Алекс Урса
Ключ к убийству

Открытка с пятнами крови

Иллюстрация на обложке Натальи Ковнер

© Урса А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог

«Тише! Не бойся, это всего лишь я. Не включай свет и говори шепотом. Он может услышать. Я хочу тебя кое о чем попросить. Это важно. Я хочу, чтобы ты запомнил. Слушай меня внимательно. От этого зависит многое. Видишь ключ? Возьми его. Запирай им свою дверь. Всегда. Понял? Всегда закрывай дверь на ключ. Обещай мне! И храни его как зеницу ока. Не потеряй. Всегда держи при себе и никому не отдавай.

Мне нужно уехать. Нет, не плачь, пожалуйста! Мне правда нужно. По-другому никак. Ты многого не знаешь. Но я вернусь к тебе. Я обещаю! Неужели ты мне не веришь? Я обязательно вернусь! Ну как я могу тебя оставить? Ты все, что у меня осталось в этом гребаном мире. Ты только меня жди. Жди и не забывай. И молись за меня. Я уже забыл, как это делается. Я не верю. Давно не верю. А ты еще можешь. Ты чистый. Молись и жди.

И еще. У тебя есть музыка. Не забывай музыку. Это то, что навсегда останется с тобой. Что бы ни случилось в жизни и как бы дерьмово тебе ни было, никогда не забывай про нее. Она живет внутри тебя. Твою музыку никто не сможет отнять, потому что ее слышишь только ты. Через нее выплескивай свою боль. Кричи своей музыкой, обрушь ее на головы людей, растормоши, заставь очнуться и выйти из сытой спячки. Расскажи, как хреново иногда бывает. Если они не верят словам, пусть поверят мелодии. Конечно, поверят. Твоей музыке поверят все. Рано или поздно им придется тебя выслушать, и тогда они склонятся перед тобой. Потому что ты – ангел. Солнечный ангел.

Ну вот и все. Мне пора. Не забывай главное. Всегда закрывай дверь на ключ.

Ключ.

Ключ…»

Глава 1

Настойчивые гудки автомобильного клаксона насиловали Франсуа Морелю мозг. Сигнал не прерывался ни на секунду. Какой-то мудак пытался привлечь его внимание во что бы то ни стало.

«Ну что за урод!» – подумал Франсуа, с трудом разлепляя веки и пытаясь сообразить, где он. В следующую секунду взгляд сфокусировался на мигающем зеленом сигнале светофора, и Франсуа прошиб холодный пот. «Черт! Я заснул за рулем!» – сообразил он, просыпаясь окончательно. Водитель такси, пожилой араб, отчаялся ждать, когда преграждающий путь белый «Ситроен» сдвинется с места, и пытался объехать его справа, не прекращая при этом жать на гудок.

Франсуа поднял обе руки в примирительном жесте, но красный от гнева водитель показал ему средний палец и отвернулся. Оставалось только опустить стекло, впуская в салон свежий утренний воздух, и утопить педаль газа, спеша скрыться с места своего позора. Мысль о том, что минут через десять он доберется до своего кабинета и сможет вздремнуть часок, устроившись в крутящемся кресле и положив ноги на стол, слегка успокаивала. Не бог весть что, но шансов выспаться там у Франсуа было больше, чем в собственной квартире, по которой, как сомнамбула, передвигалась жена Тамара, баюкая их полугодовалого сына Вадима, которого которую ночь мучили то ли зубы, то ли колики – Франсуа уже не пытался понять, что именно. Несмотря на то что, готовясь к пополнению семьи, они с Тамарой перечитали тонну новомодной специализированной литературы и даже ходили на курсы, после рождения малыша Вадима стало понятно, что ребенок совершенно не похож на младенца из рекламы памперсов. Его существование сводилось к тому, что он ел, спал и орал. И к последнему Морель оказался не готов. Потому что орал Вадим постоянно.

Сегодня утром мальчик, которому на днях исполнялось семь месяцев, опять разбудил родителей в пять утра. И пока Тамара кормила малыша и ворковала над ним, уговаривая еще чуть-чуть поспать, Франсуа буркнул, что ему нужно на работу пораньше, и позорно сбежал из дома, даже не выпив кофе. На самом деле его заветной целью было добраться до личного кабинета, который по размеру не превышал пяти квадратных метров и был завален до потолка протоколами допросов, папками с висяками, ордерами, выписками из банковских счетов подозреваемых и криминальными сводками. Там Франсуа надеялся покемарить часок до прихода коллег. И вот, не доехав буквально пару кварталов, заснул прямо на светофоре, пережидая красный свет, чем вызвал шквал справедливой критики со стороны местного таксомоторного парка.

«Утро определенно не задалось», – подумал Франсуа, все же предвкушая долгожданный покой. Между тем его мечтам суждено было разбиться о суровую реальность. Еще одним подтверждением несовершенства бытия стал звонок мобильного. Франсуа напрягся. Звонок в такую рань мог означать только одно.

– Я не разбудил тебя, Цветочек? – вежливо поинтересовался из трубки шеф Франсуа, комиссар и начальник отдела уголовной полиции Паскаль Солюс. Вежливость была его отличительной чертой. С этой самой ледяной вежливостью Солюс колол самых матерых преступников. Франсуа вспомнил, как, увидев Солюса в первый раз, подумал, что этому ухоженному мужчине средних лет с идеальной прической и выразительным лицом следует играть благородных аристократов в мюзиклах, но скоро вынужден был поменять свое мнение. Вот и сейчас у Франсуа внезапно мороз пробежал по коже от вежливого вопроса комиссара. Впрочем, вполне вероятно, дело было в свежем утреннем воздухе. Франсуа поспешил поднять стекло в машине.

– Все в порядке, шеф, – бодро отрапортовал он. – Подъезжаю к конторе.

– Вот и молодец, – похвалил Солюс, ничуть не удивившись тому, что Франсуа почти на рабочем месте в полшестого утра. У всех полицейских было особое представление о том, чем следовало заниматься в то время, когда нормальные граждане только собираются продирать глаза. – У нас убийство в шестом округе. Дуй туда, малыш. Твой дружок Басель уже там. Он введет тебя в курс дела.

Сон откладывался на неопределенный промежуток времени. Одно радовало: по крайней мере, Франсуа не пришлось пилить на другой конец города. Покойник оказал ему услугу и окочурился практически напротив здания криминальной полиции Парижа. «Если удастся еще и кофе раздобыть в такую рань – я поцелую боженьку в задницу», – подумал Франсуа.

Прибыв по продиктованному Солюсом адресу, Франсуа обнаружил целых два бонуса. Во-первых, его напарник Басель Ромм действительно ждал на месте. Ну а во‑вторых, в руках у него Франсуа заприметил бумажный стаканчик со знакомой бело-зеленой эмблемой «Starbucks». Басель стоял на тротуаре, широко расставив ноги, и зевал во весь рот. Черные, вьющиеся проволокой волосы были, как всегда, не по уставу туго затянуты в аккуратный хвостик, а вот одежда на нем была вчерашняя, к тому же существенно помятая, из чего Морель сделал вывод, что Басель опять ночевал у очередной подружки. Но даже при том, что Басель был изрядно потрепан и, вполне возможно, до сих пор нетрезв, он умудрялся излучать позитивную энергию и любовь к жизни в радиусе километра. Балагур и приколист, бабник и пройдоха – он был полной противоположностью правильного и спокойного Франсуа, что не мешало им долго и продуктивно работать в одной упряжке. Они словно дополняли друг друга. Увидев белый «Ситроен» Мореля, напарник бешено замахал свободной рукой, показывая удобное место под парковку, которое он охранял для приезда Франсуа, распугивая всех желающих занять его своим трехцветным удостоверением лейтенанта полиции. Экспрессивно жестикулируя, он чуть не пролил на свой пиджак чудесным образом добытый в такую рань кофе.

– Уже встал, дорогой? – заботливо поинтересовался Франсуа, аккуратно расцепляя пальцы Баселя на стаканчике с кофе и конфискуя его.

– Еще не ложился, – осклабился всегда веселый Басель, – и, между прочим, это мой кофе. А ты, насколько я знаю, не любишь капучино.

– А это капучино? – удивился Франсуа. – Готов поспорить, в месте, где ты его взял, он не сильно отличается от латте или эспрессо.

Басель хотел что-то возразить, но, оглядев Франсуа с ног до головы, передумал.

– Что у нас там? – кивнул Франсуа в сторону подъезда.

– О, ты не в курсе?! – простонал Басель. – Старик Солюс тебе не сказал? Так мне надо было подготовить презентацию и расписать все в деталях?

– Сделай одолжение, прикрой фонтан своего остроумия и излагай мысли попроще. Ты же видишь, я пока не в состоянии воспринимать твой искрометный юмор, – проворчал Франсуа, делая первый глоток мутной бурой жижи из бумажного стаканчика.

– Можно и попроще, – добродушно согласился Басель. – Убили Ксавье Седу.

– Того самого? Продюсера «Панацеи»? – пришла пора удивиться Франсуа.

– Того самого. Он здесь живет, – кивнул Басель на окна третьего этажа и поправился: – То есть жил.

– Подозреваемые есть? – деловито поинтересовался Франсуа.

– Один. Но зато какой! – сладострастно простонал Басель и показал глазами куда-то через дорогу.

Франсуа машинально повернулся в указанном направлении и уперся взглядом в рекламный билборд на противоположной стороне улицы. Мужчина на афише прислонился лбом к грифу гитары на манер Антонио Бандераса в Desperado. На его покрытом испариной лице была смесь отчаяния и агрессии. Сплошной ходячий секс. Обложку этого альбома знала вся Франция. Франсуа поперхнулся. Струйка кофе стекла из уголка его рта на светло-бежевое пальто.

– Да ладно! – не поверил он, шаря по карманам в поисках салфетки.

– Ага. Ангел. То бишь Анжело Бертолини, – подтвердил довольный его реакцией Басель и принялся излагать обстоятельства дела: – Они прибыли сюда на квартиру Седу около часа ночи. В час тридцать соседка снизу проснулась от диких воплей и грохота и вызвала полицию. Взломали дверь. А там картина маслом. Он даже скрыться не пытался. Сидел на полу и держал голову Седу у себя на коленях.

– И где он сейчас? – поинтересовался Франсуа.

– Уже увезли, – с готовностью ответил Басель.

– Сознался? – с надеждой закинул удочку Франсуа.

– Даже если нет, – пожал плечами Басель, – дело ясное. Квартира закрыта изнутри. Этот Бертолини весь в кровище Седу. Мы, конечно, дождемся полного отчета с места происшествия, но я тебе и так скажу: на орудии убийства сто пудов его пальчики.

– А чем он его, кстати? – поинтересовался Франсуа, допивая кофе напарника и комкая бумажный стаканчик.

– Сейчас увидишь, – осклабился Басель, – не скажу. Хочу на выражение твоего лица посмотреть. – И он сделал приглашающий жест в сторону подъезда.

– Охрану выстави, – посоветовал Франсуа, берясь за бронзовую ручку входной двери, – через полчаса здесь продыху не будет от журналистов.

Он секунду помедлил, прежде чем зайти в подъезд. Над Парижем занималось прекрасное, ослепительное летнее утро. Солнце окрашивало постройки бульвара в розовый цвет. Воздух еще был свеж и благоухал цветами из Люксембургского сада.

– Кстати, а почему «Ангел»? – спросил он у Баселя, выискивая глазами урну.

Басель лениво пожал плечами:

– Говорят, у него татуировка крыльев на лопатках…

– Ты-то откуда знаешь? – проворчал Франсуа, запуская смятым стаканчиком из-под не оправдавшего ожидания кофе в мусорный бак. Жадно втянул в себя кислород напоследок. Потом решительно дернул дверь парадной и шагнул в темный проем. Впереди его ждали только смерть и тлен.

* * *

Жизненная программа Франсуа Мореля выглядела так: стать блестящим детективом криминальной полиции, любящим сыном и мужем, а также заботливым отцом. И со всеми тремя пунктами что-то пошло не так.

Он родился в благополучном семнадцатом округе Парижа и был обожаемым единственным ребенком в семье. Его детство не было отмечено никакими выдающимися событиями. Обычный кареглазый, с шапкой темных волос, милый, чуть застенчивый мальчик, каких много. Он хорошо успевал в школе, играл в футбол и в свободное время музицировал на гитаре. Отец, крупный финансист, и мать, светская львица, мечтали видеть сына в Сорбонне, но в семнадцать лет он вдруг решил изрядно потрепать им нервы своим желанием стать рок-музыкантом. Сколоченная им музыкальная группа исполняла, по их собственному выражению, психоделический рок. На деле они коротали дни за косяком и бренчанием на гитарах, перебиваясь случайными заработками в пригородных клубах. После этого периода жизни решение Франсуа стать полицейским показалось родителям благословением господним. Облегчение их было так велико, что они не стали докапываться до причин столь резкой перемены в их сыне.

Пройдя конкурсный экзамен и проучившись положенный срок в Высшей специализированной школе, Франсуа быстро двинулся вверх по карьерной лестнице. И все бы ничего, если бы не слишком цветущий юный вид. В свои тридцать лет он все еще умудрялся выглядеть как юноша: сияющий цвет лица, ясные глаза и открытое, несмотря на профессию, восприятие жизни. За все это он и получил от острых на язык коллег нежное прозвище Цветочек. Чтобы исправить положение, Франсуа стал одеваться в пальто на размер больше, короче стричь волосы и старался хмуриться чаще, чем этого требовала ситуация. Полицейским, надо отдать должное, он был хорошим. В положенный срок он стал детективом криминальной полиции и удостоился собственного кабинета в святая святых уголовной полиции Парижа на набережной Орфевр, 36.

Его жена Тамара была прелестной молодой женщиной, также происходящей из хорошей семьи средних французских буржуа. Темноволосая, гибкая, сладкая, как ириска, она несколько лет назад напрочь лишила Франсуа сна и покоя. В свое время она попробовала себя в качестве танцовщицы, манекенщицы и немного актрисы, но с облегчением бросила все, выйдя замуж. Не без помощи старшего поколения они сделали первый взнос за небольшую, но светлую и симпатичную квартирку в шестнадцатом округе и, спустя два года после свадьбы, стали родителями малыша, которого, поспорив слегка, решили назвать Вадимом.

О спокойном сне Франсуа пришлось забыть практически сразу же. Измученная Тамара, набравшая за время беременности лишние восемь килограммов, уже через пару месяцев после родов похудела так, как ей не удавалось в бытность работы моделью. Под ее глазами от постоянного бодрствования залегли черные круги. Она опустила руки и, чтобы хоть как-то высыпаться, стала забирать ребенка в их с мужем постель, постепенно выселив оттуда супруга. Теперь Франсуа спал в гостиной на неудобном диване.

Следующие несколько месяцев ребенок провел у Тамары на руках. Она начала употреблять в своей речи выражения: «Мы покушали», «Мы помылись», «Мы поспали», и Франсуа видел – когда она говорит так, то действительно имеет в виду именно это. Поесть она могла только на бегу, не выпуская ребенка из рук, а спала тогда, когда спал Вадим. Франсуа забыл, когда они последний раз занимались любовью. Он видел, Тамара вымотана до предела. Ему было жаль жену, но он не знал, чем ей помочь. Семейный врач мадам Бонапри, внимательно обследовав Вадима, уверила их, что с малышом все в порядке. Но младенцы бывают разные и им, по счастью, попался довольно активный экземпляр. «Через полгода станет полегче», – с улыбкой гарантировала врач, но Франсуа не был уверен, что доживет. Его мучило чувство беспомощности. Несколько раз он пытался взять сына на руки и успокоить, но сам впадал в еще большую панику и истерику, чем малыш. Ребенок был такой хрупкий, что Франсуа боялся его повредить ненароком или сделать что-то неправильно. Он уговаривал себя, что его время еще не пришло и что через пару лет он с удовольствием погоняет с сыном в футбол, а пока единственное, что он смог сделать, – это посоветовать супруге нанять няню или, на худой конец, пригласить погостить тещу. Но Тамара уперлась. Для нее это было делом принципа. «Если я не могу справиться с собственным ребенком, то что я за мать?! – патетически восклицала она. – У некоторых вообще двое-трое детей – и ничего». При этих словах Франсуа поплохело. И, окончательно отчаявшись взять под контроль ситуацию в семье, он решил полностью погрузиться в работу. Тем более что скучать там не приходилось. Вот взять хотя бы сегодняшний день.

Ксавье Седу жил в поистине роскошном месте: полностью отреставрированный особняк восемнадцатого века, когда-то поделенный на восемь квартир, по две на каждом этаже. Франсуа с Баселем в полном молчании поднялись на лифте на третий этаж.

Первым, что увидел Франсуа на лестничной клетке, была молодая и сильно заплаканная женщина, над которой склонился, судя по надписи на белой куртке SAMU [1], медицинский работник. Женщина держала в одной руке таблетку, а в другой – пластиковый стаканчик с водой. Она бессмысленно уставилась на мужчин и ничего не сказала.

– Личный помощник Седу – Жюли Лернон, – объяснил Басель, поймав вопросительный взгляд Франсуа.

– Что она здесь делает? – поинтересовался тот, покосившись на распахнутую дверь одной из квартир, откуда доносился приглушенный звук разговоров – работала бригада криминалистов.

– Видимо, ей из «Скорой помощи» позвонили. Она у него записана как контакт на случай непредвиденной ситуации, – пожал плечами Басель. – Можно будет ее допросить сразу же.

– Потом, – кивнул Франсуа и решительно шагнул в сторону открытой двери, думая, что, несмотря на внушительный срок службы, так и не смог привыкнуть к смерти. Он видел всякое: трупы молодых изнасилованных девушек, задушенных младенцев, расчлененные останки в мусоропроводе, обезображенные трупы с выколотыми глазами, ритуальные убийства и тела в разной степени разложения. Но легче не становилось. Каждая новая смерть была страшней и отвратительней предыдущей. В смерти нет ничего прекрасного и возвышенного. Смерть разлучает физическую оболочку с душой, и тело становится уродливым и нелепым. Как можно привыкнуть к тому, что несколько часов назад чувствующий, мыслящий, веселящийся или же, наоборот, страдающий человек вдруг превращался в бессмысленную тряпичную куклу, наполненную костями? И кто он, тот, кто осмелился забрать у умершего самый ценный божий подарок – жизнь? Кем нужно возомнить себя, чтобы уподобиться Богу, в чьей власти даровать жизнь и лишать ее? Ответы на эти вопросы Франсуа искал много лет. У него были свои, глубоко захороненные причины стать полицейским. Для него это было дело принципа. Но справиться со своими демонами всегда сложнее, чем с чужими. Тем более если годами делать вид, что все в порядке.

Франсуа вздрогнул, потер переносицу двумя пальцами и прошел за Баселем в глубь квартиры. Кабинет, куда вел его напарник, располагался в самом конце коридора. Приближаясь к нему, Франсуа ощутил запах, который не перепутал бы ни с каким другим. Терпкий густой запах свежей крови. Он перешагнул через порог и, обменявшись дежурным приветствием с присутствующими, огляделся.

Кабинет представлял собой хорошо освещенное просторное помещение с высокими потолками, украшенными резными карнизами, обставленное антикварной мебелью с изобилием предметов искусства. У стены располагался массивный письменный стол. Напротив – кожаный диван, пара кресел и журнальный столик. На инкрустированной столешнице два хрустальных стакана с недопитой жидкостью и бутылка виски. Середину комнаты покрывал роскошный ковер, видимо, из тех, что стоят больше хорошей тачки. Прямо в центре него лежал труп мужчины крепкого телосложения. Его руки и ноги были нелепо раскинуты в разные стороны. А голова… Головы практически не было. На месте лица осталось кровавое месиво. Затылочная часть также была раздроблена и смята. Рубашка мужчины, его галстук и брюки были залиты кровью. Кровь была везде. Франсуа почувствовал, как чавкает под ногами ковер. Чуть поодаль от тела валялся неидентифицированный вещдок, который, скорее всего, и являлся орудием преступления.

– Что это? – шепотом спросил Франсуа стоящего за его правым плечом Баселя, кивком показывая на предмет.

– А черт его знает. Топор? Секира? Алебарда? – выдвинул сразу несколько предположений Басель, довольный его реакцией. – Судя по всему, это оттуда, – он указал на стену над диваном, где располагалась обширная коллекция средневекового оружия. Здесь были и богато украшенные боевые топоры, и двуручные мечи, и длинные копья, и утыканный шипами странный шар, и стальные булавы, и много чего еще – но названий Франсуа не знал. Место в середине коллекции зияло пустотой. Явно именно оттуда было взято страшное средневековое орудие убийства, снова использованное по своему прямому назначению уже в двадцать первом веке. – Похоже, Седу был страстным коллекционером средневекового холодного оружия. Вот и доколлекционировался на свою голову, – объяснил очевидное Басель на тот случай, если его напарник еще не проснулся.

Франсуа присел на корточки и наклонился, чтобы как следует рассмотреть странное оружие, ставшее причиной смерти. Оно действительно потрясало воображение. Длинное древко, украшенное и утяжеленное металлическими полосами и вставками, венчал топор, к обуху которого крепился молоток, а к проушине – острая пика.

– Первый раз такое вижу, – завороженно прошептал Басель у него за плечом.

– Ему нанесли около тридцати ударов этой штукой, и каждый из них мог быть смертельным, – услышал Франсуа за спиной голос судмедэксперта Пьера Гранье, плотного коренастого мужчины с необычайно живыми черными глазами и странным чувством юмора. – Били сильно, я бы сказал с остервенением, словно вымещали злобу. Строго говоря, чтобы этим убить, достаточно было одного, ну двух ударов. А ему разнесли всю голову всмятку. Учтите, большинство ударов пришлось на лицевую область. По моему опыту, такие убийства чаще совершают женщины. Мужчины стараются наносить удары в грудь или живот. – И продемонстрировал на Баселе, куда именно, заставив беднягу сжаться и отскочить. Пьер засмеялся. Он любил пугать людей особенностями своей профессии, которую обожал, несмотря ни на что. Басель клялся, что однажды застукал судмедэксперта за поеданием сэндвича с сыром и прочтением книги «Стадии разложения трупа» одновременно. Франсуа почувствовал, как скручивает желудок, но вернулся к осмотру тела. Вскоре его внимание привлекла еще одна странная деталь. Пальцы на одной руке продюсера были судорожно сжаты. Надев резиновые перчатки, он с трудом разжал мужскую кисть и обнаружил ключ на потрепанном кожаном шнурке. Шнурок был оборван так, словно его силой сдернули с чьей-то шеи.

– Что за хрень, – пробормотал он. Ключ выглядел старым и потертым. Кто-то, вероятно, долгие годы носил его на шее не снимая. Франсуа аккуратно отогнул воротник залитой кровью рубашки и осмотрел шею трупа. Никаких повреждений. – От чего этот ключ?

– Выглядит как антиквариат, – присел рядом Басель. – Может быть, он ни от чего? Так, просто, украшение, амулет. Сакральный символ таинственной продюсерской души? Сейчас это модно.

– Не исключено, – согласился Франсуа, – хотя слишком простой для украшения. Откуда он у Седу?

Басель молча пожал плечами. Франсуа вздохнул и поднялся.

– Так, – начал он, включаясь в рутину, – дождемся полного отчета с места происшествия. А пока нужно запросить выписки с банковских счетов и кредиток, распечатки входящих с мобильных, городских и служебных телефонов, кредитную историю – за последние три месяца, в общем, все, как обычно, по жертве и подозреваемому. Проверь все. Нужно узнать, откуда они приехали и где провели вечер накануне. Не был ли Седу или Бертолини подавленным или, наоборот, сверх меры взвинченным? В каких они были отношениях в последнее время? Опросить все окружение. В первую очередь всех участников группы. Сколько их там всего с Бертолини? Четверо? Опросить семью убитого. Его близких друзей. Узнать, над чем он в последнее время работал. И запроси запись с камер наблюдения, дом наверняка хорошо охраняется. А сейчас пойдем поговорим с помощницей Седу, раз уж она здесь.

Последнее было сказано уже на ходу. Франсуа поспешил покинуть квартиру и, только оказавшись за пределами помещения, сделал глубокий вдох. Жюли Лернон все так же стояла на лестничной клетке. Даже заплаканная и испуганная, она была чудо как хороша. Нежная, с белой кожей, золотистыми волосами и голубыми глазами, она напомнила Франсуа зефир. Пахла она, кстати, так же сладко. Жюли коротко взглянула на следователей и с ужасом покосилась на открытую дверь квартиры. Франсуа хорошо ее понимал. Свыкнуться с мыслью, что человек, с которым ты еще вчера мило беседовал, сейчас валяется на полу с раскроенным черепом, трудно. Это невозможно понять. Но время пройдет, и, по крайней мере, эта мысль уже не будет казаться такой ужасной. Люди привыкают ко всему. Даже к тому, чего не могут постичь. Даже к смерти.

– Доброе утро, мадемуазель. Меня зовут Франсуа Морель. Я майор уголовной полиции Парижа и буду вести дело об убийстве Ксавье Седу. – Он привычным жестом показал удостоверение и кивнул за свое плечо, где, по его подсчетам, должен был маячить Басель. – С моим заместителем – лейтенантом Роммом – вы, вероятно, уже знакомы. – Басель с готовностью высунулся из-за плеча Франсуа и белозубо сверкнул улыбкой в сторону расстроенной девушки.

«Бабник хренов», – беззлобно вздохнул Франсуа про себя.

– Вы уверены, что Ксавье убил Анжело? – опередила его девушка, когда он уже собирался задать ей ряд стандартных вопросов.

– Это еще не доказано, – как можно мягче ответил Франсуа, доставая из внутреннего кармана блокнот и остро заточенный карандаш.

– Но Анжело не мог этого сделать, – отрицательно помотала головой Жюли, и плечи ее затряслись как от озноба, – Ксавье был ему как отец.

– Мадемуазель, – поспешил подключиться к разговору Басель, – даже родственники иногда убивают друг друга. Очень часто, судя по статистике.

– Но Ангел был не такой. Он не мог убить. Не только Ксавье. Вообще никого. Он же такой добрый, такой светлый, такой… – Голос Жюли сломался и затих. «Она что, влюблена в этого Бертолини?» – пронеслась в голове Франсуа внезапная догадка. Девушку трясло, как в лихорадке. Басель снял свой кожаный пиджак и галантно набросил ей на плечи. Она благодарно взглянула на него, и Басель в ответ широко улыбнулся. Франсуа тут же поменял свое мнение. «Нет, она не похожа на зефир. Она похожа на маленькую белую овечку. А Басель со своими замашками – злой волк, хотя и разыгрывает роль заботливого и надежного полицейского». Сомневаться в том, где проведет следующую ночь Басель Ромм, не приходилось. По большому счету, у бедняжки Жюли не было выбора. Франсуа знал алгоритм. Сначала Басель отведет ее выпить и снять напряжение. Там девушка, уже, судя по всему, принявшая успокоительное, а поесть забывшая, быстро и жестко напьется, а все дальнейшее – дело техники. Определенно ее ждет «допрос с пристрастием». Франсуа и сам иногда подкатывал к девушкам, пользуясь своей должностью. Молодые особы считают жутко романтичными профессии, где брутальным парням приходится рисковать жизнью. Тот факт, что на деле их с Баселем работа состоит из бумажной волокиты и бесконечных разъездов по городу, старательно скрывался ими обоими. Франсуа вздохнул, подумав, что сейчас предел его мечтаний – пара часов здорового крепкого сна. Он усмехнулся про себя этой мысли и продолжил:

– Мы постараемся разобраться во всем, мадемуазель. А сейчас скажите, пожалуйста, вам, как личному помощнику, известно, как провел вчерашний вечер… ваш шеф? – Франсуа в последнюю секунду заменил слово «покойный».

– Разумеется, известно, – ответила, собираясь с мыслями, Жюли, – вчера Ксавье, Анжело и все остальные ребята из группы были на вечеринке, посвященной выходу их последнего альбома.

– Где? – сделал первую пометку в блокноте Франсуа.

– В клубе «Ватикан», – ответила Жюли, всем своим видом выражая готовность сотрудничать со следствием.

«Какое богохульное название», – рассеянно подумал Франсуа и вслух спросил:

– Они ушли оттуда вместе? Во сколько это произошло?

– Да, они уехали вместе. Ксавье сказал, им нужно обсудить детали предстоящего турне по Японии. Их повез личный водитель Ксавье – Тома. Это было уже после двенадцати ночи. Я ушла сразу после них. Когда я садилась в такси, было без пятнадцати час, так что – да, я думаю, они уехали около половины первого.

– Они употребляли алкоголь? – задал следующий вопрос Франсуа.

– Как и все остальные, – пожала плечами Жюли, – Ксавье, вообще-то, обычно пьет очень мало. А Анжело… Да, он, кажется, выпил. Все-таки это был праздник в его честь. Но пьяным в стельку я его не видела.

– Скажите, Жюли, – встрял Басель, отодвигая Франсуа плечом от симпатичной заплаканной девушки, – а в каких они были отношениях? Я имею в виду – Седу и Бертолини. Друзья? Коллеги? М-м-м… что-то другое?

Жюли непонимающе уставилась на Баселя, а потом отчаянно замахала руками:

– Да вы что! Ксавье был для Анжело как отец родной. И потом, у Анжело девушка есть. Сандрин Бонне. Они уже достаточно долго встречаются, – возмутилась Жюли и вдруг бросила быстрый взгляд в сторону. Франсуа послышались нотки неудовольствия в голосе девушки, и он окончательно уверился в своей догадке о том, что личный помощник Седу питает к подозреваемому чувство отнюдь не профессионального толка. Он сделал еще одну пометку в блокноте. – Ксавье давно развелся с женой. У него взрослый сын, но они не общаются. А вот Анжело был для него как родной. Он его, как это сказать… боготворил. Вот, наверное, правильное слово. Он часто любил повторять, что Анжело настоящий ангел. Что в нем есть что-то божественное. Анжело вообще все любят. Он веселый, добрый. Любит со всеми обниматься, целует всех. – В этом месте девушка покраснела еще больше и поспешила пояснить: – Так, знаете, по-детски… Он мухи не обидит, – опять принялась горячо увещевать она, словно от ее слов что-то зависело, – уверяю вас, это какая-то ошибка.

– У вас есть адрес и телефон девушки месье Бертолини? – задал следующий вопрос Франсуа.

* * *

– Багет с пармской ветчиной, базиликом и пармезаном, большая кружка капучино и круассан с миндальной начинкой, обсыпанный сахарной пудрой, – перечислял Басель все то, что намеревался съесть немедленно. – За углом неплохое кафе, и даже не думай, что я позволю тебе оставить меня без завтрака. Я знаю, что тебе не терпится допросить этого Ангела, но нам обоим нужны протеины, чтобы пережить этот день. – Басель взялся за ручку входной двери и потянул ее на себя. Выходя на улицу, Франсуа ожидал увидеть обычную повседневную жизнь на бульваре Сен-Жермен, услышать шум проезжающих машин и вдохнуть аромат свежеиспеченного багета, смешанный с вонью выхлопных газов, но их тут же ослепили вспышки камер. Весь тротуар был забит журналистами и представителями самых разных массмедиа. Франсуа едва различал логотипы Le Figaro, Le Parisien, Le Monde и Liberation, а в нос ему уже совали микрофоны «France Televisions», «TF 1», «Canal+», «M6». Со всех сторон на них сыпались вопросы: «У вас есть подозреваемые?», «Это правда, что главный подозреваемый по делу Ангел?», «Ему уже предъявлено обвинение?», «Он признал свою вину?».

Франсуа коротко кивнул Баселю в сторону припаркованной у тротуара машины и, бросая направо и налево: «Без комментариев», стал пробираться через людскую массу. Жадные до сенсации журналисты не желали расступаться, и ему пришлось здорово поработать локтями, прежде чем удалось добраться до своего «Ситроена». Рядом на пассажирское сиденье рухнул Басель.

– Накрылся мой завтрак, – жалобно заныл он. В кармане у Франсуа завибрировал мобильный.

– Дорогой, купи японские подгузники. Помнишь, я вчера тебе говорила? – начала Тамара без приветствия. Франсуа, конечно же, не помнил. Вчера, как, впрочем, и позавчера, он вернулся домой нарочито поздно и постарался сразу же завалиться спать. Он почувствовал угрызения совести и постарался аккуратно исправить ситуацию.

– Дорогая, я тут подумал, а нельзя ли обойтись обычными французскими памперсами, которые продаются у нас в магазине в соседнем доме? – закинул он удочку наугад, наблюдая, как журналисты обступили машину, и прикидывая, как они будут выбираться. По воцарившемуся на другом конце провода молчанию он понял, что сморозил несусветную глупость.

– Франсуа, – терпеливо сказала Тамара. Было понятно, что она еще сдерживается. – У Вадима аллергия на какой-то компонент, входящий в состав памперсов, – она произносила слова медленно и с расстановкой, словно разговаривала с конченым дебилом, – из-за этого у него появляются жуткие опрелости. Есть японские подгузники. Гипоаллергенные. Вот их-то я вчера и попросила купить. А в «обычных французских памперсах из соседнего магазина», о которых ты говоришь, французского столько же, сколько в нашем консьерже Ли. Их давно делают в Китае на какой-нибудь грязной подпольной фабрике.

Франсуа поморщился, но решил не раздувать скандал. На самом деле ему казалось, что Тамара преувеличивает. Став мамой, она моментально превратилась в адепта здоровой пищи и приверженца натуральных продуктов, мотивируя это заботой о малыше. Франсуа это слегка нервировало. Но говорить сейчас об этом усталой и сильно раздраженной с раннего утра женщине было верхом безумия.

– Хорошо, дорогая, – мягко ответил он, – я постараюсь купить эти японские подгузники.

– Франсуа, не надо стараться, – тут же услышал он в ответ. – Нужно купить, понимаешь? – Она, очевидно, сразу же пожалела о своей резкости и добавила как-то жалко: – Пожалуйста.

– Дорогая, мне нужно бежать. Я тебя люблю, – сказал в телефонную трубку Франсуа как можно спокойней.

– И я тебя люблю, – ответила она после паузы и повесила трубку. Еще одно изменение в их совместной жизни. Раньше ее «люблю» звучало как «хочу, чтобы ты сорвал с меня всю одежду и отымел прямо на полу», а теперь в нем было только «ладно, хрен с тобой».

– Месье Морель. – Он услышал стук в стекло, обернулся и увидел Жюли Лернон. Она протолкалась через толпу журналистов и отчаянно колотила кулачком в окно. Он опустил стекло, и девушка мгновенно просунулась в салон машины. – Поговорите с Альбертом Доланом! – проговорила она торопливо, оглядываясь на щелкающих затворами камер папарацци. – Он был лучшим другом Ксавье еще со студенческой скамьи. Сейчас, правда, они в ссоре, но если в жизни Седу и были какие-то секреты, о которых никто не знал, то Альберт единственный человек, которому бы он доверился!

Франсуа поспешил поднять стекло обратно, кивком головы показывая Жюли, что он ее понял. Затем выжал сцепление и надавил на педаль газа. Люди нехотя расступились и дали машине выехать на проезжую часть.

– Поехали допрашивать Бертолини, – буркнул он в сторону Баселя.

– Ну хоть самый обычный багет с ветчиной ты мне купишь по дороге? – проворчал тот, но ответа не услышал.

Глава 2

Комната допросов представляла собой мрачное помещение без окон. Как и любое, лишенное естественного освещения, оно угнетало и давило на психику, вызывая чувство дискомфорта у подследственных. Казалось, плохо прокрашенные тусклой зеленой краской стены были пропитаны их болью и отчаянием. Вся обстановка состояла из железного стола и трех стульев. Два стула по одну сторону от стола занимали Франсуа и Басель. На оставшемся напротив них сидел молодой человек, которого им предстояло допросить. Он был невысокого роста и болезненно худ. Его светлые, явно крашеные волосы выглядели всклокоченными и торчали в разные стороны. Он был бледен, и на фоне белой кожи лица явственно выделялась свежая багровая ссадина на скуле. Ясные карие глаза были сильно подведены косметикой. Его руки беспрестанно двигались: он без остановки потирал пальцами оба запястья, затем вскидывал ладони к шее, ощупывая ее, потом круг повторялся. Франсуа завороженно наблюдал за этим танцем рук, чувствуя, как начинает кружиться голова.

«Зря я не послушал Баселя. Нужно было позавтракать. Еще не хватало в обморок хлопнуться», – подумал он про себя, а вслух поинтересовался:

– С вами все в порядке? – При этом он кивнул на шею и руки молодого человека.

– Простите, – смутился тот, – я обычно ношу большое количество фенечек, ну… аксессуаров, тут и тут, – он жестами показал на шею и руки, – и когда нервничаю, то привык теребить их. Но у меня все здесь забрали, – горестно закончил он. С этими словами опустил руки и даже для верности зажал кисти между коленями, демонстрируя свою готовность сидеть смирно. Всем своим видом он напоминал большого ребенка. Даже тембр голоса у него был слишком высоким для человека его возраста. Франсуа не был большим поклонником современной музыки, но треки группы «Панацея» не мог не слышать. Они неслись чуть ли не из каждого утюга. И голос солиста, конечно, помнил. Так что был уверен, что и в повседневной жизни Бертолини говорит нормальным мужским баритоном. Теперь ему все время казалось, что тот вот-вот устанет кривляться и начнет говорить ниже. Но этого не происходило.

– Ссадина у вас на лице, – показал карандашом Франсуа, мысленно пожав плечами, – откуда она?

– Ах это? – потрогал подушечками пальцев разбитую скулу молодой человек и поморщился. – Это меня полицейский случайно об косяк задел, когда из квартиры Ксавье выводил, – улыбаясь, объяснил он.

– Случайно? – показал белоснежные зубы в улыбке Басель, и они с напарником переглянулись. Им хорошо были известны методы группы захвата.

– Ну, не специально же, – радостно подтвердил молодой человек. – С чего им меня бить специально? Я же им ничего не сделал.

– То есть жаловаться вы не будете? – уточнил Франсуа на всякий случай и покачал головой.

– Нет. Зачем? – искренне удивился молодой человек. – Я же говорю, они сделали это случайно, – повторил он, словно ему пришлось объяснять элементарные вещи.

– Хотите умыться? – рассеянно поинтересовался Франсуа.

– Зачем? – опять повторил молодой человек.

«Он так и будет отвечать вопросом на вопрос?» – раздраженно подумал Франсуа.

– Вы не успели смыть ваш концертный грим, – объяснил он терпеливо.

Анжело помолчал, соображая, а затем рассмеялся:

– Ах это! Нет-нет, это мой повседневный макияж. Я всегда так крашусь.

– Зачем? – подал голос Басель, оживляясь на своем стуле.

«Черт, они что, оба сговорились?» – простонал про себя Франсуа и покосился на напарника. Тот все еще дулся на него за то, что его оставили без завтрака. По дороге в комнату для допросов Басель успел выхватить пакетик с чипсами из автомата, но этого было так ничтожно мало, что его раздражение только усилилось.

– Ну, я же рокер. Звезда, – ответил молодой человек с таким выражением, словно ему снова пришлось объяснять прописные истины. При этом в голосе его не было высокомерия, только желание все как следует растолковать.

– Ладно, приступим к допросу, – вздохнул Франсуа, решив пока не обращать внимания на то, что не относится к делу. – Назовите ваше имя.

– Ангел, – с готовностью улыбнулся молодой человек.

Франсуа поморщился и отложил карандаш. Где-то в области затылка зарождалась тупая боль, грозя перерасти позже в настоящую проблему. А допрос явно обещал быть долгим и бестолковым, судя по подозреваемому.

– Назовите ваше настоящее имя, пожалуйста, – процедил Франсуа сквозь сжатые зубы. – Ангел – это же не имя…

– Нет, это сценический псевдоним, – улыбнулся тот. – Ксавье придумал. Мое настоящее имя Анжело. Анжело Бертолини.

– Сколько вам лет? – задал следующий формальный вопрос Франсуа, соблюдая хорошо известный порядок процедуры допроса.

– Мне тридцать три, – ответил молодой человек.

– Сколько? – переспросил Франсуа на всякий случай. Он не был большим поклонником группы «Панацея», но помнил точно, что у группы достаточно молодая фанбаза. До сей поры он был уверен, что возраст фронтмена не больше тридцати лет.

– Мне тридцать три года, – повторил оказавшийся уже не таким молодым человек с улыбкой. Франсуа присмотрелся. Действительно, под слоем макияжа можно было различить неуловимую на первый взгляд паутинку морщин. Но ребячливая манера поведения музыканта и его высокий тембр голоса так не вязались с тем, что он сказал. – Я понимаю ваше замешательство, – тут же счел необходимым разъяснить тот. – Ксавье не распространялся насчет моего возраста. Кажется, он говорил всем, что мне двадцать пять. Вроде это должно было быть частью моего имиджа. Но на самом деле мне трид-цать три.

– Род деятельности? – вздохнул Франсуа, задавая следующий дежурный вопрос и тоскуя заранее. Скорее всего, с этим рокером легко не будет.

– Я – солист группы «Панацея», – гордо известил их молодой человек, и его руки снова метнулись к шее. Впрочем, он тут же вспомнил что-то и опять поспешно зажал кисти рук между коленями. При этом он скалился в сторону Франсуа так, словно встретил лучшего друга после долгой разлуки.

– Где вы родились? Вы ведь не француз? – продолжил допрос Франсуа, краем глаза ловя какое-то движение сбоку. Басель раскачивался на стуле, поставив беднягу на две ножки. Это был явный признак того, что напарник находится в раздумье. По опыту Франсуа знал: чем больше амплитуда раскачивания, тем в большую задумчивость погружается напарник. Однажды тот свалился-таки на пол, раскачавшись как следует, и потянул шею, а после месяц ходил в специальном пластиковом корсете.

– Я родом из Италии. Родился в местечке под названием Триджано, – с готовностью отозвался допрашиваемый. Он умудрялся постоянно излучать позитив каждой порой своего тела. Он даже на краешек стула сдвинулся, выражая свою готовность к беседе.

«Странно, – подумал Франсуа. – Он ведет себя совсем не как суперзвезда. Где его звездная болезнь? Где спесь и надменность?» – Он работал в полиции не первый день и перевидал всякое. Поэтому, идя в комнату для допросов, он ожидал увидеть раздраженного напыщенного павлина, который с порога начнет орать о том, что его задержали незаконно, и требовать адвоката. А этот тип вел себя так, словно они все собрались тут, чтобы поиграть в полицию. – Он, вообще, понимает, насколько все это серьезно?»

– Семья? – задал следующий вопрос Франсуа.

– У меня ее нет, – слегка помрачнел молодой человек. – Родного отца я не помню. Меня воспитывали мать и отчим, но и они умерли. Так что… – развел руками фронтмен, но грусть, вероятно, не могла долго задерживаться на его лице, и через минуту он снова улыбался.

– Братья или сестры? – уточнил Франсуа, каким-то шестым чувством уже подозревая ответ. Молодой человек помедлил и грустно покачал головой:

– Нет, никого.

– Девушка? – Франсуа просматривал пометки в своем блокноте, сделанные при разговоре с Жюли Лернон.

– Да, – быстро ответил молодой человек, – ее зовут Сандрин. Она очень хорошая. Мы встречаемся раз… два… три года, – перечислил он, загибая пальцы, и в конце концов просиял, словно прилежный ученик.

– Вы живете вместе? – уточнил Франсуа.

– Нет. У нее карьера. Мы вообще редко видимся, – почесал нос молодой человек и беспечно махнул рукой.

– Так, – Франсуа тряхнул головой. – Я собираюсь задать вам несколько вопросов о вчерашнем вечере. Пожалуйста, будьте внимательны, каждое слово может быть использовано против вас в суде, – веско сказал он, и сидящий напротив него молодой человек с готовностью закивал. Он прекратил манипуляции с руками и подался вперед. – Итак, расскажите, где вы были вчера вечером. – Франсуа выпрямил спину и приготовил остро заточенный карандаш. Молодой человек кивнул.

– Вчера вечером Ксавье устроил вечеринку в честь выхода нашего последнего альбома. Он сказал, что мы все здорово потрудились и это не грех отметить. Я был там. На этой вечеринке.

– И где она проходила? – задал вопрос детектив, хотя заранее знал ответ.

– Если не ошибаюсь, место называлось «Ватикан», – прищурился допрашиваемый, вспоминая. – Дурацкое название. Очевидно, поэтому я и запомнил. Обычно я плохо запоминаю названия, – доверительно поделился он абсолютно ненужной информацией.

– Кто еще был на этой вечеринке? – продолжил допрос Франсуа.

Молодой человек пожал плечами.

– Да все были. Ребята из «Панацеи». Ксавье. Люди, которые помогали записывать альбом. Ну там звукорежиссеры всякие, персонал. Народу собралось много, – все так же с улыбкой объяснил он.

– Вы не заметили ничего необычного на вечеринке? Не было никаких конфликтов? – продолжал Франсуа.

– Нет, ну что вы! Я же сказал, там были люди, работавшие над альбомом. Они всю душу в этот альбом вложили и пришли праздновать. Все было очень здорово и мило. Мы шутили, смеялись…

– Выпивали, – ехидно подсказал Басель.

– Да, – подхватил молодой человек, даже не заметив подвоха, – выпивали тоже.

– Вы тоже пили? – поинтересовался Франсуа, бросая на Баселя недовольный взгляд, но тот только пожал плечами.

– Да, я пил, – честно признался допрашиваемый.

– Много пили? Что, если не секрет? – продолжал допытывать Франсуа.

– Да ну что вы, какой секрет! Пил виски, а сколько – не помню точно, если честно. Но я был не очень пьяный, – откровенничал молодой человек.

– А Ксавье Седу? В каком он был настроении? Он пил? Много? – приступил к уточнению немаловажных обстоятельств Франсуа.

– Ксавье? – переспросил молодой человек, и его руки опять потянулись к шее. Затем он одернул себя и снова спрятал руки между коленями. – Ксавье был в хорошем настроении. Ведь мы же сделали действительно хороший альбом. А пил он или нет, я не знаю. Наверное, пил, – пожал он плечами, – я не приглядывался.

– Вы покинули вечеринку вместе с Ксавье? – задал следующий вопрос Франсуа.

– Да, Ксавье сказал, что хочет обсудить детали предстоящего турне по Японии, – весело кивнул Анжело.

«Он, вообще, в курсе, что его обвиняют в убийстве?» – в который раз поразился Франсуа.

– А почему так поздно? – спросил он вслух. – Разве это нельзя было обсудить утром, на следующий день, например?

– Не знаю, – пожал плечами молодой человек, – я не спрашивал.

– Вы всегда делали то, что говорил Седу? – опять не выдержал Басель. Франсуа покосился на голодного и злого напарника, словно говоря: «Прекрати, ты мешаешь», но тот сделал вид, что не понимает бессловесной пантомимы.

– Да, – вопреки ожиданиям, не обиделся молодой человек, – всегда. Он же мой продюсер. Он знает, как лучше.

– Это Седу так сказал? – уточнил Басель.

– Да, – подтвердил с готовностью молодой человек, – Седу так сказал.

В комнате повисло молчание. «Абсурд, – пронеслось в голове Франсуа. – Этот тип издевается. Просто сидит и внаглую смеется над нами. Или нет?»

– Ну, ладно, – предпочел он не заострять внимание на последней фразе допрашиваемого. – В котором часу вы покинули вечеринку?

– Не знаю, – ответил фронтмен, – было уже поздно. Нас повез Тома – водитель Ксавье. Может быть, он помнит? – подсказал он, выказывая полную готовность сотрудничать со следствием.

– Расскажите, что было, когда вы приехали на квартиру к Ксавье Седу, – напрягся Франсуа. На что сидящий напротив уставился в потолок, прилежно вспоминая.

– Ну, мы зашли в подъезд, затем поднялись на лифте на третий этаж, Седу достал связку ключей, отпер дверь, и мы вошли в квартиру, – перечислял молодой человек, вспоминая. – Потом прошли в кабинет. Ксавье спросил, не хочу ли я выпить. У него всегда был мой любимый виски.

– Что потом? – спросил Франсуа, подаваясь вперед.

– Мы выпили. Ксавье закрыл дверь кабинета на ключ. Потом сказал, что этот альбом и его успех тоже. Он сказал, я должен быть доволен и… благодарен ему и… – В этот момент он замер. По его светлому лицу пролетела тень, словно небольшое облачко на секунду закрыло солнце. Он молчал.

– Что потом? – не выдержал Басель, но молодой человек продолжал хранить молчание. Его лицо стало восковым, потеряв всю подвижность и цвет.

– Что потом? – повторил Франсуа, не выдерживая.

– Я не помню! – вздрогнул молодой человек и рассеянно потер виски. – Я правда не помню. У меня такое бывает.

– Что бывает? – не понял Франсуа.

– Я иногда не помню, что я делал, – объяснил молодой человек.

– Как удобно, – съязвил Басель, разочарованно откидываясь на стуле.

– Нет, что вы! – возразил молодой человек. – Это совсем неудобно! Мне потом окружающие рассказывают. Я сам ничего не помню.

– И часто это бывает? – полюбопытствовал с усмешкой Франсуа.

– Нет, – ответил Анжело, постепенно приобретая прежний цвет лица, – слава богу, не часто. Иногда на выступлении. Когда я выхожу на сцену, то словно превращаюсь в другого человека. Последний раз это случилось на концерте в Лондоне. Я впал в какое-то странное состояние. Я не помнил, как оказался в гримерке. Никто, кстати, ничего не заметил. Все сказали, в тот вечер я был в ударе. Правда, разбил гитару, – сбивчиво бросился объяснять молодой человек. Было видно, он очень старается помочь и рассказать все, как было.

– Какую гитару? Как разбили? – спросил вконец ошалевший Франсуа, поняв, что чистосердечного признания сегодня не будет.

– Ну, обычную гитару. Я выхватил ее из рук Нино и разбил о сцену. Так говорят. Я не помню, – с охотой объяснял певец.

– Нино Тьери? Гитариста? – уточнил Франсуа машинально.

– Да, – благодушно кивнул молодой человек и охотно пояснил: – Того самого.

– То есть вы хотите сказать, что в обычной жизни такое случилось в первый раз вчера у Ксавье в квартире? А до этого только на сцене? – уточнил Франсуа, и Бертолини весело кивнул.

Франсуа задумчиво постукивал карандашом о блокнот. Что-то не срасталось.

– В квартире Седу был кто-то еще, кроме вас? – спросил он задумчиво. – Вы сказали, Ксавье закрыл дверь кабинета на ключ, – медленно повторил, просматривая свои записи.

– Что? – не понял Анжело, все так же улыбаясь. Улыбка вообще почти не сходила с его лица.

– Вы сказали, что, когда вы зашли в кабинет, Седу закрыл дверь на ключ. Зачем? В квартире еще кто-то был, кроме вас двоих?

Молодой человек надолго задумался.

– Нет, я так не думаю, – ответил он наконец. – Когда мы пришли, в квартире было темно. Не похоже, чтобы там находился кто-то еще.

– Вы не заметили ничего подозрительного на улице перед подъездом? Никто не заходил следом за вами? – продолжал Франсуа.

– Нет.

Франсуа помолчал, снова изучая записи в блокноте.

– Седу не показался вам озабоченным или чем-то расстроенным в тот вечер? – задал он следующий вопрос.

– Нет, – опять повторил Бертолини, – совсем нет. Ксавье очень хороший. И добрый.

Франсуа вздохнул, достал из папки черно-белую фотографию и протянул ее молодому человеку.

– Вы узнаете этот предмет? – спросил он, наблюдая за реакцией подозреваемого. Тот внимательно рассмотрел снимок и затем растерянно положил его на стол.

– Это похоже на то, что было у Ксавье в коллекции. Он собирал такие штуки, прямо тащился от них. Говорил, от них веет силой и смертью. Его это завораживало. А что?

– А то, что это орудие убийства, – ехидно подал голос Басель. – Этой, как вы говорите, штукой убили Седу. Ему нанесли около тридцати ударов по лицу, затылку, шее и плечам. Это сделали вы?

Молодой человек побледнел и с ужасом замотал головой.

– Это вы убили Ксавье Седу? – повысил тон Басель.

Молодой человек подпрыгнул на месте и побледнел еще больше, хотя, казалось, больше уже некуда. Улыбка в конце концов сошла с его лица, а сильно подведенные глаза расширились от ужаса.

– Я… Я. Я… – начал он, заикаясь от страха. – Я не знаю! Я не знаю… – С этими словами он уронил лицо на руки, скрещенные на столе, и принялся неразборчиво бормотать что-то, отчаянно мотая головой из стороны в сторону.

– Что значит, ты не знаешь?! – взревел Басель, в мгновение ока возвращая стул в вертикальное положение, и ударил кулаком по столу так, что фотографии разлетелись во все стороны. – Ты или нет?!

– Я не помню, – раздалось приглушенное рыдание из-под скрещенных рук. – Я… не… помню!

Франсуа движением руки остановил Баселя. Напарник недоуменно покосился на него, беззвучно спрашивая: «Ты чего? Мужика надо колоть». Они всегда так работали. Франсуа вежливый и понимающий, Басель грубый и жестокий. Они могли дожать его прямо сейчас, Франсуа это понимал, но что-то его останавливало. В комнате повисла тишина. Басель обиженно замолчал и засопел. Франсуа ждал и бездумно чертил в блокноте, пока молодой человек плакал, уронив голову на скрещенные руки.

– Ксавье был мне как отец, – донеслось до Франсуа сквозь приглушенные рыдания. – У меня никого не было, кроме него. Я не мог! Я не хотел! Я не знаю! Я не помню!

Оба детектива молчали. Тишину нарушали только тихие жалобные всхлипывания и бормотания несчастного. Его горе было искренним, безграничным и абсолютно детским.

– Вам принести воды? – спросил наконец Франсуа мягко и повернулся к Баселю, кивком головы показывая на дверь: – Принеси стакан воды.

Басель, наблюдавший всю эту сцену с немым изумлением, со свистом втянул воздух и возмущенно уставился на Франсуа. Однако поняв, что напарник не шутит, с грохотом отодвинул злосчастный стул и направился к выходу.

Молодой человек продолжал тихо всхлипывать в паре метров от Франсуа. «Детский сад какой-то», – подумал Франсуа, рассеянно прислушиваясь к обрывкам фраз.

– Mio dio, abbi pieta… [2]

Франсуа надавил подушечкой большого пальца на остро заточенный грифель карандаша и, бросив быстрый взгляд на дверь, произнес абсолютно невозможное, не глядя на человека за столом напротив:

– Ti senti male? [3]

Молодой человек вскинул на Франсуа заплаканные глаза. Его нос распух, косметика совершенно размазалась по лицу, и теперь он был похож на огромную костлявую панду.

– Parla italiano? [4] – просиял он.

– Solo un po’… – поморщился Франсуа и зачем-то добавил: – La nonna era italiana [5].

Стукнула дверь, и Басель появился, неся в медвежьих лапах крохотный пластиковый стаканчик с водой из кулера, но молодой человек лишь помотал головой и продолжил утирать слезы кулаками, как шестилетний ребенок. Франсуа хмыкнул и, порывшись в карманах, протянул ему носовой платок. Тот благодарно улыбнулся и вытер слезы, оставляя на белоснежной ткани черные разводы туши. Потом протянул платок обратно, но Франсуа поспешно замотал головой: «оставь себе».

Басель наблюдал сцену с открытым ртом. Франсуа подождал, пока Анжело окончательно успокоится, и продолжил.

– Когда вы пришли в себя? Что вы можете вспомнить о самом убийстве? – спросил он мягко, стараясь не вызвать у подозреваемого новый приступ истерики. Молодой человек надолго задумался и затем сказал тихо:

– Кровь… Я помню кровь. Ксавье лежал на спине, и все вокруг было в крови. Я позвал его, но он не отзывался. Мне стало его жалко. Он лежал такой одинокий. Мне захотелось устроить его поудобнее. Я сел рядом и положил его голову к себе на колени. – И без того высокий голос молодого человека дрожал. – Мне было очень страшно. Я сидел там и ждал, когда кто-нибудь придет. А потом стали звонить в дверь. Я понимал, что нужно пойти и открыть, но боялся отпустить Ксавье и оставить его одного. А потом дверь сломали… ну, а дальше вы наверняка знаете.

Франсуа вздохнул и вынул из папки еще одну черно-белую фотографию. Он подтолкнул ее в сторону Бертолини, и она, скользнув по гладкой металлической поверхности стола, уткнулась в его локоть.

– Вам известно, что это такое?

Молодой человек взял фотографию в руки и послушно посмотрел на нее. В этот момент Франсуа показалось, что земля уходит у него из-под ног. Воздух вокруг головы подозреваемого сгустился и задрожал. Франсуа смотрел на него и не мог оторвать глаз, но его сознание творило в эти минуты что-то такое, отчего душа ушла в пятки. Вместо симпатичного, но заплаканного лица Франсуа вдруг узрел череп с темными впавшими глазницами, дыркой вместо носа и тусклыми огоньками на месте зрачков. Голова мгновенно закружилась, и холодный пот заструился по спине. Он качнулся в сторону и, чтобы не свалиться на бетонный пол, уцепился обеими руками за края столешницы, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Но непокорный стол все же выскользнул из его мокрых дрожащих пальцев, и Франсуа полетел на пол, теряясь в душной, тошнотворной темноте.

– Франсуа!.. Франсуа! – услышал он встревоженный голос Баселя издалека. – С тобой все в порядке?

Он сделал усилие над собой и попытался встать на ноги, но тут же рухнул обратно на стул. Рука Баселя сжала его предплечье и как следует тряхнула.

– Франсуа! – услышал он снова. – Очнись, что с тобой?

Франсуа потряс головой, приходя в себя и оглядываясь на зеленые стены допросной так, словно видел их впервые. «Черт, этот проклятый недосып мне скоро боком выйдет», – подумал он, хватая стакан с водой, предназначавшийся для Анжело, который протягивал ему Басель, и делая жадный глоток. Сознание постепенно прояснялось. Краем глаза он ухватил сочувственный взгляд молодого человека.

– Вам плохо? – поинтересовался тот с улыбкой.

«Какого черта? – внезапно рассердился Франсуа. – Он что, меня жалеет?»

– Я в порядке, – отчеканил он сквозь зубы.

– Вы, по всей видимости, устали и не выспались, – покачал головой молодой человек. – У меня такое бывает. Вам нужно пройтись по свежему воздуху и поесть. Может быть, пройдемся вдвоем как-нибудь? – Басель наблюдал за ними тихо, как мышь. Вероятно, в его голове закоротило мозги, и он опасался подать хоть один звук.

– Я в порядке, – сказал Франсуа уже мягче и вновь подвинул к подследственному фотографию ключа. – Так вы узнаете этот предмет?

Руки молодого человека снова непроизвольно взметнулись к шее. Его лицо было еще бледнее, чем раньше.

– Да, – сказал он так тихо, что Франсуа пришлось наклониться, чтобы расслышать его. – Я узнаю этот предмет. Это мой ключ.

– Ключ? – машинально переспросил Франсуа, словно у него были сомнения относительно того, что это за предмет.

– Да, ключ. – Молодой человек перестал улыбаться, и внезапно Франсуа пришла в голову мысль, что подозреваемый действительно выглядит лет на тридцать, не меньше. Его дурашливая, ребяческая манера поведения и высокий тембр голоса все время сбивали его с толку. Теперь же напротив него сидел взрослый и, по-видимому, очень усталый мужчина. – Можно мне получить его обратно? Мне очень нужно хранить его здесь. – Он для наглядности показал на свою худую шею. – Это важно. – Его голос неожиданно прозвучал на октаву ниже, и у Франсуа мороз прошел по коже. Он и правда поверил, что это важно.

– Нет, извините, – вздохнул он, убирая фотографию обратно в папку, – отдать его вам мы пока не можем. А почему он так важен для вас?

– Это как талисман или амулет, – пожав плечами, объяснил молодой человек все так же серьезно, – он приносит мне удачу. Я с ним не расставался с детства, и теперь мне как-то не по себе, что он не со мной. А когда вы сможете отдать мне его? – с надеждой спросил он Франсуа.

Франсуа подумал, что подозреваемый обращается к нему так, словно Баселя нет в комнате. Неудивительно, что напарник бесился. На вопрос он не ответил. Что тут ответишь? Кто знает, сколько продлится следствие такими-то темпами.

– Отпустите меня, пожалуйста, домой, – вдруг грустно попросил молодой человек.

Франсуа почувствовал острый приступ тоски, и у него засосало под ложечкой.

– Мужик, – хохотнул Басель, – может, тебе еще дорожку насыпать или косячок скрутить?

– Вы, наверное, плохой полицейский, – в первый раз за все время повернулся к нему молодой человек, – я знаю, я в кино видел. А вы, – повернулся он к Франсуа, – вы хороший.

Франсуа почувствовал, как краска заливает лицо. Еще чего не хватало!

– Вам нужно поменьше смотреть кино! – жестко бросил он и тут же смутился своей резкости. Перевел дыхание и ответил уже мягче: – Пока мы не можем вас отпустить.

– У меня такое ощущение, что мне грозят серьезные неприятности, – серьезно поведал молодой человек, помрачнев, но тут же снова просиял. Он вообще не умел долго хмуриться. – Но вы ведь во всем разберетесь, правда? – обратился он к Франсуа.

– Извините нас, пожалуйста, мы скоро вернемся, – сказал вдруг Басель нарочито вежливо, вставая со стула и хватая Франсуа за локоть. Он выволок упирающегося напарника в коридор и развернул к себе лицом.

– Цветочек, какого черта ты творишь? – зашипел он, едва дверь за ними захлопнулась. – Ты чего с ним любезничаешь? Растаял? Он тебе глазки строит, а ты поплыл, как принцесса! Почему ты не дал мне его расколоть?! Что это? Твоя извечная любовь ко всему итальянскому? Какого черта ты позволяешь этой манерной писклявой барышне? – Он наступал на Франсуа своей массивной фигурой и в конце концов вжал напарника спиной в крашеную стену. – О чем вы там секретничали? Ты понимаешь, что допрос завалил? Почему ты не спросил его, при каких обстоятельствах он потерял этот долбаный ключ?

– Здесь что-то не так, – задумчиво протянул Франсуа, совершенно не смущенный этим напором. – Точнее, с этим Бертолини что-то не так, – пояснил он, хотя яснее не стало. – Не могу понять.

– Что непонятного? – взвился Басель. – Тип косит под невменяемого. Он убил человека. Ты думаешь, он не понимает, что ему грозит? Вот и разыгрывает из себя психа. «Я не знаю! Я не помню!» – высоким голосом передразнил он. – Ты что, ему поверил?

– Слушай, я видел всякое, – принялся объяснять Франсуа, – ты же знаешь, у нас тут и слюни пускали, и дерьмо свое в камерах жрали, лишь бы сойти за дуриков, но такого я еще не встречал. Так под психов не косят.

Они оба, как по команде, повернулись к зарешеченному окошку, сквозь которое можно было понаблюдать за подозреваемым в их отсутствие. Молодой человек, улыбаясь, рассматривал обстановку и задумчиво чесал патлатую голову.

– Может, он под наркотой? – выдвинул предположение Басель.

– До сих пор? – удивился Франсуа. – Сколько он здесь находится? – Он взглянул на часы: – Час дня. Это что за наркота такая? Его бы уже отпустило давным-давно. Нет, тут что-то другое. Мужику тридцать три года, а он ведет себя как шестнадцатилетка из «Свидетелей Иеговы». Такое ощущение, что для него это все игра в детективов. Словно его и правда сейчас вот-вот отпустят. И потом, он же вроде звезда? Я думал, он сейчас права начнет качать – «туда-сюда-вы-знаете-кто-я». Я абсолютно не понимаю, что с ним делать!

Басель молчал, не зная, что ответить другу. Франсуа развернул его к себе и заглянул в стоячий омут глаз напарника.

– Вуду, – тихонько позвал он Баселя по прозвищу, которое тому дали в конторе. Он редко так делал, потому что в глубине души завидовал тому факту, что Басель обладал по-настоящему звериным чутьем. Он чертовски хорошо разбирался в человеческой психологии, и все это было чрезвычайно полезно в профессии полицейского. Франсуа намеренно сейчас назвал его так, словно подчеркивая, что он уважает Баселя и отлично понимает право того на собственное мнение. Он тронул друга за плечо: – Пожалуйста, дай мне разобраться в этом дерьме. Я задницей чувствую, здесь что-то не так. Если этот парень играет какую-то роль, то ему, ей-богу, надо на «Оскара» номинироваться. Но у меня такое чувство, что он абсолютно серьезен.

Басель все так же молчал, обдумывая услышанное. Потом неохотно кивнул в сторону комнаты, как бы признавая право Франсуа закончить допрос.

– Спасибо, – просто сказал Франсуа и взялся за дверную ручку.

– Итак, вернемся к нашему разговору, – произнес он дружелюбно, усаживаясь обратно на стул напротив молодого человека. – Скажите, пожалуйста, у вас были враги?

– Кто? – не понял тот.

– Ну, люди, которые желали вам зла, – смутился Франсуа оттого, что был вынужден объяснять такие простые вещи столь взрослому человеку, – подумайте хорошенько, прежде чем отвечать.

Молодой человек сосредоточенно уставился в потолок и забарабанил пальцами по подбородку. Видно было, он старается в точности исполнить указание Франсуа «хорошенько подумать». Наконец он изрек:

– Нет, у меня не было врагов.

Франсуа кивнул сам себе: «Я так и думал» – и задал следующий вопрос:

– А какие у вас были отношения с остальными участниками группы?

– О, мы с ребятами одна семья! – оживился молодой человек. – Мы же практически живем вместе. Столько времени проводим на гастролях, в студии звукозаписи, что уже срослись друг с другом.

«О своих коллегах он говорит с большей теплотой, чем о собственной девушке», – усмехнулся про себя Франсуа.

– Кто, кроме вас, входит в состав группы? – Собственно говоря, он и так знал, но пытался нащупать хоть какую-то нить. Какую-нибудь зацепку.

– Значит, так, – молодой человек приготовился загибать пальцы, как прилежный первоклассник, – Нино Тьери – соло-гитара, Оливье Робер – бас-гитара, Жерар Моро – ударные, и я – вокал и клавишные.

– А ваши поклонники? Среди них не попадались неуравновешенные люди? Вы не получали писем с угрозами, например?

Молодой человек искренне удивился:

– С угрозами? Нет, ну что вы! Наши поклонники очень добрые и хорошие люди. Они любят нас и нашу музыку. Они никогда бы не пожелали нам зла! – горячо уверил он Франсуа.

– А кто занимался связями с поклонниками? Они могли связаться с вами лично или вся переписка шла через пресс-секретаря? – допытывался Франсуа.

– Ну, всеми этими вопросами занимался Ксавье, – ответил певец. – Мне давали почитать только самое интересное, и я всегда старался ответить.

– Понятно, – кивнул Франсуа. – Скажите, а у Ксавье Седу были враги? Он ничего не рассказывал? – задал он вопрос, предвкушая услышать примерно то же самое.

– Нет, – твердо ответил молодой человек. – Ксавье был очень хорошим человеком. Ему никто не мог желать зла.

– Скажите, – ухмыльнулся Басель, – а вы можете назвать хоть одного плохого человека? Ну, вот любого?

Молодой человек крепко задумался и потом снова улыбнулся:

– Я верю, что во всех есть что-то хорошее. Ну, по крайней мере, я очень хочу на это надеяться.

– Я так и думал, – кивнул Франсуа. – Подпишите протокол допроса.

Молодой человек, высунув язык от усердия, старательно вывел свое имя в уголке документа и поставил рядом сердечко.

* * *

Выйдя из комнаты допроса, Франсуа повернулся к Баселю:

– Дуй на квартиру к Седу и опроси всех соседей. Всех. Полный поквартирный опрос. Может, кто-то видел что-то необычное или подозрительное. – Басель застонал, закатывая глаза. – Дальше, просмотри записи с камер наблюдения в ту ночь и опроси водителя Седу – Тома, или как его там, – продолжил Франсуа, словно и не слышал жалобных стонов. – А я наведаюсь к Альберту Долану. Что-то мне подсказывает, что начинать надо с него.

В этот момент конвой вывел из комнаты Анжело. Франсуа проводил его взглядом, не в силах подавить в себе желание взглянуть на него еще раз. Тот обернулся, тепло улыбнулся и приветливо помахал детективу рукой, как доброму знакомому. «Как ребенок! – пронеслось в голове у Франсуа. – Как ребенок…» В этот момент мобильный у него в кармане ожил и завибрировал.

– Цветочек, не мог бы ты зайти ко мне, пожалуйста? – попросил Солюс вежливо.

«Как будто я могу ответить нет, – сердито подумал Франсуа, направляясь в кабинет комиссара. Секретарша кивнула ему приветливо и показала глазами на массивную дверь, подтверждая, что Франсуа там ждут. Ясно было, что дело важное.

– Ну, что у нас там? – поинтересовался Солюс, не отрываясь от какой-то писанины у себя на столе. Конкретизировать вопрос он не стал. Это было частью командной работы. Все его подчиненные понимали друг друга с полуслова. И теперь понятно, что речь идет об убийстве продюсера. – У нас есть признание?

– Нет, – Франсуа рухнул на стул и потер переносицу, – ссылается на амнезию.

– Да? – заинтересованно вскинул глаза шеф. – Ну и как? Ты в это веришь?

– Не знаю, – честно признался Франсуа. – Если он актер, то уж больно хороший. Я ему подкинул возможность назвать других подозреваемых, а он уперся – нет, все – хорошие.

– Назначай судебно-психиатрическую экспертизу, – хмыкнул Солюс.

– Это да, – медленно согласился Франсуа, – но мне бы хотелось отработать и другие версии.

– Какие, например? – заинтересовался комиссар, отрываясь наконец от своей писанины.

– Месть, ревность, может, кто-то хотел этого Бертолини подставить? Честно, пока не знаю. Просто интуиция, – неопределенно махнул рукой Франсуа, стараясь скрыть внутреннее волнение. Солюс медлил.

– Значит, так, – откинулся он в кресле и переплел пальцы рук на столе. – Мне сегодня звонили из Министерства внутренних дел. Происшествие, как ты понимаешь, громкое, и поэтому, самое позднее – через три дня, мы обязаны будем организовать пресс-конференцию. Если ты настаиваешь, что могут быть другие версии, кроме той, что Ксавье Седу убил Анжело Бертолини, через три дня у тебя должны быть веские аргументы. В противном случае мы объявим, что у нас единственный подозреваемый по этому делу. Понятно?

– Более чем, – кивнул Франсуа. Три дня. Лучше, чем ничего. Он встал и направился к двери.

– Франсуа, – окликнул его Солюс, когда тот уже взялся за ручку двери. Франсуа повернулся в ожидании еще одного указания, но шеф опять его удивил. – Ты хреново выглядишь. Проблемы?

– Да нет, – вяло отмахнулся Франсуа, – все нормально. Не высыпаюсь в последнее время катастрофически.

– Чего там? Колики? Зубки? – поинтересовался Солюс, и Франсуа вдруг вспомнил, что Солюс Пети, вечно хранящий невозмутимое выражение лица, и сам является отцом троих детей.

– Да я уже и не знаю, – сдался Франсуа, чувствуя тяжесть всей вселенной на плечах.

– Я могу чем-то помочь? – задал Солюс уж совсем невозможный вопрос. – Хочешь, подреми у меня здесь? – кивнул он в сторону широкого кожаного дивана. – Мне все равно нужно отъехать на пару часов.

– Да нет, – с сожалением взглянул на диван Франсуа, – все нормально. А вы, случайно, не знаете, где можно купить японские подгузники? – спросил он прежде, чем успел поймать себя за язык, но шеф не удивился. Вместо этого он потянулся за телефонной трубкой и набрал несколько цифр на клавиатуре. В трубке потекли долгие гудки. Наконец Солюс подал голос:

– Карен, дорогая, ты случайно не знаешь, где можно достать японские подгузники? Это для сына Цветочка. – Франсуа подивился тому, как потеплел голос жесткого и несгибаемого комиссара. Солюс тем временем, взяв ручку, принялся записывать. – Ага, понял, спасибо. Целую тебя. – И протянул желтый стикер с адресом.

– Спасибо, – зачарованно протянул Франсуа, в первый раз ставший свидетелем человечности вечно холодного как айсберг шефа.

– К черту твое «спасибо», – проворчал комиссар, возвращаясь к своей писанине. – Моя задача, чтобы вы все функционировали нормально, а не дохли, как осенние мухи, на рабочем месте. Давай, вали отсюда. И помни, у тебя три дня!

– Я помню, – сказал Франсуа и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Глава 3

– Не ждал вас так скоро.

Смуглый, крепко сложенный мужчина поднялся из-за стола Франсуа навстречу, протягивая руку для приветствия. Волосы, тронутые на висках сединой, идеальная стрижка. Подтянутое тело говорило о том, что его обладатель следит за своей физической формой. Качество только на первый взгляд простого темно-синего костюма на нем выдавало его баснословную стоимость. Продюсер выглядел прекрасным героем для глянцевых страниц Forbes, хотя Франсуа не был уверен, есть ли там представители подобного рода деятельности. И лишь цепкие карие глаза нарушали образ. Франсуа не знал о нем ровным счетом ничего. По дороге на встречу он нырнул в «Google», но интернет выдал только скудную статью из «Википедии».

– Но все же вы меня ждали, – уточнил Франсуа, пожимая крепкую теплую ладонь. Альберт Долан не ответил и жестом указал ему на кресло напротив своего массивного стола.

– Хотите чего-нибудь? – проявил он гостеприимство. – Чай, кофе или предпочтете напиток покрепче?

– Кофе, пожалуйста, – устроился в кресле Франсуа, с интересом рассматривая обстановку. Долан кивнул секретарю, и тот исчез, прикрыв за собой дверь. Кабинет Альберта Долана призван был внушить любому посетителю, что дела продюсера идут в гору. Массивная дубовая мебель, картины и предметы искусства, больше похожие на экспонаты Лувра. Где-то Франсуа уже видел подобное, причем не так давно. Правильнее было бы сказать, совсем недавно. А еще точнее – сегодня утром, в кабинете Ксавье Седу. Только письменный стол стоял у окна, а не у стены, да еще коллекции оружия на стене не хватало кабинету Долана, чтобы стать окончательной копией кабинета покойного. Очевидно, у продюсеров существовало свое понимание о том, как расставлять мебель. Или же эти двое даже после ссоры умудрялись думать схожим образом.

Месье Долан выжидательно смотрел на Франсуа, и тот внезапно понял, что не знает, как начать разговор. Он пришел сюда ведомый интуицией ищейки, почувствовав, что для принятия верных решений ему нужно как следует изучить жизнь Седу, а Альберт Долан мог рассказать многое. Вот только чтобы получить правильные ответы, нужно было сначала задать правильные вопросы. Взгляд Франсуа упал на утреннюю газету на столе перед ним. Заголовок гласил: «Громкое происшествие в шестом округе. Продюсер убит своим подопечным». Франсуа медлил, слушая, как все громче отсчитывают драгоценное время часы на каминной полке. Пауза становилась невыносимой. Внезапно голос Долана прорезал тишину.

– Как он умер? – спросил он. Франсуа взглянул в глаза мужчине. Лицо Долана хранило непроницаемое выражение. Ничего не выдавало в нем сожаления или отчаяния. Просто вопрос. Франсуа прочистил горло.

– Ему раскроили череп предметом из его коллекции средневекового оружия. Чем-то вроде топора. Я пока не знаю точного названия, – объяснил он.

– Это сделал Анжело? – спросил Долан с таким видом, словно это не Франсуа приехал задать ему вопросы, а он вызвал детектива к себе в кабинет, чтобы расспросить как следует.

– Мы проверяем все версии, – уклончиво ответил Франсуа.

– Он страдал? – задал следующий вопрос Долан, все так же храня непроницаемое выражение лица.

– Нет, – поспешил заверить его Франсуа, – мы думаем, что первый удар был смертельным.

Долан кивнул и, отвернувшись к окну, надолго замолчал. Франсуа тоже не произносил ни слова, решив не беспокоить его. По всему выходило, что Долан заинтересован в этом разговоре не меньше детектива.

– Я ждал чего-то подобного, – наконец сказал он.

– Вы знали, что Седу убьют? – Во Франсуа проснулся полицейский. Долан посмотрел на него с сожалением, и Франсуа внезапно стало стыдно. Издержки профессии – всегда искать в словах людей второе дно.

– Я ожидал, что ситуация с этим маленьким гением принесет Ксавье неприятности, – пояснил он и замолчал, пережидая, пока секретарь расставит на столе чашки с кофе, сахарницу и вазочки с печеньем. Слово «гений» он произнес так, словно это был диагноз.

– Почему? На то были причины? – Франсуа нащупал карандаш в кармане и по привычке надавил на острие подушечкой большого пальца.

– Нет, причин не было, – ровно произнес Долан и подождал, пока дверь за секретарем закроется, – но с самого начала этой истории у меня было нехорошее предчувствие. Скорее всего, интуиция. А может быть, я сгущаю краски. С возникновением группы «Панацея» наши с Ксавье пути разошлись, так что понятно, почему вся эта история с самого начала навевала на меня тоску.

– Можете рассказать поподробнее о ваших отношениях с Седу? – Франсуа откусил кусочек печенья и почувствовал зверский голод. Внезапно он понял, что до сих пор так и не поел. Он приехал на встречу с Доланом прямо из кабинета Солюса, направляясь по горячему следу только что совершенного преступления. Он не мог позволить себе остановиться ни на миг. Времени, отпущенного ему до пресс-конференции, было ничтожно мало.

– Мы вместе начинали нашу продюсерскую деятельность. – Долан подвинул вазочку с печеньем поближе к Франсуа. – Мы тогда были гораздо моложе и существенно глупее. Вы, вероятно, в курсе, что сначала мы продюсировали мюзиклы. Сегодня я бы не решился на такую авантюру. А тогда… Мы вместе искали деньги для первой постановки. Проводили кастинг. До сих пор не понимаю, почему мы решили, что из нас выйдут продюсеры. Но, как ни странно, все получилось. А ведь в случае провала мы бы стали банкротами, – констатировал Долан и повернул одну из рамок на столе так, чтобы Франсуа мог рассмотреть снимок. На фото совсем молодой, счастливый и, по всей видимости, не вполне трезвый Ксавье Седу обнимал за плечи Альберта Долана. – Не думайте, что я хранил эту фотографию здесь вечно, – пояснил Долан, – вообще-то, она лежала в ящике моего стола, но теперь, когда Ксавье больше нет, – его голос сломался, – поздно играть в гордость и принципиальность.

– Почему вы перестали работать вместе? – спросил Франсуа, гася улыбку.

– Седу захотел продюсировать рок-музыкантов, – развел руками Долан. – Мир мюзиклов стал ему неинтересен.

– Была конкретная причина? – аккуратно пробирался вперед Франсуа, стараясь выбрать верный тон и правильные слова.

– Была, – побарабанил пальцами по столешнице Долан, – Анжело Бертолини.

– Он стал причиной разногласий между вами? – уточнил Франсуа.

– Не совсем, – нехотя признался Долан, – скорее он оказался последней каплей, хотя я и не люблю банальные выражения. Но, собственно говоря, мы с Ксавье к тому времени уже накопили багаж претензий и порядком охладели к совместной деятельности. Такое часто бывает между партнерами, проработавшими вместе слишком долго. Это можно было исправить, наверное, но все случилось как случилось. Мне, безусловно, хотелось бы малодушно обвинить в этом кого-нибудь, но перекладывать на других вину за собственные промахи слишком легко.

– Расскажите мне подробнее о том, как вы встретили Анжело Бертолини, – попросил Франсуа. Долан перевел взгляд на окно.

– Это была наша последняя совместная поездка в Италию, – начал он не спеша, словно разминаясь перед долгим забегом. – Нас с Ксавье пригласили принять участие в качестве членов жюри в каком-то местном песенном конкурсе в Бари. Из тех, чьи организаторы не могут позволить себе присутствие настоящих звезд и довольствуются теми, кого как бы знают, но на кого совершенно плевать. После конкурса у нас оставалось еще несколько свободных дней, которые было решено посвятить отдыху. Я предпочитал останавливаться в дорогих отелях, где можно насладиться роскошью и приватностью. Но Ксавье захотелось приключений. Возможно, у него начался кризис среднего возраста. Он предпочел арендовать машину и хаотично колесить по всей Италии, забираясь порой в такие места, о которых я и слыхом не слыхивал. Я, несомненно, предпочел бы полистать газету в теньке у бассейна, поэтому настроение у меня было паршивым. Но Седу, вместо того чтобы пойти на компромисс, продолжал мучить меня долгими переездами и плохими гостиницами. Уж не помню, как нас занесло в Триджано. Маленький и абсолютно неинтересный для туристов городок. Далековато от моря. Делать там абсолютно нечего. Но Ксавье уперся и настоял, чтобы мы переночевали. Вечером, после осмотра немногочисленных, не привлекающих особого внимания достопримечательностей, мы шлялись по центру. Погода была отличная. Мы неплохо поужинали и выпили достойного вина. Мое плохое настроение потихоньку испарялось. А потом… откуда-то донеслась песня. Я не люблю высокопарных слов и цветистых описаний, но музыка, которую мы услышали в тот вечер на главной площади Триджано, была… поистине божественной. – С этими словами Долан откинул голову на высокую спинку кресла и прикрыл глаза, словно вспоминая тот вечер в Италии. – Она была не похожа на то, что обычно поют уличные музыканты. Чистый сильный голос пел под гитару о любви к Господу Богу и призывал людей стать добрее и лучше. Мы с Ксавье пошли на звуки этой музыки и вскоре увидели на площади двоих в плотном людском кольце. Монахиня держала в руках ящик для пожертвований на нужды какого-то монастыря. Рядом с ней, привлекая внимание прохожих, пел молодой человек. На вид ему было лет семнадцать. Он был худ, и не сказать, что очень привлекателен: типичный итальянец с патлами, давно не знавшими ножниц и расчески. Нос, великоватый для такого лица, живые карие глаза. Но все это было не важно, потому что внутри парня горел огонь. Это не был церковный псалом, это скорее была рок-баллада. Парень славил Бога так, будто признавался в страстной любви девушке. Люди, спешившие до этого мимо по своим делам, останавливались как завороженные, и под конец этого импровизированного выступления толпа собралась приличная. Я заметил, как загорелись глаза Ксавье. Я видел такое несколько раз. Это значило только одно – в его голове зарождался новый проект. Мы дождались, пока парень допоет, и следом за другими людьми положили монахине в ящик для пожертвований несколько купюр. Когда толпа рассеялась, Ксавье подошел к парню и заговорил. Мальчишка не знал французский, а Седу хреново изъяснялся по-итальянски. Но этого было достаточно, чтобы понять, что парню никакие не семнадцать, а все двадцать пять лет. Он поведал, что сирота и вырос в приюте при монастыре, а потом остался там жить и работать, так как идти ему было абсолютно некуда. Музыке парень специально не учился, разве что давным-давно, в детстве с ним занимался его отчим. Но он был одним из тех талантливых самоучек, которые запросто дадут фору любому певцу, проучившемуся музыке всю жизнь. Он рассказал, что играет на многих музыкальных инструментах, и сам сочиняет музыку, но его основная работа в монастыре – играть на органе во время церковных месс. Звали парня, как вы уже поняли, Анжело. Анжело Бертолини. Он все время улыбался. Эта счастливая улыбка не сходила с его лица ни на миг. Я украдкой наблюдал за Ксавье и видел, как улыбка этого паренька перетекает на его лицо. Серьезный и циничный Седу, разговаривая с парнем, и сам стал улыбаться как идиот. Потом Ксавье поинтересовался, не желает ли тот приехать в Париж на прослушивание, но парень вдруг замялся и сказал, что должен спросить разрешения у настоятельницы монастыря. Сам он решить такой вопрос почему-то не мог, несмотря на свой возраст. Что-то бормотал про благословение. Время было уже позднее, и мы договорились встретиться на следующий день. Вечером у нас с Ксавье состоялся неприятный разговор. Видимо, за несколько дней в нас обоих накопилось раздражение, и мы поругались. Я сказал, что парень кажется мне странным и инфантильным. Что у него дурацкая улыбка. Что глупо приглашать на прослушивание человека, даже не говорящего по-французски. Что это не формат, и я не знаю, в какой из наших мюзиклов Седу собирается его впихнуть. Скорее всего, я ревновал. Положа руку на сердце, я, конечно же, видел, что пацан долбаный гений. Ксавье в ответ уперся и сказал, что, если это не формат, он готов сделать под парня специальный проект. Слово за слово, мы разругались в пух и прах. А на следующий день Седу пошел на встречу к матери-настоятельнице один. Его долго не было. Вернулся он мрачнее тучи и только к обеду. Рассказывать мне ничего не стал. Я решил, что он дуется на меня, но скоро понял, что он в глубоком раздумье. К вечеру мы все же помирились. Ксавье признался, что с парнем не все так просто. В подробности он не вдавался, и я решил не расспрашивать, дабы не сломать наше хрупкое перемирие. Очевидно, во время разговора с настоятельницей монастыря выяснилось что-то такое, что изменило его мнение. Так или иначе, я был рад этому. Мы больше не вспоминали о маленьком Бертолини, а вскоре и вовсе вернулись во Францию. Первое время все было как обычно. Мы обдумывали идею очередного мюзикла, но я видел – Ксавье как подменили после той поездки. Наш новый проект ему был неинтересен. Он был как никогда задумчив, больше прежнего раздражен и сильнее, чем когда бы то ни было, стал выпивать. Словом, я чувствовал: что-то не так. Отношения между нами стремительно ухудшались. Спустя месяц через наших общих знакомых я случайно узнал, что Анжело уже в Париже. Ксавье снял ему квартиру и нанял репетитора по французскому. Он все же не расстался со своей идеей. Он просто не стал посвящать меня в свои планы. Как вы понимаете, это не добавило теплоты в наши и без того напряженные отношения. Я в ответ взялся за новый мюзикл сам. А Ксавье решил создать под Анжело группу и занимался подбором музыкантов. У него были грандиозные планы. Он не просто хотел создать новый проект. Он решил создать новое направление в музыке. Он решил дать Бертолини карт-бланш не только как солисту, но и как композитору. Вскоре наши дороги с Ксавье окончательно разошлись. Не было громкого скандала. По сути, мы расстались друзьями. Разошлись без взаимных упреков и скандалов. Просто перестали общаться на много лет. – Долан усмехнулся: – Вот, собственно, и все.

– Эта история сильно отличается от той, что печатали в свое время газеты. Насколько я помню, в группу был проведен официальный кастинг. Было прослушивание, на которое явилось огромное количество претендентов, – напряг память Франсуа, – впрочем, я не поклонник и могу ошибаться.

– Нет, вы не ошибаетесь. Кастинг и в правду был. Но этот отбор – огромная мистификация, которую устроил Ксавье, – поморщился Долан. – На самом деле на кастинге отобрали единственного участника группы – Оливье Робера. Все остальные уже были подобраны и утверждены, хотя заверялось, что всех участников группы Ксавье нашел на том прослушивании. Насколько я знаю, Анжело, Нино и Жерар даже приходили на это прослушивание и выступали на нем. Но это была простая формальность. Для журналистов, так сказать. Ксавье вообще создал много тайн вокруг группы. Вы, например, в курсе, что он изменил возраст Анжело? По официальной версии, на момент создания группы Анжело было двадцать лет. На деле, настолько я помню, все двадцать пять, а то и двадцать шесть. Кроме того, придумал ему звучный псевдоним – Ангел.

– Но зачем так много тайн? – не понял Франсуа.

– Ну, возможно, он хотел запутать следы и скрыть какие-то факты из биографии Анжело. Ведь было же что-то, из-за чего Ксавье сомневался в самом начале. Смею предположить, что, прежде чем мой давний друг все-таки решился пригласить маленького гения в Париж, он провел не одну бессонную ночь в раздумьях. Не исключено, настоятельница монастыря рассказала ему что-то, что следовало тщательно скрывать от прессы. Но я могу только строить догадки, а Ксавье уже не спросишь… – побарабанил пальцами по столу Долан.

– Вы помните название монастыря и имя его настоятельницы? – спросил Франсуа, хмурясь и делая пометки в блокноте.

– О, это было очень давно. Имени матери-настоятельницы я вам не скажу. А монастырь… кажется, он там всего один. Google вам в помощь, молодой человек.

Франсуа кивнул.

– А почему Ксавье решил создать группу? Ведь если Анжело был таким талантливым музыкантом, разве не логичнее было сделать сольный проект? – задал он следующий вопрос. Долан раздумывал некоторое время, прежде чем ответить.

– Не скажу наверняка. Я сознательно не интересовался этим проектом. Я хотел дать Ксавье понять, что мне это неинтересно и я в это не верю. Я говорил ему, что это неформат и проект не принесет коммерческого успеха. Мне казалась смешной идея, что четверо накрашенных мужиков, исполняющих странную, пусть и очень мелодичную музыку, могут кого-то заинтересовать. Как показало время, я оказался неправ. Проект стал для Ксавье звездным часом. Но из-за своего безразличия я мало что знаю. Могу только строить предположения.

– Я могу услышать эти предположения? – настаивал Франсуа.

– Вы правы в том, что безусловной звездой этой группы был Анжело. Ксавье всех остальных музыкантов подбирал под него, – вздохнул Долан, ища нужные слова, – и сначала я думал, что Ксавье хочет таким образом «оттенить» Ангела. Заставить его заиграть всеми красками, словно яркий бриллиант – венец в диадеме, в окружении других камней поменьше, но позднее я изменил свое мнение. Видите ли, я все-таки неплохо знал Ксавье, и он был не только продюсером и музыкантом, но, вне всякого сомнения, прежде всего коммерсантом. И ответ на ваш вопрос, вероятно, кроется в том, что он не был до конца уверен в Анжело. Ведь мой бывший партнер вкладывал огромные деньги и колоссальные усилия в раскрутку нового проекта. Возможно, он решил подстраховаться. Если бы Анжело пришлось уйти из группы, его можно было на худой конец заменить другим солистом. Понятно, что популярности группе это не прибавило бы, но позволило бы продолжить существование и перепевать старый репертуар. Заменить солиста в группе можно. Заменить сольного певца – нет.

– Был конкретный человек, которого, по вашему мнению, Седу готовил на место Анжело в случае чего? – поинтересовался Франсуа, вертя карандаш в пальцах.

Долан поскреб подбородок и кивнул:

– Думаю, прежде всего вам следует обратить внимание на Нино Тьери. Он был первым, кого Ксавье утвердил в группу после Анжело. Это невероятно талантливый стервец с небольшим комплексом недолюбленности. Насколько я знаю, он всю жизнь старается прорваться на первые роли, но все время оказывается вторым в очереди. Он в течение нескольких лет терся рядом с Ксавье, и тот, наконец, нашел ему применение. Жерар Моро сразу отпадает. История не знает примеров того, что ударник становился солистом, да к тому же он самый старший из «Панацеи».

– А Оливье Робер? – предположил Франсуа.

– Робера я знаю меньше всего из этой четверки. Он хороший парень, но мне показалось, ему не хватает тщеславия, – покачал Долан головой. – Нет, он определенно не подходит на роль лидера группы.

Франсуа помолчал, прежде чем задать следующий вопрос, чувствуя себя журналистом, роящимся в чужом грязном белье, и думая, что таковы уж издержки профессии, но Долан его опередил:

– Я могу задать вам вопрос? Вы уже допрашивали Бертолини? – И, дождавшись, пока Франсуа кивнет, продолжил: – Какое мнение у вас сложилось о нем?

Франсуа помедлил с ответом, вспоминая. Потом начал, аккуратно подбирая слова:

– Открытый, жизнерадостный, веселый и очень… – Он искал правильное определение, но не мог найти.

– Странный? Инфантильный? – подсказал Долан с усмешкой. – Не удивляйтесь. Он всегда таким был. Я видел его всего пару раз и толком не был с ним знаком, но парень каждый раз кидался мне на шею, как шестилетний ребенок, и пищал, как девчонка. Меня это слегка коробило. Я ревностно берегу свое личное пространство. Впрочем, нужно отдать ему должное, с его морем обаяния это всегда выглядело очень мило. К тому же это можно списать на его итальянский темперамент. Но это не отменяет того факта, что молодой человек ведет себя несоответственно возрасту.

– Да, пожалуй, – вынужден был согласиться Франсуа. – Обниматься со мной он, естественно, не обнимался, но на допросе вел себя слегка… ребячливо, это да.

– Так вот, я легко допускаю, что Ксавье испытывал к Анжело чувства, сродни родственным. Он постоянно повторял, что Анжело его маленький ангел. Он находил в нем нечто божественное, – грустно улыбнулся Долан, – его можно было понять.

Франсуа вздохнул и перелистнул блокнот.

– У Ксавье Седу были недоброжелатели или даже враги? – задал он следующий вопрос.

– У нас у всех есть недоброжелатели, – усмехнулся Долан, – особенно если по профессии ты – продюсер. Приходится отказывать огромному количеству людей и буквально каждый день разбивать чьи-то мечты. Вы знаете, сколько талантливых людей приходит на прослушивания? А тебе нужно выбрать одного-двух. А Ксавье так и вовсе не отличался деликатностью. Мог сказать что-то сгоряча. Так что людей, не любивших его, мягко говоря, навалом. Начнем с того, что перед тем, как переехать ко мне, он совершенно по-скотски бросил свою жену и сына. Сын, кстати, позже пробовал связать свою жизнь с музыкой. Даже на кастинг в «Панацею» приходил, между прочим, но Ксавье отказался ему помогать. К слову сказать, никаких особых природных талантов к пению у парня не было. Был даже небольшой скандал: Ксавье что-то резко сказал. Парень так же резко ответил. Кажется, мой друг разбил его мечты. Потом молодого человека выводили с охраной.

– Как зовут сына Седу? – сделал еще одну пометку в блокноте Франсуа.

– Андре, – не задумываясь ответил Долан. – Вот только фамилия у него другая. Бывшая жена Ксавье предпочла, чтобы мальчик носил ее фамилию. Но думаю, вам не составит труда его найти.

Франсуа согласно кивнул и захлопнул блокнот. Но Альберт Долан явно не спешил прощаться с ним. Он задумчиво разглаживал пальцами лежащую перед ним газету с неприглядной статьей.

– Пожалуй, я должен рассказать вам об одном маленьком происшествии. Возможно, это мелочь, и все же в свое время это заставило меня задуматься, – медленно произнес он, словно размышляя, стоит ли говорить об этом детективу. – Мы с Ксавье одно время посещали психотерапевта. У нас был один на двоих специалист. После того как наши пути разошлись, я счел неэтичным пользоваться услугами этого врача и нашел другого, – усмехнулся он. – Так вот однажды, еще в пору, когда мы имели общего специалиста, я столкнулся с Ксавье в приемной. Увидев меня, он задергался так, будто его застали на месте преступления. Я подумал, ну что такого, я же прекрасно знаю, что он посещает сеансы психотерапии, но оказалось, в этот раз он был в роли сопровождающего. Я подошел к нему, чтобы поздороваться, когда из кабинета выскользнул, как всегда, сияющий Анжело. Ксавье невероятно смутился и предпочел побыстрее улизнуть. Я тогда не придал этому большого значения, но сейчас подумал, что, возможно, вам стоит об этом знать.

– Имя психотерапевта? – снова раскрыл блокнот Франсуа.

– Клэр… Клэр Лэми. – Долан кивнул в сторону приемной: – Я думаю, мой секретарь сможет найти для вас ее адрес. И не пугайтесь, она дамочка с характером. Но специалист блестящий. Возможно, она сможет рассказать вам что-нибудь.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Франсуа, но все так же не мог уйти. – И все же, как вы думаете, Анжело мог убить Ксавье? – спросил он, подумав немного.

Альберт Долан поник в своем кресле и надолго замолчал.

– Я давно зарекся делать какие бы то ни было предположения. Жизнь иногда преподносит сюрпризы похлеще любого детектива. Я не знаю, кто и кого мог убить. Я знаю одно… – сказал он, и голос его треснул. – Этот старый засранец Ксавье Седу не должен был умереть вчера.

Франсуа молчал, не зная, что ответить.

– Вам приходилось терять близких людей, молодой человек? – спросил его Долан. Франсуа внезапно почувствовал каждый мускул в своем теле и на секунду позволил себе прикрыть глаза. Он не спешил с ответом. Его ответ не требовался. Но в его затылок уже дохнуло зимой, и на мгновение он опять увидел то, отчего до сих пор иногда просыпался среди ночи в холодном поту: светлый застывший взгляд, уже слегка тронутый желтизной гниения, и белое лицо, покрытое нетающим инеем. Видение проскользнуло легкой тенью между его глазным яблоком и тонким веком, и женский истеричный голос опять иглой вонзился в мозг. «Это все из-за тебя! Твоя вина! Твоя!» Франсуа привычно прогнал от себя воспоминание, а Долан тем временем продолжал: – Наверняка нет. Вы слишком молоды для этого. Позвольте дать вам совет? Не тратьте жизнь на глупые обиды и мелочные выяснения отношений. Вы можете думать, что у вас еще будет время на то, чтобы все отыграть назад. Вы можете думать, что у вас впереди все время во вселенной. Но однажды окажется, что у вас не осталось и гребаной секунды на то, чтобы все исправить. Не повторяйте моих ошибок. Я не просто потерял друга. Я потерял его дважды. Первый раз – много лет назад на главной площади Триджано в Италии. И второй раз – сегодня ночью… И не дай вам бог понять то, о чем я сейчас говорю.

Франсуа молчал, не зная, что сказать. Любые общепринятые дежурные фразы, которые он мог произнести сейчас, звучали бы фальшиво и неуместно. Альберт Долан все так же спокойно смотрел на него. Его глаза блестели чуть ярче, чем следовало бы, и были раскрыты чуть шире, чем обычно. Так бывает, когда слезы уже набежали, но еще не плачешь, хотя стоит моргнуть – и теплая капля скатится по щеке. Франсуа все понимал. Всегда неловко видеть, как плачет зрелый сильный мужчина. Он встал, кивнул на прощание и поспешил затворить дверь. В уменьшающийся зазор между дверью и косяком он увидел, как некрасиво дергаются плечи Альберта Долана на фоне еще светлого квадрата окна.

* * *

Франсуа вышел на улицу и с наслаждением вдохнул теплый воздух полной грудью. Стояла прекрасная безветренная погода. Уже смеркалось. Люди собирались в кафе, чтобы пообщаться с друзьями и поужинать. Первыми, как заведено, занимались столики на улице. Пахло жаренным на углях мясом. Кто-то смеялся. Кто-то пел под гитару. Вдалеке прокатился рев мопеда и тут же стих. Вокруг кипела обычная вечерняя жизнь. Париж был, как всегда, прекрасен и полон любви ко всему живому. Детектив вдруг подумал о Ксавье Седу, лежащем сейчас в холодильнике морга с разбитой головой, и зябко передернул плечами. Повинуясь внезапному порыву, он вытащил из кармана мобильный и набрал номер Тамары.

– Можешь ничего не говорить, я видела новости, – вздохнула она. Ее голос звучал устало, но, по крайней мере, не так раздраженно, как утром. Он слышал, как где-то в глубине квартиры агукает Вадим. Против ожиданий, он не плакал. – Остаешься на работе?

– Я предупреждал тебя, что выходить замуж за полицейского плохая идея, – ответил он, вдруг понимая, что соскучился. – Как Вадим?

– На удивление спокойно, – он по голосу почувствовал, как она улыбнулась, – мне даже удалось вздремнуть два часа днем, пока он спал. А потом мы ходили гулять.

– Я люблю тебя, – произнес Франсуа искренне, – тебя и Вадима.

– И мы тебя любим, – ответила на признание Тамара. – Позвони, как сможешь. Я хочу быть уверена, что с тобой все в порядке.

Франсуа почувствовал, как к горлу подкатывает ком, и кивнул, забыв, что жена его не видит. Нажав на отбой, он перешел через дорогу и купил в первом же попавшемся кафетерии два багета с ветчиной и сыром и бутылку воды. Его ждала бессонная ночь в конторе, и, несмотря на то что аппетита не было, он понимал, что питаться все равно надо. Он уже подходил к машине, когда его мобильный ожил в кармане.

– Что-нибудь нарыл? – не тратя время на прелюдию, поинтересовался Франсуа, чувствуя охотничий азарт. Знал, просто так Басель звонить не будет.

– Да, есть кое-что, – отрывисто бросил напарник, и, судя по тому, что на этот раз обошлось без его привычных шуточек, у него было что сообщить. – Я просмотрел запись с камер наблюдения перед подъездом. Ксавье и Анжело зашли в подъезд в 01:08, и почти следом за ними в 01:13 зашел человек в толстовке с капюшоном. Судя по движениям, достаточно молодой. Явно прятал лицо от камеры. Возможно, нервничал. Я только что завершил поквартирный обход, его никто из жильцов не опознал по фотографии. То есть он не проживает в этом подъезде и ни к кому не приходил в ту ночь.

– Интересно, – пробормотал Франсуа, чувствуя адреналин под кожей. Одной рукой он открыл дверцу машины и забрался в салон. – И во сколько этот тип вышел из подъезда?

– Это самое интересное, – хмыкнул Басель на том конце провода, – он не выходил.

Франсуа почувствовал, как мурашки бегут по спине.

– Я еду в контору, – бросил он, – встретимся там.

Глава 4

Басель Ромм был вторым ребенком в многодетной семье выходцев из Алжира. Его отец работал на трех работах, чтобы прокормить семью, и в результате из-за непосильного труда умер от инфаркта, когда Баселю едва исполнилось двенадцать лет. После его смерти мать пошла продавать фрукты на рынке, чтобы обеспечить своим пятерым детям хоть какое-то существование. Семья проживала в районе Клиши-су-Буа, куда не решались совать свой нос простые смертные. Их можно было понять: Клиши-су-Буа был настоящим гетто эмигрантов с самым высоким уровнем преступности во Франции. Там на улицах день и ночь не смолкала заводная арабская музыка, привычно мелькали разнообразные национальные одежды, начиная от арабских куфий, гвинейских бубу и заканчивая индийскими сари. Прямо на тротуарах валялись гниющие кучи мусора. В кое-как слепленной пятиэтажке, где проживало семейство Баселя, царили свои нравы. Соседи запросто выбрасывали всякую дрянь прямо в окно, в результате чего дерево напротив окна Роммов, словно рождественская елка, было увешано какими-то тряпками, обрывками туалетной бумаги и драными целлофановыми пакетами. Кругом беспрестанно орали дети, готовилось какое-то вонючее варево, приправленное специями, и каждый вдох казался отравленным бесперспективностью.

Когда Баселю было шестнадцать, Бернар – его старший брат – пропал без вести. Бернар был выше, умнее и красивее Баселя. Он хорошо играл в баскетбол и подавал большие надежды. Но, как и девяносто процентов молодежи в гетто, связался не с той компанией. Мать продолжала верить, что однажды сын вернется. Басель понимал ее – ей так было легче. Сам он, обладая звериным чутьем и нечеловеческой интуицией, знал точно – брата больше нет. Связь, которую он чувствовал с любым членом семьи, – тонкая теплая ниточка, – с этой стороны оборвалась. А главное, Басель ощущал холодное дыхание смерти в свой затылок. Знал стопроцентно: он – следующий. В гетто не прощали толерантности. Любой подросток обязан был примкнуть к одной из враждующих группировок. Это обеспечивало нестабильный приработок от продажи наркотиков, героиновую зависимость, и смерть – вариативную, но неизбежную – в молодом возрасте от случайной пули в одной из бандитских разборок или от передоза. Но Басель Ромм определенно не хотел такой судьбы ни для себя, ни для своего младшего брата и двух сестер. Он не хотел умирать. Жизнь Басель любил до одури и знал наверняка, что будет бороться за каждый глоток кислорода. Поразмыслив немного, он справедливо рассудил, что уж если и таскаться с пушкой в кармане, то лучше делать это на законных основаниях. Такое умозаключение привело его в школу полицейских. Там на протяжении нескольких лет Басель совмещал учебу с работой ночным барменом и приготовлением завтраков в отеле. Скопив немного денег, он перевез семью в относительно спокойный район Парижа и лишь тогда смог вздохнуть с облегчением.

На роль следователя Басель подошел идеально. Еще с детских лет он заметил за собой способность понимать истинные мотивы людских поступков, угадывать человеческий страх и чувствовать, когда кто-то лжет. Мать Баселя могла бы многое рассказать ему о его деде – мрачном бокоре, черном колдуне вуду, к которому и местные-то обращались изредка: уж больно малоприятными могли быть последствия. Но, проведя невеселое детство перед алтарем оберегающих мертвых духов лоа: Барона Самеди и Мамы Бриджит, среди магических кукол, чьих-то фотографий и человеческих костей, мамаша Ромм поклялась, что в ее семье такого не будет. Она, безусловно, не могла не видеть очевидного – способности деда перешли к Баселю и при желании из него мог бы получиться один из сильнейших жрецов, тех немногих, кого с придыханием называли Унган Асогве [6], но она лишь сплевывала на пол, когда сын в очередной раз с точностью до часа угадывал прогноз погоды. Сам Басель оценивал свой дар как обычную интуицию, и со временем жизнь приучила его доверять ей всецело. В полиции он был незаменим во всем, что касалось работы с населением, будь то допрос или поквартирный обход. Он играючи подлавливал дающих показания на лжи, находил их болевые точки и давил на них, пока несчастный не исторгал из себя необходимую информацию. Такие незаурядные способности привели Баселя в святая святых уголовной полиции – здание на набережной Орфевр. Коллеги его уважали и слегка побаивались, наградив очень точным прозвищем – Вуду. Впрочем, насколько точным, не догадывался никто, включая самого Баселя. Ему прочили блестящую карьеру, однако было одно но. Его способности не ограничивались одним звериным чутьем. Зверь в нем был гораздо сильнее и агрессивнее, чем сам Басель мог представить. Незаурядные таланты в лейтенанте соседствовали с неконтролируемой яростью. Басель, которому никто не соизволил объяснить происхождение его почти феноменальных способностей, не знал одной простой истины – зверя нужно кормить. За талант, удачу и, казалось, случайное везение придется заплатить. А о жертвоприношении Басель не знал ничего, хотя частично, хоть и сам того не подозревая, он воздавал дань духу-переводчику, похабному Легба [7], посредством многочисленных и подчас неразборчивых контактов с женщинами. Но демонов требовалось задабривать не только демонстрацией своей мужской силы, но и другими, более кровавыми жертвами и, коль уж Басель сам не делал ровным счетом ничего, однажды случилось неизбежное. При задержании владельца публичного дома, где в качестве секс-рабов содержались преимущественно несовершеннолетние дети из Африки, лейтенант Басель Ромм впал в состояние слепой ярости и чудом не забил обвиняемого насмерть. Мужик, у которого при обследовании выявили около семи переломов костей, в том числе позвоночника, подал жалобу. Скандал стоил Баселю повышения, а Паскалю Пети новых седых волос. Устроив Баселю выволочку и самолично отстранив его от работы на месяц, комиссар полиции единолично выстоял в настоящей бойне в отделе внутренних расследований. Что и как он там говорил, так и осталось тайной, но Баселя он отстоял. На следующий день Баселя закрепили в статусе заместителя молчаливого и уравновешенного Франсуа Мореля, который хоть и был на несколько лет моложе напарника, но выдержкой и спокойствием мог поделиться с доброй половиной отдела.

Ко всеобщему удивлению, эти двое отлично сработались, с лихвой компенсируя друг другу все то, чего им самим так не доставало. Франсуа успокаивал и остужал буйный нрав Баселя, а тот давал слегка занудному французу необходимый импульс для движения вперед, зачастую заставляя посмотреть на проблему под неожиданным ракурсом и найти, наконец, недостающие детали для раскрытия преступления. Хотя, если копнуть поглубже, основой их долгой дружбы стало то, что тонко чувствующий людей Басель Ромм не увидел в Франсуа Мореле никакого второго дна. Он понимал: Франсуа не карьерист, продирающийся наверх всеми возможными и невозможными методами, не садист, пришедший в органы за неконтролируемой властью, и не извращенец, дрочащий тайком на фотографии с места происшествия. И тех, и других, и третьих в конторе было хоть отбавляй. Но Франсуа стоял особняком ото всех. Он был идеалистом. В конторе не принято было расспрашивать об истинных причинах выбора профессии. Пути, что приводили людей к карьере полицейского, были разными, но почти всегда ничего веселого в них не было. Спроси – и любой из их коллег ограничился бы шуткой о возможности носить пушку и ездить на красный свет. Но Басель чувствовал: у Франсуа есть веская причина. Что-то глубоко спрятанное в его прошлом превратило в свое время мальчика-разгильдяя в молчаливого и немного угрюмого мужчину. Басель не лез в душу Франсуа и не вытягивал из него правду, хотя и мог бы. Вместо этого он молчаливо уважал внутреннюю порядочность напарника и его принципы. Поэтому, когда Франсуа фактически сорвал допрос Анжело Бертолини, Басель лишь скрипнул зубами и отступился. Во-первых, он доверял своему напарнику. Во-вторых, его пресловутая интуиция подсказывала, что странный накрашенный персонаж, улыбающийся на допросе так, словно ему вот-вот вручат «Грэмми», действительно не врет. Да, с мозгами у этого парня был явный кавардак, и, тысячу раз – да, Баселю он не нравился, да что уж там, просто бесил. Но ни опасностью, ни угрозой от подозреваемого не пахло. Дело явно было в другом. И тут, практически первый раз в жизни, у Баселя не было ни малейшей догадки о том, что же все-таки представляет собой этот Анжело Бертолини. Подозреваемый стал для Баселя настоящей загадкой. И это здорово портило Баселю настроение.

* * *

Басель потер шею и постарался вытянуть ноги, но тут же уперся в противоположную стену. Кабинет Франсуа, если так можно было назвать пятиметровую каморку без окон, у слабонервных способен был вызвать приступ клаустрофобии. И все же это был отдельный кабинет. Раньше Басель ютился в одном помещении с другими следователями, где приходилось наблюдать разное. Кто жрал за столом, а кто и ногти на ногах мог подстричь.

День выдался сложный. Поквартирный опрос жильцов дома, где проживал Ксавье Седу, вылился скорее в сеанс психотерапии. Большую часть времени он провел, успокаивая испуганных людей и обещая во всем разобраться. Басель прилежно показывал всем фотографию, распечатанную с камеры наблюдения, но заранее предвидел результат. Мужчина на записи сделал все, чтобы спрятать свое лицо. С таким же успехом Басель мог показывать людям обертку от шоколадки. Опознать по этой фотографии кого бы то ни было нереально. Впрочем, кое-что все же привлекло внимание Баселя, и теперь он рассеянно передвигал на столе Франсуа коллекцию смешных точилок-игрушек, сгорая от нетерпения все рассказать напарнику.

Франсуа, ворвавшись в кабинет, первым делом вытряхнул Баселя из своего кресла, отобрал точилку в виде тигра, которому следовало как следует накрутить хвост, чтобы заточить карандаш, и рухнул за стол. Потом все так же молча протянул один из багетов с ветчиной и бутылку с водой. Вечно голодный Басель вгрызся в сэндвич и, работая челюстями, без слов протянул Франсуа мутный нечеткий снимок с изображением незнакомца, перебравшись тем временем на единственный в кабинете стул, тут же затрещавший под весом его тела. Франсуа некоторое время изучал фотографию.

– Запись есть? – поинтересовался он, так и не приступив к своему багету. Басель, рот которого был набит, кивком показал напарнику на монитор компьютера. Франсуа щелкнул мышкой и нажал на воспроизведение.

Запись была нечеткой, как любая другая запись с камеры наблюдения. В правом верхнем углу сменяли друг друга секунды. Сначала ничего не происходило, и вот, когда время показало 01:03, перед подъездом остановился темный Mercedes-Benz S-Class. Водитель, облаченный в костюм и белые перчатки, покинув свое место, помог выбраться из салона двум мужчинам. По яркому макияжу и рокерскому прикиду в одном из них легко можно было опознать Анжело Бертолини. Молодой человек ощутимо пошатывался, и водителю пришлось поддержать его под локоть, пока он выбирался из салона машины. Второй мужчина, без сомнения, был Ксавье Седу. Продюсер отдал какое-то распоряжение водителю. Тот, кивнув, сел за руль, и, дождавшись, когда его шеф со своим спутником закроют за собой тяжелую дверь, скрылся из поля зрения камер. Цифры на мониторе сменились на 01:08.

– Нужно допросить водителя, – кинул Франсуа в сторону Баселя, не отрываясь от экрана.

– Угу, – промычал напарник и запил остатки багета водой. На экране снова ничего не происходило. Глаза у Франсуа слезились. Время подбиралось к отметке 01:12, когда к подъезду быстро подошла какая-то тень. Невысокого роста человек нажал какую-то кнопку на панели домофона. Звука на записи, как назло, не было. Несколько секунд ничего не происходило. Незнакомец нервно поправил капюшон, оглядываясь по сторонам. Ему явно было не по себе. Наконец он дернул ручку подъездной двери и проскользнул внутрь.

– Его кто-то впустил, – подвел итоги Франсуа. – Если бы он знал код, зашел бы сразу. Говоришь, никто его не опознал?

– Формально нет, – протянул Басель, поблескивая глазами в сторону второго багета. Франсуа вздохнул и потряс сэндвичем у напарника перед носом.

– Давай сначала факты.

– Мне кажется, – и тут Басель сделал выразительную паузу, заставив Франсуа податься вперед, – один из соседей Седу врет. Точнее, соседка.

Франсуа понимал, что слово «кажется», являющееся обязательным в такого рода предложениях, в случае с напарником можно было опустить. Но формальности никто не отменял.

– Выкладывай, – сказал он и положил сэндвич на видное место. Басель вздохнул, сглотнул слюну и приступил к докладу.

* * *

Дверь на лестничной клетке третьего этажа, что располагалась прямо напротив квартиры Ксавье Седу, не открывали достаточно долго. Но Басель, явно чувствовавший чье-то молчаливое присутствие и какое-то невнятное шевеление за дверным полотном, уходить не спешил. Дождавшись, когда невидимый жилец как следует рассмотрит его в глазок, он нажал на пуговку звонка еще раз. Потом, привычным жестом вытащив из кармана удостоверение лейтенанта полиции, помахал им перед глазком.

– Месье? Мадам? – громко позвал он. – Я провожу опрос в связи со вчерашним убийством вашего соседа.

Замок тихо щелкнул, и дверь слегка приоткрылась. Басель скорее почувствовал, чем увидел в проеме силуэт женщины. Она несколько секунд разглядывала удостоверение, а может быть, собиралась с мыслями и в конечном счете обреченно кивнула, поняв, что разговора не избежать.

– Меня зовут Басель Ромм. Я могу пройти в квартиру, мадам? – поинтересовался Басель, отчаянно желая присесть, вытянуть ноги и, если повезет, выпить кофе. Но женщина помотала головой:

– Извините, это исключено. Вы разбудите моего мужа.

Басель удивленно вскинул брови. По его представлению было часов шесть вечера. Ни под определение «слишком рано», ни под понятие «слишком поздно» такое время для сна, в его понимании, не попадало. Женщина, увидев реакцию полицейского, посчитала нужным объяснить:

– Мой муж – Дидье Дассини – профессиональный боксер. Сегодня утром он вернулся из Японии, где участвовал в поединке. Сейчас отсыпается. – Она в конце концов вышла из тени, и теперь Басель мог спокойно рассмотреть ее. Миловидная блондинка, около тридцати, одетая в универсальный комплект: джинсы и легкий бежевый свитер. Про таких принято говорить «ухоженная». Ее лицо можно было бы назвать идеальным, если бы не великоватый нос, а вот выражение лица было каким-то вымученным. Впрочем, Басель понятия не имел, как должны выглядеть жены профессиональных боксеров. Имя Дидье Дассини было ему известно. Он, как и любой другой мужчина, любил время от времени посмотреть боксерский поединок, потягивая пивко на диване. Не Мохаммед Али, бесспорно, но все же. Концентрация селебрити на один жилой дом резко повысилась.

– Я могу узнать ваше имя? – поинтересовался он дружелюбно. Женщина вздохнула и вышла на лестничную клетку, аккуратно прикрыв за собой входную дверь.

– Ирэн, – представилась она без тени улыбки. – Ирэн Дассини. Но боюсь, мне совсем нечего вам сказать.

– Правда? – белозубо блеснул улыбкой Басель, включая мужское обаяние, и кивнул себе за плечо на дверь Седу, на которой теперь красовалась желтая полицейская лента. – Ваша входная дверь всего в нескольких метрах от квартиры, где было совершено убийство. Вы не заметили ничего необычного? Не слышали никакого шума?

Ирэн покачала головой:

– Я приняла снотворное в десять вечера и всю ночь спала как убитая. Так что – нет. Извините. Кажется, я абсолютно бесполезна как свидетель.

– То есть вы не слышали абсолютно ничего прошлой ночью? – уточнил Басель терпеливо. – Даже то, как приехали полиция и «Скорая помощь»?

Ирэн опять повторила отрицательное движение головой.

– Нет, абсолютно ничего, – ровным голосом подтвердила она, – помимо выпитого снотворного, я заткнула уши берушами, чтобы мне не мешал шум с улицы. В этом здании запрещено ставить современные пластиковые окна со стеклопакетами. Старинные рамы – это, конечно, красиво, но спать порой совершенно невозможно.

– В последнее время вы не наблюдали ничего необычного или подозрительного? Никаких посторонних лиц в подъезде или на улице рядом с входной дверью? – вздохнул Басель.

Женщина поспешно покачала головой.

– Ваш сосед месье Седу ни с кем не ссорился? Его квартира совсем рядом, вы могли слышать что-нибудь, что привлекло бы ваше внимание, – не отставал Басель.

– Нет-нет, – все так же быстро ответила Ирэн.

– А в котором часу вернулся ваш муж? – задал следующий вопрос Басель. – Он тоже ничего не слышал в эту ночь?

– Его рейс приземлился в аэропорту Шарль де Голль в шесть утра. Дидье поймал такси и добрался до дома около восьми, – пожала плечами Ирэн, – так что это исключено.

– Понятно, – кивнул Басель и, вытащив из кармана куртки слегка помятую черно-белую фотографию, протянул ее женщине. – Посмотрите, пожалуйста. Вы не находите знакомым этого человека? – Ирэн кинула на глянцевую поверхность быстрый взгляд и отрицательно покачала головой. Она даже не взяла фотографию в руки. Ничего не сказала об отвратительном качестве снимка и о том, что по такому изображению, строго говоря, невозможно никого опознать. Она не сделала ничего того, что делали до нее практически все жильцы, и Баселю сковало позвоночник от знакомого чувства. Женщина лгала. В это мгновение за ее плечом произошло непонятное движение, и в дверном проеме нарисовался темнокожий мужчина с идеально проработанным обнаженным торсом.

«Интересно, он всегда ходит без рубашки?» – подумал про себя Басель, безошибочно опознавая в мужчине с давним переломом носа боксера Дидье Дассини. Женщина крупно вздрогнула и поспешила улыбнуться мужу.

– Мы тебя разбудили, милый? – сказала она неестественно веселым голосом. – Это следователь из полиции. Он здесь по поводу убийства Ксавье Седу. – Звучало так, словно она просила у мужа прощения за совершенное так не вовремя убийство. – Извините, не помню вашего имени, – повернулась она к Баселю, и тот снова почувствовал холодок лжи. – «Врешь. Ты прекрасно помнишь мое имя, а весь этот спектакль ради ревнивого мужа».

Дидье Дассини хмуро глянул на Баселя и, не поздоровавшись, повернулся к жене.

– Ты же говорила, что ничего не слышала и ничего не знаешь? – недовольно спросил он у нее.

– Вот именно об этом я и говорила месье полицейскому, – с готовностью подтвердила Ирэн, с подобострастной улыбкой заглядывая в лицо супруга.

– У вас есть еще какие-нибудь вопросы? – недовольно поинтересовался невыспавшийся боксер у Баселя, и тот протянул все тот же черно-белый снимок.

– Вам случайно не знаком этот человек? – поинтересовался он у Дидье. Тот взял снимок и, бросив на него взгляд, недовольно хмыкнул.

– Как тут вообще кого-то можно узнать? Вы сами этот снимок видели? Вот вы бы узнали кого-то по такому фото? – обрушился он на Баселя. – Я надеюсь, теперь у вас все? – сунул он фотографию обратно в руки полицейского.

– Теперь все, – с улыбкой подтвердил Басель, – всего вам доброго. – И, блеснув сережкой в ухе, легко сбежал вниз по лестнице.

* * *

– Выходит, Ирэн Дассини врет? – задумчиво побарабанил пальцами по столу Франсуа и, проследив за взглядом Баселя, передал ему обещанный сэндвич.

– По крайней мере, наверняка что-то недоговаривает. Может, что-то случайно видела. Или сама опрометчиво впустила постороннего в подъезд, толком не расспросив, а узнав о происшествии, испугалась, – хищно разорвал целлофановую обертку Басель и, прежде чем приступить к еде, ненадолго задумался. – По мне, так эта Ирэн Дассини – классическая жертва. Она явно боится мужа. Забавно, что такие типы женщин раз за разом выбирают себе в партнеры отъявленных садистов, словно специально нарываются на неприятности.

– Да уж, обхохочешься, – пробурчал Франсуа, почесывая подбородок и подумывая, не отрастить ли для солидности бороду.

– Уверяю тебя, она встала с постели до того, как самолет мужа приземлился, чтобы привести себя в порядок и приготовить вечно недовольному супругу завтрак. Пусть сказки не рассказывает, никакого снотворного она не пила и уж тем более не вставляла в уши затычки – боялась будильник проспать, – выдвинул предположение Басель, – а значит, не могла не слышать, как полиция соседскую дверь выламывает. Ей определенно есть что скрывать.

– Дидье Дассини… Очень знакомое имя, – пробормотал Франсуа.

– Еще бы, – хмыкнул Басель. – Тот еще тип. Боксер он, к слову, так себе, но то, что шесть лет назад его первая жена выдвинула против него обвинения в изнасиловании и нанесении тяжких телесных повреждений, – это факт общеизвестный. Он ее здорово отколошматил, когда она подала на развод, кажется. До суда, насколько я помню, дело не дошло. Но ему пришлось выплатить своей бывшей солидную денежную компенсацию. Так что есть о чем задуматься. – Он замолчал, глядя куда-то поверх плеча напарника. – Но меня больше волнует не это. Я хочу знать, куда же этот тип с записи делся, – Басель кивнул в сторону нечеткой фотографии. – Я обшарил весь подъезд. Черного хода там точно нет. На камерах его повторное появление не зафиксировано. Так как он вышел?

– А что говорят остальные соседи? – поинтересовался Франсуа.

– Там все чисто, – махнул надкусанным сэндвичем Басель. – В доме четыре этажа, по две квартиры на лестничной клетке. Одна из квартир – та, что над Седу, – пустует, ее месяц назад выставили на продажу. Во второй квартире на этом этаже живет какой-то крупный финансист – очень недовольный, кстати. Ему убийство романтический вечер с его новой пассией обломало. На третьем квартира убитого продюсера и супругов Дассини. В квартире под Ксавье живет бабка, которая вызвала полицию. Ее соседи напротив – семья с двумя детьми. Еще одна семья, тоже с двумя детьми, живет на первом этаже. И последнюю квартиру в подъезде занимает бывший ресторанный критик. Но ему восемьдесят три, и он передвигается на инвалидной коляске.

– Сиделка имеется? – заинтересовался Франсуа.

– Сиделки меняются посменно, – неохотно признался Басель. – Ту, что дежурила в ночь убийства, я не застал.

– Найди и расспроси, – распорядился Франсуа. – Да и всех не вызывающих подозрение соседей тоже пробивать придется. Но сначала нужно разговорить эту Ирэн Дассини. Она определенно что-то скрывает. Поэтому вызывай ее сюда для официальной дачи показаний и проследи, чтобы ее не вполне адекватный муж не присутствовал. Допрашивать будем вдвоем. Пока это наша единственная зацепка. Дальше, завтра нужно опросить всех участников группы «Панацея». И еще, ты можешь нажать на ребят, чтобы поторопились с отчетом с места происшествия? – Басель задумчиво кивнул и поерзал на стуле, выразительно взглянув на часы.

– А… – сообразил Франсуа, – малышка Жюли Лернон? – Это не было вопросом. Басель гаденько ухмыльнулся и развел руками.

– Можешь считать это сбором информации, – осклабился он. Франсуа обреченно кивнул. В любом случае на часах было уже десять, и задерживать напарника только потому, что он сам сегодня спать не собирался, было бы свинством.

– Иди, – пробурчал он, – развлекайся. – Но стул напротив него уже опустел. Франсуа вздохнул и повернулся к компьютеру.

* * *

Наступило самое любимое время Франсуа. Часы, когда он наконец мог побыть наедине с собой и спокойно погрузиться в работу. Как ни парадоксально, вопреки сформированному кинематографом неверному стереотипу о буднях полицейских, работа Франсуа по большей части состояла не из эффектных погонь и задержаний с перестрелками, а из банального сбора и кропотливого анализа информации. И именно в умении увидеть в ворохе разнообразных фактов, документов, цифр нужное и сделать правильные выводы – и был залог успеха. Франсуа надеялся непременно получить всю необходимую документацию по делу завтра, а сейчас… Он зашел на страницу YouТube и набрал в строке поиска «Панацея», «концерт», «Лондон». Соединение в такой час было отличным, и, моргнув, экран выдал огромное количество роликов, некоторые из которых были сняты на телефон. Напротив самого верхнего стояла цифра с количеством просмотров. Франсуа присвистнул – больше пятнадцати миллионов – и щелкнул по кадру мышкой. Маленький кабинет тут же наполнили рев возбужденной толпы и звуки гитар. Франсуа убавил звук и погрузился в созерцание.

Лондонский концерт в The О2 Arena поражал воображение. Французские рок-группы редко становятся событием в мировой музыкальной индустрии, но к группе «Панацея» это не относилось. Многотысячная толпа поклонников ревела, приветствуя четырех музыкантов на сцене. На переднем плане стоял Ангел. Он был облачен в черную футболку и такого же цвета узкие кожаные джинсы, подчеркивающие каждый миллиметр стройного тела. На его шее поблескивало несколько массивных подвесок. Кисти рук были обвязаны какими-то разноцветными платками, а поверх них схвачены массивными кожаными браслетами в заклепках. Тяжелые армейские ботинки завершали образ. Анжело стоял неподвижно, обхватив стойку микрофона обеими руками и опустив голову. Тело при этом едва заметно подрагивало в такт ритму гитарного вступления. Переждав первые аккорды, он повел головой и поднял к толпе бледное лицо. Капли пота в свете софитов блестели на висках, косметика размазалась вокруг глаз, пряди волос прилипли к влажному лбу. И никаких идиотских улыбок.

Анжело прижал микрофон к губам и издал низкий глухой стон. Толпа зашлась криками в исступлении. Франсуа почувствовал дрожь, прошедшую сквозь все тело. Он уже забыл, каково это – стоять в беснующейся толпе, когда гитарное соло, многократно усиленное колонками, пронзает тебя насквозь и отдается мощным вибрато в кончиках пальцев. Он и сам пробовал себя в качестве музыканта и теперь должен был отдать должное – человек на сцене был создан для того, чтобы стоять там. Анжело поднял руку, и новый вой толпы вознесся под купол концертного зала нереальными децибелами. Он повелевал публикой. Зрители, все до единого, были в его власти. Его тело приходило во все большее движение. Теперь он ощутимо передергивал плечами в бешеном ритме, задаваемом Жераром Моро за ударной установкой. Наконец, одновременно с началом первого куплета, Анжело дернул микрофон вместе со стойкой и, приникнув к нему, словно к губам возлюбленной, начал петь. Франсуа отметил, что голос певца со сцены звучит гораздо ниже, чем в комнате допроса. Да и от ребяческой манеры поведения не осталось и следа. На экране детектив видел совсем другого человека. В нем не было ничего наигранно-мальчишеского, искусственного, детского, наносного. Он был настоящим. И опасным. Излучающим агрессию, отчаяние и секс. Словно в подтверждение этой мысли, Анжело, повинуясь музыке, закинул голову назад и провел руками по бедрам, туго затянутым в кожу. Даже на видео нетрудно было разглядеть намечающийся стояк. Публика взревела. Камера сместилась на передние ряды зрителей и выхватила из толпы пару перекошенных лиц со ртами, открытыми в истошном крике восторга.

Темп нарастал. Голос Анжело то опускался вниз, то взмывал вверх, то срывался на яростный хрип. Руки цеплялись за стойку микрофона, потом взмывали в разметавшиеся волосы. Рядом с солистом плечом к плечу терзал гитару Нино Тьери, тоже взмыленный и охваченный всеобщим экстазом. Оливье Робер, чуть поодаль, выглядел более спокойным, хоть и изображал из себя страстного гитариста. Начался проигрыш. Анжело, как ужаленный, подпрыгнул на месте и завертелся, словно волчок вокруг своей оси. Затем вернулся к краю сцены и, схватив микрофонную стойку, оседлал ее так, что микрофон оказался у него между ног. Толпа ревела. Оператор выхватил крупным планом лицо Анжело. Франсуа, содрогаясь, увидел, что глаза фронтмена абсолютно пусты и черны. Словно два зимних колодца. Тем временем, отбросив стойку вместе с микрофоном в сторону, Анжело схватил гитару Нино и потянул ее на себя, принуждая того наклониться вперед. Чтобы не упасть, Тьери нырнул головой, и Анжело тут же воспользовался этим, чтобы сдернуть ремень гитары с шеи гитариста. Нино, освобожденный от инструмента, едва не упал навзничь, а Анжело, не обращая на него ни малейшего внимания, уже накинул себе на шею ремень гитары и выдал соло.

У Франсуа вспотели ладони. Когда-то он считал себя неплохим гитаристом, но то, что вытворял Анжело, не входило ни в какие рамки. У парня были практически аномальные способности. Он правой рукой производил серию бэндов и глиссандо, а левой тем временем регулировал переход от высоких к басовым тонам. Мозг Франсуа зафиксировал, что Анжело, видимо, одинаково хорошо владеет как правой, так и левой рукой, что бывает у переученных левшей. Толпа в зале неистовствовала. Оливье Робер и Жерар Моро умело поддерживали эту блестящую импровизацию. Анжело задрал голову вверх и, уйдя в невозможно высокую ноту, одним движением сдернул с себя гитару, обхватил ее двумя руками за гриф, размахнулся и со всей дури впечатал в сцену. Камера дернулась. Толпа взвыла и ринулась вперед сквозь ограждение, а Анжело как ни в чем не бывало подошел к краю сцены и застыл, приветствуя своих верных почитателей. Его плечи были опущены, голова склонена, но глаза были обращены к беснующейся толпе. Анжело без тени улыбки смотрел на кипящую перед ним людскую массу, принимая как должное их неподдельный восторг, фанатичную любовь, сущее безумие, порожденные им же. Запись закончилась. Тишина навалилась на Франсуа, оглушая не меньше гитарных аккордов. В ушах звенело тонким комариным писком. Франсуа сложил на столе руки и в отчаянии склонил на них внезапно ставшую тяжелой голову.

Мужчина-ребенок, которого он допрашивал всего несколько часов назад в душной комнате без окон, не мог никого убить.

Зверь, стоящий у края сцены лондонского О2 и разглядывающий исподлобья свою послушную паству, мог убить любого.

– Дьявол… Кто же ты такой? – застонал Франсуа, обхватывая ледяными ладонями пылающий лоб.

* * *

Иней покрыл все ровным слоем, приглушая краски, пряча грязь и уродливую действительность. Обнаженный молодой человек, лежащий на земле, не был похож на труп. Он был похож на статую спящего греческого бога. Лицо, волосы, плечи и руки, были мелово-белыми. Красивые губы изогнулись в спокойной безмятежной улыбке. Иней скрыл отвратительные следы от ожогов и страшные рваные раны на груди. И только открытые пустые глаза говорили о том, что в этом совершенном теле больше нет жизни. Потом на фотографиях Франсуа увидел вырезанные соски и разбитые пальцы. Спекшиеся от крови волосы и сорванные ногти. Его пытали больше суток, прежде чем он умер, скажет следователь. А сейчас Лукас был так же прекрасен, как в их последнюю встречу, а место убийства было похоже на художественную инсталляцию, границы которой были очерчены ядовито-желтыми полицейскими лентами. Низкое декабрьское солнце поднималось над кромкой леса, и земля только начинала просыпаться. Франсуа стоял как зачарованный, впитывая в себя звуки и запахи, ставшие нереальными. Земля отторгала его. Ноги стали легкими, и казалось, его вот-вот унесет отсюда, словно пух одуванчика. Франсуа прикрыл глаза.

– Это все из-за тебя! – Он вздрогнул от пронзительного женского крика и проснулся.

Он все так же сидел за столом в своем маленьком кабинете, уронив голову на скрещенные руки. Видимо, недосып все же сказался, и Франсуа задремал. Он со стоном размял плечи и потер шею, отгоняя ночной кошмар. Видение, преследовавшее его вот уже несколько лет, стало приходить реже и не давало о себе знать уже несколько месяцев, но сегодня всплыло опять. Как всегда, без предупреждения, режа по живому.

«Не буду думать об этом», – привычно пообещал себе Франсуа и отправился в коридор к автомату с кофе. Машина зашипела и выдала бурую горячую струю в бумажный стаканчик. Франсуа положил побольше сахара, чтобы не так противно было пить, и направился обратно в свой кабинет. Там, нажав на панели комбинацию цифр – дату рождения Вадима, он открыл дверцу сейфа и вытащил пакет вещдоков. Запустил туда руку, выудил связку ключей и переложил ее в карман своего пальто. Аккуратно закрыл сейф, допил кофе и выключил свет. Обернувшись на пороге, кинул взгляд на монитор компьютера, где застыло бледное лицо с потеками туши под безумными глазами. Помедлил несколько секунд и бесшумно прикрыл за собой дверь.

Франсуа Морель собирался совершить должностное преступление.

Глава 5

Франсуа припарковал свой «Ситроен» в тихом ночном переулке за два квартала до места назначения и заглушил мотор. Его заметно потряхивало от возбуждения. Являясь законопослушным гражданином и полицейским при исполнении обязанностей, он собирался совершить недопустимое.

Электронные часы на панели показывали без пяти два ночи, город уже спал. Франсуа почувствовал покалывание в подушечках пальцев и сделал глубокий вдох. Вышел из машины и, стараясь держаться подальше от света уличных фонарей, быстро пошел в нужном направлении. Минут через пять он нырнул в темную подворотню и остановился в раздумье в небольшом внутреннем дворике. Нахмурился и, посветив себе телефоном, сверился с адресом, нацарапанным на клочке бумаги. Ошибки не было. Он на месте. Толкнув дверь подъезда, он, не вызывая лифта, бесшумно поднялся на верхний этаж. На лестничной площадке располагалась всего одна квартира, а значит, шансы быть застигнутым на месте преступления снижались. Франсуа достал из кармана увесистую связку и, задумчиво оглядев замок, подыскал подходящий ключ. Повозившись с непривычки, отирая время от времени со лба испарину под короткими прядями черных волос, он открыл дверь, помедлил на пороге несколько секунд, словно преодолевая последний хрупкий барьер, и проскользнул в темный проем. Тихо прикрыл за собой дверь и постоял с минуту, прислушиваясь и давая глазам привыкнуть к темноте.

К его великому облегчению, в квартире никого не было. Он на цыпочках прокрался к тускло освещенному уличным фонарем окну и плотно задернул штору. Затем проделал то же самое с остальными двумя окнами, и лишь потом, убедившись, что свет из квартиры не проникнет наружу, щелкнул выключателем. Вспыхнувшее электричество больно резануло по зрачкам, и Франсуа зажмурился на мгновение. А открыв глаза, удивленно присвистнул.

Он не так представлял себе квартиру Анжело Бертолини. Кумир Франции, что собирал огромные залы и всего несколько месяцев назад выпустил альбом, ставший платиновым, скорее всего, зарабатывал невероятные по меркам рядового полицейского деньги. Франсуа ожидал увидеть все что угодно: отремонтированный по последнему слову моды пентхаус с артхаусной обстановкой, роскошную мраморную ванну на бронзовых лапах, эксклюзивные предметы искусства, коллекцию живописи на стене или фонтан в холле. А на деле он стоял посреди небольшой студии на мансардном этаже старого дома.

Квартирку можно было бы назвать уютной, если бы не царивший повсюду бардак. Личность, проживавшая здесь, явно не парилась о такой мелочи, как уборка и поддержание порядка. Квартире не хватало женской руки. Несколько раз упомянутая девушка Анжело если и существовала в действительности, то уж точно не проводила здесь много времени. Впрочем, пошарив глазами, детектив нашел на столе рамку с фотографией миловидной брюнетки. Выражение ее лица показалось Франсуа несколько неестественным, скорее «отрепетированным». Он хмыкнул, извлек из кармана тонкие резиновые перчатки и, натянув их привычным жестом, приступил к осмотру.

Не сказать, что ситуация его радовала и ничего не свербело внутри. Он был полностью согласен с высказыванием «Мой дом – моя крепость». Это то место на земле, где гражданин может и должен чувствовать себя в полной безопасности. А явившись незваным гостем в отсутствие хозяина и не имея на это должного основания, Франсуа был больше похож на подглядывающего в замочную скважину любопытного обывателя. Владелец квартиры не сможет заслонить спиной шкаф или вырвать из рук не предназначенную для посторонних глаз вещь. Но выбора не было.

Он не искал ничего конкретного. Строго говоря, найди он что-либо, подходящее под определение улики, он не смог бы использовать это в качестве доказательства в силу незаконности своего пребывания на чужой территории. Но это и не требовалось. А вот понять, чем живет и дышит человек, покоривший своим талантом пол-Европы, ему было жизненно необходимо. И время тикало неумолимо. Франсуа начал методично осматривать каждый сантиметр квартиры. Одну сторону студии занимали несколько шкафов с одеждой, стеллажи с книгами и альбомами, письменный стол и низкий топчан. Другая сторона была отдана под импровизированную студию звукозаписи. И контраст между ними бросался в глаза: в жилой половине – простая и старая мебель, а отведенная под студию же буквально нафарширована дорогостоящей техникой. Франсуа больше занимала жилая часть, но он все же бегло осмотрел огромный навороченный компьютер, аудиоинтерфейс, студийный монитор, наушники, висящие на микрофонной стойке, и змеящиеся по полу микрофонные кабели. И только потом, со спокойной душой, переключил внимание на вторую половину квартиры.

Он неторопливо осматривал помещение, стараясь не передвигать вещи с места на место и возвращать их в исходное положение. Впрочем, в таком бардаке его вмешательство вряд ли могло быть замечено. Он открывал шкафы с одеждой и обшаривал полки, запуская руки под стопки вещей, невольно вдыхая сладковато-терпкий запах носившего их человека. Достал наугад несколько предметов гардероба: футболки с длинными рукавами, преимущественно черного цвета, по-видимому, любимые и заношенные потертые голубые джинсы. Концертные костюмы, очевидно, хранились в другом месте. В квартире же было только то, что Анжело носил в повседневной жизни. Внизу громоздилась сваленная обувь – тяжелые кожаные ботинки вперемешку с несколькими парами кроссовок. Франсуа закрыл дверцы шкафа и, кинув взгляд на незаправленную постель, на которой валялась гитара, направился к стеллажам. На некрашеных сосновых полках хранились фотоальбомы по архитектуре, старые журналы, преимущественно на итальянском языке. Биография Джима Хендрикса. Альбом фотографий Принса. Библия. Огромная ваза со всевозможными подвесками, амулетами, кулонами, браслетами на полу. Несколько ярких платков, привязанных прямо к изголовью кровати. Грязный бокал, от которого исходил явный запах спиртного, на прикроватной тумбочке.

Франсуа вздохнул и двинулся к заваленному изрисованными листами бумаги письменному столу. Он аккуратно взял в руки первый, самый верхний. Судя по всему, рисунок был сделан Анжело, и рисовал тот просто превосходно. Франсуа задумчиво рассматривал коленопреклоненную фигуру мальчика – почти дитя с обнаженным торсом и выпиравшими из-под кожи ребрами. Голова его была понуро опущена, а в руке он сжимал ключ. Франсуа присмотрелся. Этот ключ был очень похож на тот, что у покойного Седу оказался в кулаке в ночь убийства. Он взял второй рисунок. Опять ребенок. Тот же мальчик, только теперь ключ висел у него на шее, на тонком черном шнурке, словно талисман, и точно так, как, вероятно, носил его Анжело. Третий рисунок Франсуа взял онемевшими пальцами. Тот же мальчик, только теперь преклоненный и безропотно склонивший голову перед нависшей над ним большой темной фигурой, больше всего напоминавшей хищную черную птицу. Фигура мальчика была прорисована детально, а вот нависшее над ним существо было обозначено лишь несколькими широкими штрихами, словно у художника не хватило сил закончить задуманное. Франсуа сосредоточенно перебирал рисунки на столе. Следующим шел рисунок того самого ключа, который Анжело назвал своим талисманом. Дальше еще один рисунок ключа, и еще один. Рисунков было очень много. Одно неаккуратное движение – и они сошли на пол бумажной лавиной, разлетелись с тихим шелестом по всей комнате. Франсуа присел на корточки, снова и снова перебирая листы. Мальчик и ключ. Ключ и мальчик. Какие-то рисунки детально проработаны, какие-то остались набросками, но почти всегда на них был изображен мальчик, или ключ, или и то, и другое вместе.

Франсуа выбрал рисунок, изображающий мальчика, склонившегося перед черной фигурой, и, сложив его вчетверо, засунул в карман куртки. Обернулся, прислушиваясь, словно кто-то мог стоять у него за спиной, и двинулся дальше. Осмотр кухни ничего не принес. Холодильник был почти пуст. Кроме початой бутылки водки, прокисшего молока и пары засохших лимонов, там ничего не было. А вот кухонные шкафы были заставлены коробками с шоколадными хлопьями. Впрочем, хозяин квартиры мог питаться где-то в другом месте. Франсуа направился в ванную комнату, открыл настенный шкафчик и принялся инспектировать полки. И чем дальше продвигался он в своих поисках, тем больше мрачнел. Среди завала самой разнообразной косметики на полках рядами стояли в огромном количестве баночки, коробочки и ампулы. Франсуа прочитал смутно знакомые названия: ксанакс, золофт, паксил, фенамин, пропофол, клоназепам. Лекарства, собранные в так называемой аптечке, явно выходили за рамки стандартного набора из аспирина и сиропа от кашля. Детектив наугад выбрал несколько пузырьков, сунул их в карман и вздрогнул, увидев свое отражение в зеркале. Небритый, всклокоченный, с кругами под глазами, он мало походил на нормального гражданина. А уж о том, что он без ордера на обыск вломился в квартиру подозреваемого, Франсуа вообще старался не думать.

Наконец он выключил свет в ванной и вернулся в комнату. Пора было уходить, но Франсуа медлил. Повинуясь какому-то безотчетному порыву, он присел на кровать и бережно взял в руки гитару. Гриф привычно лег в ладонь. Франсуа прикрыл глаза, прислушиваясь к себе.

Старая память музыканта, чувство узнавания. Он сидел, погрузившись в некоторое подобие транса, в маленькой неприбранной квартире и пытался понять человека, проводившего здесь свою жизнь. С самого начала этого расследования его душило чувство все возрастающей тревоги. Включившееся в игру подсознание услужливым лакеем проводило аналогии с прошлым, манило вторым шансом. Шансом на прощение. Франсуа отложил жалобно тренькнувшую струнами гитару в сторону, взял в руки подушку, поднес к лицу и вдохнул сладковатый, терпкий запах чужого парфюма и одиночества. Чугунная усталость сковала тело. Разобранная постель манила его, и больше всего на свете ему захотелось уткнуться носом в подушку, которую он продолжал сжимать в руках, и провалиться в безмятежный сон. Его веки смыкались, и голова клонилась вниз.

Последним усилием воли он отогнал сонливость и резко встал на ноги, откидывая подушку. Щелкнул выключателем и подошел к окну проверить, нет ли кого на улице. Двор был пуст. Франсуа кинул последний взгляд на светлеющее парижское небо над ломаной линией крыш и шагнул к выходу, думая, что после ознакомления с нехитрым бытом падшего Ангела, настало время заглянуть ему в душу.

* * *

– Мадам Лэми? Клэр Лэми?

Часы показывали семь утра. К этому времени ключи от квартиры Бертолини уже были возвращены в сейф. А сам Франсуа все же воспользовался разрешением Солюса и подремал три часа на удобном кожаном диване в кабинете комиссара. Теперь он чувствовал себя много лучше прежнего.

– Мадемуазель, – поправил его сонный голос на том конце провода. Мадемуазель сочно откашлялась и чем-то зашуршала.

– Мадемуазель Лэми. Надеюсь, я вас не разбудил? – Если Франсуа и чувствовал реальное сожаление по этому поводу, то лишь совсем незначительное. Шли вторые сутки расследования. Темп приходилось наращивать, и чувство такта тут было лишь никому не нужным якорем.

– Зря надеялись, – ответил все так же сонный голос, и его обладательница сладко зевнула. – Который час?

– Семь утра, – любезно просветил ее Франсуа и решил, что самое время представиться: – Меня зовут Франсуа Морель, я майор криминальной полиции, веду расследование убийства Ксавье Седу.

– Да, я слышала, – тут же взбодрилась Клэр на другом конце провода. – Это кошмар. Бедняга Ксавье. Чем могу быть полезна?

– Я бы хотел подъехать и поговорить, если вас не затруднит, – ответил Франсуа, в который раз радуясь тому, что его должность открывает перед ним любые двери.

– Можете подъехать к моему офису через час? – спросила психотерапевт после недолгого размышления, и, как только Франсуа выразил согласие, она продолжила: – Только одно условие – мой секретарь появится позже, а я понятия не имею, как включать кофемашину. Эта хрень больше смахивает на пульт управления космическими полетами. Так что захватите мне кофе по дороге, если вас это не затруднит.

Франсуа рассмеялся:

– Ну, от хорошего кофе с утра я и сам не откажусь!

– Тогда записывайте, – рассмеялась она в ответ.

– Не волнуйтесь, мадемуазель, у меня есть адрес вашего офиса, – поспешил заверить ее Франсуа, но, как оказалось, рано.

– Да не адрес, – проворчала Клэр. – Пишите: шоколадно-сливочно-карамельный маккиато с двойным эспрессо, обезжиренным молоком и кокосовым сиропом.

«Ничего не слипнется?» – беззлобно подумал про себя Франсуа, записывая длинное название.

– И два сахарных пончика! – успела прокричать Клэр Лэми до того, как он нажал отбой.

Франсуа еще раз посмотрел на часы, прикидывая, не разбудит ли он звонком малыша Вадима, и решил не рисковать. Вместо этого быстро отбил дежурное СМС Тамаре и схватил со стола ключи от машины.

* * *

Ровно в восемь часов утра Франсуа стоял на тротуаре у входа в офис Клэр, держа в руках два бумажных стаканчика с зеленой эмблемой Starbucks. Психотерапевт пунктуальностью, как видно, не страдала и опаздывала. Время шло, и Франсуа чувствовал себя весьма глупо, ловя насмешливые взгляды спешащих мимо прохожих. Ему хотелось заорать им всем: «Я не на прием! Я полицейский! Я на задании!» – но вместо этого он продолжал стоять на месте, медленно закипая внутри. Через четверть часа напротив него остановилось такси, и из него выпорхнула особа в мини-юбке и огромных солнцезащитных очках. Ее черные, коротко остриженные волосы были всклокочены и напоминали воронье гнездо. Расплатившись с таксистом и что-то беззлобно крикнув ему вдогонку, она не спеша направилась к входной двери, покачиваясь на высоченных шпильках. Франсуа уже приготовился объяснять незнакомке, что кабинет доктора еще закрыт в такой ранний час, но та ловко выудила из его руки бумажный стаканчик, каким-то образом угадав именно карамельный маккиато, и, не здороваясь, загремела огромной связкой ключей, выбирая нужный.

– Про пончики вы, естественно, забыли, – хрипло буркнула она в сторону стоящего на тротуаре молодого человека. – Черт, не задалось утро!

«Вот это психиатр», – мысленно восхитился Франсуа, оценив провокационную длину юбки. Мадемуазель тем временем справилась с замком и все так же молча кивнула детективу, приглашая пройти в помещение. Они очутились сначала в пустынной приемной и затем, собственно, в служебном кабинете. Там Клэр царственно кивнула Франсуа на кресло напротив своего стола, мгновенно заставляя того почувствовать себя неуютно. Он терпеть не мог все эти закидоны с «хотите поговорить об этом?» и в обычной жизни старался обходить специалистов подобного рода стороной, считая себя человеком с патологически здоровой психикой. Хотя, положа руку на сердце, можно было сказать, Клэр Лэми меньше всего походила на психотерапевта. Уж скорее на его пациентку.

Клэр тем временем расположилась напротив него, с наслаждением сделала первый глоток кофе и сняла наконец свои огромные солнцезащитные очки-блюдца.

– Слушаю вас внимательно, – сказала она, кивнув, отчего длинные серьги в ушах слегка качнулись. – Что у вас? Проблемы с женой, и любовницей, с начальством?

Франсуа захлопал глазами и поднял руки, призывая ее притормозить:

– О, нет! Не надо испытывать на мне эти ваши штучки. Я абсолютно здоров психически. Да и физически тоже.

Психотерапевт беззлобно рассмеялась, и Франсуа понял, она из той породы людей, которые постоянно подшучивают над окружающими, причем умудряются делать это так очаровательно, что злиться не приходит в голову. Правда, если учитывать убийство ее клиента, такой юмор все же приобретал оттенок черного.

– Уверены? – уточнила она. – Как говаривал Самюэл Беккет: «Мы все рождаемся сумасшедшими. Кое-кто им остается». Ну да ладно. Давайте сразу к делу, – предложила она, закидывая ногу на ногу. – Что вы хотите узнать?

– Ну к делу, так к делу, – вздохнул Франсуа, отставляя в сторону давно остывший эспрессо. Достал из кармана потрепанный блокнот и привычно потыкал грифелем карандаша в подушечку большого пальца, проверяя, насколько остро тот заточен. – Несколько лет назад покойный ныне Ксавье Седу привел к вам на консультацию своего подопечного – Анжело Бертолини. Я прав?

– Не совсем. – Прежде чем ответить, Клэр еще раз отпила из своего стаканчика и теперь внимательно рассматривала Франсуа, словно заранее прикидывая, каким диагнозом его обрадовать.

– Поясните, – нахмурился Франсуа, поднимая на нее взгляд.

– Извольте, – кивнула мадемуазель Лэми. – Я не проводила консультацию. Я лишь поговорила с Анжело некоторое время и после высказала несколько предположений о его психическом состоянии.

– А в чем разница? – не понял Франсуа.

– А разница в том, – охотно объяснила Клэр, – что я не давала никаких официальных заключений и не подписывала никаких экспертиз.

– Ну что же, – усмехнулся Франсуа, – это очень умно. То есть никакой ответственности?

Мадемуазель Лэми опустила голову в небольшом поклоне и отсалютовала ему бумажным стаканчиком с кофе. Франсуа вздохнул.

– Я могу узнать, о чем именно вы говорили с месье Бертолини и какие выводы сделали? – задал он вопрос и, увидев, как тень пробежала по лицу собеседницы, добавил: – Только не надо мне рассказывать про врачебную тайну и профессиональную этику. Если не было консультации, значит, и переживать нечего. Кроме того, позвольте напомнить вам: Ксавье Седу больше нет в живых, а Анжело Бертолини, возможно, будет выдвинуто обвинение в убийстве.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 SAMU (Service d’Aide Médicale Urgente) – французская аббревиатура службы неотложной медицинской помощи.

Вернуться

2

 Боже, смилуйся… (Ит.)

Вернуться

3

 Вам плохо? (Ит.)

Вернуться

4

 Вы говорите по-итальянски? (Ит.)

Вернуться

5

 Совсем немного… Бабушка была итальянкой. (Ит.)

Вернуться

6

Унган Асогве – жрец вуду наивысшего ранга.

Вернуться

7

Папа Легба – в религии вуду один из важнейших духов-лоа, посредник между людьми и остальными духами.

Вернуться