, гениальных мозгов стоит не то чтобы очень длинная, но крайне нетерпеливая, брыкливая, большей частью чванливая и не привыкшая ждать слишком долго очередь разного рода мерзавцев.

Томятся в ней и жарящие барбекю в пламени сжигаемых ими купюр люди, в жизни своей даже колоска хлебного на пользу человечеству не вырастившие, зато успешные в безнаказанном присвоении прибавочной стоимости, не ими произведённой, а производящих оную тружеников приравнивающие к скоту, должному, с точки зрения паразитов, пахать за миску похлёбки.

Встречаются и высокомерно косящиеся на окружающих, носящие в генах несмываемый осадок самодовольной уверенности в собственном превосходстве над всеми только по праву своего рождения, наследники тех, кто по историческим меркам совсем недавно могли позволить себе то, что не каждый мог. Например, считать других людей вещами.

Или их преемники, мнящие себя аристократией нового времени, присвоившие право жрать то, что другим не дают и во сне увидеть, пересекать закрытые для других границы официально недружелюбных государств в числе избранных, как члены кое-чьих семей, и набивать там чемоданы заграничного шмотья за счёт чужих, покорно тощих, семейных бюджетов.

Попадаются местами представители новоиспечённых, вспухших подобно прыщу, самозваных и самопровозглашённых так называемых элит, что пожаловали из грязи в грязи. Ничуть не менее зловонные, чем временно покинутые ими.

И вкрапления прочей, с разной степенью неприятности пахнущей публики тоже как-то умудрились вкрасться в эту очередь.

Зачем и кому она нужна, эта вереница отборных дармоедов и кровососов, я вам так сразу не разжую и в рот не положу. Так я и не пингвин, а вы мне – не птенцы. Давайте разбираться вместе, по порядку и без суеты. Мы-то с вами в этой очереди не членствуем, надеюсь?

Итак, если нам с вами внезапно почему-то вздумается построить конгруэнтную вероятностно-ориентированную матрицу, градиент скалярного поля укажет, что всё это непотребство начиналось довольно невинно, с босоногого мальчика лет пяти-шести от роду по имени Диего.

Вынужденный побираться практически с самого своего рождения, никогда не знавший, что значит наесться досыта, ни в чём не провинившийся ни перед кем на этой умеющей быть жестокой к слабым и беспомощно скулящей перед каждой сволочью планете ребёнок вдруг оказался в нужном месте в нужное время.

Не по своей, вопреки мнению множества наперегонки соревнующихся в степени своей подозрительности разного рода историков, аналитиков и биографов спустя много лет, воле.

Малыш просто выживал, как умел.

То ёжась, кутаясь в чьи-то обноски и непроизвольно стуча в ночном холоде крошащимися из-за скудной еды молочными зубами.

То мечтая где-нибудь укрыться от беспощадно палящего в этих краях полуденного солнца.

Опасливо ступая босыми, покрытыми мозолями и болячками, маленькими детскими ступнями в таящую многочисленные опасности дорожную пыль, он покорно терпел привычное ощущение почти постоянно грызущего изнутри его крохотное тельце невидимого злобного зверька – голода.

Крепко вцепившись в руку недавно потерявшей в результате тяжёлой болезни возможность видеть и говорить сестры ненамного старше его, он смиренно и безропотно просил вместе с ней милостыню.

В тот раз им повезло: странного вида добрый человек в необычной одежде, с потерянным выражением лица сидящий на камне у оживлённой дороги, подарил им с сестрой целую горсть мелких монет.

Им бы взять их да пойти купить себе пару самых недорогих тако, чтобы утолить голод, да не тут-то было. Монетки оказались обжигающе горячими. Мальчик от неожиданности выронил подарок в пыль и заплакал от бессилия.

Пока малыш пытался, не отпуская ладошку сестры, дотянуться до лежащего неподалёку осколка стекла, чтобы сгрести монетки и не обжечься, девочке вдруг вздумалось неожиданно слепо нащупать у себя под ногами одну из них и приложить к своей голове.

После чего Диего с оторопелым, парализовавшим его изумлением немо наблюдал, как его сестра, самый дорогой ему человек, вдруг начала вспоминать, как говорить.

Более того, не прошло и минуты, как она и способность видеть вновь обрела самым невероятным образом.

Монетку ту, для неё тёплую, а для её брата нестерпимо горячую, она, с разрешения того странного сеньора, себе оставила в качестве подарка.

И мальчик ещё одну. Уже без его позволения.

Скажете, украл? Но тот сеньор же им их целую пригоршню попытался подарить. Значит, не украл. Просто взял. На всякий случай. Вдруг его сестра снова заболеет? Ведь никого ближе и дороже её у пятилетнего босоногого малыша по имени Диего просто нет.

А чтобы снова не испытать боль ожога, сообразительный малыш втайне и от сестры, и от задумчивого сеньора находчиво подобрал два плоских камешка и зажал между ними ту жгучую волшебную монетку.

– Задремал? – сквозь череду чарующих картинок волшебно дразнящей воображение малыша аппетитной еды проклюнулся вдруг заботливый шёпот сестры, подсовывающей под накрытого её старым платком мальчика тонкую стопку газет, подобранных накануне в ближайшем парке. – Спи, мой братик. Спи, мой хороший. Я здесь. Не бойся. Твоя сестрёнка рядом. Спи спокойно. Я покараулю. Здесь не так холодно. И пока не опасно. Нас никто не прогоняет. Спи, малыш.

– Я уже не малыш, – также шёпотом сквозь сон возразил пятилетний Диего и тут же снова с блаженной улыбкой зачмокал. Не переставая во сне крепко держать руку своей сестры. Такую тёплую. Такую надёжную. Такую родную. Умеющую всегда найти выход из любой беды, что их подстерегали на каждом шагу.

Он же теперь уже большой. А скоро будет ещё больше. Он станет очень сильным. И очень умным. Он уже знает, что ум – это тоже сила. Он сумеет позаботиться о них с сестрой. Когда-нибудь, совсем скоро, у них будет свой очень-очень тёплый дом и много-много еды. И больше никто и никогда не осмелится их с Анхелитой[1] откуда-нибудь прогнать.

Очень скоро он сделает их с сестрой жизнь такой же сказочной, как в той потрёпанной незамысловатой детской книжке с волшебными, с первого взгляда полностью захватившими воображение обоих детей рисунками, оставленной кем-то на одной из скамеек в Парке Чапультепек[2]

Мы будем жить в сказке, сестра, – мечтал во сне малыш, чувствуя, как к теплу руки его озябшей девятилетней сестры начинает добавляться жар, согревающий их волнами, идущими от недавно подобранной им матерчатой салфетки, в которую была завёрнута пригоршня камней с одной крохотной обжигающей монеткой, зажатой между ними.

– Подожди-ка… что-то не так… просыпайся, братик! Я чувствую сильную опасность! – проткнул ледяным шипом действительности воздушный шарик детских сновидений обеспокоенный шёпот сестры. – Оставайся здесь и замри! Я пойду и попытаюсь их запутать.

Такой испуганной он никогда её не видел.

– Я с тобой, – взволнованно подумал ей вслед Диего.

– Замри так, как никогда до этого не замирал! Притворись мёртвым! Я знаю, ты сумеешь, братик. Не подведи же меня… – донеслась до него её угасающая мысль.

Через мгновение мальчик почувствовал, как внутрь его головы попыталось влезть что-то чужое. Что-то, жадно пытающееся проникнуть в его мозг извне. Что-то очень опасное.

И Диего быстро последовал приказу сестры. Он привык её слушаться. Она никогда его не подводила. Так у них всегда получалось сбежать от любой беды.

Она велела притвориться мёртвым, и он сделал это изо всех своих детских силёнок.

Что-что, а это он уже умел.

Грудная клетка замерла.

Пульс затих.

Температура тела начала медленно снижаться.

Спустя немыслимо долго, невыносимо медленно тянущиеся несколько мгновений чужие невидимые щупальца, пытавшиеся было проникнуть в голову малыша, нехотя отступили.

И в этот раз ничего не изменилось.

Как и всегда в такие моменты, его сердце зашлось в бешеном ритме, а оставшуюся скроенной из плоти и крови часть тела охватили болезненные судороги.

Тут же тревожно заревели не умеющие уставать сигнальные системы.

С усилием разжав не желающие слушаться веки, он вынырнул из кошмара и оторвал голову от горячей и влажной, как всегда бывает после таких его снов, подушки.

– Я здесь, Хозяин! – вскоре раздался рядом негромкий, отчётливо запыхавшийся голос верного слуги и помощника.

– Мастерсон, я же просил Вас не называть меня так. Хотя бы не в моём присутствии, – скривился мужчина, – Вы что, не понимаете, что это унизительно для Вас самого в первую очередь?

– Сэр, мы все здесь стольким Вам обязаны…

– Да мало ли кому Вы чем обязаны. Что, всех называть своими хозяевами? Молочницу, продавшую молоко в долг или в рассрочку, тоже назовёте своей хозяйкой?

– Сэр, Вы давно нам запретили брать что-либо в долг или в рассрочку. И молоко мы приобретаем в разных местах. Так, чтобы никто посторонний предвидеть место нашей очередной покупки не смог. Впрочем, как и другие продукты.

– Кому очень понадобится, сможет… а ведь хорошо мы с Вами посидели на Вашем мальчишнике? Голова, поди, раскалывается?

– Совсем нет, Сэр!

– А у меня есть немного. Что там за шум?

– Ничего особенного, Сэр, всё идёт обычным порядком. Рутинные мероприятия.

– Хорошо. Как Ваша молодая супруга?

– Занята делом, Сэр!

– Действительно, зачем ещё нужна супруга? А, простите, каким делом она занята посреди ночи?

– Известно каким, Сэр. Меня ждёт, – ни на йоту[3]не покривив душой, невозмутимо ответил мужчина.

– Ну так и идите, Мастерсон, не заставляйте её нервничать в ожидании.

– Непременно, Сэр, только подушку Вам сменим. И одежду тоже не мешало бы.

– Я сам справлюсь, Мастерсон, спасибо. Можете идти. Вас ждут.

– Да, Сэр! Может быть, ещё что-нибудь?

– Нет-нет, спасибо. Я сейчас переоденусь и попытаюсь ещё поспать.

– Ваше обычное снотворное – вот здесь, на блюдце.

– Да-да, вижу, спасибо. Сначала переоденусь.

– Давайте, я всё-таки помогу, Сэр.

– Я ценю Вашу заботу, Мастерсон, но сегодня это излишне.

– Как скажете, Сэр, – произнёс невысокого роста мужчина, почтительно покидая круглую комнату через единственный её вход, он же выход.

«Ну-ка посмотрим, дружище, где и с кем ждёт тебя твоя новоиспечённая супруга», – подумал про себя тот, к кому все обитатели этого закрытого мирка обращались не иначе, как: «Сэр», а за спиной называли Хозяином.

С этими словами он, привычно превозмогая боль, давно ставшую его постоянной спутницей, с заметным усилием перевалил верхнюю часть своего тела на правый бок.

Свою всегда готовую прийти на помощь биороботизированную составляющую, приветливо подмигивающую зелёными искорками, вспыхивающими на внимательно следящей за каждым его движением матрице с расстояния двадцати сантиметров от изголовья, Сэр решил пока не задействовать без крайней тому необходимости.

Затем он дотянулся левой рукой до мгновенно считавшего все оставляемые ею отпечатки, включая принт ДНК с закодированным титром гаплотипов, крохотного замка, запирающего не менее крохотный сейф.

Тот, будучи умело скрытым в недрах его витиеватой формы кровати, едва слышно недовольно пискнул.

– Ах ты, железяка чёртова. Температура моя не нравится этой безмозглой скотине. Ну да, перебрал малость накануне. И что? Это мой сейф или чей? – гневно, но вполголоса, чтобы снова не сработала сигнализация и не сбежалась челядь, ворча, стал ворочаться мужчина, поворачивая себя на кровати так, чтобы умудриться выглянуть за её край хотя бы одним глазом.

Наконец это ему удалось, и пытливо пялящийся снизу сканер сетчатки заставил придирчивый сейф пискнуть теперь уже вполне удовлетворённо.

Из него он и достал миниатюрную коробочку с тремя кристаллами внутри, о существовании которых не знал даже Мастерсон.

– Доверяй, но проверяй. – пробормотал мужчина и привычно сжал зубы, снова переживая несколько болезненных секунд очередного переворачивания.

Затем, откинувшись спиной на мгновенно материализовавшиеся под ним упругие подушки сложно облегающей его некогда, в не очень далёком будущем, сильно искалеченное тело формы, он на минуту смежил расслабленно веки

«Зачем вы притащили сюда этот ошмёток уличной грязи?» – тут же явился ему, будто живой, недоумевающий образ.

Важного вида господин, перед которым тянулись в струнку все полицаи города, брезгливо скривил пухлые губы: «Сожгите это дерьмо в печи! Не хватало мне, чтобы подобное отребье смело пачкать мне улицы своим никчемным существованием в самый разгар моей очередной победоносной предвыборной кампании».

– Ну и кто, в конце концов, перестал пачкать улицы своим паразитарным существованием? – вспомнил он, испытывая в очередной раз в жилах восторг бурлящего коктейля из злобы и удовлетворения. – Чей безнаказанно кровососущий род, состоящий из кровопийц, их лицемерных соучастниц шлюх, бездарных отпрысков и прочих вороватых сволочей, сплошь дармоедов, наркоманов, жуликов, насильников, убийц, пресёкся почти уже полностью в конце концов? Скольких из вас я ещё не нашёл?

Одна из подушек, заботливо подпирающих его левую пояснично-подвздошную мышцу, вдруг обеспокоенно пискнула, прервав на мгновение внутренний диалог мужчины.

– Око за око, – продолжил он через секунду, чуть изменив положение своего тела. Точнее, того, что он него осталось. – Ты забрал у меня всё, что было мне дорого в этом мире. Всю мою семью. Тем самым дав мне право в ответ отсечь от древа жизни твою фамильную ветвь. Тоже всю. Также без исключения. Невзирая на вашу беспримерную плодовитость. И не сомневайся, я это сделаю.

Мужчина на секунду приоткрыл глаза, но тут же вновь их зажмурил, будто желая поставить точку в незавершённом разговоре с невидимым собеседником.

– Неважно, что вся моя семья состояла только из меня и одиннадцатилетней девочки, которая никому ничего плохого не сделала, а твоя широко расползлась по миру многочисленными вредоносными метастазами. Анхелита стоила в миллион миллиардов бесконечностей больше, чем все подобные вам паразиты, процветающие на этой планете, вместе взятые. Ты этого хотел, мразь? Чего тебе, срущему в золотые унитазы и жрущему из золотых тарелок, не хватало? Зачем ты сожрал её? Зачем заставил меня посвятить всю мою жизнь мести?

Передёрнувшись, мужчина усилием воли открыл глаза. Почти минута ему потребовалась, чтобы освободиться от сковавших остатки его тела судорог и отзвуков внезапно посетивших его болезненных воспоминаний. После чего он очень бережно открыл всё ещё крепко зажатую в его ладонях коробочку.

На внутренней стороне крышки застыли крохотными солнечными зайчиками три аккуратно вычерченные световые пятнышка. Своими очертаниями они удивительно напоминали пушкинского комарика, в которого оборачивался один из героев великого поэта.

– Ну что же, давайте посмотрим, как у нас дела, – пробормотал мужчина и снова закрыл глаза. На этот раз сосредоточенно.

Три крохотные точки света немедленно вспорхнули с места, блеснули в воздухе и тут же растворились, став невидимыми, будто выключив сами себя.

– Ого, какие любопытные к нам сегодня гости пожаловали! – спустя несколько минут промолвил мужчина, оставаясь во всё том же положении и не открывая глаз.

После двухминутного созерцания картинки, транслируемой от управляемого первым кристаллом микроскопического летающего носителя множества сканеров, сенсоров и видеокамер прямо ему в мозг, Хозяин решил посмотреть, что ему покажет второй.

Увлёкшись увиденным, он не замечал того, кто наблюдал за ним самим.

Незваный гость – крохотная мушка, совсем недавно незримо для присутствующих переместившаяся с тщательно выстиранной и выглаженной цветастой блузки Магги на потолок, всеми своими трёхмерными камерами и мультисенсорами [4]сканировала происходящее во всём видимом и части невидимого спектра.

– Ух ты! – пробормотал он едва слышно через несколько секунд. – А это что у нас за место?

[1] Angelita(исп.) – в буквальном переводе: Ангелочек, необычайно красивое, говорящее само за себя испанское женское имя

[2] Chapultepec(в переводе с древнего языка науатль – Холм Кузнечиков) – центральный парк Мехико площадью более 700 гектаров. Здесь находились дворцы сначала ацтекского правителя, а затем и испанского вице-короля. Предмет национальной гордости и любимое место отдыха жителей столицы

[3] Выражение «ни на йоту» возникло ввиду самого малого размера этой буквы (йота) в арамейском алфавите.

[4] Мультисенсор – появившийся на рынке на рубеже 21-го и 22-го веков прибор, способный, подобно человеческому мозгу, регистрировать и синхронизировать информацию, поступающую одновременно по нескольким каналам, включая как классические визуальный и аудиальный, так и фиксирующие электромагнитные волны невидимого спектра, а также низкочастотные колебания близлежащих сред

Глава 8. Всегда ли место назначения коррелирует с назначением места?

– Мы на месте! – грубо нарушив инструкцию, удовлетворённо констатировал молодой мужчина атлетического телосложения, отстегнул себя из SHIT-кресла[1] и энергично дёрнул рычаг экстренной разблокировки ближайшей к нему бронедвери, явственно вдруг зарумянившись щеками то ли от удовольствия сделать долгожданный вдох свежего, дикого, пугающего и завораживающего одновременно запаха степного разнотравья, ворвавшегося в образовавшийся проём, то ли от ошеломления собственной дерзостью.

«Нельзя! Оставайтесь на месте до команды!» – немедленно среагировали дружным тревожным дуэтом системы жизнеобеспечения транспортного средства и надетого на юноше достаточно недешёвого по нынешним временам защитного комбинезона четырнадцатой степени безопасности.

– А ну вас, – откликнулся новоиспечённый второй помощник руководителя экспедиции, упруго выпрыгнув из вездехода первым, – команды и я умею отдавать. Так, что тут у нас?

– Стоять!.. Чтобы иметь… замрите, сказала!.. Возможность успеть… не шевелитесь, говорю… узнать это в нынешней своей… ух ты… реинкарнации… так, хорошо, ещё одна есть… краси… стоп!

– Эээм? – осведомился он у молниеносно окружившего его облака то ли пара, то ли ещё чего-то столь же малопрозрачного.

– Вижу второе дно… а вот и сюрпризик… это уже по мою душу… ну что ж, действительно красивое решение!..

– Э… леди?..

– Присели бы Вы, как Вас там, а то вылезли тут… как чирей у невесты накануне свадьбы…

– Я Вам не «каквастам»! – возмутился мужчина, хотя его лицо уже заметно утратило большую часть только что наличествовавшего боевого задора.

Впрочем, разумно не преминув воспользоваться советом, он тут же присел на корточки и начал встревоженно озираться, непроизвольно цапнув ладонью висящую над правой ягодицей кобуру, – и откуда я слышу Ваш голос?

– Извольте снова замереть… мой… шшш… вот так… вот она, вторая… нетерпеливый друг, – последовала в ответ очередная череда команд, отданных всё тем же женским, негромким, но отчётливо не терпящим возражений голосом, – и оружие Вам сейчас вряд ли пригодится. Нужна лишь выдержка.

– Что происходит?!

«Вы проходите процедуру извлечения чужеродных включений», – снова пришла на помощь система жизнеобеспечения его новенького, буквально с иголочки, боевого комбинезона.

– Каких включений? Откуда?! Мы же только что прибыли!

– Вы прибыли… ага, вот здесь ещё… юноша… а мы вот так… и провернём ещё немножечко… раньше заданного вам времени… ух вы какие… да вас здесь целая семейка… и угодили прямо… ага… как чувствовала…

– Куда угодили?!

– В самый куст… ещё чуть-чуть… ну вот, теперь можно.

– Что можно?

– Даю добро на высадку! Строго по регламенту, следуя заданному мной на вашей внутренней частоте ритму, один за другим, в трёхлинейную шахматку! – проигнорировала его вопрос невидимая собеседница. – Этого выскочку – на карантин. Третьей степени.

– Эээ! Меня?! На карантин?! Да Вы знаете, кто я?!

– О! Простите, Сэр, как Вас там, не признала! – прозвучал удаляющийся голос. – Я передумала, карантин будет первой степени – подверг опасности энерго-временной баланс наших резонансных генераторов. Да и ему же на пользу.

– Первой степени?! – только и успел потрясённо выдохнуть мужчина перед тем, как его молниеносно окружили материализовавшиеся невесть откуда четыре безмолвные, бесформенные тени, после чего всё имеющееся на нём было мгновенно изъято, а сам он в чём мать родила был бесцеремонно втиснут в тесную, напоминающую футляр из светлого металла от некогда виденной им в историческом музее кубинской сигары, немедленно удовлетворённо зажужжавшую карантинную камеру.

– Тот факт, что Вы бесспорно являетесь представительницей лучшей половины человечества!.. – глухо донеслось вдруг гневное из почти уже запертого тесного синхро-чехла, – не даёт Вам права считать себя самой умной в её рядах!

– И что? – спустя пару секунд, прозвучало в ответ задумчивое, – умной считать не даёт, значит… получается, красивой считать даёт? Фу, как банально. Этот самодовольный юнец возомнил, что меня можно пронять такой примитивной лестью? Хм… ладно, отменяю первую степень. Достаточно третьей, – произнёс всё тот же женский голос.

Тихо зазвучал ритм, напоминающий пробивающийся сквозь шелест пальмовых листьев на сильном ветру звук тамтама, и личный состав стал организованно покидать транспортное средство в полном соответствии с заданной схемой: один прямо, двое следующих – одновременно налево и направо, контролируя фланги.

– Даже четвёртой степени хватит, пожалуй, – продолжила она, чуть подумав. – Разрешаю упрощённый алгоритм… да, и поаккуратней с ним там, пожалуйста! Мужчины с таким пузырящимся коктейлем из прыти, авантюризма и мало-мальски присутствующего намёка на IQ нам понадобятся уже вчера.

В воцарившемся вскоре покое ароматы сохранили верность кваркам, спины – бозонам, и только квантовые струны неуловимо струили только им понятную мелодию.

– Мэм, позвольте мне наконец-то представиться! – прозвучало необычно для этих мест громко спустя полчаса в кают-компании. – В тех обстоятельствах я не успел…

– Бритва Оккамы, кадет, – был он немедленно прерван.

– Эээ… простите, Мэм, но… причём здесь ржавая и тупая железяка?

– Кто ржавая и тупая?

– Так называемая бритва францисканца, Мэм!

– Так… ладно, кадет, спишу это на Вашу недавнюю травму головы. Вы что-то хотели?

– Да, Мэм!

– Так будьте проще, кадет, как острая бритва самурая Оккамы. Отсеките всё лишнее и говорите по существу.

– Эм… нет, Мэм, я не могу и не буду уподобляться упомянутому Вами негодяю. Дело в том, Мэм, что подпоясанный верёвкой бездельник Уильям из британской деревеньки Оккам, что в графстве Суррей, не был самураем. Он был дурно пахнущим монахом францисканского ордена, того самого, что известен своими зверствами во времена инквизиции.

– Что за?..

– В средневековье, Мэм, горстка таких невежд только за те две очаровательные родинки на Вашей шее могли признать Вас ведьмой и подвергнуть Вас длительным пыткам, отделяя от Вашего тела ржавыми тесаками и раскалёнными щипцами всё, что им заблагорассудится счесть лишним, лишь бы заставить Вас признаться в сговоре с дьяволом, повлекшем смерть соседской козы.

– Меня? В сговоре с дьяволом?

– Инквизиция была безумно жестока в своём невежестве, Мэм. А францисканцы с доминиканцами были самыми свирепыми и бездумными её исполнителями. Если бы Ньютон, Эйнштейн, Циолковский были столь же примитивными и не искали сложных путей познания, мы бы с Вами сейчас в пещере сидели у костра из коровьих лепёх[2].

– Ну… что же… Вы у нас умник, я погляжу…

– Так могу я представиться, Мэм?

– Передо мной только что было Ваше личное дело, – ткнула та пальцем в кристалл трансляции изображения, который был уже дезактивирован, – Вы, войдя сюда, видели его издалека и едва ли дольше половины секунды, но опознали каким-то образом. Я это поняла по выражению Вашего ещё не научившегося лгать лица.

– Могу я представиться, Мэм?

– У меня к Вам, кадет, всего два вопроса. Первый: как Вы думаете, Вы действительно можете мне сообщить что-то важное, чего я о Вас ещё не знаю?

– Могу я представиться, Мэм?

– Вопрос второй: откуда Вы можете знать, как выглядит Ваше личное дело?

– Могу я представиться, Мэм?

– Упрямый. С одной стороны, это хорошо. Но с другой…

– Могу я представиться, Мэм?

– Да представьтесь уже, кадет, раз уж так невтерпёж.

– Спасибо, Мэм! Один – четыре – девять – пять – шесть – один, – ровным голосом бодро отчеканил вытянувшийся в струнку молодой человек.

– Что за… всем выйти отсюда! Бегом!

В течение семи последовавших за командой секунд кают-компания стремительно опустела, после чего дверь, ядовито шипя, закрылась за самым медлительным из вышедших. Тут же отчётливо сработали бронезамки.

– У меня проблемы? – всё тем же ровным голосом спросила та, которую именовали Мэм.

– Совсем нет. Руководство на этом месте устраиваете именно Вы.

– Тогда?..

– Я так и не успел Вам представиться толком, Мэм, – неожиданно доброжелательно улыбнулся молодой мужчина.

– Итак?..

– Не только Вы держали в руках моё личное дело. Точнее, ту часть, что Вам выслана. Я тоже кое-что о Вас знаю.

– Упс…

– Совсем не «упс», – вновь улыбнулся мужчина, – всё всех устраивает.

– Всех?

– Да. И меня.

– Всё-таки, зачем Вы здесь?

– Я – супервайзер. Вам значение этого забытого ныне слова наверняка объясняла когда-то в детстве Ваша бабушка по отцовской линии.

– Помню. Итак, Вы – присматриватель, ждущий шанса поймать меня на первой же моей ошибке. Да перестаньте уже тянуться передо мной.

– Вы не отдали команды «вольно», Мэм!

– Не понимаю. Здесь же никого нет.

– Здесь есть мы с Вами, Мэм!

– Окей. Вольно.

– Есть вольно, Мэм! Почти так, – молодой мужчина невозмутимо уселся на одно из опустевших кресел у стола и тут же непринуждённо захрустел хлебной палочкой со вкусом печени индонезийского мокроухого свиногуся из оставленной кем-то на столе открытой пачки. Чистоплотно потёршись перед этим пальцами левой руки о сферу биодеза, что не укрылось от взгляда его собеседницы.

– Что именно «почти так»?

– Почти присматриватель. С одним маленьким уточнением: я не хочу получать этот шанс. И сделаю всё возможное, чтобы он у меня не появился. Для Вас я – сторонний наблюдатель, арбитр, помощник в случае необходимости и поклонник… э… Ваших талантов в одном лице. И здесь, и… впрочем, это неважно. Так что я буду рядом с Вами постоянно.

– Постоянно?

– По крайней мере до тех пор, пока не будет прислан другой супервайзер. Тогда и только тогда у Вас появится возможность от меня избавиться. Понятно, что эта информация не должна пересечь порога этой комнаты?

– Да. Что там было о поклоннике?

– Я знаю Вашу операцию «Теотиуакан» наизусть.

– О…

– Тогда у Вас не было ни единого шанса в современной системе их исчисления. Ноль! Но Вы такое устроили голыми руками!..

– Сейчас и здесь какова моя роль?

– Вы – всё та же неподражаемая и бесспорно достойная высочайшего уважения Мэм. Продолжайте, пожалуйста, руководить в том же стиле. Я просто должен быть где-то поблизости и знать обо всём происходящем.

– Это все Ваши полномочия?

– В случае особой необходимости я буду корректировать Ваши приказы незримо для других членов подразделения. Это не будет происходить назойливо часто. Насколько я успел понять, у Вас тут и так всё более-менее налажено. Но! Когда и если я вмешаюсь, Вы будете подчиняться неукоснительно. И вверенное Вам подразделение соответственно. Я в достаточной мере понят?

– Не вполне. Э… как к Вам обращаться?

– Вы же уже обращались: кадет.

– Хорошо. Объясните мне, пожалуйста, Сэр… э… кадет, как Вы будете руководить, если командовать остаюсь я?

– Для начала прошу Вас, Мэм, не говорить мне «Сэр». Никогда. Это всё только усложнит. Здесь только одна командир – Вы, Мэм. Руководить я не буду. Я буду лишь помогать Вам принимать решения в некоторых особо чувствительных для интересов наших нанимателей вопросах.

– Но… я не понимаю, как это можно организовать?

– О, Господи! Да если бы в этом заключалась главная наша с Вами сложность… я Вам навскидку накидаю полдюжины вариантов.

– Я слушаю, – с неподдельным интересом изъявила готовность выслушать их женщина, с какой-то неуловимо кошачьей грациозностью оказавшись в кресле, покинутом ею пару минут назад.

– Вариант номер один: для всего местного личного состава я – неуклюжий кадет. Холёный мальчик, которого Вы умело вытащили из изощрённой ловушки подранком. Потом, когда Вы меня подлечите, я стану Вашим верным розовощёким любимчиком. Юным адъютантом.

– При мне? Адъютантом?

– Второй вариант: Вы внезапно заболели, Вам потребовался врач, но…

– Нет-нет, меня вполне устраивает первый. Смазливый адъютант. Хм… звучит заманчиво… а Вы… э…

– Это как получится. Настаивать не буду. Отказываться тоже, – улыбнулся мужчина, – решать Вам. Вы очень привлекательны и не замужем. Я тоже пока неженат.

– Это я-то привлекательна?! – спросила женщина, непроизвольно поправляя невидимо выпавший из короткой причёски-ёжика локон. – Вам что, мало досталось сегодня?

– Вполне могло достаться и больше. Пожалели ведь смазливого выскочку, наивно вляпавшегося в куст из девяти психотемпоральных мин-ловушек?

– Из шести.

– Три наиболее энергозаряженные я ещё перед посадкой дистанционно дезактивировал на всякий случай. Чтобы не мешали нам с Вами… эмм… познакомиться. Ну… Вы понимаете. Как минимум одна из которых, кстати, по предварительной оценке, была начинена троекратным вероятностным перекрытием.

– Видела. Уточню: две с троекратным точно, насчёт третьей я сама не уверена. А я и не знала, что их обезвредили именно Вы, э… кадет.

– Эм… у меня щёки горят… сама Мэм меня похвалила…

– Бронекорпус транспорта, на котором вы все прибыли, неожиданно оказался довольно качественно защищённым, даже я насквозь не разглядела впопыхах. Подумала, что в таком крутом лимузине и спец крутой имеется.

– Так я там и имелся в тот момент, Вы не ошиблись. Схема его психозащиты разработана и установлена при моём непосредственном участии. На что-то, видимо, сгодился оплаченный родителями Университет Премьер Лиги.

– Премьер Лиги? Ну-ну.

– Вы поймите, я никогда не навязываюсь. Просто искренне считаю Вас очень привлекательной. Это никого ни к чему не обязывает. Ну, помечтаю пару раз в неделю в душевой кабине, представляя Вас рядом…

– Пару раз в неделю? Представляя меня рядом? И это называется «не навязываюсь»?

– Да, это именно так и называется. На качестве решения вверенным нам с Вами подразделением поставленных перед ним задач наши личные отношения никак не скажутся. А они, то есть задачи, с сегодняшнего дня станут сложнее.

– Насколько сложнее?

– Ровно настолько, насколько мы с Вами сумеем поднять планку их решаемости. Чем выше, тем лучше.

– Всё плохо, конкурирующие силы дышат нам в затылок? – спросила Мэм, забирая третий уже за последние полчаса бокал невероятно ароматного капучино из антикварной, крайне ворчливой и громко брызжущей эмоциями кофе-машины, – как же часто я это слышу на протяжении последних лет двадцати.

– Теперь всё немножко… эм… усложнилось… надо нам над этим поработать.

– Ну что же, тогда не обессудьте – поработать придётся и Вам… э… кадет. Причём, в поле существенно больше и дольше, чем в душевой. Впрочем, сейчас Вы отправитесь именно туда – Вам надо расслабиться перед сном. Кристалл соответствующего содержания найдёте в гигиен-пакете. Его содержимое вполне соответствует Вашему психотипу и предпочтениям. Уж что-что, а это наши медики отслеживают внимательно. Да, и не забудьте забрать кристалл из душевой капсулы по уходе.

– Но… зачем кристалл в душе?

– На тот случай, если меня представить рядом не получится, кадет. Я приказала расслабиться перед сном, а не просто помыться. Через двадцать минут – отбой. Постарайтесь выспаться хоть немного.

– Выспаться? Да я бодр, как…

– Через шесть часов корабельного времени – Ваша первая поисковая вылазка. Одиночная. Без напарника. Без страховки. Так вот всё неудачно сложилось. Не обессудьте – наш агент временно…э… выбыл, так сказать. Вы же всеми данными, по оценкам экспертной системы, наиболее подходите для выполнения задачи, которая осталась нерешённой. Кроме Вас, справиться с ней сейчас, без привлечения внешних резервов, некому. Во время сна получите мнемоинструктаж.

– Есть, Мэм! Я не подведу!

– Кто бы позволил. Мы будем незримо рядом каждый шаг. И, кстати, легенду я поправлю: ты – мой племяш, сын моей обожаемой кузины Александры Курбатовой из родного[3]Неаполя. А я, соответственно, твоя строгая тётя Мэм. Ты со мной всегда на «вы», я с тобой – на «ты» или на «вы», по ситуации. И больше никаких прыщавых фантазий в мою сторону. Все вопросы физиологической сублимации решаешь либо сам, либо с медперсоналом. Запомнил?

***

– Да всё я запомнил. В мнемоинструктаже этого попросту не было. Теперь что делать?

– Найди в той стопке бумажных прямоугольников, что ты только что достал из ячейки, один с крупной цифрой 1.

– Э… сейчас поищу. А, нашёл. Что дальше?

– Разменяй и забери мелочь.

– Не понял.

– У тебя бумажные деньги. Надо разменять на металлическую мелочь.

– Деньги? Это? Где же тут интрапорт верификации? И зачем так много банковских счетов одному индивиду?

– О, Боже!.. Так, просто протяни женщине в белом халате перед тобой.

– Что протянуть?

– Бумажку с крупной цифрой один.

– Но здесь нет никого в белом.

– Ну, в сером, бывшем когда-то давно белым, а теперь переставшем быть таковым в силу изношенности. Она стоит прямо перед тобой.

– Понял, протянул. Смотрит странно.

– Скажи, что мелочи нет.

– Сказал. Смотрит ещё более странно.

– Потому что ведёшь себя необычно. Бери протянутый стакан, мелочь и отходи в сторону.

– Протянутый кем?

– Ею.

– Она ничего не протягивает. Смотрит на меня с возрастающей агрессивной компонентой.

– Стакан перед тобой появился?

– Да. Не передо мной. Она поставила перед собой не внушающий мне доверия стакан с какой-то жижей внутри.

– Берёшь его, кучу металлических кругляшей, помещаешь их в контейнер и делаешь шаг влево.

– Понял. Стакан взял. Кругляшей нет.

– Спроси её, где сдача.

– Спросил. Сказала, что сейчас будет.

– Хорошо, теперь высыпаешь в стакан четверть ложки соли серого цвета из стоящей рядом стеклянной банки.

– А?.. Ага, понял, сейчас… сделано! Тут это… женщина какая-то бормочет рядом со мной что-то малопонятное.

– Что за женщина?

– В красно-чёрном цветастом платье. Её тут уже нет. Куда-то исчезла. Я понял только одно её слово.

– Какое слово?

– Она сказала: «Беги». Потом куда-то быстро ушла.

– Разберёмся позже. Сейчас берёшь лежащую рядом окислившуюся вилку из алюминия с парой сломанных зубцов и размешиваешь соль в стакане с томатным соком.

– А если сломан всего один из четырёх?

– Это несущественно. Та красная жижа в стакане – томатный сок.

– Понял. Сделал. Что дальше?

– Дальше жди сдачу и пей.

– Что пить? Эту жижу?

– Пей настоящий томатный сок. Он тогда был очень вкусным и полезным немутантом.

– Что такое «немутант»? В мнемоинструктаже я такого слова не помню.

– Это значит, что там нет внесённых человеком генных мутаций, призванных исправить предыдущие генные мутации, тоже произведённые производителем и очень неохотно признанные его наследниками спустя пару поколений вырождения генофонда потребителя «не в полной мере доказанно безопасными» исправлениями ещё более ранних и не менее опасных генных мутаций. А ещё в нём нет крахмала, ароматизаторов, усилителей вкуса, стабилизаторов, загустителей, консервантов и прочих ядохимикатов. Он тогда делался из самых настоящих помидоров, напичканных всего лишь лёгким слабительным и рвотным средством – нитратами, представляешь?! Не из мутантов со вкусом клубники, осьминогов и так далее по желанию заказчика, как сейчас. Как же я тебе завидую. И не только я. Здесь, в рубке, все слюну глотают, завидуют тебе и мечтают сейчас оказаться на твоём месте!

– Но… э… стакан… я не уверен…

– Противогельминтную обработку в числе множества прочих тебе так и так проходить по возвращении.

– А, ну да… хм… выглядит как-то не очень… бе, какая гадость…

– Соль вилкой разболтай получше. Размешай, то есть.

– Ага, понял. Размешал. Дальше что?

– Попробуй теперь.

– Эту гадость? И что в ней поменялось (шлюк)? Эммм… Впрочем (шшшлюкк)… если вдуматься (бульк)… действительно, вкусно (серия бульков)… ого… как же это… о… это так восхитительно!.. Няка-мняка! Только в конце солоновато… А можно мне ещё?! Возьмите вот ещё одну бумажку с цифрой 1…

– Немедленно бери сдачу и уходи. Индикатор обнаружил вокруг тебя опасный всплеск гармоник нездорового интереса и настороженности. С вкраплениями сильной агрессии.

– Понял! Собрал в контейнер с тарелки несколько горстей кругляшей и бумажек. Ухожу. Да, она мне вслед что-то кричит неразборчивое. Какой-то язык у неё не очень русский.

– Просит вернуть стакан. Верни.

– Понял! Э… вернулся, протянул стакан той женщине в грязной одежде, но она его не берёт.

– Поставь на ближайшую горизонтальную поверхность и уходи. Быстро. Всплески экспоненциально усиливаются.

– Поставил… э… тут…

– Что там?

– Двое повисли у меня на руках. Называют шпионом.

– Оружие при них есть?

– Не обнаружил.

– Какие-нибудь отличия от окружающих?

– На обоих есть похожие полоски ткани с буквами Д, Н и ещё одной Д.

– Стряхни их аккуратно и уходи.

– Аккуратно не стряхиваются. Ещё один только что мне на спину запрыгнул. С мятой синей фуражкой над отёкшим лицом. Дышит мне в ухо отчётливым ацетальдегидом. Угловатой железякой бьёт меня по голове. Разрешите уровень один.

– Запрещаю!

– Жду инструк… не по…

Тут Кристалл покрылся изморосью и замолчал.

Рубка, только что наэлектризованная коллективно искренней эмпатией, вдруг напряжённо замерла.

– Ну вот. Никогда не было, и на тебе опять. Дайте мне фрилансера в той Зоне. Да, и мне нужна вся имеющаяся у нас информация о той, цветастой. Возможно, это было вмешательство с Той стороны… причём на этот раз невраждебное, что странно.

– Есть, Мэм. Ищем, Мэм.

– Что вы там бормочете? Мне нужен результат! Это ясно, Ять?!

– Да, Мэм. Я лично контролирую процесс, но… фрилансер явно непростой попался…

– Ах, да. Забыла, Ять, Вам дать… ловите мой экстренный пинг. Скажите, что это я и что именно я жду ответа.

– Есть контакт! Да… да… да… передам! Мэм, он очень занят!

– Ять, извольте передать, что мне плевать, чем, когда, где и каким конкретно местом оно занято. Мне оно нужно здесь и сейчас.

– Есть, Мэм! Э… Мэм? Высылаем штурмовую группу?

– Куда? Зачем?

– Чтобы доставить его сюда.

– Кого сюда? Фрилансера?! Вы дебилы?! Он вас всех на своей территории сам в таких позах и ракурсах!.. Короче, я имею в виду, он нужен на связи мне там и тогда, разумеется. Отставить штурмовую.

– Есть отставить, Мэм!

– Я знаю, что билеты тогда надо было покупать за месяц. Разрешаю экстренный вариант. Начинаю серчать. Нет, не сердиться, а именно серчать! За мной ничего не исправлять, Ять! Зарубите себе это на носу. Нет, не в буквальном смысле, оставьте своё лицо в покое. Просто запомните хорошенько. Дайте мне прямую связь с этим у… да знаю, что это затратно! Делайте!

– Фрилансер появился на связи, Мэм! Соединяю…

– Привет… э… как там тебя в том измерении зовут?

– Хоть горшком назовите. Что за срочность?

– Мы должны быть там первыми. Весь улов должен быть наш. Один ракунодень, и ни квазисекундой больше. Это более чем достойная оплата Ваших трудов. Там делов-то, рожу правильную скорчить.

– Фрилансер отключился, Мэм!

– Неважно. Оно меня услышало. И, разумеется, оно согласилось. Кто бы сомневался. Попробовало бы оно мне отказать…

К паре шелушащихся остатками жёлтой масляной краски, некогда небрежными мазками нанесённой поверх заводского мышиного цвета, глазастых «козликов» – ГАЗ-69, стоящих у местного отделения милиции, бесцеремонно вспугнув стайку чопорно совершающих поблизости свой обычный променад кур и вызвав меланхоличный интерес привязанного к деревянному фонарному столбу ишака, внезапно элегантно присоседилась их младшая сестра – светло-серая ГАЗ-24.

Оба дезинфицирующих окружающую действительность запахом изо рта штукатура, обрадовавшись представившейся возможности прекратить работу по очевидно уважительной причине, синхронно переглянулись.

Спустя секунду они с дружной неспешностью слезли с обшарпанных, заляпанных многочисленными слоями штукатурки фанерных табуреток и тут же заинтересованно плюхнулись на них же своими непритязательными задами, после чего с наслаждением стянули с синевато-бледных кистей почти негнущиеся брезентовые рукавицы.

Тот, что выглядел постарше, снял с седой головы старую, невесть откуда взявшуюся у него, изрядно потрёпанную и почти уже утратившую свой первоначальный цвет соломенную шляпу.

После чего мужчина, почесав щетину недельной давности, вынул из нагрудного кармана рубашки аккуратно сложенный вчетверо обрывок газеты «Правда», разумно оторванный там, где нет ничьих портретов.

Портреты курить нельзя, это он прочно усвоил из нудных, но поучительных рассказов старшей материной сестры, чей муж этого секрета не знал.

За подобное невежество полуграмотного главы семейства его тётка получила свою десятку, из которой шесть лет отсидела санитаркой в лагерном медпункте. Пока не выпустили досрочно по случаю национальной трагедии: то ли случайно, то ли волей соратников сын сильно пьющего и жестоко бьющего домочадцев сапожника отправился в мир иной. Женщина до сих пор вспоминает с доброй слезой замначальника лагеря, на эту должность её пристроившего.

После чего, освободившись, схватила в охапку младшую сестру и удрала сюда, подальше от опасности. В жарких среднеазиатских барханах во все времена вязли не только караваны. Сталинские зверства тоже иногда уставали по пути.

А о судьбе незадачливо скурившего Самого Товарища Сталина в самокрутке мужа она ничего так никогда и не узнала.

Видимо, полуграмотный кандидат в члены партии, фронтовик, токарь третьего разряда механосборочного цеха был парой со вкусом и знанием дела ломающих его хрящи и кости добротных импортных каблуков, торчащих из поставленных не так давно по Ленд-лизу кожаных ботинок, уличён в предательском шпионаже на разведки Америки, Африки и Антарктиды одновременно.

Очевидно, вскрывший подлый заговор токаря против советской власти опер дальше буквы «А» в словарь не заглядывал. То ли не осилил по причине умственной отсталости, то ли на потом отложил остальные буквы в силу чрезвычайной занятости государственно важными вопросами.

Племянник изобличённого и сгинувшего антарктического шпиона с недельной седой щетиной ловко оторвал четвертинку вышеупомянутого обрывка газеты «Правда» и сноровисто свернул из неё козью ножку. Её он быстро и аккуратно наполнил бережно отмеренной щепотью махорки из жестяной, потёртой, некогда аляповато покрашенной баночки из-под монпасье. И вежливо протянул жестянку своему более молодому товарищу. Тот не менее вежливо отказался, достав из кармана бутылочку с насваем.

О значении буржуазного слова «попкорн», как мы с вами понимаем, тогда никто и подозревать не осмеливался. Кроме людей особенно особенных, допущенных до подобного рода изысков, вроде родителей тогда ещё совсем маленькой, а может, даже ещё не родившейся Маши Захаровой, имевших эксклюзивную возможность ездить «туда», куда позже и мы, как она изволила возмутиться, «кто попало разъездились». Так что пришлось тем, откровенно говоря, не самых барских кровей штукатурам в качестве аккомпанемента к бесплатному зрелищу довольствоваться тем, что имели. Что их нисколько, надо отметить, не опечалило.

Из «Волги» сначала выскочил озабоченного вида водитель в новенькой тюбетейке. Окинув строгим взглядом окрестности и не обнаружив никого мало-мальски достойного своего внимания, он деловито подошёл к задней правой двери машины и открыл её с отчётливо выраженным всеми мышцами своего сурового лица осознанием исключительной важности данной операции.

Штукатуры, заинтригованные таким многообещающим началом, замерли в ожидании. Внимание их было настолько захвачено происходящим, что старший из них даже нервно затянулся козьей ножкой не с того конца.

К счастью, прикурить самокрутку он не успел, поэтому окружающие остались в досадном неведении, какой лексической наполненностью высказываний он умеет громко и ёмко блеснуть в минуты наибольшего своего эмоционального потрясения.

Неторопливо появившийся из услужливо открытой двери довольно неброской внешности человек взгляду неискушённому показался бы заурядным горкомовским инструктором средней руки. Ни его невысокий рост, ни пусть и аккуратный, но всё же мешковатый и далеко не фарцовый[4] серый костюм, ни довольно обычная для чиновников его уровня на таком солнцепёке фетровая шляпа особо в глаза не бросались.

Разве что диковинного вида портфель из крокодильей кожи с блестящим замком с колёсиками мог сказать многое о своём владельце взгляду придирчивому. А для простого обывателя – портфель как портфель, в пупырышках каких-то. Мало ли капризов у партейного начальства.

Оперуполномоченный Стразиков Михаил Петрович, по совершеннейшему совпадению выходивший в этот момент, привычно пошатываясь, из обшарпанных дверей отделения милиции, взглядом таковым, как ни странно, обладал.

Дело в том, что Михаил Петрович, в прошлом Миша Везунчик, в этих местах – человек пришлый. Точнее сказать, присланный. Ещё точнее, сосланный. Когда-то, будучи молодым успешным капитаном в одном из столичных райотделов, неглупый, наблюдательный, смелый и решительный мужчина уверенными шагами бойко отмерял ступеньки карьерной лестницы.

И быть бы сейчас Петровичу молодцеватым подполковником, если бы не одно обстоятельство. Как говорят в таких случаях французы, шерше ля фам. Забеременевшая от него довольно незапланированно для них обоих девушка оказалась если не голубых кровей, то с примесью таковых точно.

Высокородная семья возникшую проблему решила быстро и бесшумно: девица мгновенно отправилась в недостижимую для простого люда даже в мечтах туристическую поездку в Восточную Германию.

Там столь же немногословная, сколь и немолодая женщина, обладающая обычным для тех мест именем Марта, устало поблёкшим, но всё ещё острым глазом и квалифицированной, крепкой, жилистой рукой бывшего фронтового хирурга недорого сделала по-немецки безукоризненный аборт.

Ну а не состоявшийся ни в звании папаши, ни в чине зятя вельможной семьи, молодой амбициозный мужчина, разумеется, был сослан в Среднюю Азию без малейшего шанса на карьерный рост и возвращение в столицу. Звание капитану, правда, милосердно сохранили. На всю его оставшуюся службу.

Человек, для которого стакан наполовину пуст, наверняка счёл бы свою жизнь загубленной на веки вечные.

Сторонник противоположного, позитивного отношения к окружающей действительности, возможно, начал бы скорее всего искать положительные стороны в произошедшем и стал бы как-нибудь куда-нибудь упрямо карабкаться, чтобы стакан тот вновь наполнить. Кто знает, с каким конечным результатом.

Стразиков, что-то где-то когда-то читавший о средневековом флорентийце по имени Леонардо да Винчи, разумно выбрал золотую середину. Он быстро сообразил, что фрагмент его карьерной лестницы обрублен властной рукой не только вверху, но и внизу.

То есть не только поднять его, но и отобрать у него его столичные капитанские четыре звезды здесь никто не осмелится.

Осознав это, вечный капитан пустился во все тяжкие.

Икнув и вернув телу более-менее устойчивое положение, Стразиков неожиданно быстро оценил ситуацию и довольно прытко юркнул назад, за настолько видавшую виды, что впопыхах забывшую скрипнуть в таких необычайно волнительных даже для неё обстоятельствах дверь.

– Там ЭТИ пожаловали, – буркнул он на зигзагообразном бегу в сторону умеющего спать сидя с полуоткрытыми глазами круглолицего, намедни весьма удачно выдавшего одну из пяти дочерей за продавца из пивного ларька со всеми приличествующими случаю карнаями[5]и сурнаями[6], а потому весьма довольного собой, слегка ещё оглохшего после вчерашнего смуглолицего дежурного.

– Нима?[7]– не понял тот сразу спросонья. – Которые?

– Я те грю, доложи! – загадочно ответил Стразиков, выразительно стрельнув глазами вверх, и бодро продолжил чертить не очень послушными ногами витиеватую траекторию к чёрному выходу из отделения.

– Чё докладывать-то? – продолжал сонно недоумевать дежурный.

– А я предупреждал, что этот – НАСТОЯЩИЙ! Две новенькие сотни за пятикопеечный стакан! – донеслось уже с заднего двора. – А я вам говорил: ОНИ за НИМ придут!

– Ой-бой, рановато у него сегодня, – укоризненно покачал головой дежурный, отгрыз кусочек от лежащего в перевёрнутой алюминиевой крышечке от бутылки из-под кефира шарика курта[8]и тут же вновь невозмутимо задремал, утратив интерес к происходящему.

[1] SHIT-кресло – сложносочинённое слово из русского «кресло» и английской аббревиатуры “Sewing Holes in Thesaurus” – Шьющий Дыры в Тезаурусе

[2]Так называемая «бритва Оккамы», невежественно упоминаемая в позитивном ключе – ничто иное, как признак непонимания человеком произносимого. Монах францисканец Уильям по кличке Оккам, ибо он из деревни Оккам, что в графстве Суррей, Англия, омываемая Атлантическим океаном, не имеет ничего общего с самураями с островов Японских, омываемых Тихим океаном. Действительно, во времена инквизиции францисканцы наперегонки с доминиканцами отсекали, отрывали, жгли всё то, что объявляли лишним, случись где мор или падёж скота. Например, грудь кормящей женщины, на коей обнаруживалась родинка, которую инквизиторы именовали знаком дьявола. Чтобы потом сжечь останки истерзанного тела на костре инквизиции вместе с младенцем. Это же куда проще, чем, подобно Флемингу, искать сложные пути и изобретать антибиотики

[3]Последний хан-объединитель Союза тюркоязычных племён Великой Булгарии, простиравшей в 7-м веке владения от Каспия до Чёрного моря и далее, хан Курбат (он же Курт, он же Кубрат) имел пять сыновей.

После смерти отца один из сыновей Курбатовых – Хан Котраг – с частью ушедших с ним тюркоязычных протоболгарских племён пошёл на восток, на Волгу, где и основал Булгарию Волжскую.

Другой сын Курбатов, Хан Аспарух, пошёл на запад, на Дунай, где и основал своё ханство, прогнав византийцев. Те же, поняв, что имеют дело не с грабителями, подобными гуннам Аттилы, а с пришедшими осесть на захваченных землях, сделали Хану Аспаруху щедрое предложение. Так Хан Аспарух превратился в Царя Аспаруха, а его ханство стало Царством Болгарским. Для него, собственно, и создана была греком Кириллом (в миру Константином) со товарищи по заказу византийского императора кириллическая азбука, поскольку тюркоязычным людям греческая азбука не понравилась: во-первых, она была реально сложной и таковой остаётся, а во-вторых, гоже ли славным победителям тех самых греков сопеть над их азбукой? Так у тюркоязычных до той поры дунайских болгар появилась своя собственная кириллица. Так тюркоязычные болгары перестали быть тюркоязычными

А сын Курбатов Альцех со своей частью примкнувших родов ушёл дальше всех, до Аппенин, где и присягнул правившим там в то время лангобардам, получив статус наместника и поселившись со следововшими за ним кланами тюркоязычных протоболгар в районе Неаполя

[4] Фарца – известное в СССР сленговое название фарцовщиков, то есть спекулянтов импортными товарами. Кои находили свою целевую аудиторию не только среди прогрессивной молодёжи, но и в рядах чиновников определённо платёжеспособного ранга. Для последних, правда, в известных только в известных кругах ателье аккуратно перешивали лэйблы подальше от праздного взгляда. И похвастать можно в своей среде, и низы, часами мнущиеся в очереди за не совсем мясной колбасой, не увидят доказательств своим подозрениям

[5]Карнай – медный духовой инструмент трёхметровой или около того длины, распространённый в Средней Азии

[6]Сурная – не менее, чем карнай, популярный в Средней Азии духовой инструмент. Изготавливается из дерева. Состоит в близком родстве с известным нам с вами гобоем

[7] Нима? (узб.) – Что?

[8] Курт – традиционные в Средней Азии шарики размером с желток куриного яйца, сначала тщательно слепленные из солёной сюзьмы – кислого домашнего творога, а затем высушенные.

Глава 9 Утрата интереса большинству неинтересна

– Дедушке интересно, конечно же… очень интересно, Солнышко… просто дедушка слишком стар для этих новомодных штучек. К тому же, не обижайся, пожалуйста, но… в полной темноте даже Bruja Principiante[1] может видеть без их помощи, моё сокровище. И не нужны ей для этого ни встроенные туда фонарики, ни неожиданно выпрыгивающие прямо перед тобой… эти, как их…

– Голограммы?

– Вот-вот.

Зародившись в Старом Свете, Brujeria[2] никогда там не находила ни понимания, ни приятия, ни даже просто мало-мальски безопасных условий сосуществования с соплеменниками.

Чужие удивительные умения, кажущиеся неестественными невежественным, завистливо-озлобленным соседям, очень часто приводили к такой звериной ненависти, что женщину могли сжечь живьём на костре лишь за наличие подсмотренного у неё кем-то родимого пятна.

Причём никому и в голову не приходило задать простой вопрос с нездоровой радостью обнародовавшему чужую интимную особенность уроду: как он родинку ту обнаружил?

Где, когда и с какой целью это убожество тайно подглядывало за оголившейся явно не для его взгляда чьей-то женой, сестрой, дочерью? И чем что у себя дёргало, подглядывая?

И те, кто буквально вчера приходил к ней по-соседски занять щепотку соли или горсть муки, попутно делясь последними сплетнями, суетливо сбегались на городскую площадь поглазеть на её предсмертные конвульсии, пуская слюни и сопли от так называемого животного удовольствия.

Почему «так называемого»? Да потому, что ни одно животное в природе при виде мучительной смерти своего соплеменника не размазывает радостно осклизлые потёки по собственной морде и не кричит от противоестественного восторга. Так умеет делать только человек. А он себя животным давно почему-то не признаёт.

Официально считается, что европейские расправы над обвинёнными в ведовстве закончились в конце 18-го века казнью швейцарской горничной по имени Анна Гёлди. Оправдали её посмертно лишь по прошествии пары веков. Виновников же преступления даже не пожурили.

Безнаказанность творящей беззаконие под прикрытием закона руки – раковая опухоль любой цивилизации.

Люди, оказавшиеся за бортом европейской цивилизации и вынужденные выживать, столкнувшись лицом к лицу не только с неготовыми к своему истреблению туземцами, но и с природными силами незнакомого и часто враждебно настроенного американского континента, где любое неведомое животное или невиданное растение, ручей или камень, да даже просто необычно пахнущий воздух могли скрывать в себе неожиданную опасность для чужака, довольно быстро отучились безоглядно подражать во всём своим бывшим согражданам.

На обживаемых светлокожими незваными гостями незнакомых территориях ни заученные молитвы, ни изъеденный едким потом крестик на обвивающей давно не мытую шею ниточке не помогали ни от укуса диковинной змеи с погремушкой на кончике хвоста, ни от гноящейся раны, вызванной несущей мощное проклятие незамысловатой стрелой с костяным наконечником, ни от лихорадки, коварно валящей с жилистых ног только что, казалось бы, пышущего здоровьем главу семейства.

Вот тут-то и пригодилось умение некоторых людей, не имеющих престижных университетских дипломов и внушающих почтение просторных врачебных кабинетов, но ведающих нечто, скрытое от других, справляться с одолевающими переселенцев хворями в тысячах миль от ближайших больниц и аптек.

Так одни, отвергнутые и изрыгнутые Старым Светом, научились уживаться с другими, ещё более гонимыми и жестоко уничтожаемыми там, но востребованными здесь, в Свете Новом.

И как бы ни негодовали носители многовекового культа – миссионеры и проповедники, направленные в эти края, чтобы внушать свои догмы, местный люд упрямо продолжал в случае необходимости скрытно от них обращаться за помощью к тем, кто церковью свирепо во все времена были нелюбимы.

И помощь искомая бывала получена достаточно регулярно и результативно, чтобы не списывать её эффективность на случайное совпадение.

Чужому глазу жилище Маэстро[3]показалось бы скорее холостяцкой берлогой пожилого безобидного книгочея, чем жилищем скрывающего свою истинную суть от обывателей, но довольно почитаемого в узком кругу ведьмака.

Не всякому оказавшемуся здесь спешили броситься в глаза ряды пыльных антикварного вида шкафов, полных запечатанных оплывшим воском колб с нанесёнными на них таинственными знаками и клубящимися внутри снадобьями, вызывающими у каждого, кто оказался рядом, инстинктивное желание отойти подальше.

Не увидел бы здесь незваный посетитель и седого ворона, встречающего любого чужака немигающим проницательным взглядом прожжённого циника.

Даже обыденно лежащий на самого обыкновенного вида потёртом и продавленном местами диване упитанный кот не был ожидаемо чёрным и, возможно, именно поэтому не вызывал никаких ассоциаций с потусторонними силами. Впрочем, вот это как раз зря.

Лишь видимые всем без исключения визитёрам многочисленные книжные полки могли кого-то понимающего удивить палитрой представленных на них эпох, цветов, размеров и ароматов.

– Но они же никогда не выпрыгивают неожиданно, деда, – рассудительно возразила сидящая на диване в обнимку с млеющим от столь редкого внимания упитанным, белым в подпалинах котом девочка лет пяти, – ты просто нечаянно показываешь пальцем на что-то на полусфере экрана, и они выпрыгивают после этого. Надо просто синхронизировать настройки гаджета с твоими биоритмами.

– Я боюсь даже прикасаться к этому экрану! По крайней мере, когда тебя нет рядом.

– Деда, не бойся! Я теперь всегда буду рядом! Видишь? Вот это – я!

При этих словах у деда из лежащего на дистанции полуметра от него гаджета мелодично зазвучала голосовая запись: «Дедуля, это я! Если ты не очень занят, я буду рада перекинуться с тобой парой словечек!», а из выпуклого экрана высунулась приветливо машущая детская ладошка.

– Вот видишь, ничего страшного не случилось. Голограмма совсем не выскочила. Я просто помахала тебе ручкой. И тебе ни в кого не пришлось швыряться заклинаниями.

– Э… швыряться заклинаниями? Но… разве дедушка давал тебе повод считать его легкомысленным?

– Нет, конечно, деда! Я бы ни за что не стала общаться с легкомысленным мужчиной. Я – не такая! Я – приличная!

– И откуда в моей внучке столь глубокие знания о жизни? – незаметно от внучки смахнул дед средней фалангой указательного пальца непроизвольно вдруг выступившие в уголках видевших немалое глаз слезинки.

– Стараюсь, деда, это… как там его… исполь… испольжо… использовать голову не только для… как бы тебе объяснить… умельче…

– Измельчения пищи?

– Да, деда! Спасибо, что ты понял мою мысль! Я всегда знала, что ты… это… как бы сказать… о, вспомнила! Ты – очень мудрый! Деда, а почему ты их не пускаешь?

– Кого?

– Там, за дверью. Мужчина и женщина. С чемоданами. Хотят к тебе в гости. И мама уже почти рядом.

– О! Спасибо, что сказала, Солнышко! А то я расслабился тут, ничего не замечаю вокруг. Надо бы наших гостей впустить.

Минувшие деловито защёлкавшую многочисленными замками и приветственно затем распахнувшуюся совершенно без чьей-либо помощи дверь мужчина и женщина остановились благоразумно сразу за порогом, заинтересованно озираясь по сторонам.

Стремительно вошедшая следом и прошмыгнувшая мимо них мама Солнышка, ни на секунду не замедлившись, пробежала через полдюжины заполошно, почти испуганно распахивающихся при её приближении дверей, после чего схватила дочь в охапку, прижала к себе и застыла.

По левой, украшенной малозаметным шрамом щеке женщины с тихим, но отчётливо слышимым в повисшей в комнате мёртвой тишине всеми в ней присутствующими звуком покатилась неторопливая слеза.

– Э… мам? – спросила через несколько секунд девочка, – можно меня уже отпустить? У нас тут с дедой… этот…

– Что, моя ластонька?! – будто очнувшись, спросила молодая женщина, бережно отпустив и опустив малышку округлыми розовыми пяточками на пушистый ковёр.

– Ну этот, как его… когда все говорят, что думают… как называется?

– Дискуссия? Диспут? Интервью? Конференция? Симпозиум?

– О, мама, это был точно вот тот!

– Который?

– Который последний. Сифозиум у нас с дедой.

– Доченька, симпозиумы могут длиться несколько дней и даже недель. А сейчас давай-ка попрощаемся с дедушкой и поедем домой. По пути купим нам с тобой пиццу или пару бургеров. Выбираешь в этот раз ты.

– Ура! Я выбираю пиццу! Я бы, если честно, мам, бургеры выбрала тоже, но нам же с тобой надо думать о фигуре. Пока, деда! Нам пора! Чмоки-чмоки! И вам до свидания, иноземные Маг и Волшебница!

Спустя минуту после этого мужчина в по-домашнему уютном пижамоподобном шерстяном костюме, зачем-то полностью лишённом карманов, и тёплых меховых туфлях уединился в укрытом от посторонних глаз, ушей и прочих органов чувств кабинете со своими только что прибывшими гостями и нагвалем[4].

Надо отметить, что тот, последние несколько то ли десятилетий, то ли веков (он и сам уже не помнил) занимая тело седого большинством имеющихся ещё перьев ворона, ехидством своим ядовитым проев не одну плешь на своём долгом веку, и сейчас не очень благосклонно откликнулся на не предусмотренное обычным его неспешным распорядком предложение пообщаться.

– Нас примитивно поманили, показав лишь кончик наживки, а мы и повелись, как два зелёных сопляка! Ох, и каким же я был дураком!

– А сейчас? – невозмутимо поинтересовался седой ворон, привыкший быть большей частью невидимым для посетителей этого дома. Как раз сейчас он с нескрываемым наслаждением расслабился и стал, покряхтывая, пёрышко за пёрышком являть себя присутствующим в комнате в видимом спектре, придирчиво проявляющееся оглядывая и кое-где даже что-то будто поправляя.

– Что сейчас? – уточнил Маэстро.

– Вот именно, что сейчас? – не прерывая своего неторопливого занятия, лениво поинтересовалась самодовольная седая птица, – с чего бы это ты вдруг прозрел? Таблеточку какую принял? Или напиток волшебный сварил? Рецептом поделишься?

– Давай не сейчас! Мы здесь не одни!

– Ах, не сейчас? А когда?! Подождать, пока ты истинный смысл твоей никчемной холостяцкой жизни проводишь и поцелуешь, те две светлые звёздочки на твоём блекнущем небосводе, дочь и внучку?

– Да погоди ты…

– Я бы охотно это сделал, но ведь ты, чёрствый заплесневелый сухарь, даже и не попытался их догнать…

– Да иди ты, знаешь!

– Ну, раз ты так просишь, я, пожалуй, пойду… – ответил ворон, после чего, шумно расправив седые крылья, аккуратно сложил их обратно и поковылял когтистыми лапами по резному гребню спинки дивана в сторону ближайшего из ряда антикварного обличия книжных шкафов, – кстати, с чего это ты размычался?

– Размычался? Я? Ты о чём это, дохлая нудная курица?

– Ну вот, наконец-то! – ворон тут же развернулся и удовлетворённо заковылял обратно тем же путём, – плакса сопли утёр… а то «мы повелись» да «нас поманили». Это ты повёлся. И поманили тебя, а не нас.

– Да неужели?!

– Ужели. Не я ли тебе говорил, что с этим всем надо бы осторожней. Забыл? Так быстро? Надо же: с виду – хрыч хрычом, а память девичья.

– Так, хватит ворчать! Давай уже её сюда!

– Сколько мне ворчать и когда хватит, не тебе, дряхлой развалине в пижаме и пушистых тапках, решать. Которую «её» тебе давать? Как обычно? Брюнетку? Пухленькую? Сейчас дам знать нашим, мигом организуют. Деньги готовь.

– Ты проглотил тогда одну из тех монеток. Думал, я не знал? Давай её сюда, она мне очень нужна. И не тяни резину!

– Хыррр… у меня есть несколько вопросов…

– Потом вопросы. Давай монету, времени нет!

– У кого времени нет?

– У нас!

– Дай проверю. Один барашек, два барашка, три барашка. Смотри-ка, я три секунды отсчитал, и никуда они не делись. Очевидно, у меня-то время есть.

– Ты не понимаешь!

– Так ведь ты не объясняешь.

– Мне нужна последняя монета! Дай её сюда немедленно!

– Ну вот, теперь кое-что начинает проясняться…

– Что у тебя начинает проясняться?!

– Раз та, что тебе нужна, уже последняя, мне становится ясным, что целую кучу точно таких же монет ты бездарно профукал. На что, спрашивается?

– Неважно!

– Кому неважно?

– Мне!

– Значит, не мне.

– Мне это очень важно! Ты слышал?

– Ну а ко мне-то что пристал?

– Я должен кое-что исправить! Всё, что мне для этого надо – та монетка!

– А мне важно понять, куда делись все остальные. Когда я тебя нашёл после того, как ты исчез неизвестно куда на целую неделю, и вывез полубезумного из Теотиуакана[5], у тебя была их полная пригоршня.

– Почему сразу полубезумного?

– Потому что ты тогда даже не понимал, какое на дворе число. Сидел потерянным истуканом посреди толпы туристов задом прямо в дорожной пыли и монетки эти судорожно тискал. Так что давай присаживайся теперь на диван, только аккуратно – кота не придави. А то этот жирдяй, такой же быстрый, как ты тогда, не успеет увернуться от твоей костлявой задницы. И начнём вспоминать по порядку. Итак, первую из непростых монеток ты…

– Ну раз ты настаиваешь, – помедлив несколько секунд, задумчиво ответил Маэстро, после чего неторопливо присел на небольшой и явно немолодой уже продавленный диван, бережно приподняв перед этим даже не подумавшего при этом проснуться упитанного кота.

– Первую из тех тёплых монеток, – начал он неторопливо вспоминать, уложив молчаливого домашнего питомца к себе на колени, – я подарил паре попрошаек: слепой девочке лет десяти-одиннадцати и её поводырю, босоногому младшему братику примерно вдвое младше её.

Тут он на целую минуту замер, будто переживая снова что-то для него важное…

– Всякое мне приходилось видеть, но это было что-то невероятное! – очнулся он так же неожиданно, как и замер перед этим. – Она просто немыслимым образом почувствовала… каким-то чудом догадалась приложить ту пыльную монетку к своей голове… и неожиданно почти сразу же вернула себе способность видеть!

– Кхе-кхе, – негромко вторгся в затянувшийся диалог женский голос с мало скрываемым удивлением, – верю-верю, всё было именно так, но мы-то здесь зачем?

[1] Bruja Principiante (исп.) – Начинающая Ведьма

[2] Ведьмовство (исп.)

[3] Maestro(исп.) – учитель, мастер, наставник

[4] Нагваль (ацтекское nahualli) – дух-хранитель, териоморфный двойник, а также непредвзятый критик, не умеющий лгать ворчун и…как бы вам объяснить… ну, скажем, примерно такой же, как мой внутренний, только снаружи и с перьями (в данном случае).

[5]Теотиуакан (в переводе с ацтекского – Teōtīhuacān – место, где родились боги) – древний город в нескольких десятках километров от центра современного Мехико, чья история вызывает множество споров среди учёных умов.

Глава 10 Зачем нужна вера, кроме штопки дыр в

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.