Елена Романова
Чем Черт не шутит

– Уточка полевая, где ночку ночевала?

– На выгородке, на перегородке.

– Чего делала?

– Коней пасла.

– Кого выпасла?

– Жеребеночка.

– Где жеребеночек?

– Миколка в клетку увел.

– Где клетка?

– Вода подняла.

– Где вода?

– Быки выпили.

– Где быки?

– Девки выпасли.

– Где девки?

– По замужьям.

– Где ихния замужья?

– Все примерли.

– Где могилки их?

– Травой заросли.

– Где трава?

– Коса выкосила.

– Где коса?

– Изломалася.

– Где обломки ее?

– В кузнице.

– Где кузница?

– Сгорела.

Был пепелок – да раздул ветерок,

были палочки – растаскали галочки.

Русская народная баечка

Начало

Как все началось, помнит только Вода. На исходе безвременья великое предвечное Море отступило, и из него на песок вышел первый Колдун. Он принес Огонь. Огонь был свиреп и безжалостен, как первозданный мир. Он был неуправляем. Колдун желал подчинить Огонь, но тот не хотел служить ему – пепел и дым шли подле него. Тогда человек отправился к Воде узнать, как заставить Огонь покориться. Холодное, притаившееся во мраке Море шептало ему о жертве, и Колдун отсек палец руки и бросил его волнам. Кровь обагрила соль и камень. Два дня и две ночи ждал он на берегу ответа у Моря. Два дня и две ночи Море молчало. Но на рассвете третьего дня, в глубине, откуда поднимается солнце, родился Змей – слабый, как ребенок, и сильный, как сын стихии. Море отдало дитя Колдуну, и тот заточил Огонь в нем.

Змей рос подобно дереву, зверю и человеку: долго, дико, подневольно. Он слушался слова, но сам не мог говорить. Когда он сказал Колдуну: «Ты мне никто, я сильнее тебя и не желаю служить тебе», – тот проклял его молчанием, чтобы Огонь в нем не знал голоса. Немое дитя не в силах было ни возразить, ни подчиниться, раздираемое на части запертой в нем стихией – ее возмущенная ярость жгла леса и луга, превращая поля в пустоши, а камни – в угли. Но как ни пыталось пламя обжечь Колдуна, ничего у него не выходило: кожа человека, расцветая лепестками легчайших ожогов, к рассвету вновь становилась белой. Тогда сила Змея обрела руку и разум, но не сердце. Сердце его горело Огнем, мечтая о свободе. Ночью, пока Колдун спал, измученный снами и явью Змей вернулся к Морю – волны жгли ему ноги, не слыша голоса. И он покорился. Змей научился служить Колдуну, спускать Огонь и сдерживать его, и с каждым днем его свирепая сила, послушная чужой воле, слабела.

Остановить Змея могла лишь Вода – проклятье, что лилось с неба, окружало удушливым белым туманом в низинах, таяло под ступнями росой и снегом, жгло, разъедая кожу, впиваясь в тело гнойными язвами. Колдун наложил чары на одежды Змея, чтобы злая влага не ранила его, но в ненастные дни в их доме никогда не гасили очага – зверь погружался в огонь, и тело его облепляла искрящаяся рыжая мошкара.

В первый сухой день поздней осени Змей отправился в Лес к Дереву – жечь всяк облетающий лист, не касаясь Огнем ни одной из ветвей. «И держись подальше от людей!» – повелел Колдун, застегивая на нем плащ и надевая на голову капюшон, чтобы прячущиеся в кронах капли не кусали его. Змей кивнул, обещая исполнить наказ, и скрылся в темнеющей глубине. Там он беспечно резвился с ветром, разевая тихую темную нору рта и радуясь своей привольной игре. Он жег только-только отрывающиеся листы, листы, ложащиеся к самым корням, ловил их силой своей близко-близко к запрету, пока не услышал далекие крики среди безграничной тишины.

Люди были в Лесу, забирая у него то, что он им давал. Неразрывно связанные между собой, они звали друг друга гулкими голосами. Змей хотел послушать их, только послушать. Бесшумный, вне тончайшей паутины имен, он крался среди сырых стволов все ближе и ближе.

Женщина с выцветшими волосами уходила из Леса ни с чем, проклиная дождь и голод, наполнявший пустой живот страхом. Змей слушал ее жалобы в тайнике между рыхлых стволов, щипавших его водой. Стая тощих волков кружила поблизости, втягивая в ноздри запах пришелицы, гневившей Бога роптанием. Лес дарил своим детям мясо случайной жертвы и право выпустить из него ослабевшую душу. Звери ринулись к Женщине, но Змей укрыл ее за стеной Огня, испугавшего волков сильнее, чем голод. Когда пламя угасло – она выскочила из круга золы и бросилась прочь.

Женщина бежала сквозь Лес, не разбирая дороги, разрывая одежды о колкие обломки мертвых стволов, валилась на землю и поднималась вновь. Ее ожоги и слезы призвали охотников, явившихся убить Демона. Сила Змея не была безгранична: прогорая, Огонь оставлял его – отрекшегося – беззащитным. Люди вонзали в Змея острые палки и бросали камни, загоняя исчадье Ада к скалам, где, сорвав с него плащ, скинули в темное ущелье, обрекая на долгую мучительную смерть в сырости.

Колдун искал день, искал ночь, пока жители деревни не рассказали ему о чудовище, замурованном ими в пещерах. Он отправился к скалам, проворно карабкаясь вверх, оставляя кровь на камнях, что впивались в ступни и ладони. Волосы бились в глаза. Ветер слепил потоками ледяной воды. Силой своей Колдун сдвигал валуны, но нигде не мог отыскать Змея. Морозная ночь расползлась по земле, как слизь, и черная стылая тьма пожрала душу Колдуна. Он звал отчаянно, умоляя откликнуться.

Эхо несло его голос по ветру.

Колдун заглянул в бездну, чтобы увидеть там, под толщею мрака, призрачный свет Моря, укрытого веками. Змей был прозрачен, как саламандра, выгоревшие вены вились у него под кожей пересохшими прутьями, все его пальцы, кроме одного, почернели. Он был неподвижен.

И тогда Колдун познал страх.

Он спустился на дно сырой темноты, поднял Змея с камней – тот повис у него на руках, ускользая из них, будто пойманная волна. Колдун снял Проклятие, чтобы Змей никогда больше не был безмолвен, и тот разомкнул уста воем глубинных рыб.

Эхо несло его голос по ветру.

В сердце Колдуна родилась жалость – острая, как игла с серебряной нитью, в сердце Колдуна родилась злоба – беспощадная, как камень, летящий в ребенка. Он ходил за Змеем три дня, лечил его пламенем и дымом целебных трав, а когда зверь обрел силу, первое, что приказал Колдун: уничтожить деревню. Змей уже не умел возразить и сжег каждый дом, сарай и святилище, но не тронул ни одного человека. Ужас наполнил сердца людей – обескровленные, они понесли весть по свету о страшном чудовище, что пожрало Огнем их дома.

Но то была ярость Колдуна – не Змея.

Книга I

Я утверждаю, что мой очередной опус – вовсе не рассказ о какой-то там мистике или религиозной мистификации. Я утверждаю, что это сложный, или многоплановый, чистый и запутанный рассказ о любви.

Д. Д. Сэлинджер

Часть I

Похищение

Радан сидел, прижавшись спиной к стене и вытянув ноги вдоль нерасправленной койки, куда вчера повалился плашмя, но так и не уснул. В чужом доме. В тюрьме.

– Ты не смеешь держать меня здесь! Кто ты такой вообще? Я не знаю тебя! Верни меня обратно!!! Где моя мама?! Что с ней?! Ты глухой?! – кричал Радан на человека, забравшего его из дома и объявившего себя Наставником. – И что?! Ты себя слышишь вообще? Хочу и тыкаю! Я не Рае! Ты меня с кем-то перепутал! Что это за имя, не смей меня так называть! – вопил он, пока Наставник не втолкнул его в комнату и не обрубил:

– Лучше спи, завтра у тебя трудный день.

– И все? Это все? – Радан застыл в воздухе, выбросив себя в проем двери: он повис внутри строго очерченного прямоугольника, вцепившись пальцами в косяки.

Никто ему не ответил, и он с грохотом хлопнул дверью.

Лучше спи… Но спать не давал свет, бивший в окно. Красноватые отблески непрекращающегося пожара дрожали в комнате, как когда-то легкие занавески у него дома.

Дом… Радан разбил яйцо о край тяжелой сковороды, которую они так плохо мыли, что на ней нагорела еще одна стенка, – белесый круг с желтым солнцем внутри вспузырился по краю, теряя свою прозрачность. В дверь позвонили. «Никогда не открывай незнакомцам, ты понял, Радан?» – просила мама. Мама… она, наверное, места себе не находит, плачет, ищет его…

Он вскочил с кровати и принялся оглядывать комнату в поисках телефона. Выглянул в окно — заглаженный глиной проем, у которого не было стекла — вдали виднелась широкая огненная полоса, извивавшаяся, как какое-то северное сияние. Радан пару раз видел что-то похожее в чужом небе, по телику, только здесь это сияние спустилось на землю и стало рекой, где текла не вода, но пламя.

Ужасно захотелось пить. Просто нестерпимо. Он прижал ладонь к шее и потер горло. Постепенно разум привык к чуду горящей реки, а взгляд спустился во двор, где чернели: округлый глиняный забор, похожий на толстый край обожженного блюда; колодец, как финальная точка; ночные тени – линии жизни.

Радан оторвался от окна и бросился к двери, оказалось – он вовсе не был замурован здесь, как думал прежде, и свободно вышел из комнаты. По всему дому горели свечи – черная копоть рисовала на стенах жуткие пятна, в тусклом свете огня казавшиеся чудовищами. Ощущение воли набросилось на него и погнало вперед. Радан помчался по лестнице – глиняные ступени холодили босые стопы. Он покрутился внизу, как стрелка компаса, не зная, куда бежать дальше, потом вспомнил, что протащили его сюда через комнату с вытянутыми, точно шея жирафа, песочными часами и отправился на их поиски. В темноте часы завораживающе сияли: вырезанные из черных костей змеи оплетали стеклянную чашу, переливаясь в магических отблесках, как живые. Радан отпрянул, когда одна из них выпустила раздвоенную нитку тонкого языка – попробовать воздух подле него, – и рванул прочь из дома.

Он боялся, что визг дверных петель всех разбудит, и его снова схватят и посадят – на этот раз под замок. Он так торопился, что шмыгнул мимо колодца, даже не заглянув внутрь, к пустой прорехе калитки, беззубо зиявшей в челюсти забора, и помчался в самую гущу ночи – прочь: от страшной реки, от своей темницы, от преследователей, которые не гнались за ним. Никто не гнался за ним. И он ушел далеко. В непроглядную черноту ночи. В Холод. Голод. Страх. Одиночество.

Сначала он бежал, не чувствуя ничего, кроме необходимости куда-то стремиться, как часть потока в полноводной реке, изгиб волны, щепка, пока не споткнулся и не упал, проехавшись по сухой земле, укрытой не мягкой сочной травой, как дома, а легкой грязной пыльцой золы. Радан ободрал колено, горячая кровь, выступившая на коже, мигом остыла. Он с трудом подавил острый, как сам удар, порыв зло разрыдаться, тихо поднялся и захромал в сторону дома, который находился теперь неизвестно где.

Холод налип на кожу и проник внутрь, словно болезнь, заставляя все тело плясать под его осипшую дудку. Радан обнял себя руками, защищая тепло, которого не чувствовал. И шел. Шел. Шел. Продираясь сквозь подступающее отчаяние. Мама, мамочка…

Удар.

Что это?

Радан отошел от преграды, которую не мог разглядеть. Ночь все спрятала от него во тьме, как не желающая ничем делиться капризная девочка в тайной коробке. Далекие звезды и луна, загнанные облаками выше на небо в недосягаемое Ничто, тоже не могли его рассмотреть. Он протянул руку и коснулся пустоты. Твердо и холодно. Так же твердо и холодно, как в обычном окне. Радан повел ладонью в сторону, в другую – преграда была повсюду. Стукнул твердую тьму кулаком. Ничего. Еще раз. Ничего. Опустился на колени, пошарил в золе пальцами. Отыскал камень, бросил – тот отскочил от «стекла» как мяч и больно ударил в плечо. Радан выругался и стал искать камень побольше, чтобы запустить посильнее. Второй отлетел в живот – Радан сложился пополам. Когда боль отпустила, он прокашлялся и двинулся вдоль ограждения, чувствуя, как невидимое стекло закругляется, огибая это странное место, и запирает его самого внутри. Обессиленный, он встал на колени (правое – тут же взвыло от боли), пошарил руками в темноте в поисках надежды разбить преграду, но ничего не нашел – лишь полные горсти холодной золы. От усталости и беспомощности он расплакался. Слезы еще не остыли, когда пришли стерхи.

Когда они переехали с улицы Горького на Тополевый переулок, мама часто повторяла: «Сменили шило на мыло», имея в виду, что здесь было очень тихо. Машинное море, раньше клокотавшее под окнами и днем, и ночью, теперь отдалилось настолько, что даже казалось, будто они улетели на другую планету. И все-таки был подвох: «Кто бы мог подумать, что здесь все окна выходят на темную сторону, живем как кроты, солнца не видим».

Однако Радану это очень нравилось, он не любил солнца, оно делало его ленивым, а вот дождь – совсем другое дело, – дождь его оживлял.

– Ты как лягушка, – говорила мама, когда он радостно плескался во всех лужах на районе, особенно в той, глубокой, за сгоревшей сарайкой. Было что-то поистине необыкновенное в том, чтобы проехать на велике по наполненной водой яме, разрезать ее надвое и вылить поровну с каждой стороны, словно мчишься сквозь закатное алое море.

Теперь-то Радан во всей полноте постиг, что на самом деле значит — сменить шило на мыло. Он сидел на койке с тонким матрасом, из которого торчала солома, в узкой темной камере с зарешеченным крошечным оконцем, унылым квадратом, болтавшимся под самым потолком и походившим на отдушину вентиляции у мамы на кухне. В углах камеры (когда утром пришел слабый свет, Радан смог рассмотреть их), на красных нитках, переплетенных с волосами и унизанных косточками, висели темные и светлые кругляши из разных пород дерева, на их спилах (кровью?) были выписаны темные знаки. Радан протянул руку – дерево обожгло кожу, там, где он тронул оберег. По полу прошмыгнула крыса – он оцепенел. Дверь открылась – вздрогнул.

– На выход, – потребовал человек, одетый во все черное.

Радан медленно повернулся. Выходить что-то расхотелось.

– Ты понимаешь, что я говорю, или нет?

Радан, конечно, понимал, и еще он понимал, что вид у него, наверное, уж слишком растерянный и глупый, но все равно продолжал стоять: вполоборота к двери, с горящей рукой, неестественно отведенной от тела, с болью в колене, что за ночь только усилилась, в оцепенении от крысы, от черного человека, нарушенного одиночества, и вообще всего, что с ним произошло за последние сутки.

– На каком языке он говорит? – крикнул стерх в темноту.

– На нашем, – ответил Наставник, чей голос Радан мгновенно узнал и весь внутренне сжался.

Хоть он и ожидал чего-то подобного, но больше мечтал, что о нем просто забудут.

– Ну как, лучше здесь спится, Рае?

Радан сжал кулаки – ногти впились в ладони.

– Молодец, главный урок ты усвоил.

– Это какой?

– Молчание – золото.

Однако Радан вовсе не желал молчать, просто не мог придумать, что сказать. Да и голова у него уже ничего не соображала: тяжелая, она клонилась вниз, как те розы, что маме дарили на дни рождения.

– Не стой столбом – некогда.

Голос Наставника не был раздраженным, скорее равнодушным, будто Радана навязали ему, как бедного родственника, заставив заботиться о нем против воли.

Ну так и возвращай все как было, кто тебя просил-то?

Однако требовать ответов на какие-то вопросы было слишком тяжело, и Радан безропотно похромал вслед за человеком, которого смутно знал, чтобы не оставаться там, где не знал никого.

– Не стоит тебе больше сбегать из дома: Пустошь ты все равно покинуть не сможешь. А попытаешься по-настоящему навредить Колпаку – он навредит тебе. Проведешь тогда не одну ночь и даже не две – сначала в Лазарете, потом – в Остроге. Так что предупреждаю сразу – забудь. Отныне Пустошь – твой дом. И мой дом – твой дом, – туманно разъяснял Наставник, и взгляд его плыл слишком высоко, как у дерева, где-то над землей и над Раданом, в то время как сам Радан смотрел себе под ноги и поддевал короткими пальцами золу, сделавшуюся теплой в ослепительном утреннем солнце.

– Это не дом, а тюрьма. Строгого режима.

– Смотря как к этому относиться. Говорят, человек может быть свободен, находясь в заключении, и несвободен, будучи на воле.

Радан остановился, отчасти от царапнувшей его злости, отчасти от того, что колено ныло невыносимо, склонился к припухшей ссадине, видневшейся сквозь дыру на штанине, тронул ее пальцами и, зашипев от боли, буркнул куда-то в землю:

– И кто придумал эту чушь, надзиратели?

– Еще говорят, надзиратели и заключенные – братья.

Наставник, почувствовав, что подопечный отстал, обратил, наконец, на него свой дубовый взор.

– Как удобно.

– Нисколько не удобно.

Колдун склонился к чужому колену, Радан тут же выпрямился.

– Что тебе вообще от меня нужно?

– Мне? Ничего, но мой долг – воспитать тебя.

– Может, ты найдешь себе кого-нибудь другого и будешь его воспитывать?

Лицо Наставника само по себе могло бы стать слепком согласия.

– Если я отпущу тебя и верну матери, а взамен возьму другого мальчика, ты, действительно, согласишься на это?

– А ты сделаешь так? – Радан выпучил глаза, воодушевленный простотой этой блестящей идеи.

– Я могу так сделать. Согласен? – Наставник заложил обе руки за спину, повесив их там, как тяжелый медальон, и приподнял брови в ожидании ответа.

– А когда решать?

– Сейчас.

Ну раз у него нет выбора, пусть выбора не будет и у другого.

– Да.

– Да? Заберешь чужую жизнь в обмен на свою? – Наставник спрашивал совершенно серьезно, но глаза у него при этом смеялись, они светились особенным блеском, прокалывая виски белесыми пиками морщинок.

– Да! – выкрикнул Радан.

– Ладно, – согласился Наставник и принял такую позу, ничем не отличавшуюся от той, в какой он был до этого, но в ней ощущалась опасная сила, как в туче, что принесет грозу.

Еще мгновение – и все изменится навсегда.

Радан почувствовал это, как надрез на коже, – четко и болезненно – и едва успел отменить:

– Нет!

– Что – нет? – переспросил Наставник с таким видом, как будто слово это – иноязычное, и слышит он его, может быть, второй раз в жизни, смутно припоминая значение.

– Нет – это нет. Здесь у вас какие-то еще смыслы вкладываются в три буквы? У нас вот есть особенные три буквы.

– Ты не должен бояться.

– Да пошел ты на…

Первый день

«Сегодня первый день твоей оставшейся жизни», – вспомнилась прежде неясная строчка из песни, которая Радану, надо сказать, очень даже нравилась – там, дома, где он был еще вчера. Как раз под нее ему предлагали «подышать» новые Санины друзья-идиоты: Джон и Зуб. Они сидели в подвале (под скрипучее пение кассетного плеера, к которому Саня приладил колонки от своего умершего магнитофона): Радан – на детском кресле-качалке, с натянутыми (как сейчас его нервы) пластиковыми рыже-розовыми проволоками, где он едва помещался; парни – на грязном и отсыревшем, зато мягком помоечном матрасе. Зуб полез в карман с таким вдохновенным видом, как будто собирался достать оттуда как минимум кролика, а вытащил – банальную пачку сигарет, милостиво приобретенную для них случайным алкашом, болтавшимся возле магазина, как космический мусор возле орбитальной станции.

– Дяденька, купите нам, плиз, цигарок, – Джон принялся рассказывать историю, что привела его к счастливому обладанию этой самой пачкой, которую ему еще года три никто не должен был продавать. – Но он, лошара, стребовал с нас, понятно, и себе одну штуку. За труды. Мы его, понятно, кинули. Дали деру, а он, блин, еле на ногах держался. Стоило потеть, спрашивается? Клей-то, понятно, нам и так продали.

Джон это свое вымораживающее «понятно» весь вечер повторял, как заведенный, впрочем, если не придираться, его манера речи вполне сошла бы за культурную, особенно на фоне того, что Зуб вообще не знал языка людей и всю свою часть складывал исключительно из матов и микроскопического количества человеческих слов.

– Тут ноу про́блем. Ноль. Зеро. Понятно? Ха-ха-ха. Дыхнешь с нами, малявка?

А теперь? Теперь эта мутная строчка про первый день взяла и сбылась, чтобы сразу стало понятно, про что люди воют.

Господи, да лучше бы он, и вправду, клея нанюхался.

Радан брел, приволакивая саднящую ногу.

Иди к Костру. Тебя все ждут. Это там, за домом Тимраза. Увидишь. На крыше – свинцовые соловьи.

Дом с соловьями на пологой крыше был очень низким и совершенно черным, как квадрат на картине. По северной стороне его обвивал сохлый плющ, разбавлявший графитную безрадостность приземистого здания гиблой рыжиной. Как только это чудо из жженой земли поднялось? Впрочем, вырасти-то оно выросло, но вот пожить бедняге явно не светило.

Обогнув постройку, Радан вышел к невысокому зданию, сложенному из отборного красного кирпича в виде растопыренной буквы «п», такому же уродливому и зловещему, как старая «тюряга» у него в городе. Окон, точно в загадке, в доме не было. Костра тоже.

Странно.

На крыльце тюряги сидели двое подростков, постарше Радана. Они курили короткие сигаретки, которые, видимо, собственноручно и скручивали, правда, непонятно как – пальцы у них были жуткие и совсем нечеловеческие, да и выглядели ребята так, словно болели чем-то безнадежным, и если бы они так не гоготали, раскуривая по второй, Радан решил бы, что жить им осталось всего ничего.

– Чего уставился? – воинственно выкрикнул тот, что был покрепче.

Весь смех сошел с него как с гуся вода и он по-птичьи вытянул длинную шею, чтобы уточнить:

– Чего уставился, я тебя спрашиваю?

Радан отвернулся, решив, что разумнее будет проигнорировать нелепое замечание, но продолжить путь ему не позволила огненная дуга, полыхнувшая на земле сама по себе, как будто в бензин бросили спичку. Правда не было никакого бензина и никакой спички.

– Под ноги себе в следующий раз смотри, колдуля чертова, – выдал общительный и крепкий больной.

И от самих слов, и от того, как он их произнес, Радан сразу просек, что огонь – дело рук этого нервного парня. Только без рук. Как в цирке.

– Хватит уже, Тагдим, на людей кидаться… – попросил явившийся из темного проема за их спинами очень странный и очень красивый парень и сразу обратился к Радану. – Ты Рае?

– Я? Нет. Мое имя Радан.

– То есть – Рае.

– Вообще не «то есть»… – пробурчал Радан, который уже не мог выносить того, что все его тычут во что-то носом.

– Ну как хочешь. Идем. Тебя давно ждут.

– Кто? – насторожился Радан.

– Сейчас сам узнаешь, зачем я буду тебе рассказывать? – как-то неуместно приветливо усмехнулся этот новый лысый и, по всей видимости, тоже больной.

Когда он вытащил из карманов руки, пальцы у него оказались, как и у тех, на крыльце, странными – когтистыми и сморщенными, правда, из-за того, что сам он был симпатичным, руки его не портили, и даже наоборот, придавали всему его облику какую-то непонятную грусть. Он считывался печальным и словно оторванным ото всего.

– А я, ты знаешь, охренеть как настроился на долгие разговоры, – завороженный Радан попытался отогнать необычное впечатление привычной грубостью.

– Хм, какой ты смешной.

Причудливый провожатый разозлил Радана даже больше, чем нездорово наехавшие на него ребята с крыльца.

– Да уж обхохочешься! – выпалил он в чужую спину, обладатель которой натурально расхохотался. – Что у тебя с руками? – резко добавил Радан, желая прервать трель звенящего смеха, и красивый парень стих, но, ничуть не замешкавшись, продолжил двигаться в прежнем темпе, только выставил вперед ладони и повертел ими в воздухе, как будто по-новому осмысляя:

– Да вроде руки как руки.

Дальше они шли в глубоком молчании, наполнившем кишку коридора густым напряжением. Радан почувствовал себя и дураком, и виноватым.

И чего стоило промолчать? Напрасно человека обидел. А ведь он был так добр, добрее, чем все, кого ты здесь встретил.

Он брел, отягченный раскаянием, не в силах попросить прощения, и видел, как с каждым шагом, с каждым глухим шлепком босой ступни о мелкий камень на полу, затертые глиной стены вспыхивали, пронизанные слабыми молниями, и в этих всполохах, ползущих огненными и угольными росчерками, Радан видел чудны́х существ, черных с головы до ног: на одних картинках они были похожи на людей, на других – на рептилий. Но были там и обычные люди, только с белыми слепыми глазами, и еще женщины, увитые змеями, и мужчины в черных, красных и белых одеждах, похожие на монахов. И вообще, росписи эти очень тянули на те, какими была покрыта церковь у него дома, только не главная, в центре города, с новехоньким и математически выверенным иконостасом, а та, на пригорке, в руинах которой они часто собирались пить пиво и играть в карты. Как и в заброшенном храме, здесь были такие же мертвые зоны, стертые временем, где уже не разобрать ничего – ни очертаний, ни цвета, огонь в них затухал, бессильный подняться по непрокрашенной штукатурке.

– О Боже… – выдохнул Радан в пространство.

Он и сам не заметил, как остановился. Все сразу потухло. Он сделал шаг и увидел в бегущих огненных линиях своего сверстника, укрытого капюшоном, под огромным угольным деревом – ветер срывал листы, и те сгорали в полете.

– Тебе лучше поспешить, – торопил красивый парень. – Ты еще успеешь здесь все рассмотреть. Поверь мне.

Радан кивнул и дальше они двинулись без заминок.

– Тебе сюда. Заходи. Не бойся.

– Я и не боюсь, с чего ты взял вообще? – насупился Радан, в то время как сам замер перед закрытой дверью.

Его прекрасный поводырь вновь рассмеялся.

– Ну ступай, – пригласил он и нажал ладонью на массивную чугунную глыбу, удивительно легко отозвавшуюся на это касание. За отворившейся дверью показался человек в длинной багровой рясе, пошитой из грубой тяжелой ткани.

– Ну наконец-то! Тебя уже заждались! – человек взглянул на часы, повисшие как обломок доспеха у него на запястье. Позднее Радан рассмотрел, что у бессмысленных часов нет ни цифр, ни стрелок.

– И кто тут мог меня заждаться? – буркнул Радан, съежившийся внутри неуютной комнаты, больше похожей на подвал.

Она была слишком темной, с низким потолком, освещенным слабым светом дрожащих церковных свечей. Радан уже начал готовиться как минимум к ритуальному убийству себя, и если бы не дивные невинные светлячки огоньков, мерцавших странной добротой во мраке, он по-настоящему испугался бы.

– Твоя новая семья.

– У меня уже есть семья, и обмен в мои планы не входит.

Колдун (Радан вдруг ясно осознал, кто перед ним) посмотрел на него с сочувствием, которое лучше бы оставил при себе.

– Дорогое дитя, это место сотрет все, что сочтет лишним.

Ужас перед открывшейся перспективой сдавил горло – Радану вдруг резко приспичило…

– Где тут у вас… туалет? – растерянно спросил он.

– Ах, это…

Колдун сделал какой-то неуловимый жест рукой, и вся моча, только что распиравшая низ живота Радана, исчезла из его тела. Ощущение было гадким и бесчестным, он в ошеломлении прижал руки к месту пропажи, которая его не на шутку взбесила, однако, вернуть содержимое своих внутренностей (уже побывавшее неизвестно где) он все-таки не решился потребовать.

– Никогда больше так не делай! Это просто какая-то гребаная жуть!

– А ты не опаздывай. У нас нет времени. Пойдем.

– Куда?

– В Ад.

У Радана восстало все существо против дикости этой идеи. Дома: «Иди к черту, катись в ад», было лишь присказкой. Он сглотнул, но тут же поперхнулся, как кошка шерстью, сухой слюной, после чего вспомнил о своей мучительной жажде.

– А можно мне попить? – просипел он.

– Да, у меня тоже рядом с Адом всегда такая сухость во рту.

Колдун протянул руку с неизвестно откуда возникшим в ней стаканом с бесцветной жидкостью – Радан обхватил пальцами холодные стенки, осторожно понюхал край (запаха не было), но, памятуя о таинственно испарившемся содержимом своего тела, он все-таки не решился сделать глоток и поставил сосуд на пол, откуда тот исчез быстрее, чем появился, а чересчур искусный фокусник обратился к Радану с каким-то глупым вопросом:

– Готов?

Тот кивнул, хоть готов не был.

Колдун дотронулся до стены и бодро ринулся в прорезавшую ее черноту. Радан осторожно последовал за ним, немало удивившись, что различает в, казалось бы, непроглядном мраке тонкие огненные линии, очертившие ступени. Чем ниже они спускались, тем жарче становилось вокруг. В конце лестницы Радан, желая вдохнуть поглубже, потянул ворот рубашки и оторвал слабую пуговицу, отлетевшую во тьму совершенно беззвучно. Земля на дне Мрака была сухой и горячей. Чуть в стороне от лестницы толпились такие же, как он сам, дети. Радан насчитал двенадцать, а с ним – тринадцать человек. Один мальчик был в очках, другой – с волосами до плеч, еще один – очень крупный. Радан не столько видел их глазами, сколько умом, какие они и где, и знание это приходило в голову, будто он читал темноту, как книгу.

Большой парень протянул ему руку в нервном жесте и немедленно представился:

– Гена.

Радан пожал чужую потную ладонь своей потной ладонью и тут же вытер о штанину.

Остальные не удостоили его приветственным вниманием, а лишь рассматривали, причем не столько с интересом, сколько желая отвлечься на миг от безумия происходящего. Тем более что вокруг давно уже, видимо, ничего не происходило. Парня в очках заметно трясло, а самый маленький плакал и с каждым всхлипом дробно всасывал текущие вместе со слезами сопли обратно в голову.

Радан сел, вытянув ногу, чтобы меньше саднила. Он не спал, не ел, не пил, колено не знало жалости и, наверное, загноилось – все это вдруг навалилось на него вместе с невыносимой жарой и усталостью, и ему сделалось попросту все равно, что с ним будет. Похоже, стоило признать, что, отказавшись обменять свою жизнь на чужую, он покончил с собой. Так чего теперь бояться? Что его изжарят? Замуруют в Аду? Когда он страшнее, чем украсть пачку сигарет или печенья в местном супермаркете, ничего в жизни не делал? Но кто здесь судья, чтобы решать: что справедливо, а что – нет? Сколько детей утонуло в прудах, умерло от болезней или было убито садистами? Чем он лучше? Почему его должна ждать иная судьба? Долгая жизнь? Потому что большинство доживает до старости? Но, судя по тому, сколько их здесь собралось, никакое они не большинство.

– Ты совсем не боишься? – робко и восхищенно поинтересовался Гена, вытирая пот с висков и шеи мятым платком. – Боже, а мне так страшно. Так жарко. Сердце стучит. – Гена прижал короткую пухлую ладонь к груди. – Ужас! Я даже есть не хочу.

– Долго еще, не знаешь? – спросил Радан.

– Они, кажется, ждут кого-то. Сначала мы думали тебя, но теперь даже не знаю.

От общей группы отделилась фигура – очень худой рыжий парень: веснушки по всему лицу; огромные глаза; тонкие губы; уши торчком; волосы, горевшие так же прозрачно, как молнии на стенах и ступенях коридора, по которому как будто тысячу лет назад шел Радан.

– Ты кто? – бесцеремонно спросил рыжий.

– А ты?

– Эрик.

– Приятно познакомиться, – выдал Радан дежурную фразу.

– Приятно? У тебя что, мозги спеклись?

– Похоже на то.

– Ты здесь сколько, пять минут? А я уже, поди, целую вечность. Пришел раньше всех. Они, никак, издеваются! Не понимаю, нас взяли в заложники? Что им нужно?

– Понятия не имею.

– Здесь так жарко. Я совсем отупел.

– Есть такое.

– Они зовут меня Тжум. Как какой-то удар в гонг.

– А меня – Рае.

– А меня – Панир, – встрял Гена.

– Какие-то сумасшедшие сектанты.

Эрик сел рядом с Раданом, подогнул ноги и спрятал лицо в коленях. Гена плюхнулся рядом, сложив круглые ноги по-турецки.

– Как вы сюда попали?

– По лестнице.

– Нет, вообще, в это место. К Наставнику. У вас есть Наставник? За мной вот пришел человек. В черном костюме. Сказал: «Прощайся с матерью, мы уходим». Назвал меня этим дурацким именем. А она говорила по телефону и не видела его. Он стоял перед ней, а она его не видела. В упор. Я ничего не понял, а он что-то такое сделал – я даже пискнуть не мог. Потом мы вышли с ним из квартиры, спустились вниз, сели в машину, а ее вел человек без глаз. Точнее с глазами, но они у него были совершенно белые, как у слепого. Я так трясся, что даже не боялся, что мы разобьемся. Потом мы вышли рядом с какой-то развалиной. Я решил, что меня сейчас грохнут. Просто прирежут и все. Но нас встретил очень странный дядька. Взял меня за руку. И мы вошли в обычную дверь, а за ней – река. Все кругом, как нарисованное. А вода совершенно белая. И берега вязкие.

– Молочная река, кисельные берега? Да ты просто свихнулся от голода, жрать надо меньше, – сурово резюмировал Эрик.

– Я те зуб даю. Посмотри на мои штаны! Я весь увяз в этом!

– Убери от меня свои вонючие портки!

Они чуть не разодрались, нависнув над Раданом, которому Эрик надавил на больную коленку, и белые искры поплыли перед глазами. Радан взвыл и вклинился между ними, разъяренный от боли, как раненый кабан. Он разметал дерущихся в разные стороны, и все трое вновь спокойно расселись: Гена – продолжая обиженно уверять, что это та самая река, про которую говорят в сказках, Эрик – что толстяк выжил из ума, а Радан – думая, что совершенно не помнит, как он сам попал в это место.

Вдруг дети синхронно охнули, и Эрик вскочил посмотреть – из-за чего? Гена тоже встал, но далеко не так проворно, потом протянул руку Радану, тот принял ее и, опираясь на здоровую ногу, довольно ловко поднялся.

Все увидели человека в черном и еще одного черного – человека? Радан глубоко вздохнул, созерцая странное существо, обтянутое переливающейся нефтяной чешуей. Глаза – синие, точно две заплаты, вырезанные из неба; руки, как у всех здешних больных, – звериные; лицо суровое, аскетичное (не было в нем ничего лишнего, только прорези глаз, рта и ноздрей); а уши такие маленькие и прижатые к черепу, что казались украшением. Существо оглядело всех по очереди, в том числе и Радана – коротко, но пристально. Пришлось отвести глаза.

Наступила смертельная тишина, изменившая сам воздух, который так плотно сжался, что и вдохнуть стало нельзя. Через мгновение дети принялись надсадно свистеть, вгоняя в легкие густой едкий отвар. Все вокруг завертелось. Радан не мог понять, как что-то может вертеться, когда оно просто черное. Карусель остановилась, и в полу показалась плита, вроде могильной, освещенная по краям тонкими полосами рыжего сияния. Жар от него раскалил докрасна отлитые в плите фигуры – грешники корчились в страшных муках, пожираемые змеями и огнем, вскидывали беспомощные тонкие руки, которым прежде хватало сил легко ломать чужие жизни, а теперь их ладони могли только рваться к небу, молить Господа сжалиться над ними, забыв о том, как сами были безжалостны. Эти бледные немощные кисти, хрупкие локти и истончившиеся запястья, воздетые вверх, подобно колосьям, походили на стрелки компасов, указывающих на север. Но разве есть на севере милость, прощение, Рай?

Радан зачарованно разглядывал ужасные сцены, сменявшие друг друга, словно бугорки волн на глади озера в ветреный день.

– Кто ничего не видит?

Все оторвались от жуткого зрелища, послушные суровому голосу. Трое подняли руки – слабые, бледные, тонкие полоски – райские стежки в черноте. Среди них был мальчик, который даже не взглянул на врата, а только раскачивался из стороны в сторону, сидя на корточках.

– Я повторяю вопрос. Кто ничего не видит?

Все молчали.

Признавшихся поманило к себе зловещее существо – двое подошли, третий не хотел подниматься, продолжая раскачиваться. Его приподнял добряк, что встречал их на входе.

– Все будет хорошо, для тебя все закончилось, не бойся, ты все забудешь, – мягко успокаивал он, и мальчик послушался, зачарованный бархатистым голосом, и доверчиво подступил (Радан вдруг понял к кому) к темному змею.

Тот увел сначала этого мальчика, потом другого – они исчезали вместе, а возвращался один лишь зверь. Раз. Два. Три. Куда они уходили? Домой? Радану вдруг захотелось поднять руку.

– Один из вас лжет. Я в последний раз спрашиваю: кто ничего не видит?

Все молчали.

– Хорошо, это легко проверить. Подходим к вратам.

Девять детей сразу сдвинулись в нужном направлении, но один – со спутанными волосами – замешкался, последовав за остальными после секундной заминки. Этого хватило.

– Лгать грешно, тебя не учили дома?

Мальчик в ужасе закричал и бросился прочь, думая, видимо, что выходит в открытый космос, но на самом деле его несло точно туда, откуда исходил голос. Змей, забравший выбракованную троицу, настиг и четвертого – нырнув в черноту, как в воду – и через миг оказался подле обманщика, перехватив его руками за пояс. Пойманный мальчик бился в кольце чужого захвата – так они и исчезли.

Наступила глухая тишина, как после раскатов грома.

– Что с ними будет? – спросил Радан человека в черном.

– Ничего – жизнь. Остальных – поздравляю. На сегодня – свободны. Осваивайтесь. Завтра на рассвете начнутся занятия. Не опаздывать, – последние слова незлой колдун произнес, глядя Радану в глаза.

Притихшие мальчики выстроились в цепочку перед лестницей. Радан смотрел вверх с ужасом: у него так болела нога, что чертова лестница казалась бесконечной. Пропустив всех вперед, он поднялся последним. С каждым шагом пройденная ступень стиралась, словно воспоминание, и у самого выхода последняя растаяла в темноте, как не было.

Радан думал о тех четверых, кого отпустили, и не знал, не мог выбрать: завидовать им или сочувствовать? Он представил, как они возвращаются домой и что там делают: бросаются к матерям, обещая до конца жизни вести себя хорошо, хватаются за сигареты и припрятанные пузырьки с водкой, звонят друзьям или запирают двери на все замки, выключают свет и едва дышат, чтобы их никто никогда не нашел? Странно, но чем дольше Радан находился здесь, на изнанке прежней нормальности, тем сильнее ему казалось, что все на своих местах, и он сам – на своем месте. Подле пекла, от которого сушит в горле.

Радан брел по коридорам в оглушающем оцепенении, совершенно не интересуясь рисунками, которые подлизывались к нему, как голодные кошки. Нога изводила его, но все же не так сильно, чтобы снять симптомы душевной контузии. Звонкий смех заставил оторвать взгляд от каменного пола: навстречу шли три девчонки, такие же легкие и веселые, как дома. Они перешептывались друг с другом, хихикая над Раданом и его товарищами по несчастью, обернувшимися ошарашенно поглазеть на этих спешившихся русалок. На лицах некоторых из мальчиков мелькнуло неуклюжее оживление и призрачная надежда, что все будет хорошо.

На крыльце они все принялись непонимающе озираться: каждый думал, куда идти, никто не запомнил дороги, чтобы легко вернуться.

– Ты в какой стороне живешь? – спросил Гена.

Радан пожал плечами, посмотрев сначала на выступавшие прямо из золы кусты шиповника, чьи перекрученные сохлые листья обвивал траурный черный кант, затем на свои грязные ноги, выпачканные золой. Жар пекла размыл грязь выгнанным потом, рана выглядела ужасно: раздувшиеся и сочащиеся сукровицей царапины, присохшая к ним ткань, которую так больно отрывать.

– Загноится, – констатировал Гена, наклонившийся рассмотреть чужое увечье.

– Уже, – прошипел Радан, попытавшись отнять от кожи намертво прилипшую ткань.

– Быстрее сдохнешь, – беспощадно выдал Эрик и достал из кармана мятую пачку. – Что даже к лучшему, учитывая обстоятельства, – он прикурил от последней спички и протянул сигарету Радану.

Гена заблаговременно отказался, хоть было ясно, что ему никто ничего предлагать не собирается.

– Ого, – удивился Радан.

– Угу, – согласился Эрик, вид у него был разом и сосредоточенный, и рассеянный, и обреченный. – Раньше я думал, что мне не нравится жить дома, но теперь… – он осмотрел окрестности кислым взглядом. – Теперь я бы десять раз подумал, прежде чем соглашаться. Но кому тут сдалось мое мнение?

Гена вздохнул. Радан отпустил штанину и пошел вперед, выдыхая полосу дыма и сплевывая на землю не слюну, но сухость.

– Ты куда?

– Домой.

Интервью

Путь домой оказался не близким. Радан осматривал здания, кое-что он запомнил, когда шел с Наставником. У Острога он благоразумно опустил голову, желая забраться под капюшон, которого у него не было, и максимально незаметно (я не вижу = меня не видят) проскочил мимо темниц, не поднимая глаз от золы, а после не знал, куда повернуть: в камеру он был доставлен глубокой ночью и ничего не рассмотрел. В конце концов, он спросил какую-то женщину, встретившуюся на пути, – ее длинная юбка и босые ноги были выпачканы золой.

– Вы не знаете, где живет?.. Ра… не помню… у вас такие имена странные. У него еще шрам, вот здесь, – Радан провел указательным пальцем по левой стороне шеи.

– Радмин.

– Да, точно.

– За рекой. Тебе нужно идти прямо. Все прямо. Никуда не сворачивай. До дома Ксифа. Ты его сразу узнаешь по красным ставням. Дальше как раз сверни налево, пройди два дома, Тимрока и Станкара, у обоих синие ступени. Потом увидишь Радминовы сады.

На слове «сады» ведьма – очередное озарение кольнуло голову — двинулась прочь.

Радан долго мялся возле той самой калитки, загоняя голые ноги в пыльные горки золы, взбивая дымчатые холмы. Сухие листы мертвого винограда обвивали глину, точно щетина – щеки. Радан сорвал один, растер в пальцах, отбросил и, наконец, решился: вошел во двор, но не в дом. Он подступил к колодцу, заглянул внутрь – воды как будто не было – бросил ведро в глиняное горло (веревка понеслась следом, так что он еле успел подхватить ее, прежде чем легкое стало тяжелым), зачерпнул воды и с трудом вытащил на поверхность. Вода была холодная, как дома. И это было настоящее счастье. Первое в этом месте.

Радан отодрал от колена штанину. Вместе с кожей. Слезы наползли на глаза, но он не дал им пролиться и стал плескать воду себе на ногу, стирая грязь с распухших царапин, и так, без штанов, с совершенно черными мокрыми ступнями, вошел в дом, не подозревая, что его встретят недоуменные взгляды: наставника, какой-то сухой женщины неопределенного возраста и одного из здешних больных в парше черной чешуи на руках и плечах, но с чистым лицом и шеей.

Вот Черт.

Радан тут же прижал к себе грязные портки и хмуро выпалил:

– Здрасьте.

Наставник проигнорировал приветствие, змей выгнул брови, которых у него не было, а женщина улыбнулась очень даже сердечно.

– Ну здравствуй, родной. Мы тебя заждались. Садись с нами. Ты наверняка голодный.

Чтобы сесть с ними, Радану пришлось бы надеть штаны, но ему никак не хотелось снова пачкать царапины. Только вот этот запах… складывающийся из разных нот в единый призывный вой. Радан стоял столбом, не двигаясь и не отвечая, загипнотизированный прекрасным видением белоснежного хлеба, – желудок взвыл, как будильник, и жалобно сжался.

– Что с твоими ногами? – встревожилась женщина, протянув к нему жилистые руки в тугих полосах вздутых вен, приобняла за плечи и усадила на стул, изрезанный змейками. Радан вжался в спинку, отчаянно прикрываясь штанами: трусы у него были рваные, еще дома у них поползла резинка…

Ну и позор.

Змей, все это время сидевший в печи и перебиравший в руках, как хлебные мякиши, огненные угольки, вопросительно посмотрел на хозяина, – тот спокойно вернулся к отложенному делу: намазыванию хлеба маслом. Радан сглотнул столько слюны, что ее хватило бы на двадцать плевков. Когда стыковка куска и масла завершилась и двинулась на него, он выбросил руку, чтобы схватить дар, но вовремя вспомнил о гордости.

– Спасибо, конечно, но я еще руки не мыл.

Зверь хмыкнул и поднялся с места, бросив хозяину:

– После договорим, – колдун кивнул и вышел следом.

Оставшись один, Радан мысленно проглотил все, что осталось от них на столе.

В комнату вернулась женщина, держа в руках маленькую резную шкатулку. Она поставила ее на стол рядом с ним и обработала все, даже самые маленькие, царапины, аккуратно прижав к каждой клочок смоченного лекарством бинта, так что было почти не больно; обернула тонким белым кусочком льна колено, огладила ткань рукой, что-то нашептывая; затем поднялась и снова вышла из комнаты, а вернулась со свертком.

– Вот, возьми, я сшила тебе многое, но еще не все.

Радан отдал штаны, что у него были (ведьма бросила их в огонь), и, пока он влезал в новые, застегнув до конца не все пуговицы, на ходу схватился за хлеб немытыми руками.

Еда сделала свое дело – уложила Радана на лопатки, как набитый песком мешок. Он тяжело поднялся из-за стола и дальше – наверх, в спальню, где лег на кровать, вытянувшись спиной на одеяле, подлез под него и сразу уснул, провалившись в темноту, как в расщелину. Никаких снов. Долгая черная пустота. Которая почему-то очень быстро закончилась.

– Рае, поднимайся. Тебе пора. Нельзя опаздывать, здесь с этим строго, – Танра теребила его за плечо, вчера такая добрая, а сегодня злая.

Радану вовсе не улыбалось просыпаться Рае, и он продолжил закрываться от света, забившись в угол постели к самой стене, но спасительный стеганый заслон пропал. Мама часто будила его вот так – сдернув одеяло.

Мама…

Мысль о ней облила сердце горечью. Радан резко вывернулся посмотреть на нее, но взгляд натолкнулся на Ситру. Змей уставился в ответ не строго, как мама, а насмешливо и откинул на пол тряпичный комок. В прорези тонких губ показались белоснежные зубы с точеными остриями клыков. Зверь был в одних штанах, руки и грудь его покрывали разводы черной чешуи, дивно мерцавшей в рассветной дымке – местами сквозь них проступала кожа человека, точно островки белого пластика в нефтяном море.

– Вставай уже, мелюзга, – надоело слушать, как тебя добудиться не могут.

Ситра вышел из комнаты, оставив дверь широко открытой, и пригрозил с лестницы:

– Могу подпалить тебе что-нибудь для ускорения, тогда быстро подскочишь.

Свечи вспыхнули, и Радан спрыгнул с кровати в спасительный круг центра комнаты, где гореть было нечему, потоптался на месте в ожидании бо́льшего для себя ущерба, но змей, уже здоровавшийся внизу с Танрой, и думать о нем забыл.

– Да встал он, успокойся уже…

Сколько вообще времени? Радан подошел к окну. Воздух был прохладным, а глиняный пол под ногами ледяным. Рассвет выкрасил все внутри и снаружи в нежно-розовые тона. Огонь в реке сделался сочным и алым, как флаг, – красноватая летучая дымка окутала и забор, и колодец, и белесые пятна золы до самого горизонта. Радан отпрянул от проема, когда мимо пролетел ворон – обдав кожу порывом воздуха, вспененного нервной работой крыльев – и повернулся внутрь комнаты: светлая льняная простыня чуть заметно, словно в смущении, пунцовела, выпачканная золой и рассветом. Радан поднял с пола покрывало и прикрыл грязь.

Рядом с кроватью стояла маленькая железная тумбочка, он задул горящие на ней свечи и все остальные тоже: в нишах в стене, на столе у окна. Тонкий дымок, едкий запах и рыжие точки на фитилях слились в мистерию прощания.

Над столом висела пустая полка, посреди нее, как обелиск на равнине, торчали часы – тонкая струйка соединяла две неравные горстки песка: красную сверху и черную снизу. Ну и как тут понять, который час?

– Рае! – прилетело снизу. – Сколько можно тебя ждать?

– Да иду я!

Он ужаснулся тому, как легко откликнулся на вычурное имя, которым его здесь называли, остро почувствовав, что начинает забывать маму. Ее голос. Не может вспомнить и все тут.

Вместо того чтобы спуститься, Радан сел на кровать, спрятав лицо в ладонях, но вспомнил, что у него же вчера весь день болела нога, а сегодня… он размотал тряпицу и ничего не увидел, ни одной царапины – даже самые глубокие совершенно затянулись.

– Ничего себе, – восхитился он вслух, пошевелив совершенно здоровой ногой и легко поднялся.

У самой двери возвышалась резная, как и вся мебель внизу, вешалка. Он снял с нее чистую черную рубашку с множеством мелких пуговиц и толстых петель, к счастью, уже застегнутых. Ворот и манжеты украшала витиеватая вышивка. Радан погладил выпуклые пурпурные стежки, укравшие у ведьмы не один день.

К столу он спустился настолько чистым, каким никогда не был дома: с намытыми руками, ушами, лицом, и, что совершенно сверхъестественно, зубами, начищенными мятным порошком, хранившемся в латунной коробочке прямо на темной обожженной глиняной раковине, гладкой и холодной, как цветочный горшок на балконе из прошлой жизни. Ноги Радан рассудительно предпочел не трогать, все равно выпачкает, как только выйдет из дома.

Радмин, одетый в черную рясу с алой ниткой, разрезавшей тело на две половины, словно след от меча, при появлении своего подопечного тут же поднялся из-за стола и, не взглянув на него, вышел за дверь.

– И как он собирается меня наставлять – игнором? – спросил Радан не Танру, которая крутилась рядом, а воздух. – Я и сам здесь специалист, каких поискать, пусть отпускает меня домой с золотой медалью.

– Ешь давай! – велела ведьма и обратилась к змею. – Ситра, постой. Проводи Рае, а не то он опоздает.

– Пусть выкатывается голодным. Тут либо сон, либо еда.

– Ну я прошу тебя. Пожалуйста.

Ситра нахмурился, пробурчав что-то мало походящее на согласие, и вышел за дверь, точно копируя исчезновение наставника.

– Все, хватит с тебя! – Танра выдернула Радана из-за стола и сунула ему в руки пушистую булку. – Поторопись, Ситра тебя проводит.

– Да он же свалил, я за ним не побегу, – насупился Радан и откусил от белого мякиша – длинная корка тянулась изо рта, как накрученный ус.

– Он дождется тебя. Не подводи ни его, ни меня.

– А…то…ие…меи? Зачем…ни? – поинтересовался Радан, затолкав за зубы мешавшийся хлеб – щеки раздулись, как у хомяка.

– Или жуй, или спрашивай. Посмотри, сколько крошек после тебя!

Радан вытаращил глаза на белые крапинки на полу и столе и ретировался за дверь, пока его не заставили убирать.

Солнце оторвалось от горизонта, теряя кровавый цвет, – бледность светила и здесь мерилась золотом. Странные блики горели в небе, словно на дне банки, вращаемой на свету.

– Что это? – спросил Радан у Ситры и показал на яркие точки в вышине. Змей двинулся еще быстрее. – Тебе трудно ответить? – не отставал Радан, и зверь понял: себе дороже.

– Колпак.

– Что еще за Колпак?

– Заслон.

– От чего?

– От дождя. От взглядов.

– А нельзя просто каждому выдать зонтик? – Радан недоуменно вертел головой, разглядывая играющие на солнце белые отблески, вспыхивавшие то тут, то там.

– Как-то не догадались – тебя, видно, ждали.

– Не, ну правда.

– Все, интервью закончилось.

– Ого, какие ты слова знаешь! – Радан с любопытством посмотрел на Ситру.

– Не в лесу, вроде, и живу.

– Ага, в бутылке, как мышь.

– Ты тоже, теперь здесь, крысеныш! Если до тебя до сих пор не дошло.

– Это ненадолго.

Взъярившийся было Ситра посмотрел на Радана с изумлением, а потом оглушительно расхохотался, показав клыки и кадык дну банки, которой они были накрыты. В этом смехе, будто возвратившемся из-под купола, Радан заметно приуныл, так что зверю даже сделалось жаль его, дурачка. Самую малость.

От реки, мимо которой они проходили, веяло не холодной прелой сыростью, а сухим терпким жаром.

– Как такое возможно? – не унимался Радан, не взывавший, однако, ни к кому конкретно.

– Еще что-нибудь спроси, и я тебя туда сброшу – сам все и распробуешь.

Радан не очень поверил в то, что этим и кончится, но немного обиделся и потому помолчал шагов шесть или восемь.

– Да ладно тебе, чего ты выделываешься?

– Хватит клювом щелкать – запоминай дорогу. Я тебя первый и последний раз провожаю.

– Какие все важные, с ума бы не сойти… Вот если бы ты оказался у меня дома, я бы тебе все рассказал и показал. И заброшенный завод, где в прошлом марте нашли человека с отверткой в шее, а в этом октябре – женщину без одежды. Такое место, знаешь, злое. Делай что хочешь – никто не узнает. Там ребята постарше, в основном, собираются, травы дунуть или водяры бахнуть да с девчонками позажигать, а мы на великах иногда катаемся, – Радан вдруг споткнулся и поправился, – катались… – затем продолжил обзорную экскурсию в тоннели уже ссыхающейся памяти, как будто от самого себя отгоняя прошедшее время. – И еще парк показал бы, где, типа, гуляют туберкулезники. Там ни одной тропинки нет. Все травой заросло по колено. А в июне вечером – просто смерть. Комары зажирают… И про тюрягу, где зэки из окон бросают записки, которые никто не читает. Они размокают под дождем, чернила стираются, а потом дворник сметает их все без разбора. Я как-то думал, что листья такие же письма сбрасывают. С размытыми чернилами. Немые.

– Ну так прочел бы.

– Что, листья?

– Письма.

– А… Не.

– Почему это?

– Не знаю, их ведь плохие люди пишут.

– Ты же сам еще вчера в Остроге сидел, – напомнил Ситра.

– Ну… я так понял, у вас нельзя камнями в эту банку, – Радан ткнул пальцем в Колпак, – швыряться, так что меня за дело сцапали. Я, типа, закон преступил.

– Какой сознательный, – змей неожиданно для себя и для человека взъерошил его спутанные волосы – Радан вздрогнул от холода, мигом лизнувшего позвоночник, и отстранился.

– Может, и не сознательный, но у Гоши отчим сидит. Он, на самом деле, плохой. Я знаю. Гоша его боится. Ходил, когда тот дома был, вечно в синяках, даже в больнице лежал. Свечку в церкви ему за упокой ставил. А тот еще живой.

Ситра странно усмехнулся, посмотрев в небо.

– Какое счастье, что мы не в твоем городе. Как ты вообще дожил до своих лет?

– Усилием воли, – буркнул Радан, готовый уже всерьез обидеться на все шаги до самого Костра, но Ситра почему-то смягчился и стал рассказывать.

– Это Огненная река была, исток ее – в Преисподней. На том берегу – Лес Мертвых, где нас хоронят. Говорят, корни деревьев, которые вырастают на змеиных костях, достигают Адского потолка. И Черт вешает на них колокольчики.

– Кто говорит?

– Те, кто спускались туда.

– А туда можно спуститься?

– Ну а как? Ты и сам должен был, нет?

– Мы только поглазели на дверь, – Радан поежился, вспоминая вчерашний день, который он как будто бы пережил только потому, что никак не ожидал, чем все закончится.

– Не переживай, успеешь еще насмотреться, – Ситра потер когтем под носом, а Радан подумал, что ничего более угрожающего в жизни не слышал.

– Для чего? Это вроде дело мертвых, а не живых.

– Про это у других спрашивай.

Они оба замолчали, вдали уже показался черный квадрат знакомого дома.

Радан представил Черта, каким его видел на картинке в сказке: невразумительное красноватое нечто с рогами развешивает золотые бубенцы, подпрыгивая до потолка.

– А зачем им там колокольчики?

Ситра не ответил.

Зверь и человек какое-то время шли в тоскливой тишине, Радан решил, что нужно что-то сказать, потому что вот-вот завершится их навязанное путешествие и, как предупредил змей, больше не сбудется, и вообще – нужно сказать хоть что-то.

– У нас тоже есть лес на старом кладбище. Целая чаща за сто лет наросла – Черт ногу сломит. Туда лучше не соваться. Никогда не знаешь – на кого напорешься. Летом на этом кладбище бездомные околачиваются. Не все из них благородные люди, да и приют хреновый, не располагает к любезности.

– Зато они живут как хотят.

– Да уж. Что это за свобода такая – жить на кладбище, как ворона? Оно давно заброшено. Ни тебе конфет, ни стопок, ни яиц, ни даже крупы ни в жизнь не дождаться. Все, кто их приносил когда-то, сами червей кормят.

– Можно же найти другое пристанище. Пока ты по эту сторону.

– Не когда гниешь заживо и смердишь, как труп.

– Свобода и у вас, видимо, дорого обходится? – сказал Ситра с легкой вопросительной интонацией, которой, может быть, желал выторговать для себя немного надежды.

– Да уж. Но вообще-то, когда сам воняешь – привыкаешь и не чувствуешь ничего, – Радан задрал руку и понюхал подмышку, все-таки он давненько по-настоящему не мылся. – Вот я уже немного воняю, а все равно живу там, где совсем не хочу.

На этот раз он не отпрянул, когда острые пальцы прошлись по волосам, а потом холодная ладонь чуть подтолкнула вперед, отвесив что-то вроде дружеской оплеухи.

– Парни у нас одного такого брезговали гонять. Правда, он жил в железном гараже во дворе у Жэки. Но обзывали его очень нехорошо и очень часто.

– А ты за него не вступился? – спросил зверь с улыбкой.

– Нет, – понуро ответил человек.

– И почему это ты, такой сознательный, такой справедливый, не вступился за того, чье преступление заключалось единственно в том, что он источал слишком много вони на единицу пространства? – Ситра сжал губы, которые плыли и плыли вширь, пока Радан смотрел в землю, с досады пиная золу.

– Не знаю, – пыльная горка взметнулась в воздух. – Может, решил, что он заслужил, а может, испугался, что меня самого прогонят.

– И зачем тебе такие друзья?

– Какие – такие? – Радан резко остановился.

– Злые, как шакалы. – Ситре пришлось обернуться, чтобы было кому ответить.

– А кто – не злой? Ты, что ли, добрый? Или эти придурки, что нас из дома забрали и пугают до смерти? Я – точно нет. Так кто – добрый?

– Ну ты и жук, – усмехнулся змей, подрезая всю торжественную серьезность, с какой взывал к нему человек. – Все, приплыли. Интервью закончилось.

Радан оглянулся вокруг. Они и правда приплыли во двор Костра, к самому крыльцу, на ступенях которого курила вчерашняя больная парочка, теперь разглядывавшая их с неприкрытым интересом.

– Чего уставился? – вернул Радан вчерашний вопрос змею покрупнее, с которым Ситра уже здоровался, приложив свою ладонь к чужой.

К Радану во всей полноте и даже сильнее вернулось чувство покинутости, чужеродности, которое он здесь поминутно испытывал и которое было чуть-чуть развеялось. Он с шумом выдохнул воздух в тщетной попытке выгнать вместе с ним и разочарование и уже вознамерился было пройти мимо всех с самым независимым видом, но его поймал вопрос приятеля Ситры, который вчера на него наехал:

– Это ваш, что ли?

– Ага, – признал Ситра.

– Больно бо́рзый.

– Да не то слово.

– Сам ты бо́рзый, – не выдержал Радан и тут же почувствовал жар под ногами.

– Умолкни, колдуля, а то еще ненароком воспламенишься.

Радан, уверенный в том, что чужой змей не осмелится всерьез навредить ему, по здравому размышлению рассудил, что ногами все же лучше не рисковать.

– Знаешь, у меня пересохло в горле от разговоров, так что радуйся! – дерзко выпалил Радан и немедленно скрылся в пустом проеме двери, от греха подальше.

– Забавная какая колдуля, – усмехнулся Тагдим.

– Есть такое, – согласился Ситра.

Имя

В коридорах Костра Радан встретил и вчерашних, и новых девочек, растянувшихся в шеренгу, точно длинная веревка с узлами. Юные ведьмы исчезали за высокими дверьми, за которыми зияла такая же чернота, как и в преддверии Преисподней. Сами девочки были веселы, скрываясь во мраке, не как вчера мальчики – в тоске, близкой к умопомешательству, а так, словно шли покупать мороженое.

Мороженое…

«Здесь такого, наверно, не водится», – с грустью подумал Радан и снова вспомнил о маме, которая часто приносила домой подтаявшее эскимо.

Как бы ей сообщить, что с ним все в порядке?

Радан попытался заглянуть в класс, где спрятались ведьмы, но мрак комнаты его не пустил. Послушник отошел от двери и стал бездумно вертеться в огромном коридоре, в углах которого собралось столько темноты, что он казался округлым, – впечатление усиливал высокий сводчатый потолок. На красной скамейке, с резной спинкой в человеческий рост, лежал вчерашний красивый парень – змей. Руки сложены на груди, глаза закрыты – Радан поежился. Удивительно, но в отличие от всех виденных им странных собратьев покоящегося зверя, этот был совершенно белым и почти во всем подобным человеку, тогда как остальные казались червлеными, словно старое серебро.

– Привет, – поздоровался Радан, глядя в перевернутое лицо.

– Привет, Рае.

– А как твое имя?

– Туль. Ты заблудился? – Змей открыл глаза, люки в бездонную синеву, и сел ровно посередине скамьи, закрыв спиной рисунок с выпуклыми деревьями. – У вас сейчас…

Закончить ему не позволил прыгнувший на них Гена, который резво и невежливо приветствовал одного Радана:

– Блин, какие здесь картинки зачетные! Правда, я себе руку обжег! – Он прижал пальцы к губам, но не замолчал. – Хотел потрогать, как это тут – все само собой вырисовывается, а они, блин, раскаленные! Прикинь? Ой, – Гена осекся, разглядев чужака. – Здоро́во!

– Здравствуй, Панир, – Туль не стал пожимать протянутую ему и еще блестевшую от слюны руку. Он чуть выгнулся в пояснице и, вскинув руки над головой, совсем как человек хрустнул позвонками, потом поднялся и молча отправился вглубь темного коридора.

Гена бесцеремонно плюхнулся на его место.

– Я что-то не то сказал?

Радан не ответил. Он смотрел на то, как зверь становился все темнее и темнее, пока не исчез в густых сумерках, и перевел взгляд на дверь, откуда все приходили: проем, совершенно прозрачный с внешней стороны, с внутренней – был заполнен густым черным дымом, дети появлялись из него, как из угольного тумана, и с каждым вновь пришедшим над входом вспыхивала алая планка причудливого и таинственного орнамента – всякий раз нового.

– Прикольно, – простодушно заявил Гена.

– Салют, – коротко бросил Эрик, явившийся из адского облака. – Чего это вы тут зависаете? Мне сказали, что нельзя опаздывать, я весь вспотел, пока дорогу нашел, а тут никто никуда не торопится. Интересные дела.

– Я не знаю, куда идти, – ответил Радан, глядя в коридор, проглотивший Туля, смутно сознавая, что змей бы им подсказал, что делать, если бы не фамильярность кое-кого.

– Я тоже, – поддержал кое-кто и достал из кармана булку, умяв в два укуса и никому даже не предложив – крошки градом посыпались ему на рубашку, в какой он был вчера.

Радан не успел спросить, Эрик его опередил:

– А что с твоей одеждой? У меня старую забрали.

Даже в полутьме было видно, как густо покраснел Гена.

– Ну… они немного не рассчитали, их рубашка мне не подошла. Я честно пытался влезть, но застрял и порвал рукав. То есть – оторвал. Вот. Пришлось так.

– Ясно, – синхронно выдохнули Радан и Эрик.

– Может, уже куда-нибудь выдвинемся? – предложил Эрик.

– Я только за! – поднялся Гена.

Радан промолчал, задумчиво изучая узкие коридоры, расходящиеся, как вены на запястьях.

– Только вот куда? – выкрикнул Гена, уже наполовину съеденный одним из ходов, в который он было рванул.

– Предлагаю разойтись и стучать в каждую дверь, – предложил Эрик и смело шагнул к ближайшей приземистой створке, куда войти можно было только порядком пригнувшись. Дверь оказалась закрыта и, пнув ее ногой, Эрик вызлился:

– Какая-то кроличья нора!

Так они постучали каждый по девять раз в запертые проемы, обнаружив тем самым, что в коридорах остались совсем одни.

– А остальные-то как узнали, куда идти? – поинтересовался Эрик и громко крикнул в пространство:

– Эй, есть здесь кто? Наро-о-од? Ау!

Радан скривился, смутно догадываясь, что орать здесь не стоит. И, действительно, через минуту к ним вышел вчерашний добряк (Мадгар) в простых красных штанах и черной рубашке с мелкими пуговицами, прошлепав босыми и отчего-то мокрыми (что он делал?) ступнями по полу.

– Почему вы не на уроках? – спросил колдун строгим голосом, который ему явно не давался.

– Знать бы еще, где эти уроки, – довольно грубо ответил Эрик.

Добряк зашил ему рот, ловко шевельнув пальцами, – Рае уже видел похожий жест перед тем, как из ниоткуда явился стакан с водой.

Пока Эрик хватал воздух носом, раздувая щеки и пытаясь раскрыть спаянные губы, колдун приказал:

– Следуйте за мной.

Перед алой дверью с черными коваными петлями и круглой чугунной ручкой Мадгар освободил Эрика.

– В следующий раз следи за тоном, с каким обращаешься к старшим!

– Ты как, порядок? Скажи что-нибудь, – попросил Радан, но Эрик лишь буркнул что-то, и они прошли в класс, к скамейкам, составленным вокруг пустоты, будто в зябкую ночь на улице у костра.

Дверь закрылась сама по себе.

Вчерашние товарищи по несчастью уже сидели на лавках, как курицы на жердях, выгибая спины и шеи и рассматривая вошедших. Один мальчик сдвинулся, и Радан, перешагнув через скамью, сел рядом с ним. Гене никто не спешил уступить, и он остался стоять за чужими спинами, оглядывая все с высоты. Быстро высмотрев лишний стул, он не растерялся и подтащил его к лавкам, одновременно вклинившись в круг и выступив из него, как камень в браслете. Эрик ворочал челюстью, вновь осваивая способность открывать рот, бормотал тихонько какие-то слова. Парень рядом с Раданом был спокоен, как забытая на подоконнике чашка чая, – его умиротворение особенно остро чувствовалось на фоне беспрестанно чешущихся пальцев справа (другой сосед нервничал до тихой дрожи, передающейся Радану по вибрирующей скамейке). Прямо перед ним сидя спал темно-русый паренек, прислонившись, как в автобусе, плечом к своему соседу, который читал что-то в очках, пронизанных красным светом. Двое рядом с ними, в одинаковых черных рубашках, сворачивали сигареты, а один, сидевший левее, с медальоном, сделанным из скорлупы какого-то ореха, и с длинными белыми волосами ниже плеч и вертел головой во все стороны.

Дверь открылась. За ней показался колдун – в черной рясе, с босыми ногами и красной нитью, пополам перерезавшей тело. Радан посмотрел на него и подумал, что одет тот был в точности как Радмин, но лицо и фигура его были крупнее и одутловатее, чем у наставника, и вообще он производил впечатление более строгого и холодного человека, и совсем ему не понравился.

– Мое имя Инар, – представился колдун, голос у него был сухой и надтреснутый, будто перед каждым словом колдуну следовало бы пить масло.

Все девять мальчиков смотрели исключительно на него. Инар почесал голову простым жестом, на плечо ему выпал редкий снег сухой перхоти.

Колдун глубоко вздохнул и начал так, что никто ему не поверил:

– Рад приветствовать вас.

Дальше, однако, он продолжил честнее:

– С этого дня вы приступаете к изучению темного искусства волшбы, овладеть которым смогут только самые упорные из вас, поскольку ни один колдун не получит силы, пока не родится змей. А до этого вам дальше, чем до прежнего дома, и потому, готовясь к главному часу, вы не будете терять времени зря и не останетесь беспомощными и слабыми.

Все сделали вид, что поняли. Кто-то, может, и правда понял, о чем этот безумный человек толкует, только не Радан.

– Начнем с азов.

Колдун потушил куцые свечи небрежным взмахом руки – комната словно выдохнула весь свет.

– Закройте глаза, – попросил Инар.

Все послушались.

– Почувствуйте, как струится кровь у вас в теле, как она гудит, разносимая ударами сердца к кончикам пальцев. Кровь – основа жизни. Основа ведовства. Кровь все помнит. Как и Вода. Наша с вами первая задача, научиться ее выпускать.

Радан вздрогнул, когда в пальцы лег холодный нож и, судя по вскрикам рядом, не ему одному.

– На счет три – сделайте надрез на левой ладони. Ра-аз…

Колдун произносил цифры медленно, паузы между «раз» и «два» казались бесконечными, но на счет «три» Радан все равно не успел рассечь руку – на него брызнуло чем-то теплым – нервный сосед слева явно не рассчитал: ни что собирается резать, ни насколько глубоко.

– Да Черт бы тебя побрал! – рявкнул Инар и выдернул, точно сорняк из земли, побледневшего мальчишку со скамьи за волосы. – Я сказал «надрез»! Что, по-твоему, значит «надрез»? «Надрез» – это «чуть-чуть». То есть – слегка. Рассечь. Кожу. Вот что это значит! А ты что сделал? Ты же себя вспорол, дурак!

Дверь открылась, и в сумеречном свете лицо дурака было бледнее утренней луны.

Колдун сплюнул через левое плечо и постучал три раза по дереву, впихнув плачущего ребенка в руки вынырнувшего из ниоткуда Туля.

– Помоги этому болвану, пусть Тира его поправит и вернет поскорее!

Затем обратился к классу:

– Без него бессмысленно продолжать, – и принялся зажигать свечи длинной лучиной.

Комната наполнилась золотым светом, в котором Радан увидел, как многие крутят серебряные ножи в целых руках, но некоторые – светловолосый парень с орехом и расслабленный сосед Радана – прижимали ладони к губам, высасывая свежую кровь, их зубы, губы и шеи обливались алым.

– Так, стоп!

Инар стукнул мальчика рядом с Рае по аккуратно зачесанной макушке, и тот неохотно отнял от лица руку.

– Ты тоже завязывай, – колдун ткнул пальцем в парня, сидевшего в отдалении. – Запомните раз и навсегда: кровь можно пить только в особых случаях. Особенно чужую. Привыкать к ней нельзя, сами не заметите – как превратитесь в упырей. Это жалкий народ, никому не желаю. Второе – слушайте то, что я говорю, и будьте предельно исполнительны. Грань между стараться и перестараться, как вы сегодня имели несчастье убедиться, чрезвычайно тонка. Впредь – только стараемся. И еще… – Инар отошел к столу, порылся в ящиках, вытащил на стол книгу (страницы сами собой перелистнулись, распавшись где-то в середине) и послал ее в полет к лицу парня, продолжавшего пить свою кровь.

– Не понимаешь человеческих слов? Так выглядят упыри. Нравится?

Книга обошла всех по очереди, показав раздувшийся синий труп с раззявленным ртом, вываленным языком и выпученными глазами, по огромному животу которого текли пурпурные реки багровой грязи. К горлу Радана подкатила жженая тошнота. Раньше он часто высасывал кровь из маленьких порезов, но сейчас сама мысль о том, чтобы еще хоть когда-нибудь поднести палец к губам…

– Колдуны очень подвержены этой напасти, кровь влияет на нас, как дурман на людей. Последствия этого влияния, как вы видите, неутешительны. Своя – в меньшей степени, чужая – в большей, – кровь наполняет нас безудержной радостью, маковым соком, и, зачарованные, мы идем на ее зов, как лунатики на отраженный свет. Однако предупреждаю: с упырями разговор короткий. Их ждет безумие и смерть. Это понятно?

Все кивнули.

– Хорошо.

В комнате возникли Туль и мальчик с порезом (к которому, после несчастного случая, намертво прилепилась кличка «Самоубийца»). Рука у него была плотно перебинтована, сам он стоял бледный, как моль, но Инару не было до этого никакого дела. Самоубийца тяжело опустился на свое место рядом с Раданом, который попытался ему помочь, но лишь неловко придержал за здоровую руку. Все оживились, почувствовав, что круг снова замкнулся.

Инар повторил:

– Хорошо.

И сразу потухли свечи, закрылись глаза, и на каждой левой ладони появилась алая полоса.

– Хорошо.

Слово это было частью гипноза. Оно успокаивало и поощряло, подсказывая, что все происходит так, как должно.

– Теперь немного познакомимся. Возьмитесь за руки.

Восемнадцать ладоней сомкнулись в кромешной тьме, рисуя перекрещенными руками звезду.

– Называйте свои имена.

Странно, но с прикосновением к рукам других учеников (к горячей и сильной слева и ледяной и дрожащей справа), внутри Радана что-то щелкнуло и оборвалось – как будто имя, данное ему при рождении, отстригли от него ножницами, как бирку, и оно, тяжелое и уже ненужное, провалилось на дно черноты, где и растаяло.

Когда пришла его очередь представиться, Радан сказал:

– Рае.

Встреча

Следующими после кровавой мессы значились занятия языком, которые показались Рае заунывными до смертельной скуки. Класс, где они проходили, был просторным и светлым. Длинные узкие окна без стекол вытягивались сияющими частыми полосами от пола до потолка, между ними, на тонких колоннах, оштукатуренных глиной, чернели выведенные углем и когтями разноязыкие слова, глядевшие на все также непостижимо и безразлично, как и нанесенные повсюду орнаменты.

Рае вспомнил изрисованные стены подъезда, в котором они с друзьями часто собирались дома: короткие имена и клички сменялись похабными рисунками и надписями, и не было ни в тех, ни в других никакого смысла, лишь злость Саниной матери, заставлявшей сына отмывать эти стены с занудной периодичностью.

Рае стоял позади всех, подле самой высокой скамьи, как первый человек на вершине мира. Вниз – подобно кольцам трахеи – амфитеатром спускались скамьи-полукружья, на которые нанизывались, точно редкие зубы на гладкие челюсти, прибывавшие ученики. Первый ряд занимали колдуны, осторожно осматривающие класс и деревянные доски для письма, разложенные точно под левую руку – кто-то поднимал такую дощечку и вертел в руках, кто-то водружал себе на колени, а кто-то стучал ей по голове соседа.

Следом за колдунами расселись провидцы. Мертвые глаза их были белее комков снега. При этом «слепой» парень с оттопыренными ушами вполне зряче и списывал у соседа, судорожно заглядывая то в свою, то в чужую тетрадь из кожи. Четверо других белоглазых ребят учились жонглировать румяными яблоками, те падали, а провидцы без конца подскакивали за ними и вновь подкидывали. Еще двое провидцев гоняли ножики между растопыренных на деревянных досках пальцев, волшебным образом попадая в пустоту между ними. Радан долго не мог оторваться от странного аттракциона, в котором дети с невидящими глазами орудовали ножами с проворством бывалых мясников. Восьмой в их группе выкладывал карты, а девятый рассматривал кровавые отпечатки от куска мяса, который ронял на лист с разной высоты. С черных рогов, похожих на голые ветви осеннего дерева, за игрой следил ворон, сиявший ярче, чем мокрый уголь. В конце концов, терпение птицы было вознаграждено – кусок обескровленной плоти полетел прицельно к рогам. Схватив его на лету, ворон выпорхнул в просторную щель между колонн.

Третий ряд занимали змеи, жившие какой-то особенной непонятной жизнью: они макали пальцы в огарки свечей, держали над ними ладони, тыкали пылающими фитилями в лица друг друга, перебрасывались горящими бумажными комками или сонно лежали друг на друге. И только Ситра спокойно читал, вытянув руки, как две линейки, да Тагдим рядом с ним ковырял скамью когтем.

Сбоку, отдельно от остальных, шумели ведьмы, наперебой рассказывая друг другу нечто такое же важное, как и бессмысленное. Весь класс походил на озеро, в котором болталось четыре ладьи без весел, и в каждой сидела команда, не понимавшая ни языка, ни облика своих товарищей по странному и бестолковому то ли путешествию, то ли соревнованию, в котором их всех принудили участвовать.

Вошла женщина, красивая, как ведьма, и такая же оживленная. Ее пухлые губы выбрасывали слова с нечеловеческой скоростью, из-за чего серебряные точки слюны выстреливали у нее изо рта, обгоняя отдельные словосочетания. Волосы Митры («Мое имя Митра, и с этого дня мы с вами приступаем к изучению языков мира») были темными и блестящими, как перья на шее воронов, тонкая витая прядь прилегала к правому виску, словно хмельная лоза, все время покачиваясь, так что хотелось ее куда-нибудь подевать.

И это все, что Рае вынес с урока.

После объявили благословенное время обеда, и все отправились в трапезную, расположенную в приделе с южной стороны Костра. В центре ее покоилась огромная подкова деревянного стола на тонких ножках, изрезанных сменявшими друг друга поколениями обедавших. Стол обтекала скамья. Над обоими сооружениями зияло круглое отверстие в крыше, выполнявшее роль окна и люстры.

Солнце стояло в зените, освещая дымящиеся глиняные горшки, одуряюще кисло пахнущие свежими щами, рябые фарфоровые миски, полные белоснежной сметаны, тяжелые глубокие серебряные ложки, куски грубого серого хлеба с творожным рассыпчатым сыром на расшитых льняных салфетках, крошечные расписные чашки без ручек, внутри которых парил настой (клевер, ромашка и нечто просто зеленое), ко всему этому прилагался темный горчичный мед, разлитый в изукрашенные медные плошки.

Первым доверчиво накинулся на еду и все свое съел Панир. Он же первым вывернул содержимое переполненного желудка в полутемном подвале на анатомии, в присутствии трупа, синевшего ровно по центру. Вслед за Паниром расстались с обедом еще семь учеников, и только один из них, Тримул – который ничего не ел в трапезной, но по дороге туда (Рае видел) украдкой сосал свою кровь из пальца, – вился кругами вокруг мертвеца и даже лизнул того в ухо, когда Кощей (их жуткий костлявый преподаватель, наружностью мало чем отличавшийся от покойника) отвернулся достать платок, чтобы заслонить крючковатый нос от кислого запаха рвоты.

Потом голодные и опустошенные Рае с Тжумом сидели на верхних ступенях крыльца, вглядываясь в светлые дали и невозмутимо парящие небеса и царапали пересохшее горло дымом одной на двоих сигареты. Им пришлось перейти в режим строгой экономии, потому что:

– Я пока не въехал, где тут можно разжиться куревом.

Панир ссутулился на ступеньке ниже и тормошил пальцами края ранки на вздутом всхолмье ладони.

– Оставь в покое, еще занесешь какую-нибудь заразу, – попросил Рае, и Панир покорно разъединил беспокойные руки.

Тжум в последний раз глубоко затянулся (кончик сигареты надсадно затрещал, безуспешно сражаясь с фатальной силой человеческих легких), выдохнул долгую струю белого дыма и стречком отправил фильтр по короткой дуге.

– Мда… – загадочно произнес Тжум чуть погодя.

Мимо тянулись низкие облака и довольные девочки (чем они там занимались – анекдоты рассказывали?), безразличные змеи и спокойные провидцы – все они разбредались кто куда, по своим делам, отпущенные в свободное время, как в плавание.

Дома Рае отказался от ужина и залез в закуток под латунную лейку душа, вмурованную в низкий потолок над ним, откуда сама по себе полилась вода идеальной температуры. Рае, как никогда прежде, тщательно мылся, натираясь до красноты грубой мочалкой и пеной зольного щелока, а потом сполз по гладкой холодной стене на глиняное дно, где долго сидел под струями воды и, закрыв глаза, слушал подложный дождь.

В дверь постучали.

– Родной, у тебя все нормально? – обеспокоенно поинтересовалась Танра.

Рае не знал, как лучше ответить:

– Да. Я сейчас.

Когда он вышел, завернувшись в стеганный мелким квадратом халат, ведьма потрогала его лоб рукой.

– Ты не заболел?

– Нет, просто устал, – в целом, не соврал Рае, поднялся к себе, повалился в постель и заснул.

Ему, как живой, привиделся восставший мертвец с распоротым животом, края зияющей раны шевелились, точно губы, и откуда-то из глубины зловонного нутра приходил один и тот же вопрос:

– За что вы так со мной? Скажи мне, за что?

Послушник, зажатый жутким трупом в самый темный угол тесной могилы, задыхался от удушающе сладкого смрада и только мотал головой, бормоча: «Я не знаю, не знаю, не знаю».

Рае резко открыл глаза и, чувствуя волну удушающей тошноты, едва успел добежать до таза, куда его вывернуло желчью. Он долго сидел на полу, унимая дрожь в теле и пережидая слабость, смотрел в темноту, танцующую в отблесках Огненной реки. Постепенно сердце его успокоилось, отступая от края ребер, как от края обрыва. Он медленно потянулся вверх, призывая на помощь ладонь и стену, а, поднявшись, прополоскал рот, сделал несколько глотков воды, вытер губы плотным рукавом халата и вышел за дверь. В коридоре он тихо (одновременно боясь и надеясь разбудить змея) постучал в комнату Ситры. Никто ему не ответил. Рае повернул ручку. Дверь скрипнула, но внутри никто не пошевелился: спальня оказалась пустой, как какой-нибудь лунный кратер. Он не смог рассмотреть этой пустоты (в норе змея не было окна), но остро ее почуял, так остро, что захотелось выть.

Рае вернулся к себе и переоделся, заодно забрав отвратительный таз, содержимое которого слил в унитаз, а саму посудину ополоснул в раковине и оставил, прислонив в уголке.

Он сидел на крыльце, мечтая о сигарете, и смотрел вдаль, мечтая о свободе. Луна светила сквозь Колпак, как фонарь, – ярким широким лучом, будто отмеренным по линейке, в украденном сиянии которого все тени вытянулись, все контуры засеребрились, все тайны ожили, а печали сгустились. Река вдали горела белым, как будто тоже похищенным пламенем, с мелкими вкраплениями тонких стежков синего – Рае двинулся к ней.

Сухая надтреснутая земля царапала ноги и не давала спешить. Покров золы возле берегов был таким тонким, словно кто-то случайно просыпал муку. Опытным путем (то подступая к краю, то отступая от него) Рае вычислил, что нельзя находиться на расстоянии вытянутой руки от берега: жар от огня был просто невыносим, зато при незначительном увеличении расстояния (всего лишь на две вытянутые руки) от вздыбленного сияния исходило успокаивающее тепло, странно похожее на доброту.

Рае побрел дальше, вглядываясь в пламенное течение, в прыгающей кардиограмме которого вдруг заметил кого-то на той стороне света. Этот кто-то, одетый во все белое, двигался чуть впереди Рае, почти синхронно с ним, мерцая в языках пламени.

– Эй! – выкрикнул Рае, удивившись собственной дерзости, но ему вдруг страшно понадобилось привлечь внимание того, кто, казалось, был сшит из этого таинственного и неуловимого лунного света.

– Привет, – добавил послушник, не придумав ничего лучше.

Человек остановился и посмотрел на Рае сквозь завесу пламени. Река расступилась, образовав прореху для взявшегося из ниоткуда и бесшумно опустившегося на нее моста, сложившегося из стальных пластин, переливавшихся на свету, подобно клинкам. Человек на том берегу чуть склонил голову к плечу – Рае секунду помедлил, а после спокойно шагнул к тому, кто его как будто бы ждал.

Вблизи странный человек был как упавшая на землю звезда. Внутри все сжалось от потрясения его красотой, а сам Рае словно уменьшился. Он заворожено смотрел на чужое лицо, однако ошеломление, которое то производило, не давало его осмыслить – красота человека, на которую больно было смотреть, вдруг вся разбежалась, раздвоилась, рассыпалась. Глаза. Нос. Скулы. Секунды все это существовало отдельно друг от друга. Рае отвел взгляд, и тут же освободился от притяжения, словно ударился об это диковинное лицо, как волна об утес.

– Что ты здесь делаешь в такой час?

Чужой голос не был строгим – спокойный и низкий, он обволакивал все вокруг, как свет Огненной реки, он заполз в Рае, как туман, как сумрак, как свет.

– Не спится. А ты что здесь делаешь?

Рае посмотрел на ноги человека (понимание того, кто перед ним, никак не приходило в голову), из-под незапятнанного золой белоснежного подола таинственно выступали две тонкие длинные ступни, ногти на бледных пальцах были смущающе темными, точно церковный кагор или зерна граната на маминых бусах, а на левой щиколотке, под самой косточкой, мягко подрагивала тонкая серебряная цепочка, которую захотелось потрогать. Стыд этого желания подпалил Рае щеки, и он горячо покраснел, тут же уткнувшись взглядом в свои грязные лапы.

Боже, ну и чернота.

– Ты живешь в Лесу? На кладбище?

– Нет.

– Просто гуляешь здесь?

– Вроде того.

– Зачем?

– Они зовут меня.

– Кто?

– Мертвые.

– Что ты можешь сделать для них?

– Услышать.

– И что они говорят?

– Разное.

– А вот этот? – Рае даже обрадовался возможности пошевелиться и показал на дерево сразу за спиной человека.

– Я не выдаю чужих тайн.

– А ты не выдумываешь? – поинтересовался Рае.

Все-таки не смотреть на красоту было гораздо легче, чем смотреть на нее – тогда колдовское очарование как бы отступало на шаг, и этого крошечного расстояния хватало, чтобы не чувствовать исходящей от нее силы, вдали от которой уже можно было верить существу, ею обладавшему, не так безоговорочно.

– Интересно, зачем мне это?

– Не знаю, здесь все словно сговорились.

– Люди никогда не сговариваются, – рассмеялся человек.

Смех его не был легким, радостным или грубым, как смех простых смертных, но был таким же звенящим, таинственным и неуловимым, как мерцание созвездий.

– Только в общей беде, – продолжил он. – Когда же она отступает, люди вновь никого, кроме самих себя, не желают слушать. Общая беда была здесь давно, так давно, что все забыли о ней, а новая только сгущается. Там – за горизонтом. Она еще не родилась.

– Ты говоришь загадками. Я не понимаю. Они также с тобой разговаривают? Можно? – Рае попросился к деревьям, и человек отступил в сторону.

Рае дотронулся ладонью до гладкого и холодного, как будто отлитого из черного янтаря, ствола, у которого не было коры.

– Я ничего не слышу. От него просто грустно делается. Словно он выедает что-то внутри.

– Сердце. Они очень любят сердца. Особенно, ваши.

– Наши?

– Возвращайся домой.

– Домой? – Рае отдернул руку от дерева и повернулся к человеку, словно тот говорил о его прежнем, потерянном доме.

Нужно бы спросить его, как туда попасть, но вдруг он ответит.

– Тебе пора, – сказал человек.

– Спасибо, – попрощался Рае, которому хотелось что-то оставить на память о себе, что-то такое же невесомое, как свет.

– За что? – искренне удивился человек.

Рае пожал плечом, не находя нужных слов. Тогда человек протянул ему маленький оберег из морской раковины на темном кожаном шнурке.

– Возьми это.

– Для чего?

– Для сна. Только не увлекайся. Здесь ничем нельзя увлекаться, иначе пропадешь.

Рае протянул руку, рассматривая причудливую, оглаженную соленой водой поверхность амулета с тонкими ранками символов, которыми был усыпан каждый его миллиметр.

– Но как ты будешь спать без него?

Он хотел было вернуть подарок и даже вытянул руку, шнурок повис над пропастью, но мост начал рушится, и Рае отпрыгнул на шаг, а потом еще на один, пока не оказался на противоположном берегу.

– Как младенец, – сказал человек, но Рае его не расслышал.

Белый огонь в реке вспыхнул, отгородив их друг от друга, и резко набрал цвет, пришедший из глубины и окрасивший пламя кровью. Горизонт просиял, приподняв темный купол ночи, и солнце-язык высунулось из приоткрывшейся пасти.

Прогул

Рае только одному удивлялся, почему не спросил, как зовут человека, вручившего ему столь тревожный дар? Он сжимал в кулаке заветную раковину, как будто напевавшую тихую мелодию, которую можно услышать лишь кожей, впитав ее через поры.

Никто не заметил его ночного отсутствия: и Танра, и Радмин одинаково возмущенно уставились на послушника, явившегося вовсе не оттуда, откуда ему надлежало явиться.

– Ты где был? – строго спросил Радмин, вдруг до него снизошедший.

– Гулял, – пробурчал Рае и спокойно уселся за стол, чувствуя себя в полном праве распоряжаться ничтожным своим: сном и пищей.

Наставник буравил его взглядом, в то время как послушник предпочел не смотреть на колдуна и не разговаривать с ним, а занять рот чем-то более важным – он потянулся к еще дымящейся золотой лепешке. Но Танра щелкнула его ладонью по пальцам.

– Сначала каша!

– Фу, гадость, – Рае обиженно отдернул руку.

– Ну тогда – голод.

Желудок жалобно пропищал и прилип к позвоночнику, испрашивая у того защиты и понимания. Рае отослал в пустое нутро телеграмму из кислой слюны и принялся тоскливо проворачивать ложку в разваренных желтых крупицах, но, отправив пшено в рот, очень приободрился: либо стряпня Танры сказочно хороша, либо Рае недооценил свой голод. Мама вот совсем не умела готовить. Каши у нее, из чего бы она не варила их, вечно слипались в склизкие комочки, по вкусу и консистенции напоминавшие теплых слизней, а деревянные пироги, испеченные не с точным соблюдением рецепта, но по велению души, стучали о столешницу не хуже тарелок. Он отложил ложку, почувствовав, что своим восторгом перед чужой стряпней предает маму: продает – за кусок, проедает – как крыса.

– Так не нравится каша? Ну ешь тогда хлеб, что с тобой сделаешь? – смирилась Танра.

Радан отодвинул тарелку и, поднявшись из-за стола, собрался было уйти к себе, немало удивив – второй раз за утро – своих надзирателей, но внезапно спросил:

– Я могу увидеть маму?

– Ты ее еще помнишь? – искренне огорчилась Танра, всплеснула руками и почти упала на стул.

Радмин нахмурился, глаза его сузились, словно колдун поменял сверло во внутреннем буре на более тонкое.

– Ответь мне! – потребовал Радан у наставника.

– Даже если ты помнишь ее, что весьма странно, она не помнит тебя, – сообщил колдун.

– Ты врешь! – вскипел Радан, испугавшись, что это правда.

– Успокойся, Рае. Я надеялся, что мы все решили.

– Радан, мое имя Радан! – твердо выговорил послушник и ударил ладонями по столешнице – стаканы и Танра синхронно вздрогнули.

Наставник смерил его странным взглядом, в котором понятно считывалась лишь раздражительная досада.

Танра потянулась к Рае – ее бледные руки, как змеи, поползли к нему по расшитой скатерти.

– Послушай… – попросила она, но Радан не желал ничего слушать и выскочил из-за стола на улицу. Проветриться. Туда, где ветра не было никогда.

У Рае путались мысли, воспоминания то приходили к нему, то бежали прочь, он поминутно оказывался то весь переполнен ими, то совершенно опустошен. Он шел и шел куда-то, глядя себе под ноги, разбивая пепельный налет, оставляя на седой земле темные следы.

На границе Пустоши послушник остановился. Солнце поднялось над горизонтом градусов на тридцать, освещая и подкрашивая нежной акварелью светлую воду, собранную в каменистый карьер, точно в огромную чашу. Ни единой травинки, ни единого деревца не было возле него, только редкие темные валуны у гладкого берега. Волны набегали одна на другую, перебирая тощие ребрышки, как пальцы – уголки страниц.

Рае уселся в золу – серебряная пыльца голубиными крыльями взвилась подле него и опала, вместе с ней затих и гнев.

Вода всегда успокаивала его. Он мог бесконечно долго сидеть вот так и порой засыпал, пока друзья прыгали в реку с обрыва или друг с друга, стоя по плечи в воде, – беспечный хохот и белые брызги летели во все стороны. Радан смотрел на своих товарищей с берега, мокрый, покрытый сонмом мельчайших мурашек, усталый, ленивый, кутаясь в одно на всех большое полотенце, рыжее и тяжелое, как будто выкроенное из света грустного солнца, сползавшего за горизонт.

Воспоминание это ушло так же внезапно, как и налетело, – светлой тенью от птицы, мелькнувшей в небе.

Голос прогнал его.

– Тебе сейчас попадет за прогул.

Рае поежился, желая прорасти в землю до самого Ада. Дин-дон.

– Привет, Туль, – сказал он, и зверь невесело улыбнулся.

Они оба долго молчали, вдали беззвучно дрожали волны, мерцая серебристыми хребтами.

– А ты можешь меня не найти? – Рае повернул голову к змею, посмотрел на него снизу вверх, отметив, что подбородок у того острый, как кусок льда.

– В Пустоши? Нет. – Змей опустил глаза и почесал кончик носа острым коготком.

– А где можешь?

– В каком-нибудь другом месте.

– У-у, – промычал Рае, отвернувшись, и положил подбородок на согнутые колени.

– Тебе нужно вернуться.

– Зачем? Чтобы меня наказали?

– Чтобы тебя учили. Вместе со всеми.

– И чему мне учиться здесь? Я, кажется, не стану ни летчиком, ни пожарным, ни космонавтом, – жаловался послушник, а зверь слабо улыбался в ответ.

– Я тоже. А какая-нибудь немая девочка не станет оперной дивой, и мальчик с плоскостопием – олимпийским чемпионом по прыжкам в длину. Ничего не поделаешь. Станешь кем-то другим.

– А если я мечтаю стать… – Рае задумался, – да хоть археологом?

– Спустишься в Ад – попроси совочек.

Послушник зло глянул на змея, который – что, издевается над ним? Но Туль был совершенно серьезен. Он смотрел сквозь стекло Колпака, думая о чем-то своем – далекий, как сияющий парус на кромке моря. Когти на его пальцах, подсвеченные розовым солнцем, жили отдельной жизнью, подрагивая в воздухе, как будто перебирали невидимые струны.

– А что тебе будет, если ты меня не найдешь? – спросил человек.

Змей усмехнулся.

– Мне? Ничего.

– А мне? – Рае нахмурился, подозревая, что ответ ему не понравится.

– Не знаю… – Туль положил ладони себе на шею и запрокинул голову назад. – Ты прогулял волшбу. Инар очень строг. Так что не жди ничего хорошего. Торн твоего отсутствия даже не заметил бы, только опоздание, но сейчас ты им нужен. Без тебя ничего не получится. Ты – часть круга.

– А если ты солжешь им, что не нашел меня?

– Ты здесь всего третий день. Скоро станет легче. Все забудется.

– Но я не хочу ничего забывать, это моя жизнь вообще-то! Ты бы вот хотел забыть свою жизнь? – Рае резко поднялся, лицо его пылало тем же праведным гневом, каким пылало раннее солнце.

– Здесь есть только одно место, где ты мог бы спрятаться. Ненадолго. Но сейчас для этого неподходящее время.

– А я хочу спрятаться сейчас и навсегда! Какое мне дело до того, что будет потом? Потом мне, может быть, станет уже ничего не нужно. И что вообще такое – подходящее время? – выкрикнул Рае, отряхиваясь: зола пропитала его, как вода.

– Ты и так будешь ночевать сегодня в Остроге. Если уйдешь – поселишься там на неопределенный срок.

– Какая разница! Где здесь жить?

– Разница есть, уж поверь, – Туль вздохнул и спрятал руки в карманы.

– Вот у нас про такое говорят: «Хрен редьки не слаще».

– Они не будут тебя кормить.

– Напугал.

– Ты когда-нибудь голодал? – Туль посмотрел на послушника, как на несмышленого вороненка, который клюет красную тряпку, путая ее с мясом.

– Подумаешь, – буркнул Рае, но отвел глаза.

– Ну и не отмахивайся тогда так беспечно.

Змей вытащил из кармана две тонкие папироски.

– Будешь? – предложил он.

Рае примирительно вытянул руку, принимая угощение, но затянулся глубже, чем следовало: голову повело, и он приложил ладонь ко лбу, удерживая головокружение внутри черепа.

– Я сосчитаю до трех, и мы прыгнем.

– Куда?

– Не отвлекайся. Задержи дыхание, понял? И старайся там не вдыхать.

– Где?

– Готов?

– Нет, конечно! К чему?

– Раз. Два. Три.

Ощущение было пугающим и странным. Все существо Рае вздрогнуло, кости и органы внутри него протряхнуло, как перья в подушке. На секунду ему показалось, что он расстанется с легкими, так они сжались. Страшно захотелось вдохнуть, но Рае помнил, что нельзя этого делать, и не только потому, что Туль запретил ему, но и потому что он сам боялся: белый туман за одно короткое мгновение, что они провели в Пустоте, облепил послушника целиком, так что зачесалась вся кожа. Он не успел ничего понять, как тут же вынырнул рядом с классом и шумно вдохнул. Воздух коридоров Костра показался ему самым сладким на свете. Рае провел рукой по лицу – щеки и ладони стали настолько гладкими, как будто с них сняли кожу.

– Людей она стирает быстрее всего, – сказал Туль, коснувшись плеча Рае.

– Кто? – вздрогнул послушник.

– Пустота.

– А…

Рае все еще задумчиво гладил непривычно нежными ладонями непривычно нежные локти, запустив руки под рукава. Ему вдруг стало очень холодно, он поежился, потом решился и постучал в класс – дверь открылась, подвластная колдовской силе. В темноте, освещенной церковным светом, все сидели, словно погруженные в искусственный сон, головы учеников клонились к полу, тихие, как увядшие розы. Инар мирно работал у себя за столом и перебирал исписанные листы плесневелых пергаментов.

Рае переступил порог класса, и колдун поднял на него темные страшные глаза, поглядев так строго, словно само по себе это должно стать наказанием. В животе противно похолодело.

– Явился, – обронил Инар, возвращаясь к листам. – Иди к остальным.

Рае аккуратно сел на свое место, боясь потревожить спящих, отметив, что Панир больше не выделялся из круга, как какой-нибудь бедный родственник, и ему нашлось место на скамье вместе со всеми. Спину пронзило острой, словно удар хлыста болью, – теплые струйки хлынули разом из нескольких вскрывшихся ран. От неожиданности Рае едва не свалился со скамьи, но тело тут же сковало обручами силы, которой он не имел власти сопротивляться, именно эта сила удерживала его, как кадка удерживает растущее дерево.

– Это твоя порция на сегодня. Еще раз заставишь ждать себя – так легко не отделаешься.

Инар поднялся со своего места, величественный и зловещий, как монах-чернокнижник, – ученики зашевелились, и Рае чуть отпустило. Он поддался чувству ложного облегчения и обессиленно сгорбился, но тут же распрямился: кожа натянулась, раскупорив раны, и боль по новой отпечаталась на спине. Холодный пот облепил тело послушника, смешавшись с тонкими кровавыми ручейками.

Панир подошел к нему и помог подняться:

– Хватайся за меня, – Рае схватился, но как только вытянулся – застыл, пережидая, когда спина перестанет гореть так, будто ему оторвали крылья.

Чуть привыкнув, он сделал пробный шаг в сторону выхода, потом еще один и еще, но сразу за дверью приник к стене, не желая более никогда двигаться. Панир отступил от него, Тжум молча смотрел, скривив губы, а Тримул жутко обнюхал.

– Ты умом повредился? – взъелся Тжум, Тримул ему не ответил, но глянул недобро.

Маленькие светлые радужки бледных глаз спрятались под черными щитами расширившихся зрачков, и по всему тощему тельцу послушника прокатилась противная липкая судорога. И Рае, и Панир, и Тжум разделили поровну кошмарное ощущение, будто Тримул непременно вцепился бы кому-нибудь из них в глотку – выглядел и дышал тот подозрительно, не как человек – если бы Инар не разогнал всех.

– А мы не должны рассказать кому-нибудь, что этот маньяк дозрел? – спросил Панир как будто у стен.

– Кому рассказать? – Тжум кивнул в пустой коридор. – Я бы предпочел в течение всей оставшейся жизни иметь счастье не беседовать с нашим ненаглядным преподавателем даже о погоде.

Рае, кряхтя, отлип от стены.

– Вы бы шли, что ли, а то опоздаете.

– Да, ты прав, под такой вожжей резонно ускориться, – согласился Панир и пристроился подсобить Рае, но тот не позволил помочь себе, и все трое побрели отдельно друг от друга в сторону туалета.

Здешняя уборная была сильно вытянута и напоминала трубу – кирпичные стены скруглялись под потолком. По правую руку располагались три кабинки с медными дверьми (на петлях и ручках то тут, то там красовались зеленые росчерки окиси), по левую – длинная раковина из обожженной глины, внутри которой темнело сливное отверстие, травящее неясной вонью. К стене над раковиной крепились, точно короны, три медных умывальника, чтобы высвободить из них воду, следовало поднять тонкий штырь, впечатав его внутрь, как гвоздь. Вместо зеркал тускнели три латунные пластины, исцарапанные разноязыкой похабщиной, а между ними чуть теплились три лампы. Панир выкрутил у одной фитиль, и света стало чуть больше.

– Снимай, – велел он Рае, указав на рубашку, тот попытался вывернуться из нее, но тут же отказался от этой идеи.

Панир осторожно приподнял кровавый занавес и жестоко диагностировал:

– Ну и жуть.

– Что там? – испуганно спросил Рае, но теперь ему ответил Тжум:

– Пять, шесть… тут у тебя девять полос. Очень ровных. Как по линейке. Что называется, садист – аккуратист.

Панир достал из кармана тонкий платок.

– Ты сюда сморкаешься? – скривился Тжум, созерцая комок ткани, зажатый в пухлой руке.

– Нет, конечно, что ты мелешь?

– То есть – сегодня – ты сюда не сморкался?

– Он – чистый! Я его вообще не трогал, случайно нашел в этих штанах, которые мне дали.

– Слушайте оба. Идите уже, а? Пожалуйста, – попросил Рае и облизал пересохшие губы.

– Погоди, – Панир смочил платок и провел им по верхней царапине очень нежно, но Рае так взвыл, что Панир замер с тряпкой в руке, а Тжум схватился за голову.

От спины Рае побежал дымок, а по щекам покатились слезы.

– Боже, что это за хрень такая? Вот же гад! – возмущались оба послушника.

Рае закрыл пылающую спину рубашкой, предложив остальным:

– Свалите люди, Бога ради!

Панир выбежал в коридор и заорал:

– Кто-нибудь! Кто-нибудь!

– Нам не просто кто-нибудь нужен, – пробурчал Тжум, пока Панир вопил за болтавшейся дверью, – а кто-нибудь нормальный! Есть здесь нормальные люди? Даже интересно. Чую, всех нас тут распишут под хохлому…

Рае ничего не ответил, и лишь входная дверь жалобно и жутко стонала, болтаясь на петлях.

Туда-сюда. Туда-сюда.

От дальней кабинки послышался тонкий протяжный звук, как будто кто-то провел смычком по ржавой струне, – дверь прижалась к стене и затихла, а за ней нарисовался белоглазый мальчик с длинными руками, торчащими из-под бахромы надорванных рукавов, волосы его вились, как спирали, а на указательном пальце левой ноги поблескивало золотое кольцо. Послушники уставились на него, как на экспонат. Рае даже забыл на секунду о боли.

– Вообще-то, невежливо так на людей таращиться, – заметил мальчик и отправил толстенную книгу, которую держал в руках, к себе подмышку, отчего плечо его криво приподнялось. – И не советую промывать колдовские раны водой, это верный способ получить еще и ожог. Приложи лучше подорожник или сок мяты.

– А растут они у тебя в причинном месте? – недружелюбно поинтересовался Тжум. – Потому что лично я, не видел здесь ни одной травинки нигде.

Провидец глядел на них своими пустыми глазами, и Рае подумал, что считать с этих глаз, как с белого листа, ничего нельзя.

«Слепой» протянул Рае руку и представился:

– Я Крола. Приятно познакомиться, друг, – Рае опешил от такого обращения, но, помедлив немного, протянул руку в знак солидарности.

Здоровались здесь не так, как дома, а каким-то замысловатым неловким жестом: ладонь в ладонь.

– Блуэ, из туалета вышел и рук не помыл, – снова сморщился Тжум.

– Я пока вас ждал – читал, а потом слушал, интересно было, что вы учудите, я ведь не все вижу, – улыбнулся Крола, затем порылся в кармане и протянул Рае темный пузырек. – Держи, станет легче.

В момент передачи снадобья из рук в руки вернулся раздосадованный Панир.

– Никого нет, прикиньте! Я тут ору, взываю о помощи, а никто даже не вышел… Как-то козлино тут все устроено, – негодование отвлекло его от нового лица, но высказавшись, Панир уделил внимание и провидцу. – Здоро́во, ты кто?

– Если здесь что-то угрожает тебе, – Крола подошел к умывальнику, набрал в сложенные ковшом руки воды и опустил в них лицо, а потом, глядя в тусклое зеркало, добавил, – это немногих волнует. Вот если ты сам угрожаешь – другое дело. Пустошь выставит тебе такой счет, что ты вряд ли сможешь его оплатить.

– Что ты хочешь сказать? – поинтересовался Панир, все еще раздраженный бесплодными поисками помощи.

– Он хочет сказать, – вмешался Тжум, – что начни ты вместо того, чтобы на весь коридор орать «помогите», крыть матом того же Инара, кто-нибудь непременно откликнулся бы, верно?

Крола кивнул, но добавил, потому что Панир подозрительно заинтересовался:

– Правда, крыть матом конкретно Инара настоятельно не рекомендую. Даже в мыслях, не то что вслух.

– Вот тебе и свобода слова.

– Давай помогу, – Крола забрал пузырек обратно, потому что Рае не знал, что с ним делать и просто держал в руке.

Провидец смочил содержимым рубашку и аккуратно промокнул порезы.

– Я Рае.

– Я знаю, часто тебя вижу.

Крола заткнул крышку на пузырьке и отдал послушнику.

– Что значит «вижу»? – выдохнул Рае с явным облегчением.

– То и значит. Вижу тебя, сквозь время и пространство. Что ты делал, делаешь или будешь делать.

– Отстой какой, – возмутился Тжум, – типа, как камера наблюдения? А если он в носу или в заднице ковыряется?

– А маму мою ты видел? – перебил Рае, не вслушиваясь в смысл слов.

– Видел.

– Когда?

– На прошлой неделе.

– И что с ней?

– Да ничего, живет, как жила, не помнит тебя совсем. В ее доме нет ни твоих вещей, ни фотографий, она ходит на работу, а по вечерам читает, покупает еду и ест прямо из пластиковых контейнеров.

– Да… она часто так делала, – сердце Рае съежилось от потери. – И она не плачет, не ищет меня?

– Нет.

Воскресенье

Утром в маленькое зарешеченное окно под потолком проник тонкий золотой луч, нарисовав на стене нежную полосу, от которой унылая камера стала уютнее. Рае не мог оценить изящества световой драпировки, потому что лежал на животе, щекой в подушку, с вытянутыми вдоль тела руками, и смотрел в пол, где маленькая серая мышь, попискивая, обнюхивала углы и стены. Спина монотонно ныла, а правая нога, свесившаяся с кровати, дергалась, задавая этому нытью рваный ритм.

Рае, всю ночь силившийся заснуть, закрыл глаза и зло уткнулся в тощую, набитую травой подушку, отгоняя часы тяжелой бессонницы, потом вывернулся – вдохнуть, и медленно сел на кровати. Прямо, как вбитая в землю палка. Посидев так недолго, он осторожно поднялся, подошел к железной двери и пнул ее ногой, крикнув в решетку кованого оконца:

– Эй! Есть там кто? Я пить хочу! Дайте воды!

И тут же отпрянул – снаружи по двери ударили металлической палкой. Грохот не уступал грозе.

– Заткнись лучше, тебе не положено!

На крыльце Костра, куда его конвоировал нелюбезный стерх, Рае поджидали Панир и Тжум.

– Привет, – выдали они синхронно.

– Ну и как оно? – поинтересовался Панир, прочитывая изможденную бледность, ввалившиеся щеки, припухшие веки. – Выглядишь паршиво.

Крола сидел на ступенях чуть выше других, в руках у него была фляжка с настоем и бумажный сверток, а в нем – булка, щедро смазанная маслом.

– Ш-си-бо, – поблагодарил послушник, тут же набив рот.

– Не за что, – усмехнулся провидец. – От нашего дара не так много практической пользы, рад услужить, когда удается.

Панир порылся в кармане и протянул Рае завернутый в накрахмаленную салфетку круглый ореховый шарик, а Тжум – вытащил сигарету:

– Ну че, с миру по нитке?

Через три дня Рае выпустили из Острога и разрешили обедать вместе со всеми – вареный ячмень с пареной репой и смородиновый чай стали самым изысканным яством во всей его жизни. Дома Танра починила больную спину за одну ночь какой-то волшебной примочкой, однако ни сытость, ни целость не смогли вернуть утраченный сон.

Среди ночи Рае, прихватив с собой большую свечу, вышел на крыльцо и достал книжицу, которую украдкой пронес в камеру и куда записывал исчезающие воспоминания. Он и сам не знал, зачем ему это нужно, просто тонкие буквы, которые Рае выводил крошащимся угольным карандашом между родных книге строк, отвлекали его от унылости тюремного одиночества, пожирали бесконечное время свободных часов и уносили в далекий мир, словно он выдумывал свое прошлое, а не жил им.

Разглядывая уже написанное, Рае встретил слабое темное утро. День обещал быть хмурым, тяжелые осенние облака растаскивало и рвало ветром на бледном, как глаза старика, небе, зачумленные тучи неслись друг на друга – тени мятежных духов, черные мысли.

Рае отложил книгу, достал из кармана выданный Танрой серебряный портсигар, на крышке которого темнели зазубрины гравировки (змея, кусающая свой хвост), очертил кольцо большим пальцем и открыл коробку. Кончик самокрутки, подпаленный прыгающим огоньком свечи, приятно затрещал. Рае вдыхал горький дым, легкий пепел отлетал, как снег. Постепенно жар подобрался к кончикам пальцев. Послушник отбросил окурок в зольную лунку, где тот сразу погас, и посмотрел на тревожное небо, на синее дождливое пламя реки, напомнившее ему о человеке, который за ним прячется. Рае вытащил карандаш из-за уха и принялся рисовать через полосы строчек (вышло совсем непохоже), но ему нравилось присваивать чужие черты и переносить их на бумагу даже такими, искаженными.

У калитки появился Ситра, шагнув прямо из воздуха.

– Ты что тут делаешь? – спросил змей, хмуро глядя на Рае.

Послушник захлопнул книгу.

– Ничего. Думаю.

– Про что?

– А ты сам, что здесь делаешь? – вернул вопрос Рае.

Ситра не ответил, схватил свечу и торопливо умылся, водя огоньком по лицу и шее.

– Такие малявки, как ты, спать должны. Почему не спишь?

Змей поднялся по ступеням, не вернув огарок. Рае пожал плечом, обдумывая ответ, он смотрел на Колпак – капли дождя расплывались по нему, текли во все стороны: жаль не слышно, как они стучат.

– Бр-р… – поежился Ситра, проследив этот взгляд, и, прежде чем спрятаться в доме, попросил. – Не говори ему, что я прыгнул, ладно? Я проспал, не успел бы ногами.

Рае прижал книгу к груди и кивнул.

Завтрак проходил в гробовом молчании: Танра разливала бодрящий отвар шиповника в кружки, Радмин читал книгу на языке, которого Рае не понимал, Ситра сидел у печи, с задранными до колен штанинами, погрузив ступни в алые угли. Рае чистил от скорлупы белоснежное, словно глаз провидца, яйцо, предварительно раскатав его по столу, так что весь покров истрескался до мелких-мелких мозаик. Наставник отложил книгу и коротко глянул на змея, тот мгновенно поднялся, словно его окрикнули, подошел к хозяину, и они оба исчезли, нырнув в Пустоту.

– Сегодня – свободный день, чем займешься? – спросила Танра.

– Понятия не имею, – ответил Рае. – А чем тут можно заняться?

– Прогуляйся к реке, только не подходи слишком близко, это может быть опасно.

Ведьма обхватила чашку кончиками пальцев и сделала короткий, но звучный глоток.

– Я уже ходил, – Рае проглотил рассыпчатое солнце желтка.

– Тогда пойди на Площадь, сегодня будет ярмарка, или к Пустырю Валунов, там можно увидеть Лысую гору.

– Лысую? Почему?

– На ней не растет ничего.

Танра допила чай и поставила чашку в пустую тарелку, маленькое донце взвизгнуло от этого соприкосновения.

– Я видел, у вас есть озеро. Можно в нем искупаться?

Рае сгреб твердые скорлупки в маленькую кучку, смел их со стола в ладонь и высыпал в опустевшую чашку.

– Это не озеро. В нем нельзя купаться. Это чаша со святой водой, где рождаются змеи.

– Ситра родился там? – удивился Рае.

– Да.

– Красивое место. Там есть ветер, а здесь нет. И дождя не слышно совсем… Как вы так живете?

– Рае, родной, ты привыкнешь, – сказала Танра и протянула руку к нему, погладить по голове.

– Не хочу ничего забывать, – возразил Рае и поднялся из-за стола.

– Все будет хорошо, вот увидишь. Нужно только потерпеть.

Рае обошел Площадь, но ярмарка ему не понравилась – суета людей походила на мельтешение опарышей в гнили. Он направился к видневшимся поодаль кривым столбам, невозможно было понять, как те удерживались в воздухе: сложенные из огромных тяжелых камней, едва касавшихся друг друга самыми неустойчивыми сторонами. Казалось, тронь – и шаткие колоссы обрушатся на город, раздавят его. Заманчиво. Рае подошел ближе и попытался качнуть один из монументов – тот не дрогнул, ощущаясь под рукой монолитом. Рае попробовал забраться наверх, но в районе пятого камня ему стало не по себе: высоты он боялся всегда, даже дома. Спускаться было еще страшнее, так что с третьего камня он просто спрыгнул – удар о землю оказался серьезнее, чем он ожидал: ступни болезненно отозвались на это приземление и еще долго ныли.

Лысая гора возвышалась угрюмой безжизненной скалой, над которой кружили вороны. Рае смотрел на нее сквозь стекло Колпака, жалея, что нельзя подступиться к гладкой ее поверхности, сиявшей в косых лучах дождя. Он двинулся вдоль окружности, очерченной заслоном в надежде избежать любой встречи. Безрадостная каменная равнина простиралась до самого горизонта.

Редкие дома быстро закончились, последними, стоявшими на отшибе были Погреба Кощея – низкие постройки, сложенные из черного кирпича. Фонари светили тьмой: угольные юбки мрака, болтавшиеся подле высоких столбов, превращали белый день в ночь. Рае стало нехорошо рядом с ними, он обошел их обратный свет как можно дальше, боясь пропасть в нем, точно в черной дыре.

Зеленое пастбище, раскинувшееся после обители темноты, оказалось самым славным местом в Пустоши. Яркая, но не слишком упругая трава (местами жухлая, местами сочная) весело торчала из земли, как непослушные со сна волосы. Рае не стал ступать на нее ногами – так ему сделалось жаль всклокоченной радости – а коснулся живого ворса ладонями, гладя, как холку доброй собаки. Овцы бездумно блеяли вдалеке.

Вечером Рае снова сидел на крыльце и смотрел, как река меняет свой цвет: огонь в ней становился прозрачным и холодным, словно свет звезд, одна из которых уже показалась над алеющим горизонтом – бриллиантовая мушка над сумеречной губой.

Черная птица спикировала с высоты и села на забор, нервно дергая клювом, словно надеясь пропороть воздух, затем поднялась, тяжело прохлопав крыльями над головой Рае, и вцепилась когтями в край крыши, где стала бешено каркать. На крыльцо вышла Танра, протянула руку, подманивая ворона, но тот не спустился к ней.

– Это к тебе, – сказала ведьма, и Рае доверчиво, но с опаской открыл ладонь, куда тут же вонзился острый клюв.

Кровь побежала в разные стороны, оплетая руку. Рае не успел вскрикнуть – в голове ясно послышался голос Панира.

– Здоро́во, друг! Зацени, какая хрень, круче телефона! Больновато, конечно, но мне сказали, следов не останется. Слышишь меня?

Рае кивнул.

– Алло! Слышишь?

– Слышу, – ответил Рае. – Слышу.

– Ну, скажи, тема!

– Тема.

– Во-во. А ты был на ярмарке? Я таких вкусных сладостей в жизни не ел, просто огонь! А какие у них факиры, одуреть можно! Ты зря не пошел, это даже не фокусы, а какое-то волшебство, такие они штуки выделывают, салют по сравнению с ними – фуфло полное. Ты слышишь?

– Ужин стынет, – позвала Танра,

Рае ответил одной: «Иду», а другому: «Мне пора, завтра расскажешь».

Ворон поднялся в воздух, и ранка, действительно, сразу же затянулась, только кровь пришлось отмывать под краном.

Ситра с Радмином появились из того же угла, в котором пропали утром, оба тихие и уставшие. Змей сразу разделся и залез в печь с головой, точно в чан с водой. Колдун с жадностью принялся за еду. Рае стучал ложкой в быстро пустевшей плошке, а Танра смотрела на всех и вздыхала.

Ситра остался ночевать дома, и Рае, мучавшийся без сна, тихонько вошел к нему в комнату со своей подушкой и одеялом, пристроился рядом с кроватью, немного повозился, укладываясь на жестком холодном полу, а после заснул коротким тревожным сном.

Экскурсия

Проснулся Рае от боли и ругани, последовавшей за ней.

– Черт тебя побери, мелкий! Откуда ты взялся? Я же тебе чуть кости не переломал! Ведь нет? – Ситра, спустивший было ноги с кровати и обрушивший их не в пол, а в чужое зыбкое тело, сидел на матрасе, поджав колени, и с тревогой смотрел вниз.

– Ты живой вообще?

– Порядок, – заверил Рае, потирая живот. – Извини, – прибавил он, покраснев с ног до головы, и, прихватив сбитые в единый комок одеяло и подушку, вышел из комнаты. У себя он сбросил все это на пол возле кровати и сразу спустился вниз – попить, помыться, переодеться.

За столом Танра спросила:

– Что там у вас случилось?

Рае пожал плечом. Ситра проигнорировал вопрос. Ведьма продолжила расставлять тарелки.

Радмин сошел вниз последним: сонный, усталый, лицо его за ночь раздулось и оплыло, как будто спал он на мокрой подушке. Змей бросил настороженный взгляд на хозяина. Внутри Рае тоже шевельнулось какое-то беспокойство, но и он промолчал, отхлебнув из чашки слишком много и резко, обжег холмик губы и небо, словно срезал с них полосу кожи тупым ножом, и после все утро трогал языком воспаленные бугорки.

На широком крыльце Костра, протянувшемся от одного крыла до другого, полулежал Ситра, упираясь локтями в ступени, небесные глаза его были укрыты тонкими шторами век, он то ли дремал, то ли нежился в лучах едва теплого солнца и мало чем отличался от обычного человека. Панир бездумно и нервно грыз сахарную палочку. Тжум играл сам с собой, скидывая с руки в золу сложенный углом перочинный нож. Тримул стоял вдали ото всех, скрываясь в тени, ужасающе бледный и тощий. Рае глядел на него и думал: «Может, и правда, стоит сообщить кому-нибудь, что этот кент конкретно торчит? Куда смотрит его наставник?».

Рае нащупал портсигар, но не смог прикурить, потому что забыл спички в старых штанах – Черт его дернул с утра намыться. Бесполезная самокрутка висела на губе, пока он ругал себя последними словами. Вдруг кончик ее вспыхнул – Рае чуть не сплюнул сигаретку на землю, едва успев перехватить пальцами, и теперь озирался в поисках того, кому, собственно, обязан. Тагдим покачал пальцами вскинутой в воздух руки – Рае растерянно кивнул ему в знак не самой искренней благодарности и недоверчиво затянулся.

Когда явились Мадгар с Тулем, послушники отделились от змеев и последовали за ними, синхронно, как крысы на звуки флейты.

Чудовищные часы висели над Гнездом, точно острие копья святого Георгия над пастью змия. Корпус их был выполнен из черной кости, такой же гладкой, как стволы деревьев в Мертвом лесу. Последние рассветные песчинки упали на темную горку, и чаши поменялись местами.

Гнездо – круглое, как гигантский цилиндр, здание: черный кирпич, свинцовые ставни, множество медных лестниц, ведущих к бесчисленным входам первого, второго и третьего этажей, будто внутри него комнаты или кабинеты не сообщались между собой. Огибал его сажевый газон, исполосованный десятками мостков, отлитых из червленого серебра в вечных здешних орнаментах. Со всех не-сторон Гнезда, как разметка на циферблате, торчали часовые – змеи-палачи. Их лица ничего не выражали, они не были ни равнодушны, ни торжественны, казалось даже, будто они – просто статуи, правда, лица изваяний порой выражают больше, и много больше. Один из часовых повернул голову, голубые глаза его осмотрели толпу, он моргнул раз, второй и вновь отвернулся.

Мадгар подошел к особой двери из промерзшего олова, вскипавшей ледяными картинами, похожими на те, что Рае видел в пылающем варианте в адском подвале в первый день. Лестница, врытая в иссохшую землю, вела вглубь и во тьму. Стены переливались синим пламенем. Настала пора спуститься вниз.

В Ад.

Рае почувствовал, что дышит, что ему нужно дышать, напрягать легкие, заставлять их втягивать кислород – чем сильнее темнело перед глазами, тем меньше становилось воздуха, как будто он заканчивался вместе со светом. Рае отчаянно потянуло назад, подняться наверх как можно скорее, немедля, и там дышать, дышать вдоволь, но он не позволил себе даже головы повернуть, чтобы посмотреть на того, кто следовал за ним.

В конце лестницы их встретила не новая дверь, а расширившаяся темнота, ступни на измерзшей земле горели: захочешь – не остановишься. Не один только Рае шагал, как бы пританцовывая, но и все остальные, даже Мадгар, отдергивали ноги от тверди, мечтая уметь летать, – холод бил снизу, сотрясая все тело. Постепенно дрожь дошла до зубов.

По льду поземкой стелился сумеречный свет, наползая порывами, будто его подгонял ветер, и зловеще расписывал остановившуюся процессию. Издали явился некто в невозможно белом, сшитом из чистейших снегов одеянии. Рае прочел в голове: «Тирон».

– Все сюда, – прогрохотал голос, рожденный могучим, как айсберг, нутром Демона.

Послушники столпились возле гробовых врат, словно агнцы, пригнанные на заклание. Обледенелые створки тяжело разошлись – Туль и Мадгар первыми спустились вниз. Самоубийца, рванув за ними, поскользнулся и покатился вперед, вскрикнул и зарыдал. Все беспомощно созерцали чужие страдания. Гиркаст, присев на корточки рядом с ним, коснулся вздувшейся лодыжки, и Самоубийца тут же перестал хлюпать носом и вскочил на ноги. Гиркаст, развернув за собою все головы, подошел к Тирону – Могучий Демон и тонкий Черт рисовались такими же разными, как холм и скала.

Гиркаст щелкнул пальцами – жест этот будто вспыхнул в морозном воздухе – лед под ногами потеплел и засиял подрагивающим и словно дышащим светом, казалось, там, под выстывшим зеркалом, заточено облако, огромное, больное, чахлое.

Над головой висела тяжелая непроглядная чернота земли, в нескольких редких местах сверху вниз тянулись тонкие темные колонны с льдистыми проседями, сужавшиеся к центру, как кости. На западе внутри огромного котлована, похожего одновременно и на противень, и на кратер, заунывно кружились, точно заключенные на прогулке, неисчислимые души грешников, вновь обретшие плоть. Их тела были синими, как и здешний свет, а ноги рождали пепел, что поднимался вверх, словно обратный снег, всасываемый обледенелым земляным сводом.

Змеи-палачи окружили призрачную толпу, будто черное ожерелье бледную шею. Рае, глядя на них, вспомнил конвой, который видел однажды: охранники с автоматами в форме цвета травы и заключенные в блеклых, цвета пепла, одеждах; первых было намного меньше, чем вторых. Радан подумал тогда, почему большинство не нападет вместе, почему слушается? Ведь терять уже нечего. И сейчас Рае не понимал: почему весь Ад разом не хлынет из котлована, по головам и спинам друг друга, он уже видел волну, которая поднялась, затаптывая и Демона, и Черта, и самого Рае, и всю Пустошь. Почему они бездействуют?

Как ответ на его вопрос, палачи пришли в движение. То тут, то там в нераскаянном бледном море вспыхнули несколько человеческих факелов. Стаи черных птиц – сияющих чудищ, огромных, голодных, начали рвать оставшихся. Куски гнилого мяса разлетались и вспыхивали в воздухе. Жуткая вонь и крики заполнили котлован. Рае сглотнул и задержал дыхание, иначе его вывернуло бы наизнанку.

Послушник отвернулся, ища глазами Черта, точно луну в непроглядной черноте ночи. Гиркаст был одет в такую же белоснежную рясу, как тогда – в Лесу Мертвых, когда они первый раз встретились, но сейчас к ней прилагался еще и свитер, невозможно человеческий, из колючей шерсти, с выпуклыми узорами, странно домашний, – Черт прятал в нем руки, как если бы они мерзли. Неужели все только сон? Маленькие рога, как морские раковины, выступали у него над висками, придавая неземному лицу трогательный детский вид. Рае почувствовал себя старше его и тут же устыдился этой покровительственной мысли.

Гиркаст пристроил к губам самокрутку, подумал немного – белая сигаретка так и торчала у него изо рта – потом достал спички и прикурил. Руки у него подрагивали от холода, но взмах, которым он потушил огонек, был похож на жест дирижера – резкий, церемониальный, невесомый.

– Таков Ад, пока не село солнце. Везде бывает зима, как видите. На закате здесь, я бы сказал… – Черт с мгновение подумал, – ослепительно, – и, сняв с языка коричневое пятнышко табака, глубоко затянулся. – Они радуются огню. Недолго. Не стану вам докучать россказнями, хоть у нас тут как будто экскурсия, уверен, вы и сами все быстро поймете. Ад сегодня чрезвычайно просто устроен, даже – примитивно.

Рае не мог пошевелиться, что-то не давало ему покоя, что-то еще более непонятное и тревожащее, чем происходящее вокруг. Он резко стронулся, когда Тжум подтолкнул его в плечо, и они вновь двинулись непонятно куда.

Когда воронка человеческой скорби пропала из виду, погрузившись в глубокую тьму, Черт и Демон остановились. В воздухе возник стол, перепачканный багровыми и ржавыми пятнами коррозии и крови, он выглядел так же обыденно и жутко, как электрический стул в камере смертников. Гиркаст провел по нему ладонью, словно отогревая, и на столе, как в реактиве, проявился человек.

Несчастный дрожал, силясь понять, что происходит, озирал себя, докуда мог достать взглядом, содрогаясь в попытках вырваться из невидимой хватки. Пот лился по его лицу, губы кривились, изо рта рвались нервные звуки. Рае закрыл глаза, но ему хотелось закрыть и уши, как было дома, когда в кино показывали слишком страшную сцену.

Тирон готовил орудие пытки, которого, правда, никто не видел, а Гиркаст курил чуть в стороне от эшафота. На холоде дым вокруг его лица был тяжелым и плотным, как туман Пустоты. Длинные черные волосы, забранные в неплотную косу, перечеркивали уши, тонкая шея, лунная кожа и рубиновые глаза делали его настолько красивым, что Рае стало невыносимо смотреть на Черта.

Все было неправильно. Противоестественно. Невозможно. Ничего этого не должно было происходить.

– Мы – это справедливость. Хоть, говорят, ее нет. Но какая есть.

Гиркаст взмахнул рукой – раздался страшный рев разгонявшегося механизма. Человек на столе выгнулся дугой и неистово заорал – сквозь металлический грохот невидимого орудия отчетливо послышался мокрый шлепок: ступня прикованного, словно приставшая стелька, упала на пол. Этот жалкий и жалобный звук, с каким кусок живой плоти шлепнулся о дно Ада, прогремел как мольба о снисхождении. Все другие звуки исчезли – дикие крики мученика, грохот оборотов невидимой пилы, которая продолжала трудиться. Грешник орал, но рот его был нем, а округлые части его, как сырые слипшиеся листы, летели под стол с омерзительным мокрым хлюпаньем. Кровь хлестала, Рае снова замутило и на этот раз его непременно вырвало бы, если б не боль, сдавившая кисть – Панир схватил его за руку и, получив подпитку для своей смелости, выкрикнул:

– До каких пор вы будете его мучить?

Демон, чья ряса и руки блестели пурпурным глянцем, остановился. Сигарета в руке Черта все также безучастно дымилась.

– До каких пор? – Гиркаст затянулся и повторил без оттенка вопроса, выдыхая дым через нос. – До каких пор. Не знаю. Пока не раскается?

– Вы что, на ходу правила сочиняете? – вмешался Рае.

– Может, и так, – усмехнулся Черт.

– И когда вы поймете, если он уже?

– Уже – что?

– Раскаялся.

Гиркаст сделал вид, что задумался.

– А что такое раскаяние?

– Вы меня спрашиваете?

– А тебе неизвестно?

Рае внутренне сжался, как будто Черт ударил его, или толкнул, или пристыдил при всех, или знает абсолютно все про него. Только что Рае душу бы продал, чтобы снова поговорить с ним, но только не теперь, когда он был таким.

И почему так обидно?

Хуже всего было то, что Гирскаст легко считывал эти смехотворные мысли, Рае чувствовал это, как собственное потяжелевшее болезненное дыхание. И все бы ладно, но перед глазами стояли белые, как куриные яйца, пятки Черта, его тонкие щиколотки и темная цепочка, которая была и у Тирона, но на лапе Демона она болталась как-то совершенно иначе.

Мама.

Рае вспомнил ее, и светлый образ, такой внезапно яркий, ворвался в голову, словно птица в окно.

– Раскаяние – это вина, – сказал Рае.

– Чья? – уточнил Черт.

– Своя собственная.

– Похож он на того, кто винит себя?

– Он ничего не соображает от боли.

– Тирон, дорогой, будь добр – включи звук.

Густой крик, как взрыв, разнес подземелье, отодвинув темноту. В крике этом слышались и вопли отчаяния, и чудовищная ругань, и угрозы, и просьбы о пощаде.

– Он забыл, что умер, – спокойно сказал Гиркаст, когда звук вновь пропал, – и ни о чем не беспокоится, кроме расставания с собственной ногой, которая, как он надеется, ему еще ого-го как понадобиться, ну и о боли, конечно, что кажется ему нестерпимой, но, как вы видите, он может ее терпеть.

– Зачем вы продолжаете?

– Ибо сказано: «Бог не слушает грешников».

– Его здесь нет.

– Ты уверен?

– Этого не может быть.

– Потому что ты так решил?

– Я ничего не решаю!

– Тебе и это лишь кажется.

Рае замолчал. Тирон откашлялся. Гиркаст улыбнулся.

– Все это так славно. Я имею ввиду, ваше, друзья мои, очаровательное великодушие, благодаря которому вы так трогательно решили пожалеть нашего клиента. Но это от незнания. «Ибо не ведают». Речь о классическом случае. Его самого когда-то не остановили нисколько ни мольбы о милосердии, никакие бесчисленные «пожалуйста», «хватит» или «мне больно». Напротив, они лишь злили его и раззадоривали.

– Пусть так, но неужели это навсегда?

– Что? Ад? Зачем навсегда? Навсегда ничего не бывает. Он родится вновь.

– Для чего?

– Чтобы на себе испытать, каково это погибнуть под чужими ногами.

– То есть, тот, кого он забил… был когда-то, как он?

– Ягненок не обязательно должен стать агнцем, но зверь должен стать ягненком.

– Все равно, как-то это не по-людски, – заключил замолчавший было Панир.

– Не по-людски? – Черт повертел в руках дымящуюся сигаретку и отбросил под стол, в блестящую лужу крови, где она, наконец, погасла. – А мы и не люди. И потом, милосердие в небе. Как говорится, ровно там, где нас нет.

Внутри Рае все сжалось и замерло, не желая вновь расширяться. Странная тяжесть сковала внутренности, оплела душу, погружая в апатию и тоску. «Мир полон грусти. Он несправедлив. И сам себя не ведает. Спотыкается, как новорожденный теленок. Ошибается. Весь. Мир. Ошибается. Он запутался. В собственном хитросплетении. Мир неуправляем. Все одиноки».

Рае медлил, прежде чем покинуть Ад, чувствуя, как начинает пересыхать горло.

– Чего встал, двигай давай.

– А он, что ли, заболел? – проигнорировав грубость Тирона, спросил Рае, кивнув в сторону Гиркаста, все еще сиявшего в ледяной темноте.

– С чего ты взял? Да и какое тебе дело? Шлепай назад! Или хочешь остаться здесь?

– А можно? – не успев подумать как следует, ляпнул Рае.

– Во дает, – хмыкнул Тирон, развернул послушника и тычком отправил наверх.

Дома Рае пил воду из глиняного кувшина, холодная чистота пробивалась в тело, как ручеек между двух камней. Остальное время он смотрел в стену у себя в комнате. Мелкие выпуклые горошинки глиняной штукатурки и трещинки на ней жили, как росчерки на абстрактной картине. В темноте Рае казалось, что все стены в комнате покрыты мясом, а сам он лежит на матрасе, набитом человеческими волосами.

Он поднялся, сел на постели, свесив ноги на пол, тяжелая голова клонилась обратно к подушке, но Рае встал, подошел к столу, вытащил из ящика амулет, подаренный ему Чертом. Покатал вещицу в ладонях – те потеплели. Продел голову в неровное кольцо шнурка, и раковина тут же впилась ему в солнечное сплетение, так что показались капельки крови. Рае провалился в глубокий сон, едва успев дойти до кровати.

Он очутился в своей старой комнате, в прежнем теле, в голове, которая была у него до всего этого. Легкий, как перышко, не ведающий забот. Он битых три часа играл в приставку, подключив ее сразу же, как проснулся. Мама выманила его из комнаты покупными блинами. Пришлось поставить игру на паузу – маленький человечек повис в воздухе в высоком прыжке. На кухне его дожидались большая кружка крепкого чая, тарелка завернутых кулачков и мама.

– А с чем блины?

– С творогом. Как ты любишь.

Версии

Утром Танра звала Рае несколько раз, но, так и не дозвавшись, поднялась наверх. Потрогала его, крепко спящего, за плечо и еще раз – настойчивее, а потом испугалась и, развернув к себе, начала трясти, умоляя проснуться. Пальцы ее коснулись шнурка и спустились вниз, перебирая в подушечках плотную веревку, пока не дошли до раковины.

– Это еще что такое?

Ведьма потянула амулет на себя, но тот не собирался уступать, въевшись в кожу – Танра смочила руки в воде, и только тогда раковина отстала от солнечного сплетения Рае. Послушник тут же открыл глаза – мутные, воспаленные – и, ничего не понимая, спросил хриплым со сна голосом:

– Что… Что ты делаешь?

– Где ты это взял? – потребовала ответа ведьма.

– Верни, она моя! – Рае резко сел, опираясь на одну руку, а другой потянулся к сокровищу, но Танра уже встала на ноги и крепко сжала амулет в кулаке.

– Отвечай, кто тебе это дал?

– Верни!

– Ни за что!

– Это мое! – завопил Рае в бешенстве и отчаянии и сам спрыгнул с кровати. – Мое, ты понимаешь? Верни мне мое!

– Хорошо, – смягчилась ведьма, с тревогой глядя на Рае. – Я верну, но пообещай, нет, поклянись, что ты не станешь использовать это чаще одного раза в девять дней.

Рае не собирался ничего обещать и продолжил твердить:

– Она моя. Моя! Верни мне ее!

– Послушай. – Танра коснулась его щеки, теплая ладонь заставила Рае замолчать. – Или ты поклянешься, или я скажу Радмину, и он избавится от нее раз и навсегда.

– Не буду, – пообещал Рае, протянув руку к раковине.

– Что не будешь? Клясться?

Винтовая лестница вывела Рае на крышу Костра, настолько плоскую, что положи в любом месте, даже на краю, шарик – он останется лежать, как был. Все остальные уже давно пришли и расселись: кто-то, согнув ноги, кто-то, вытянувшись; одни откинулись назад, подпирая тело руками, похожими на вывернутые ножки кузнечика, другие горбились, не желая держать спину ровно.

Рае почесал грудь – в месте, где была раковина, тягуче ныло, края ранки заживали, но просили еще. Он вяло зевнул, все еще хотелось спать – сумрачное утро давило на веки, пригнетая к земле и голову. Тяжелое, с перекрученными словно в корзине с бельем тучами небо потеряло солнце, как золотую пуговицу.

С самого рассвета дождь лил на перевернутое ведро Колпака и был похож на кота, что сидит на крыше клетки и гипнотизирует канарейку. Все змеи в его тени чувствовали себя голыми даже в капюшонах – им было особенно неуютно под открытым небом в такую погоду. Рае приветствовал Ситру кивком, тот улыбнулся в ответ, и что-то разжалось внутри, стало спокойнее и теплее. Рае сел рядом с Паниром, подозвавшим его громким шепотом и, пребольно ударив в лопатку, отчитал:

– Опять опоздал! Ты что, спятил?

Рае покачал головой, хоть имело смысл сказать: «Да».

Тжум, сидевший впереди, развернулся и шикнул на них:

– Заткнулись оба! Быстро и надолго!

Рае даже опешил.

– Что это с ним?

– Встал не с той ноги, не иначе.

Тжум пропустил замечание мимо ушей и вытянулся еще ровнее, гордый, как лев на солнце. Крола поднялся со своего места и направился к ним, вклинившись между Рае и Тжумом. Они не успели толком поздороваться, как на крышу поднялся колдун неопределенного возраста, в несвежей блеклой рясе со слабым узлом на поясе; спутавшиеся волосы нового учителя висели сосульками, как у маленького, а на веке темнела точка родинки, поначалу очень отвлекавшая на себя внимание.

– Гунжик, – представила Пустошь, и имя колдуна вошло в каждую голову.

Панир прыснул от смеха, развеселившись сочетанием букв – Тжум посмотрел на него с презрением.

– После получишь у меня, понял?

И тут до Рае дошло: Гунжик – наставник Тжума, отсюда его чрезмерное послушание и учебное рвение.

Колдун сел на единственный стул на крыше, больше похожий на театральную декорацию, так высока была его спинка, сложил руки на коленях – большие пальцы его вращались, словно механизм, сматывавший невидимую нитку. Он взглянул на свои пустые, как у Мадгара, часы и обвел глазами аудиторию, улыбнувшись всем сразу. Над головой у него вился коршун, пока не уселся на спинку стула – через мгновение птица развоплотилась в Черта.

– Дела были.

– Ничего.

Черт выглядел намного лучше, чем тогда, в Аду, сейчас он был даже как будто весел. Кожа его сияла, глаза горели, волосы были собраны в неплотную косу, на щеках подрагивал едва различимый, точно зимний рассвет, румянец. Гиркаст щелкнул пальцами и упал в подхватившее его кресло, протертое на подлокотниках и истрепанное внизу – длинные нитки торчали повсюду, как короткие корешки.

– Пожалуй, начнем, – начал колдун. – Знания людей о мире ничтожны. До сих пор они не представляют, что у них здесь, – Гунжик показал на свою голову, – или здесь, – рука с оттопыренным указательным пальцем уткнулась в грудь. – Они могут только гадать, как мы гадаем на воде или крови о том, как все устроено, а главное, для чего. Мы знаем чуть больше, но, спешу вас огорчить, ненамного.

– А зачем мы здесь сидим тогда, штаны протираем? – прошептал Панир, и тут же получил в лоб от Тжума.

– Ой!

– Я тебя сейчас придушу!

– Мы не сможем расшифровать Высший замысел, как бы того не желали, – продолжал Гунжик.

Черт вытянулся удобнее, съехав по спинке кресла и скрестив лодыжки – пятки его сверкали фарфоровой белизной.

– Он всегда будет ускользать от нас, всегда усложняться, менять свое обличие, как хамелеон, как Добро и Зло. Однако стоит отметить, что интерес вовсе не в истине, но в поиске ее. Оглянитесь вокруг, что вы видите?

Все принялись оглядываться. Даже Гиркаст посмотрел на купол Колпака, провожая глазами медленно сползавшие по нему капли.

Рае первым сказал:

– Клетку, – и получил в награду внимательный взгляд от Черта.

– Хорошо, какие еще есть версии?

– Дождь.

– Вышивку на подоле.

– Вас, учитель.

– А ты что скажешь? – Гунжик спросил у Тримула, который сидел неподвижно, вздувшиеся жилы у него на шее угрожали лопнуть от напряжения. Послушник смотрел в одну точку, находившуюся где-то невысоко.

– Я вижу, как бьется вена у него на лбу, – объявил Тримул сухим скрежещущим голосом.

Сикха, на которого тот смотрел, отсел от послушника от греха подальше.

– Мда, – прошептал Панир и громче добавил. – Я вижу, что моя рука оцарапана, но не могу вспомнить, когда это я поранился?

– А я вижу один вороний помет повсюду, – выкрикнул Тагдим.

Ситра ткнул его в плечо и рассмеялся.

– Хорошо. Нас много, и восприятие каждого из нас заставляет весь этот мир, созданный и волей, и случайностью, быть разным для каждого. Я, например, вижу, как Мадгар поливает табак. Нет универсального восприятия. Все мы сидим под Колпаком, но кто вспомнил о нем?

– Я! – выкрикнул Тагдим. – Только о нем и думаю. Вода, знаете, камень точит. – Он выпучил глаза, имея ввиду: не убраться ли нам под крышу?

Гунжик понимающе улыбнулся и продолжил:

– Тем не менее субъективность восприятия не исключает наличия единых законов существования. В противном случае, мы все принимали бы формы, которые нам наиболее симпатичны. У кого есть версии на предмет происхождения мира?

– Если есть Ад, и мы все в курсе, что он существует, остаются ли какие-то версии? – поинтересовался Тжум.

Черт прикурил сигарету от спички, покачивая ногой – цепочка на ней едва различимо позвякивала.

– Версии остаются всегда. Мир нельзя просто принять, как данность – бесчисленное множество фактов и факторов, из которых он состоит, все вместе и по отдельности требуют интерпретации.

– Как Библия? – спросила Рэда, ведьма с рыжими волосами.

– Да.

– Хотите сказать, ученые, как попы?

– В чем-то.

– А кто на самом деле заблуждается?

Гиркаст выдохнул дым через нос.

Гунжик пояснил:

– Говоря: «Бог сотворил мир», – мы не утверждаем и не оспариваем истинность данного утверждения, но можем сменить вопрос на: «Что сотворил Бог?» Все вокруг работает, как отлаженный механизм, даже там, где мы не можем этого видеть. И то, что меньше нашей способности воспринять, и то, что больше ее, находится в глубочайшей взаимосвязи, такой тесной, что исчезни одно – пропажа отразится на всем.

– Да конечно, и как, интересно, гибель одной бактерии повлияет на всего носителя? – поинтересовался Панир.

Рае взглянул на него, как на новость, озадаченный столь близким его присутствием, которое перестал ощущать.

– Вы и все вокруг вас до самого края Вселенной, состоите из искр. Они такие маленькие, что вам никогда не осмыслить их ничтожности. И при этом – они существуют. Более того, мы существуем благодаря им. Не будь этих искр – не было бы ничего. И, может быть, не было бы самого Бога. Не они ли – Он? Все вокруг. И мы с вами? Мы не можем познать этого, но можем это почувствовать. Почувствовал же первый человек, что рядом с ним Бог. Или Черт. Вот кого он первым почувствовал? – спросил Гунжик у Гиркаста. Тот лишь загадочно затянулся – скулы прорезали лицо, он отнял сигарету от губ, но вместо ответа выдохнул дым.

– И различал ли он их в самом начале?

– А теперь – различает? – спросил Рае и нахмурился, сердце бешено колотилось, выклевывая себя из груди.

– Если ты спрашиваешь, значит, не всегда.

Черт транслировал в каждую голову картины-видения: расширяющаяся с немыслимой скоростью Вселенная; Солнечная система, величественно и равнодушно существовавшая в космосе; взрывы комет и метеоритов на безжизненной Земле; первые ростки, пробившиеся к свету; крик перворожденного. Но вдруг внутри отстраненной во времени и в восприятии кинопленки появилась иная картина, творившаяся в этот самый момент: человек ползет на коленях по улице, у него нет голени, потому он ползет медленно и неловко, крепко стиснув в руке костыль (монеты оттягивают карманы), одни прохожие дико смотрят на него, другие – не обращают никакого внимания, человек же переставляет и переставляет колени, с трудом преодолевая короткое расстояние.

Рае подумал: «Бог есть, но он в небе. С планетами лучше, с людьми страшно. Планеты красивые, люди – нет».

– Гиркаст, ну что это? – вздохнул Гунжик.

Черт выдохнул дым и пожал плечом – калеку заслонило скопление звезд.

– Солнечная система, друзья мои, наш с вами благословенный дом. В каждой подобной системе – две звезды. Здесь – одна. Печально, не правда ли?

– Не печальнее, чем расти лишь с одной ногой, – не согласился Черт. – Или одному.

Рае отчаянно заморгал, пытаясь отогнать от век огненную звезду и увидеть Черта за солнцем.

Прощание

После урока все поспешили убраться с крыши – узкая лестница диктовала индивидуальный подход и сводила вниз каждого персонально, с арестантской торжественностью. Рае смотрел на ажурные кованые ступени, сквозь черную паутину которых просвечивали письмена и Тримул, а за ним – Панир: один угрюмо сползал со ступеней, другой ступал радостно и беспечно, жадно глотая хлеб, и эта счастливая возможность глотать припасенный хлеб, не жуя, окрыляла его. Рае же устал от картин, сменявшихся в голове, его мозг, до того как будто безвестно спящий, вдруг очень вещественно обозначился, выделив четкую границу своей конкретности и стерев все мысли.

Внизу лестницы стоял Ситра, руки его были спрятаны в карманы, сигарета висела на губах. Змей казался обеспокоенным, как будто решался на что-то. Рае остановился перед ним, держась одной рукой за перила, а другой – нервно почесывая щеку.

– Привет.

Ситра кивнул и сплюнул на пол сигарету.

– Мы сейчас уйдем с тобой.

– Куда?

– В одно место.

– Что за место?

– Ненадолго.

– Зачем?

– Это не моя идея. Я был против, если что. Просто знай это.

– Не понимаю, к чему эти расшаркивания?

– Руку дай.

Рае медлил, втирая взмокшие ладони в штанины и чувствуя твердость боковых швов и нетвердость желания следовать за Ситрой, потом рука его как-то сама собой потянулась к змею, и они – прыгнули.

В этот раз прыжок затянулся – Рае успел надышаться туманом Пустоты и теперь лаял, откашливаясь. В горле все съежилось, словно он глотнул вязкого сока черной рябины. Змей курил и смотрел, как человек исторгает из себя Пустоту, как вздуваются вены на его шее, и протянул сигарету. Рае махнул рукой и стер выступившие слезы.

– Вам бы стоило о такси подумать, – прохрипел он. – Мировая вещь, я тебе скажу.

– Очень смешно, – огрызнулся Ситра, поправляя капюшон.

Дым сигареты, зажатой в его зубах, вился над левой половиной его лица, как длинная челка. Змей скинул с плеча мешок и вытряс из него на асфальт два башмака, обулся в них и присел на колено – пальцы путались в шнурках, будто в тонких корнях.

– Тебе бы надо на липах, – посоветовал Рае.

– Это тебе липу надо. Сюда, – сказал Ситра и зачеркнул острым пальцем рот.

– Пф, – усмехнулся послушник, осматриваясь, и спросил. – Зачем мы здесь?

– Ты не помнишь?

– А что я должен помнить?

– Пошли давай.

И они – пошли.

Но Рае не прихватил с собой никакого рюкзака ни с какими ботинками, ступни на асфальте мерзли, и было дико, что холод вовсе не мягкий: спрячь пальцы поглубже в золу, и они согреются. Рае ободрал кожу, чиркнув ногой по забытой поверхности, как всегда делал в Пустоши, где серебристая пыль, словно сухие брызги, летела во все стороны, теперь во все стороны летела лишь боль.

– Черт, – выругался послушник и запрыгал на одной ноге.

– Что?

– Нормально, просто…

– Ты дурак, – констатировал Ситра факт, с которым Рае не смог не согласиться.

Они шли вдоль высокого длинного дома, сложенного из гладкого белого кирпича. Низкая бетонная лестница поднимала в один из подъездов девочку в розовой курточке и розовой шапочке с маленьким блестящим рюкзаком за плечами, розовые чешуйки которого искристо переливались на солнце. Она отворила дверь, затворила, и не стало никакой девочки.

Рае разглядывал двор. Всюду росли ясени, их кроны почти касались стекол последних этажей. Ветер безжалостно сбрасывал прозрачные листья, и те страгивались целыми стайками, точно перепуганные рыбешки.

Ситра резко остановился, и Рае воткнулся в неширокую спину зверя, засмотревшись на ворону с зажатым между ее клювом и лапами ослепительным голубиным крылом.

– Нам сюда, – позвал Ситра, поднялся по ступеням и отворил дверь, не так давно выкрашенную прямо по старым объявлениям. В проеме темнел облупленный коридор.

– И на кой Черт? – спросил Рае, разглядывая уже посиневшие ноги. – Может, домой вернемся, а то тут холодно, как в Аду.

– Скоро вернемся, – вздохнул Ситра.

Рае зашел в подъезд. С порога его как будто обнюхал знакомый запах, вернувший множество неназванных чувств – все они бились внутри, взрываясь и пачкая ясность мысли необъяснимой тревогой, как чернильные капли – воду. В смятении Рае поднялся за Ситрой на третий этаж. Змей остановился в пролете.

– Позвони в дверь, не бойся.

Рае нажал на кнопку, но никто не открыл. Он повернулся к Ситре и развел руки в стороны, как бы спрашивая: ну все?

– Звони еще.

Послушник вскинул руку, но вдруг дверь ушла вглубь темноты, из которой выступила – мама…

– Да? – спросила она, как чужого.

Радан молчал.

В голове крутилось только: «Мама, мама, мама…», но произнести это вслух он почему-то никак не мог.

– Ты потерялся? – спросила она, Радан покачал головой. – Тебе деньги нужны? Погоди, я сейчас, – она искала сумочку в коридоре, металась от тумбочки к ручке двери, в большую комнату, к сундуку. – Да где же она?

К вешалке. Под пальто.

– Ох, вот же, и как я всегда забываю… Держи.

Она раскрыла кошелек и достала из него изумрудную тугую бумажку. Потом еще одну.

– Больше нет. Мало, да?

Радан остолбенел, считывая ее потускневшие волосы, поворот головы, такой привычный, когда она, задумавшись, чуть наклоняла ее.

Мама, ты что? Ты где?

– Спасибо, – выдавил он. Слоги прилипли к горлу, глухо булькнув внутри, как камень в колодце. – Не нужно ничего.

Радан вернул деньги. Мама посмотрела на него с изумлением, ее грустные светлые глаза блестели, как две лужицы в лунном свете. Рае начал спускаться, а она, запахнувшись плотнее в темную кофту, вышла из квартиры посмотреть на него. Рае вдруг повернулся к ней и попросил:

– Вы берегите себя, ладно?

Ситра завел его в магазин, оставив у витрин с ножами, чьи широкие лезвия спали под стеклом, как спят подо льдом рыбы. Продавец нервно щелкал пульверизатором и тут же стирал пену газетой. Какой-то старик в клетчатой кепке попросил показать один из ножей поближе. Рае смотрел на них, но ничего не видел: ни людей, ни лезвий.

Ситра вернулся со сложенной втрое раскладушкой. Он позвал Рае: «Эй…», тот так же тупо уставился и на него.

Змей взял послушника за руку и предупредил:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.