Лара Кутиченко
Все время мира

Я никак не мог уйти с этого нудного, второй час длящегося совещания. Раздражение, копившееся с самого утра, давало о себе знать нервным зудом. При любом движении правой руки я ощущал, как на боку, чуть выше ремня, рубашка неприятно тёрла тело.

Солнце уже заглядывало в окна переговорной. Становилось жарко.

«Какой дурак выставил такую высокую температуру на кондиционере, – всё сильнее закипая в прямом и переносном смысле подумал я. – Все всё равно весь день в пиджаках, зачем делать из офиса сауну? Есть же какие-то нормы санитарные, или как их там».

Кожа на боку горела.

В переговорную, наконец, вошла Монахова, и мы все встали, приветствуя её. Какой можно вообразить женщину с такой фамилией? Замкнутой, неприметной, робкой? А если эта женщина – владелец и директор крупнейшей аудиторско-консалтинговой компании? Старая, суровая, несгибаемая? Это гораздо ближе к истинному положению вещей. Она была властна, умна и совершенно непривлекательна.

Её строгое, исчёрканное морщинами лицо, немного смягчилось, губы тронула улыбка. Она кивнула и прошла на своё место во главе стола. Появление Анастасии Павловны означало переход совещания в финальную стадию. Присутствующие сели, машинально проверив верхние пуговицы пиджаков. Приземляясь в кресло, я задел боком подлокотник и чуть не вскочил обратно от жжения. Доклад начальника юридического департамента я слушал вполуха, потому что мысленно стал перебирать события прошедших дней, пытаясь найти причину неприятных ощущений. Травм не было, ничем не обжигался, незнакомой пищи не ел. Аллергия это или опухоль, фурункул, ожог, царапина, родинка – всё не то. Примерно неделю назад ещё ничего не было. Я бы запомнил. Неделю назад мы с Викой завалились в загородный спа-отель и все выходные вылезали из кровати только чтобы поесть или понежиться на массаже. Массаж! Я чуть не подскочил на месте. На меня покосились.

Точно! Массажист был суровый, казалось, что мышцы отрывают от костей. Правда, потом тело было лёгким и пружинистым, и чувство – будто летишь, а не идёшь. Наверняка он мне что-то повредил, может, ребро треснуло. Значит, заживёт. Я перестал концентрироваться на неприятных ощущениях и погрузился в работу.

Ещё около получаса на подведение итогов, стратегическая планёрка с топ-менеджментом, и, наконец-то, мы расходимся. Если честно, я люблю весь этот процесс. Он тешит моего внутреннего бюрократа, успокаивает перфекциониста и подбадривает трудоголика. Если удаётся удерживать темп и следовать плану совещания, то я получаю колоссальное удовлетворение. Выявлены и исправлены недоработки и ошибки, предотвращены катастрофы. Лентяи получили ускорение, работяги – похвалу.

Однако сегодня два часа совещания были для меня пыткой. По окончании мне всё-таки пришлось зайти в туалет, задрать рубашку и попытаться осмотреть место зуда. Чуть ниже рёбер, на боку, ровно там, где локоть касается тела, обнаружилась припухлость. На ощупь плотная, не так чтобы уж очень твёрдая. Я поклялся себе сходить на УЗИ.

Вечером перед сном я ещё раз осмотрел беспокоящий меня бок, и мне показалось, что опухоль увеличилась в размерах. Теперь у меня было ощущение, будто под кожей лежит яйцо. Даже формой оно было на него похоже: с одной стороны округлость имела больший объём, чем с другой. Немного поколебавшись: пугаться ли сейчас или дождаться вердикта врача, я всё же решил лечь спать, а начать паниковать уже утром.

Во сне я воевал с огромной осой, которая всё тянулась ко мне жалом, а я героически отмахивался мечом, как средневековый рыцарь. В какой-то момент, уже перед пробуждением, я увидел, что это не жало, а гигантский яйцеклад, который она хочет засунуть мне под кожу и отложить там свои яйца. И ещё я почему-то знал, что оса – это моя девушка Вика.

В клинике, где у меня была страховка, и куда я не появлялся уже много лет, любезный женский голос сообщил, что на сегодня к хирургу есть окошко на семнадцать, а также предложили понедельник в одиннадцать. Я взял паузу, потому что понедельник есть понедельник. Уехать с драгоценной своей работы, чтобы заняться здоровьем? Это не ко мне. Сегодня же была вечеринка в честь дня рождения племянницы, в загородном доме моей сестры.

Желания выезжать на природу у меня никакого не было. Я вдруг понял, что не хочу встречаться с насекомыми, боюсь встретить ос, пчёл и даже комаров. Мысль об их хоботках вызвала тошноту. Я бросился к унитазу. Меня вырвало. Да что же это такое! Если это нарыв, была бы температура. У меня просто паранойя. Я взял себя в руки, собрался и поехал отмечать детский день рождения.

Сестра расстаралась на славу. Лужайка перед домом была украшена. Куча детей, визжа, носились по ней за аниматором в костюме человека-паука. Было немного непонятно: то ли это игра такая, то ли он спасается бегством от оравы вопящих дикарей. Я вошёл в дом. Взрослых было больше, чем детей, но эти хоть не бегали с воплями, а чинно перемещались по террасе и гостиной, нарочито оживлённо общались друг с другом, нацепив дежурные улыбки, и в целом производили впечатление статистов в фильме про высшее общество.

– О, вот и Борис пришёл! – сестра в элегантном простом платье, которое, за версту было видно, стоило немалых денег, двигалась мне навстречу.

– Привет. Я вот с подарком, куда поставить?

– Боже, что это такое? Не говори мне, что ты снова купил ей бальное платье! Сделаешь из неё принцессу-недотрогу, и так уже на кривой козе не подъедешь!

– Да, конечно, это моя вина, – как мог, съехидничал я. – Только я тут её балую, а вы держите на хлебе и воде.

Сестра пропустила всё это мимо ушей, с удовольствием рассматривая подарок сквозь окошко в коробке. Мы с ней близнецы и знаем друг друга буквально всю свою жизнь.

– Иди к мужчинам, они там на террасе с коньячком и сигарами, с дамами тут не задерживайся, дамы у нас все глубоко замужние.

Это была вечная тема: мои бесчисленные любовные подвиги, существующие и придуманные.

Она аккуратно поставила коробку с платьем на самое видное место среди чужих подарков и уже было повернулась уходить, но остановилась и, поймав мой взгляд, тихо спросила:

– У тебя всё в порядке? Что-то не так.

Это была наша кодовая фраза. С детства мы так выражали беспокойство, смутную тревогу, волнение и страх. Отвечать полагалось не «всё норм», а со всем вниманием и заботой. Мы друг друга поддерживали.

Я выдержал её взгляд:

– Да ничего страшного, ерунда какая-то выскочила, надеюсь, не спидифилис.

– У врача был?

– Нет ещё, но записался на понедельник, не волнуйся, – не моргнув глазом солгал я.

В этот момент её позвали. Уходя, она ещё раз обернулась на меня, и было видно, что её тревога не рассеялась. Но я уже воспрял духом. Действительно, что я так дёргаюсь, схожу к врачу на неделе, не такая уж и большая эта штука. Перед выходом из дома я заклеил её самым гигантским пластырем, который нашёл, и теперь почти не чувствовал зуда.

Выйдя на террасу, я с удовольствием набрал полную грудь воздуха с лёгким ароматом скошенной травы и примесью сигарного дыма. Люблю бывать в гостях у этой семьи. Здесь я всегда расслабляюсь, отключаюсь от текущих дел и купаюсь в лучах любви и заботы, заполняющих каждый уголок этой уютной просторной обители. Может быть, дело было в том, что в этом доме мы выросли, хотя, конечно, от старого дома мало что осталось. Если честно, ничего от него не осталось. И это было хорошо. Воспоминания не мучили.

После смерти отца мы с ней, не сговариваясь, разделили недвижимость: она забрала дом, я остался в городской нашей квартире. И оба почти одновременно поняли, что не можем в них жить. Она затеяла глобальную перестройку, в результате которой всё приобрело совершенно иной стиль, размер, цвет, даже запах. Нетронутым остался только кусочек земли у воды, где она сохранила всё как было. Даже краску для старой лавочки она нашла ту же самую, синюю. Здесь прошли детские, самые безоблачные наши времена.

В городской же квартире мы зимовали, а потом уже полноценно жили в свои более взрослые, студенческие годы. В школу и из школы нас возили, учились мы, естественно, в одном классе, и это было удобно. А вот высшее образование развело нас по разным факультетам, расписание перестало совпадать. Ездить из загородного дома стало сложно, поэтому, посовещавшись на семейном совете, мы переместились в город. В квартире мне нравилось больше, я никак не мог насладиться городом, общением с новыми друзьями, кинотеатрами, кафе. Сестра же моя скучала по тишине, простору большого дома, чистому белому снегу или пению птиц, но тоже нехотя признавала удобство города. Когда же мы закончили второй курс, отец, уже отошедший от министерских дел, уехал снова за город, за тишиной и экологически чистым воздухом. Сказал нам, что ему требуется сосредоточение для написания цикла лекций. Сейчас-то я понимаю, что он хотел дать нам возможность отдохнуть от его надзирающего ока и познать прелести весёлой студенческой поры.

Когда он ушёл из жизни, квартира будто задалась целью свести меня с ума. Сестра уже к тому времени была замужем и жила отдельно. А я возвращался с работы в квартиру, где всё напоминало о нём. Все эти мелочи, на которые при жизни отца я не обращал внимания, стали вдруг «памятными вещами». Вот его стол, где он работал, вот его любимое кресло, где он отдыхал. На эту картину на стене он подолгу смотрел, из этой чашки пил кофе, на этих книжных полках копался в поисках нужной литературы. Это было просто невозможно. Можно было бы просто сделать ремонт и переделать всё под свой вкус. Но даже вид из окна был видом, на который смотрел он каждое утро перед тем, как надеть пиджак и выйти из дома. Я объяснился с сестрой и продал квартиру. Менять так менять, подумал я и вселился в современную высотку. Вид на тихий зелёный дворик сменился видом на реку и эффектную панораму города. Спокойный классический стиль тоже остался в прошлом, в моей новой квартире господствовал минимализм. Изобилию комнат я предпочёл открытое пространство, уюту – холод, сочности красок – монохром. Маленькая приватная зона спальни и ванной комнаты – не в счёт. Кстати, отцовское любимое кресло, торшер в технике Тиффани и ковёр из нашей старой квартиры перекочевали со мной и создавали невероятно притягательную, цельную островную композицию, интересно контрастирующую с остальной обстановкой и формой, и цветом, и температурой подачи. Это я не сам придумал, это так было написано в одном интерьерном журнале, который напечатал интервью с архитектором проекта.

Если что, архитектором была Маша, моя сестра. Насколько я был способен в точных науках и цифрах, настолько же она была погружена в мир цветов и форм. Она прекрасно рисовала с самого раннего возраста, могла надолго «зависнуть» над фотографией какого-нибудь знаменитого здания, прекрасно чувствовала цвет и гармонию построения пространства. Став чуть старше, она освоила необходимые компьютерные программы, искала себе добровольную практику на стройке, вникала и вгрызалась в науку и упоением и настойчивостью фанатика. При огромном конкурсе, без какой бы то ни было протекции отца, Маша поступила на один из самых престижных факультетов города и по окончании имела сразу несколько предложений о трудоустройстве от солидных архитектурных бюро.

Пространство моей новой квартиры она выстроила чётко по моему запросу, а вот относительно дизайна у нас были баталии, да ещё какие! Она ни в какую не желала «запирать меня в каменные джунгли» и считала, что пустое холодное пространство не подходит для шумной большой семьи, которой я просто обязан был обзавестись. Я же, напротив, был уверен, что всякая охотница за мужем, очутившись у меня в гостях, должна понять, что эта квартира предназначена для холостяка и точка.

В итоге я убедил Машу, что шумная большая семья, которой я обязательно обзаведусь чуть попозже, должна поселиться подальше от делового центра, поближе к лучшим школам, паркам и всяческим секциям и кружкам. Сестра поверила и смирилась.

Теперь, приезжая к ней в гости, я наслаждался природой, восхищался чистотой воздуха, лежал на траве и слушал пение птичек, после чего с наслаждением возвращался в свои «каменные джунгли» и не готов был променять их ни на какие райские сады.

Детские дни рождения прекрасны тем, что быстро заканчиваются. Юные гости начинают капризничать, клевать носом, и взрослые, вздыхая и извиняясь, создают небольшую суматоху, отыскивая забытые вещи, собирают их тут и там, как некий урожай, и, наконец, рассаживаются по машинам и разъезжаются по домам.

Наступившая тишина оглушает нас. У племянницы нет даже сил разобрать подарки. Она лениво сидит на полу у дивана, смотрит на все эти свёртки и коробки в яркой упаковке и отчаянно, заразительно зевает. Мы тоже начинаем зевать, смеясь и поглядывая друг на друга. Я прощаюсь, получаю сонный поцелуй в щёку от маленькой принцессы и уезжаю домой, где меня ждёт тишина, темнота и огромная пустая кровать.

Снять пластырь я решился только в воскресенье вечером. Изогнувшись под немыслимым углом, я постарался рассмотреть опухоль. Она не увеличилась, но на ощупь в нижней части выпуклости появились какие-то неровности. Я провёл пальцем по всей длине образования. В подмышках кольнуло резко выступившим потом. Это совершенно однозначно были какие-то щетинки. Мне живо представилась оса с лицом Вики.

Однажды в детстве я убил муху, ползающую по стеклу. Она упала на подоконник, и я стал рассматривать её. И вдруг из неё вылезли маленькие белые черви. Зрелище было отвратительным. Я несколько дней не мог избавиться от этого воспоминания, но гибкая детская психика приспособилась к новым воспоминаниям, стёрла, запрятала глубоко в мозг эту картину и много лет я даже и не вспоминал об этом. До сегодняшнего вечера.

Я твёрдо решил завтра сходить к врачу.

Утром, замученный ночными кошмарами, я встал совершенно разбитым. В ванной первым делом попытался разглядеть опухоль в зеркало. Совершенно ясно было видно, что по нижнему краю припухлости торчит ряд волосков. Мягкие, щетиной их было назвать уже нельзя. Хотя бы даже и потому, что они прилично выросли и перестали колоться. Зуда, кстати, я больше не ощущал. Хмуро рассматривая себя в зеркале, я напряжённо думал.

Думать – это вообще моя работа. Работник интеллектуального труда, вот такая у меня жизненная философия и профессия заодно. Должность моя числится в кадровом расписании как «Начальник отдела аудита». Что в аудиторско-консалтинговой компании составляет примерно половину удельного веса. Вторая половина была за Монаховой.

С третьего курса я уже активно нарабатывал опыт в качестве стажёра в службе внутреннего аудита одной из крупнейших корпораций страны, затем, уже дипломированным специалистом два года грыз гранит сурового опыта на аудите бюджетных организаций. Отец, глядя на моё рвение и успехи, убедил Монахову взять меня в её новый, но уже довольно масштабный проект. Уж не знаю, чем она была так обязана моему отцу, но без собеседований и предварительных встреч приказала зачислить меня в штат прямёхонько на нынешнюю должность. Да, хотел бы я сказать, что прошёл этот путь с самых низов, прорвался через тернии и выстрадал кресло начальника отдела, но нет. Не скажу. Отца подвести я не мог. Вникал, сидел ночами, консультировался, падал от усталости, но испытывал настоящий драйв. Все, что касается бухгалтерии, финансов, юриспруденции давалось мне легко, я вообще любил учиться. Способности моего мозга, кажется, ограничивались только объёмом подаваемой информации. Однако, сложности всё равно имели место. Труднее всего для меня оказалось обнаружить под своим началом штат сотрудников. К этому я был не готов. Открытием стало то, что помимо рабочих обязанностей, эти люди занимаются своей личной жизнью, болеют, опаздывают, отпрашиваются в салоны красоты и химчистки. Вопросы коммуникации вызывали у меня наибольшие трудности. Где и как можно научиться быть начальником? Мне требовалась помощь. К Монаховой я обратиться не мог, делом чести было справиться самостоятельно, оправдать оказанное доверие, так сказать. Отец почувствовал мои мучения, выслушал меня, и дал мне совет, который я помню до сих пор:

– Люди, окружающие тебя, состоят из достоинств и недостатков, большая часть которых формируется из оценочных суждений. Человека можно посчитать склочным, а он просто воинствующий перфекционист. Рационализатор может оказаться лентяем. Весёлый человек – дурачком. Прими их такими, какие они есть. Ты не изменишь человека и не перевоспитаешь, но можешь знать и управлять. Используй слабости, задействуй сильные стороны. Будь внимателен, но твёрд, строг, но справедлив. Я говорю, может быть, штампами, но я знаю, что ты переваришь эту информацию и сделаешь из неё методичку.

Эта своеобразная инструкция, позволила мне испытать некоторое облегчение. Я сохранил требовательность к сотрудникам, и со временем убедил их, что в ошибках лучше признаваться сразу, чем скрывать и маскировать их. Научился различать кто из них спринтер, а у кого, напротив, длинное зажигание, кто может долго сохранять концентрацию, а кто требует регулярных маленьких перерывов. Зануду я ставил в арьергард, и он прекрасно закрывал проекты, а один довольно поверхностный, но невероятно обаятельный тип шёл в авангарде и выполнял роль буфера между нами и клиентом. Таким образом, мне удалось выстроить ту часть работы руководителя, которая была далека от дорогих моему сердцу цифр и отчётностей. Но до сих пор наибольшие трудности я испытываю, когда кто-то из подчинённых приходит ко мне с проблемами личного характера.

Мой предшественник, действительно очень крутой специалист, прошедший-таки весь этот путь от младшего помощника до начальника отдела, встретил меня до крайности нелюбезно. Ему было неприятно, что, покидая свой пост по состоянию здоровья и в силу возраста, ему приходится оставлять отдел какому-то выскочке, протеже и почти ребёнку. Тем не менее, видимо из уважения к Монаховой, он педантично ввёл меня в курс дела и ещё два месяца курировал работу отдела в статусе консультанта. За это время отношение его ко мне, надо сказать, изменилось на сто восемьдесят градусов. При торжественных проводах он, взяв заключительное слово, признался, что не верил в меня и был разочарован, что на это место не взяли никого из его подчинённых.

– Но теперь могу с удивлением и удовольствием констатировать, что столь смелое кадровое решение, – взгляд его пересёкся с Монаховой и она чуть вздёрнула подбородок, готовясь принять вызов. – Оказалось невероятно удачным и дальновидным!

Монахова чуть улыбнулась, а именно сместила уголки рта примерно на миллиметр. Бывший уже начальник отдела продолжал:

– Борис обладает всеми достоинствами, необходимыми для главы такого важного для нас направления, ключевого и системообразующего. Он умён, очень быстро соображает, ещё быстрее схватывает. Разбирается в предмете, что вообще удивительно, для буквально вчерашнего студента, зрело мыслит, видит возможности там, где их никто не видит, и имеет смелость донести их до руководства, а затем отстоять и внедрить.

С тех пор прошло почти десять лет. Отца моего уже нет в живых, и я уже давно не «министерский сынок», а сам по себе. Компания за эти годы разрослась, ширились направления и сферы, но я неизменно занимал на совещаниях кресло по правую руку от Монаховой и давно уже точно знал, что занимаю его по праву, а не по протекции.

Один только раз мы с Монаховой коснулись этой темы. Придуманная мною стратегия на грани аферы чуть не дала сбой, и накануне решающего дня она вызвала меня к себе. Был совсем поздний вечер, почти никого уже на этаже не было. Она сидела в кресле, сняв туфли и положив ноги на пуфик. Когда я вошёл, она не изменила позы. Вид этих холёных босых ног поверг меня в ступор. Я с трудом отвёл глаза от расслабленной фигуры в кресле, усталой руки, держащей бокал с шампанским, и этих ног и заставил себя сконцентрироваться на её лице. Ночная панорама за окном, выключенный верхний свет, добавляли ей морщин и образовывали жёсткую складку, ползущую от крыльев носа к краешкам губ. Я впервые подумал, что управление такой махиной даётся ей непросто, а все эти наши рисковые фокусы отнимают у неё годы жизни.

– Борис, налей себе шампанского, если хочешь, – она махнула рукой куда-то в сторону. Я отрицательно мотнул головой и остался стоять, где стоял. – Когда твой отец попросил взять тебя к себе, мы поругались. Мы никогда не ругались и всегда очень уважительно относились друг к другу. Если бы он просто просил дать тебе место, шанс проявить себя, вырасти, я бы поняла. Но он настаивал на руководящей должности. Он очень верил в тебя, Борис.

Я затаил дыхание, боясь спугнуть настрой на откровенность, внезапно охвативший мою несгибаемую начальницу.

– Я отказала в самой категоричной форме, но тогда твой отец прибегнул к запрещённому приёму. И я поняла, насколько ему это важно. – глядя на мои округлившиеся глаза, она первый и единственный раз на моей памяти тихо засмеялась. – Господи, да ты сейчас в обморок упадёшь, сядь же, наконец!

      Я, не отрывая от неё взгляда, нашарил рукой что-то мягкое и сел. Теперь она смотрела на меня вполоборота, сумеречный свет окна из-за моей спины мягко осветил её лицо. Морщины исчезли, разгладилась складка, черты лица обрели мягкость, глаза притягивали, как два чёрных омута. Сейчас она была очень красива, и я удивился, почему раньше я этого не видел, считая её почти уродиной. Она снова стала серьёзной.

– Я была уверена, что ты не знаешь, а теперь достаточно посмотреть на твоё лицо, чтобы убедиться в этом. Мы с твоим отцом встречались в молодости, даже несколько лет жили вместе. Он очень хотел детей, а я не хотела становиться матерью. Когда я прервала беременность, он не смог простить меня, и мы расстались. Мы очень любили друг друга, Борис, но вместе быть не могли. А потом появилась твоя мать и жизнь твоего отца снова обрела смысл.

«А ваша жизнь?», – хотел спросить я, но, конечно, не решился.

– Потом твоя мать умерла при родах. Наверное, мы могли бы воссоединиться, но я по-прежнему не хотела быть матерью, а он… Он получил, что хотел: детей, да сразу двоих. Он был счастлив, и он был хорошим отцом, правда?

– Да, – хрипло ответил я тогда. – Он был замечательным отцом.

Я не знал, что сказать. Кроме того, я боялся заговорив, нарушить эту магию минутной близости, равновесие тишины, ход воспоминаний. Я ощущал солёную каплю, прочертившую мокрую дорожку к моим губам, и видел вторую в вечернем сумеречном свете, скатившуюся вниз и потерявшуюся в глубокой морщине у её рта.

Кстати, на следующий день моя стратегия, смахивающая на аферу, прошла по лезвию бритвы, но вырулила и принесла нам огромный успех, выведя компанию буквально на новый уровень.

Воспоминания, унёсшие меня на тридцать второй этаж башни в Сити, который занимала наша компаниея, прервались новыми необычными ощущениями. Опухоль едва заметно начала пульсировать. План действий был определён. Я связался с секретарём и отменил все встречи на сегодня. Затем я позвонил в клинику. Свободного времени на одиннадцать уже не было. Меня поставили в лист ожидания, но ожидать было не в моих правилах. Я быстро оделся. Пульсация не усиливалась, но и того, что я ощущал, было достаточно для лёгкой паники. Зазвонил телефон. Сестра унаследовала все лучшие качества нашей семьи: заботливость и настойчивость.

– Борис, ты как? – с ходу начала она. – Я что-то места себе не нахожу. Что там у тебя происходит?

– Да в целом всё хорошо. Волноваться пока не о чем, – я прикусил язык, но было поздно.

– В смысле «пока», а когда надо начинать волноваться? Ты мне как, отмашку дашь, можно уже волноваться или нет? Ты дома? Один, или с тобой кто-то есть? Вероника или как там, прости, не помню, как её зовут.

– Видимо, Вика, но, если ты хочешь, мы можем звать её Вероникой.

– Значит, один. Ты сегодня должен был идти к врачу. Во сколько? Мне приехать?

– Эй, помедленней, сестрёнка. Всё хорошо, как раз в клинику собираюсь, – в очередной раз солгал я.

– Отзвонись потом, пожалуйста, – тихо попросила она, и меня проняло.

Врач в обычном городском травмпункте недоумённо ощупывал опухоль. Чувствовалось, что его в принципе мало что может удивить, но тут он явно находился в тупике.

– Так, давай на УЗИ, потом опять ко мне. Если что, в гнойной хирургии разберутся что там отрезать, не переживай.

– В смысле – отрезать?

– В самом прямом. Это точно не печень, печень нормально пальпируется. Это какое-то образование, просто очень странное. Так что, исследуем и отрежем. Или в хирургии исследуют и отрежут. Кто-нибудь, да отрежет, за этим у нас не заржавеет, – доктор коротко хохотнул, потом сжалился. – Да не переживай, сначала правда, исследуем.

Травмпункт производил гнетущее впечатление. Я никогда тут не был, но ощущение, что ремонт тут делался ещё до моего рождения, не отпускало. Мрачное помещение, тёмные коридоры. В зоне ожидания, если так можно назвать маленький холл с тремя колченогими стульями, сидит парень с окровавленной головой. Крови столько, что непонятно, осталось ли что-то у него в сосудах, или вся она уже на одежде, руках, лице. При этом он уткнулся в смартфон, тыкает в него окровавленными пальцами и не выказывает никакой паники. Через стул от него сидит другой человек, обнял правой рукой безвольно лежащую левую и баюкает её, словно младенца. Молча. В двух шагах от них два врача стоят над кушеткой, на которой лежит абсолютно голое тело, прикрытое простынёй. Тело стонет и всё время пытается встать. Один из медиков задумчиво мнёт ему грудную клетку, попутно укладывая его обратно на кушетку, и вслух бормочет:

– Привезут с улицы, пойми тут: из окна выпал или под наркотой голый гулял по автостраде. Угадай, как говорится, с трёх раз.

Дальше всех от двери кабинета напротив друг друга, через проход, сидят две компании. В каждой из них по три человека и они напоминают мне боксёров по углам ринга. По паре секундантов без видимых повреждений и два бойца, у одного из которых сломан нос, а у другого наливаются два чёрно-синих фингала под обоими глазами. Битва уже явно позади и обе группы не проявляют никакой агрессии. Я живо представляю их через пару дней в каком-нибудь баре за совместным распитием пива. Если, конечно, через пару дней здоровье позволит по барам ходить.

Тем временем, меня зовут в кабинет.

В кабинете УЗИ в глаза бросалось допотопное оборудование. Но я уже был настроен решить свой вопрос любой ценой и не собирался сдаваться. На мониторе мы с врачом увидели чёрный пустой овал. Но если для меня это была чёрная пустота, то для него там явно было что-то интересное. Он молча вышел из кабинета и через три минуты вернулся с другим врачом и теперь они оба уставились в монитор.

– Мужики, ну что там? – у меня уже сдавали нервы.

– Любопытно, – сказал второй.

– Непонятно, – сказал первый.

Затем они мельком глянули на меня, и я ощутил себя лабораторной крысой.

– Но это точно не яйцо какой-нибудь плотоядной мухи? – жалобно спросил я, ожидая ободряющей улыбки, усмешки, хохота, в конце концов.

Но ни того, ни другого, ни третьего я не получил. Они по-прежнему пялились в монитор, не зная уже с какой стороны приложить датчик к моему животу. Потом доктор сделал несколько снимков и сухо велел одеваться.

Кое-как вытерев гель с живота, я натянул одежду и двинул обратно к травматологу. Кушетка, на которой лежал голый человек, из коридора уже исчезла, очередь в кабинет заметно поредела. «Быстро как со всеми разобрались, – подумал я. – Или это я просто так долго был на обследовании».

Врач-травматолог, откинувшись в кресле и прищурив один глаз, смотрел в монитор. На экране была моя «чёрная дыра».

– Прикрой-ка дверь, – скомандовал он. – Садись сюда.

Я двигался как во сне.

– Задал ты нам задачку. Это не опухоль. Не лимфоузел. По внешнему виду это… глаз.

– Что?

– Да погоди, не кипеши, я же не говорю, что это прямо глаз там у тебя. Просматривается стекловидное тело. Есть сеть сосудов. Варианта два: взять пункцию или вскрыть. Оба варианта имеют свои особенности и возможные последствия. Я направляю тебя на госпитализацию, потому что такие вещи лучше делать в стационаре.

– Я в какой-то момент решил, что в меня отложило яйцо какое-то инопланетное чудище. Гигантская оса, – я не мог отделаться от этой безумной идеи и ответ на этот вопрос занимал меня сейчас больше всего.

– А что, ездил куда-то в тропические страны?

– Так это может быть чьё-то яйцо?

– Яйцеклад такого диаметра ты бы не пропустил, поверь. Ну, просто бывает, личинки печёночного сосальщика, или кожный овод.

Меня почти стошнило.

– Но я тебе говорю, это не твоя история. У тебя какая-то аномалия развития. Я вижу сеть сосудов, будто у тебя растёт ещё один орган.

Я взял направление на госпитализацию и поплёлся на выход. На автомате сел в машину, но зажигание не включил. Мне нужно было подумать. Думать же – моя работа. Я горько усмехнулся. Мысли скакали, как сумасшедшие. Я думал о Вике, об опухоли, о маме, о больнице и об отце. Нужно успокоиться и разобрать всё это по отдельным «кучкам». Я положил руки на руль, откинул голову на подголовник, закрыл глаза. Первым выплыл образ мамы. Я никогда её не видел. Она умерла в день родов, от обширного кровотечения, которое не смогли остановить. Мы с сестрой убили свою мать. Но, если честно, я всегда винил только себя. Сестра родилась на полчаса раньше, и после этого мама была ещё жива. А после меня всё началось. Я всегда представлял себе, как все засуетились, как неонатологи унесли детей в детский бокс или как там оно называется. Как забегали акушеры, замелькали капельницы и иглы. Что думала она в этот момент? Осознавала ли, что умирает, или просто потеряла сознание от кровопотери? Было ли ей больно? Успела ли она понять, что у неё родился я? В этот момент я почувствовал слезу, катящуюся от внешнего края глаза куда-то к уху. Это всегда, всегда было больно – думать об этом. Нормальный человек обратился бы к психологу. Но не я. Я просто не могу войти в двери этой клиники. Отец и сестра таких проблем не имели. Отец там наблюдался всю жизнь, сестра регулярно проходила осмотры, и дочку рожала там же. Я даже немного на неё злился из-за этого. Но ни отец, ни сестра не знали о моём пунктике. Они были уверены, что я – такой же постоянный клиент самой крутой клиники города, потому что ну как же иначе? Итак, вывод номер раз: ложиться в городскую больницу я не собирался. В конце концов, глупо не воспользоваться отличной частной клиникой, с нормальным оборудованием и индивидуальной палатой. Вывод номер два: надо пересилить свои страхи и идти туда.

С улицы кто-то постучал в окно машины. Я открыл глаза. Пожилая женщина улыбнулась мне, и жестом попросила опустить стекло.

– Молодой человек, с вами всё в порядке? Я увидела, как вы сидите и подумала, что вам нехорошо.

Женщина была такой, как бы это сказать, классической бабушкой и напомнила мне английскую королеву Елизавету. Очень интеллигентного вида, даже чуть подкрашенная, с мягкой улыбкой и чуть настороженными глазами.

– Всё хорошо, спасибо. Просто устал. Не беспокойтесь.

Она кивнула, пристально глядя мне в глаза, протянула руку вглубь машины и аккуратно накрыла мою руку на руле ладонью. Я ощутил лёгкое пожатие и вдруг подумал, что, если бы мама была жива, она, наверное, сейчас была бы примерно в том же возрасте, может быть, даже и выглядела примерно так же. Ком подкатил к горлу. Она ещё раз кивнула, будто отвечая на мои мысли, развернулась и неторопливо скрылась за соседними машинами. Я потерял несколько секунд, собираясь с мыслями, потом никак не мог открыть дверь, прежде чем сообразил, что толкаю её вместо того, чтобы потянуть за ручку. Когда я выскочил из машины, женщины уже нигде не было видно. Я немного пометался по парковке и почувствовал, что силы меня покинули. Понуро вернулся в машину и вновь попытался сосредоточиться на своих хаотично мечущихся мыслях.

На очереди вывод номер три. О чём? Не о чём, а о ком. Вика. Прекрасная милая девушка, к которой я не испытываю совсем никаких чувств. Не знаю, зачем я с ней встречаюсь, если все равно ощущаю себя одиноким? Это совершенно точно не та женщина, которую я хотел бы видеть каждый день на протяжении всей оставшейся у меня в запасе жизни. Неутомимая, энергичная, равнодушная ко всему, кроме себя. Настойчивая, пробивная, даже жестокая. Очень, правда, красивая. Если мы проводили с ней выходные, я уставал от неё уже вечером первого дня. Тема для разговоров: бизнес или сплетни про общих знакомых. Она не читала, не вникала в сюжеты фильмов, не интересовалась ни культурой, ни политикой, ничем, что не касалось ее лично. И всё же она не заслуживала быть прообразом гигантской осы, откладывающей в меня яйца. Меня опять передёрнуло. Вывод номер три: с Викой нужно расстаться. Какой-нибудь заумный психолог сейчас сказал бы, что это моё подсознание ощущает исходящую от неё опасность. Поэтому вывод номер четыре, последний на сегодня: иду в клинику к психологу, и к хирургу, и к чёрту лысому!

Дома первым делом я пошёл в душ. Хотелось смыть с себя запахи травмопункта, остатки геля с тела и дурные мысли из головы. Из душа, не вытираясь, шлёпая босыми мокрыми ногами по скользкому каррарскому мрамору, я добрался до холодильника, достал бутылку вина и, слушая, как набирается вода в ванную, как был, голый, встал перед окном. Дежурный красивый вид на город был на месте. Я пил прямо из горлышка и смотрел на чистое, безоблачное небо, на живущий своей жизнью человеческий муравейник. Ощущение одиночества охватило меня. Мне казалось, что все эти люди внизу – вместе и заодно, а я выброшен из обычной жизни, изолирован от здоровых людей, отодвинут на обочину, как поломанная машина.

Погрузившись в ванную, я впервые за это время расслабился. Тело окутывала тёплая нега, приятно и успокаивающе пахла пена, которую мне как-то тысячу лет назад подарила сестра. Вот и пригодился твой «девчачий подарок», милая. Надеюсь, ты не обиделась, что я назвал его «девчачьим». Это вообще-то была огромная корзина с бьюти-примочками в баночках и бутылочках, на каждой из которых гордо красовалось «for men».

Теперь, достигнув некоторого дзена, я разрешил себе, наконец, посмотреть на опухоль. Под рядом волосков явственно было видно тонкую розовую бороздку, похожую на свежий шрам. Чуть повернувшись на левый бок, так что опухоль оказалась над водой, я пальцами обеих рук потянул кожу в разные стороны. Когда тоненькая бороздка начала раскрываться, я чуть не закричал от ужаса и отвращения. Распаренная мыльная кожа была мягкой и податливой. Крови не было. Набрав в лёгкие побольше воздуха и сжав зубы, я продолжил разрывать кожу. Боли я не ощущал, будто края раны просто слиплись. Верхняя половина опухоли, снизу ограниченная волосками, вдруг вздрогнула. Я отдёрнул руки. Кожа поползла вверх, и я увидел, как обнажилось содержимое. Белое скользкое яйцо с тёмной серединкой. Я вытянул шею. Тёмная серединка дёрнулась, и я осознал, что смотрю в … глаз.

Это был натуральный глаз, с ресницами, подвижным верхним веком, радужкой и зрачком. Глаз моргал, зрачок двигался. Минуту мы смотрели друг на друга. Затем я медленно встал, кое-как вытерся, стараясь не задевать Глаз. Натянул штаны и вышел из ванной комнаты.

Я чувствовал, что схожу с ума. «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, – вертелось у меня в голове. – Мне нужно сесть и подумать».

Ощущений никаких я не испытывал. Физических, я имею в виду. Но это дикое чувство, что у тебя, чуть ниже правого ребра есть Глаз, не давало возможности мыслить объективно.

«Так. Это уникально, необъяснимо и нелепо одновременно. Все шансы угодить на роль подопытного зверька. Стану лабораторной крысой. Меня запрут в лаборатории, будут тыкать в меня иголками, испытывать лекарства, собирать консилиумы и конференции. Я этого точно не хочу. Вот что я точно знаю, так это то, что это всё не для меня. Нужно избежать этого любой ценой, – лихорадочно думал я. – Но нужно как-то получить информацию. Непонятно, что мне ждать. А если дальше у меня начнёт расти нога на лбу, или новая голова на заднице? Если эта аномалия случилась со мной, возможно, такое уже случалось и с кем-то ещё, и кто-то когда-то о ней уже писал. Может быть, мифы, легенды. Может быть, научные труды или ещё что-то в таком духе».

Я сел за компьютер. Поисковый запрос сформировать было просто. Но вот ответы, выдаваемые поисковиком, не имели к моей проблеме никакого отношения. «Рост глаза» он воспринимал, как проблему близорукости. Постепенно я дошёл до пересадки роговицы и понял, что копаю не туда. Зато узнал, что роговицу пересаживать научились, но вот сетчатку и зрительный нерв – нет. Не говоря уж о пересадке всего глаза. Знаний определённо не хватало даже для того, чтобы понять приводимые термины, а уж, чтобы вникнуть в суть проблемы тем более. Я понял, что идти в библиотеку будет просто потерей времени. Ещё неизвестно, есть ли у меня это время. Я вздрогнул. А вдруг я умираю? Вдруг, это галлюцинации, и дело не в новом органе, а в мозге? Может, его вообще не существует, моего Глаза?

Я заставил себя посмотреть на него. Он в ответ посмотрел на меня.

Не в силах больше переносить всё это, я надел самую свободную футболку, из тех, что нашёл, и вышел из дома. Ближайший бар принял меня в свои объятия и предложил мне самый великий мужской способ найти выход из любой ситуации. Благодаря ударной дозе текилы мысли, теснившиеся в голове, тревога и паника покинули меня. Буквально по стенке я добрался до дома и рухнул в кровать, не дав себе труда снять ботинки или, скажем, откинуть покрывало.

Утро, как и полагается «после вчерашнего», было недобрым. Я некоторое время лежал, изучая потолок и накапливая силы, чтобы встать. Затем я выпил два стакана воды, после чего меня стошнило. Без сил упав в кресло, я задрал футболку и укоризненно посмотрел на Глаз. Капилляры в глазу полопались и вид у него тоже был похмельный и укоризненный. Я злорадно усмехнулся.

Нужно было что-то предпринять. Нельзя же сидеть и ждать, когда случится ещё что похуже. Возможно, для начала нужно понять, не сошёл ли я ума. В голове сидело откуда-то почерпнутое знание, что человек не может знать, что его охватило безумие. Мозг не даёт такой информации, не желая признаваться в собственной болезни. А вдруг я не был в поликлинике, не лежал на УЗИ с гелем на пузе и не видел пустого овала на экране? С другой стороны, если всё это существует только в моей голове, то как я пойму, что предпринял что-то в реальной жизни? Позвоню сейчас в клинику, приду на приём к врачу, он выпишет мне лекарство от Глаза… Так, если я продолжу об этому думать, я реально сойду с ума. Буду исходить из того, что вся моя предыдущая жизнь действительно существовала, а не придумана больным воображением.

После двух чашек кофе, таблетки аспирина, душа и получасового сна я почувствовал себя не то, чтобы бодрым и полным сил, но вполне способным действовать. Пересилив остатки внутреннего сопротивления, я позвонил в клинику и попросил записать меня к моему лечащему врачу. К моему счастью у врача ближайшие два часа были свободны. Быстро одевшись и вызвав такси (сам сесть руль я опасался), в течение минимально короткого времени я был уже в приёмной.

Со времени моего последнего посещения клиника сильно изменилась. Когда, ещё в мою бытность подростком, меня привозили сюда последний раз, интерьер был вполне «совковый», хоть и с претензией на элитность. Везде стояли кадки с фикусами и мягкие диваны. Вообще-то, раньше это был санаторий с хорошим клинико-диагностическим центром, обслуживающий партийную элиту, к которой, собственно и относился мой отец. В постсоветское время санаторий тихо и незаметно перешёл в частные руки и взял курс на оказание поликлинических и госпитальных услуг сильным мира сего. Аудитория сохранилась почти в полном объёме, но новые капиталистические реалии дали возможность для неуклонного роста всех показателей. Новейшее оборудование, лучшие пластические хирурги, вышколенный неврачебный персонал. А самое главное – приватность.

Всё было устроено так, что пациенты почти не пересекались. Система электронного доступа сменила медсестёр, раньше сопровождавших каждого пациента до нужного ему кабинета. Теперь же, получив электронный пропуск в виде браслета, пациент проходил к лифту, ехал на нужный ему этаж и оказывался в небольшом холле с дверьми, ведущими в разные блоки. В блоках коридорная система разделяла поток в мини-блоки, откуда уже можно было попасть к нужному кабинету. Браслет срабатывал как брелок от машины, открывая только те двери, которые вели к нужному кабинету. Пациент открывал дверь, попадая в следующую сортировочную секцию, к следующей двери, которая открывалась, если браслет имел туда доступ. Выйти обратно можно было, просто нажав ручку двери. Придя сюда, предположим, к проктологу или венерологу, ты почти не имел шансов встретиться с деловым партнёром у дверей врача. Эту приватность оценили многие из тех немногих, которым эта клиника была в принципе доступна. Годовой абонемент стоил нешуточных денег, но существовала гибкая система ценообразования. Так как я был клиентом клиники все тридцать с лишним лет своей жизни, но при этом за последние двадцать я не появлялся здесь ни разу, страховая сумма становилась всё меньше и меньше. Сестра же моя ежегодно только проходила диспансеризацию, но на здоровье не жаловалась, так что также имела хорошее предложение по цене.

В страховку входило даже ведение беременности. Роды принимались индивидуально, целой бригадой медицинских работников. Анестезиологи, реаниматологи, акушеры, неонатологи и ещё какие-то неведомые мне специалисты вели роженицу с момента её поступления до момента выписки. Сестра взахлёб рассказывала о прекрасных условиях, и не уставала возносить благодарность силам, позволившим ей всей этим воспользоваться. Но я никак не мог простить им маму. Как только мой подростковый ум додумался до чувства вины перед ней, он моментально экстраполировал эту вину на персонал родильного отделения в частности и на всю клинику в целом.

Сейчас я стоял в большом холле с колоннами, больше похожем на приличный пятизвёздочный отель и уже видел, как из-за стойки администратора ко мне выходит навстречу рыжая медсестра в белом халате и в туфлях-лодочках на приличном таком каблуке.

Поймите, мне только слегка за тридцать, и я холост. Женщины составляют важную часть моей жизни.

– Борис Сергеевич, добрый день! Рады вас видеть в нашей клинике, – приветствовала она меня.

И откуда только она узнала, что это именно я? Система распознавания лиц? Я – единственный посетитель за сегодня? Интуиция?

– Я уже заполнила для вас все бланки. Прошу вас подписать согласие на медицинское вмешательство и манипуляции. Вот здесь и здесь. Благодарю вас! Позвольте вашу руку, я надену вам электронный браслет.

Я покорно протянул лапу, и она ловко защёлкнула на моём запястье блестящий девайс. Кольца на пальце у неё не было.

– Вы давненько у нас не были, Борис Сергеевич, – слегка укоризненно сказала она. – Мы бы хотели вам предложить маленькую диспансеризацию, просто, чтобы оценить текущее состояние здоровья. Это не займёт много времени, зато позволит вам убедиться, что с вами всё хорошо.

«Ага, со мной всё просто прекрасно», – подумал я, но вслух сказал:

– Знаете, сегодня я не в форме, но на днях непременно вернусь к этому вопросу.

Она понимающе кивнула и пошла вперёд, жестом приглашая последовать за ней к лифтам. Я шёл чуть позади, невольно разглядывая её фигуру, ловко затянутую в белый халатик. Нежные завитки медных волос, слишком коротких, чтобы попасть в скучную компанию собранного на затылке пучка. Королевская осанка, красивая посадка головы. Довольно широкие бёдра, выгодно подчёркнутые каблуками, но при этом сказочно тонкая талия.

«Какая привлекательная. Уравновешенная, умный взгляд, приятный голос. Что ещё надо для счастья, как говорится? Почему ты прямо сейчас не назначаешь ей свидание, не ведёшь в ресторан, не даришь цветы, как это сделал бы любой нормальный человек? Зачем тебе эта вечная игра в кошки-мышки, где никогда не понятно, кто на кого охотится? Вот настоящая нормальная женщина. Смотри и запоминай, дурак. Чем Вика лучше этой милой медсестры? Псевдобогемной жизнью?»

Мы вошли в лифт и теперь я смотрел на её профиль. Никакого смущения, никакого кокетства. Она просто сопровождает пациента к нужному ему кабинету. Будь на моём месте дряхлый старик, её поведение было бы точно таким же. Я продолжал её разглядывать, уверенный, что она этого не замечает. Около тридцати. Нежная кожа, очень светлого оттенка, маленькое ушко, слегка вьющиеся волосы. Нормального размера губы, не знавшие уколов.

Как-то я смотрел фильм, где взрослая женщина разложила своему бывшему мужу «естественную» красоту его новой возлюбленной по полочкам. По её словам, выходило, что создать такую естественную красоту ей помогли хирурги и косметологи, а степень этой естественности была прямо пропорциональна цене их услуг. Эта сцена породила во мне смешанные чувства, мне было и смешно, и неприятно одновременно. Зачем женщины делают с собой всё это? Не старые, желающие удержать видимость молодости, а молодые? У меня только один ответ на этот вопрос: красота – это инвестиция, и она должна окупиться. Может, и здесь та же история? Или, у меня уже деформация восприятия, и я ищу подвох там, где его нет? Такая эффектная внешность, такие почти неуместные каблуки, и при этом полностью меня игнорирует. Это нелогично. Нет, точно, деформация. Я мысленно покрутил пальцем у своего виска. Совсем «того».

– Вот ваш этаж, кабинет первый справа, – она подняла на меня глаза, и я ощутил прилив тепла в районе солнечного сплетения. – Чтобы войти в сектор с кабинетами, приложите браслет к датчику у двери. Потом также приложите браслет к датчику у двери нужного вам кабинета и ждите вызова на экране табло. Если вам что-то ещё понадобится, вы сможете найти меня на первом этаже.

Уже когда двери лифта стали закрываться, я успел спросить:

– А зовут вас как?

– Анна.

Указанный мне кабинет был украшен табличкой с надписью «Психотерапевт». Я решил, что это уже не смешно, но прислонил браслет к датчику. Буквально через секунду на экране табло зажглась моя фамилия и я вошёл. Врач поднялся из-за стола мне навстречу. Это был седой уже мужчина в прекрасной физической форме с лицом, будто высеченным из скалы.

– Борис Сергеевич! Добрый день! Очень раз вас видеть!

– Рады видеть? Меня? То есть, простите, я хотел сказать…

– Вы, верно, меня не помните, а я вас помню очень хорошо, и батюшку вашего и Елену Леонидовну, – голос его, густой, обволакивающий, хорошо поставленный, звучал как-то знакомо, но я, как ни силился, не мог вспомнить его.

Видя моё замешательство, он улыбнулся:

– Прошло уже около двадцати лет, с тех пор как вы были у меня на приёме в последний раз. Да и неудивительно, что вы меня вытеснили из своей памяти, сеансы у нас с вами были тяжёлые и мне было очень жаль, что вы их прервали.

Он протянул руку и взял со стола какое-то подобие чёток. И тут меня осенило. Я помню эти чётки, помню, как держал их в руках и под этот тягучий проникновенный голос, перекидывал бусины, каждый раз, когда слышал кодовое слово.

– Ну, вот вы меня и вспомнили, вижу в глазах блеск узнавания. Подростком вы меня ненавидели, я думаю. Надеюсь, сейчас мы начнём наши отношения в другой тональности.

– Скажите, доктор, – начал я.

– Иван Андреевич, – мягко подсказал он.

– Иван Андреевич, – послушно повторил за ним я. – Вы сказали, что помните маму? Папа, видимо, приводил меня на сеансы, а мама? Откуда вы помните маму?

– Видите ли, Борис… Вы позволите мне вас так называть? – я кивнул, сглатывая густую слюну. – По прошествии стольких лет я могу свободно об этом говорить. Ваша мама была моим пациентом ещё до вашего рождения. Мы работали с ней целый год. И когда, спустя четырнадцать лет ваш отец привёл вас ко мне на приём, для меня это было не только знаком большого доверия, но и большой ответственностью.

– Я не знаю, почему я тогда отказался от ваших сеансов. Очевидно, потому что не испытывал облегчения. И… И мне до сих больно об этом говорить.

– Значит, давайте поговорим о чём-нибудь другом. Как складывается ваша личная жизнь, карьера, возможно есть что-то, о чём вы хотели бы поговорить?

– Мне не очень комфортно в принципе находиться здесь. В этой клинике, в этом кабинете. Я… я просил записать меня к моему лечащему врачу, и, видимо, потому что я тут не был эти двадцать лет, администратор записала меня к вам. Я не ожидал, что приду к психотерапевту, хотя, возможно, это не так уж и некстати. Не знаю, зачем я пришёл. Возможно, мне просто хочется разобраться в себе.

Иван Андреевич степенно кивнул.

– Давайте просто побеседуем. Пересаживайтесь сюда, в кресло. Я не практикую кушетку, о которой все знают по книгам и фильмам, предпочитаю уютную атмосферу, – он встал и прошёлся по мягкому ковру кабинета.

Всё пространство было оформлено в стиле английского кабинета. Даже камин присутствовал. Напротив входа стоял массивный стол с креслом, вся правая стена состояла из стеллажа и витрин. Слева был уголок с камином. Кресло для посетителей было развёрнуто от стола, так, чтобы сидящий ощущал себя в загородной старинной усадьбе, глядя на почти как настоящий огонь, обширную библиотеку, чувствуя спиной мягкие кожаные объятия кресла и упругий ворс ковра под ногами. Второе кресло, в которое, не дожидаясь моего ответа, уселся Иван Андреевич, было хитро развёрнуто вполоборота, так чтобы при желании я мог, чуть повернув голову, видеть собеседника. А если такого желания не было, можно было просто смотреть на камин и не казаться при этом невежливым.

Я молча сел. Искусственные язычки пламени завораживали.

– Люблю этот кабинет. Чувствую себя здесь лучше, чем дома. Не хватает только бокала коньяка, пледа и верной собаки у ног.

Слышно было, что он слегка улыбается, когда говорит.

– Иногда, когда погода на улице плохая, а я задерживаюсь здесь допоздна, мне приходится заставлять себя покинуть этот мой дом и отправиться в своё настоящее жилище. Иногда я не могу честно ответить себе на вопрос какое из них более мне близко.

– Знаете, – сказал я безо всякого перехода. – Я вчера встретил женщину и решил, что она моя мать. Она была так добра ко мне, так внимательна, а в глазах её было столько любви, что я всерьёз решил, что она явилась с того света, чтобы поддержать меня.

– Мысль о каком-то существовании души после смерти необыкновенно притягательна, правда? – тихо сказал он.

– Вообще-то она немного пугает, – подумав, сказал я. – Накладывает больше ответственности при принятии решений, или в некоторых поступках.

– В каком своём поступке вы не признались бы матери?

– Ну… Иногда бизнес требует жёстких решений.

– Трудно представить себе душу, оценивающую текущую бухгалтерию или вслушивающуюся в перипетии переговорного процесса. Может быть, что-то более личное?

– Думаю, я тщательнее выбирал бы себе женщин.

– Предположим, что выбор типажа женщин предопределён. Вы не очень-то вольны выбирать, хотя, можете и питать такие иллюзии. Выбирая женщину, вы стесняетесь своего выбора?

– Нет, что вы, я не определил бы это как стеснение. Скорее разочарование, потому что сейчас я вдруг понял, что, фактически, не могу отличить одну от другой.

Я вспомнил Анну, скрывающуюся от меня за дверьми лифта.

– Я так понимаю, что вам пока не удалось создать семью? Счастье вашей сестры не вдохновляет вас?

– Вы знаете и мою сестру? Это… Это очень неожиданно. Она – тоже ваш пациент?

Он взмахнул руками:

– Нет, нет. Она никогда не нуждалась в моих услугах, благо зачала и родила она совершенно самостоятельно. Она удивительно целостная личность. Удивительно потому, что вы близнецы, а у близнецов часть сознания неразрывно связана друг с другом. Мы встречались несколько раз на некоторых мероприятиях, куда меня приглашал ваш отец, и я имел удовольствие с ней пообщаться.

–А моя личность недостаточно целостная? Звучит как-то обидно.

– А ваша личность мне почти незнакома. Вас я видел в последний раз, когда вам было четырнадцать лет. Вы были замкнуты, враждебны всему миру и несли в себе огромную, почти невыносимую для человека боль. Что, впрочем, не редкость среди подростков.

– У меня был реальный повод.

– Безо всяких сомнений.

Мы помолчали.

– Вы были дружны с моим отцом? Он никогда мне о вас не рассказывал, да и в гостях вы у нас ни разу не были.

– Нет, дружбой это назвать было нельзя. В нашем возрасте новые дружеские отношения возникают редко, а если и возникают, то ненадолго. Но некоторые добрые отношения сложились, мы иногда созванивались, и даже встречались на разных званых обедах. Меня, конечно, очень интересовала ваша судьба, и он мне рассказывал о ваших успехах. Честно говоря, он всегда очень охотно говорил и о вас, и о Марии, потому что, я думаю, что вы составляли основу его жизни.

Я немного колебался, задавать этот вопрос или нет, но все же спросил:

– Скажите, Иван Андреевич, может ли человек сойти с ума и не заметить этого?

– Если мы говорим об абстрактном человеке, то шансов практически нет. Если, конечно, не было травм головы, например. Даже если случился психоз или другие навязчивые состояния, то при нормальном критическом складе характера, как, скажем, у вас, Борис, невозможно не заметить некоторых несостыковок. Провалов в памяти, или инопланетян. Кроме того, невозможно придумать всех людей, которые вас окружают в реальной жизни. Эти люди, во всяком случае, все те, кто реально существует, будут проявлять тревогу и будут делать попытки отвести вас к врачу. Искусственно выстроенная, вымышленная личная вселенная всегда даёт какой-то сбой и по этим сбоям можно понять, что что-то не так. Я ответил на ваш вопрос?

– Не совсем. Если пофантазировать и представить себе ситуацию, когда человек видит, скажем, лишний палец на руке. Как он может определить, что это реальный палец, а не галлюцинация?

– Крайне просто. Во-первых, этот палец должны видеть окружающие, а, во-вторых, если лишний палец действительно вырос, то он будет находиться на руке постоянно, без перерывов на обед.

Со смешанными чувствами я вышел в холл первого этажа. С одной стороны, приём показался мне раздражающим. Как-то я не предполагал, что психолог может не успокоить, а, напротив, ещё больше расстроить пациента. У меня было ощущение, что он обвинил меня в слабости характера, ненужной рефлексии, сравнил с более полноценной сестрой и сообщил, что моя мать тоже имела какой-то психологический изъян. С другой стороны, я убедился, что не сошёл с ума, плюс получил очень ценную информацию, позволившую мне ухватиться за неё, не как даже за соломинку, а как за намёк на эту соломинку. Теперь мне требовалась помощь, чтобы вырастить из этого намёка что-то посолиднее и попрочнее.

Анна стояла в холле, будто специально поджидая меня. На самом деле, она просто находилась на своём рабочем месте, встречая клиентов, провожая их к лифтам и лестницам, помогая быстрее скрыться из общей зоны холла в приватную зону кабинетов, не давая образовываться очередям, звучать громким голосам, порождающим суету.

Я шёл к ней от лифта, не отводя глаз. Когда до неё остался ровно один шаг, и казалось, что сейчас случится столкновение, я резко остановился. За всё это время она не отвела глаз, не сделала ни одного движения навстречу, не дрогнула при слишком близком моём приближении и не изменила выражения лица. Эта женщина была прямо образцом выдержки и спокойствия.

Всё так же невозмутимо она протянула ко мне руку ладонью вверх, и я нелепо положил свою руку на её, будто собираясь закружить её в вальсе. И тут, нет, она не улыбнулась, но тень улыбки мелькнула в её глазах. Она перехватила второй рукой моё запястье и сняла браслет, сделав вид, что ничего не произошло.

– Анна, я хотел бы пригласить вас выпить кофе в любое удобное вам время в любом удобном вам месте.

– Вам кажется это уместным? – она слегка подняла бровь.

– Я осознаю, что место и время не лучшее. Но знаете, жизнь меня всё время настойчиво учит, иногда довольно болезненно, что задуманное нужно воплощать немедленно, невысказанное озвучивать, неопределённое – определять. Если я сейчас выйду отсюда и через несколько дней попытаюсь вас «случайно» встретить у выхода, я почти уверен, что выяснится, что вы тут больше не работаете, или ушли в отпуск, или вас вообще не существует, потому что я вас выдумал.

Я почувствовал, что она колеблется, раздумывая над моими словами. И, конечно, приложил усилия, чтобы подтолкнуть чашу весов в мою сторону:

– Анна, это просто кофе. Я даю честное слово, что буду вести себя хорошо и всё такое. Обещаю вам полчаса приятной ни к чему не обязывающей беседы. И лучший десерт в городе.

Я спокойно выдержал её прямой взгляд. В этот момент совесть моя была чиста.

– Нам не рекомендуется контактировать с пациентами вне клиники.

– Поменять работу, вы, наверное, не согласитесь, тогда я готов никогда сюда больше не возвращаться. Я не шучу. Ну, или можем просто нарушить правила, без жертв. В любом случае, мы уже довольно подозрительно долго стоим тут на виду. Наверняка, тут миллион камер видеонаблюдения.

– Она тут всего одна, у нас крайне ценится приватность. Хорошо, послезавтра у меня выходной. Я планировала быть в центре в интервале с полудня до шестнадцати. У меня будет не больше получаса. Думаю, этого достаточно, тем более что я догадываюсь, что вам от меня нужно.

Мои брови удивлённо поползли вверх.

– Вы вышли от психотерапевта. После первого приёма человек часто нуждается в поддержке, но к близким обращаться не всегда удобно. Вам моя холодность и спокойствие показались подходящими качествами для собеседника. Боюсь, что ваша жизнь вас не научила, что внешность бывает обманчива. Тем не менее, я уделю вам время. Считайте это моим врачебным долгом.

Всё это она произнесла с совершенно невозмутимым видом, не выказывая эмоций и не смягчая речь улыбкой. А я-то рассчитывал на своё обаяние.

Дома я разделся и посмотрел на Глаз.

Глаз скосил зрачок налево вверх и уставился на меня. Мне пришло в голову, что, если бы у него была хотя бы бровь, я мог понять эмоции, которые он испытывает. Мама дорогая. Что я несу, ну какие эмоции? Эмоции – это мозг. Височные доли. А в этом организме (моём!) пока только одни височные доли – мои! В любом случае, точно Глаз сам по себе эмоций не испытывает. Но он же как-то контактирует со мной, смотрит мне сейчас в глаза. Возможно, с ним можно наладить контакт?

– Моргни, если слышишь мою речь, – сказал я с замиранием сердца. Только сейчас я осознал, что не хочу знать слышит он меня или нет. Если Глаз меня не слышит, значит, это просто аномалия, лишний орган, раковая опухоль, что угодно, что можно просто вырезать! Но если слышит, это означает, что внутри меня сидит другое существо, разумная жизнь. Осознать это было страшно.

Глаз моргнул.

Я покрылся холодным потом.

– Тогда давай так: один раз моргнуть – «да», два раза – «нет». Ты несёшь для меня опасность?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.