Натали Дженнер
Новое утро

Посвящается моим родителям,

которые научили меня прежде всего добру,

– и —

памяти Янко Марьяновича,

прекрасного учителя и добрейшего из людей

Лучшие из людей обладают чувством красоты, отвагой, чтобы рисковать, самообладанием, чтобы говорить правду, и способностью приносить жертвы. По иронии судьбы эти добродетели делают их уязвимыми; таким людям часто наносят раны, иногда смертельные.

Эрнест Хемингуэй[1]

Что это за мир, что мы за существа и насколько нам нужен контроль, чтобы не оставаться самими собой?

Джордж Стивенс

Давайте посмотрим правде в глаза.

Джамбаттиста Вико

Natalie Jenner

Every Time We Say Goodbye

Copyright © 2024 by Natalie Jenner.

By arrangement with the Author.

All rights reserved.

© Головей М., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Действующие лица

ИНОСТРАНЦЫ

Вивьен Лоури – лондонский драматург, писательница, пользующаяся дурной славой.

Сэр Альфред Джонатан Нокс – британский промышленник и филантроп.

Леди Браунинг – автор бестселлеров, более известная как Дафна Дюморье.

Пегги Гуггенхайм – известная нью-йоркская наследница и коллекционер произведений искусства.

Леви Бассано – нью-йоркский сценарист и бывший фотокорреспондент.

Дуглас Кертис – голливудский режиссер и бывший командир подразделения полевой фотографии во времена Второй мировой войны.

Джон Ласситер – американец, живущий в Риме.

Клаудия Джонс – голливудская кинозвезда.

Ада «Бриктоп» Смит – владелица ночного клуба.

Ава Гарднер – голливудская кинозвезда.

Табита Найт – продавщица в лондонском магазине «Санвайз».

Фрэнсис Найт – жена и мать из Хэмпшира.

Мими Харрисон – актриса лондонской сцены и бывшая голливудская кинозвезда.

Милко Скофич – бывший югославский беженец и врач.

ИТАЛЬЯНЦЫ

Scolaretta[2] – монтажер «Чинечитта́» и боец Сопротивления.

Маргарита Пачелли-Ласситер – сирота войны.

Марко Маркетти – кардинал Ватикана.

Анита Пачелли – итальянская кинозвезда.

Нино Тремонти – неаполитанский принц и кинорежиссер.

Сестра Юстина – сестра-каноссианка.

Габриэлла Джакометти – репортер журнала «Лайф».

Софи Лорен – итальянская кинозвезда.

Джина Лоллобриджида – итальянская кинозвезда.

Пролог

Гранд-отель «Флора»

Виа Венето, Рим

13 ноября 1943 года

SCOLARETTA

Дамская сумочка намного легче, чем кажется на первый взгляд: кошелек для монет, зеркальце, губная помада и пистолет, спрятанный в двойном дне.

Она села на заднее сиденье троллейбуса зеленого цвета, чтобы подобраться как можно ближе к отелю. Она выглядит школьницей с этой аккуратной сумочкой на коленях, хотя ей уже за двадцать. На самом деле, она могла бы сойти за любую девушку в оккупированном Риме среди тех, кто возвращается домой с работы на фабрике или в магазине и направляется на свидание со своими возлюбленными до наступления комендантского часа.

Она достает зеркальце и уверенным движением красит губы: она теперь умеет держать себя в руках и прекрасно обращается с оружием. Этому она научилась тем летом, в деревеньке к югу от Неаполя, стреляя по деревьям на вилле своего возлюбленного. Нино хотел, чтобы она могла защитить себя. Они оба – вооруженные и готовые убивать – присоединились к недавно созданной Группе патриотического действия[3] вместе с бывшими профессорами университета, в котором работал Нино. Группа стремится сделать все необходимое, чтобы избавить Италию от нацистов; все они сходятся во мнении, что ничего, кроме партизанской войны, не сработает.

Она впервые встретила Нино в «Чинечитта», огромной киностудии, теперь захваченной немцами и пособниками фашистов. Он снимал фильмы – или точнее, делал это до тех пор, пока правительство Муссолини не запретило его картины, – а она работала монтажером. Она и две ее старшие сестры выучились на швей и помогали своей измученной матери шить для соседей. И вот однажды старшая, Гримильда, самая красивая из всех, потащила их в студию, чтобы они занялись гораздо более высокооплачиваемой работой в массовке. Это было два года назад, до того, как немцы захватили «Чинечитта» и стали использовать студию и сложные декорации из папье-маше в качестве жилых помещений, – хотя в те времена Италия и без того была коррумпирована и опасна. Как и ожидалось, Гримильду взяли статисткой, а ее сестрам предложили работу в костюмерном цеху. И вот однажды, как и в кино, они оказались в нужное время в нужном месте. Встревоженный ассистент режиссера вбежал в цех, где две девушки тихо сидели за шитьем, в поисках женщин, которые могли бы резать пленку в монтажных и собирать ее в новом, точном порядке, вплоть до кадра.

Она осматривает себя в зеркальце и подкрашивает губы ярко-вишневой помадой, зная, что в этом она похожа на любую другую молодую женщину, которая едет в троллейбусе по Виа Венето в надежде, что ее увидят и на нее обратят внимание, иногда, в отчаянии, даже надеясь на предложение руки и сердца. Нацисты не возражают и даже поощряют такое. Вот для чего женщины нужны на войне. Немецкие мужчины ясно дали это понять за несколько недель оккупации. Она благодарна, что до сих пор была избавлена от такого внимания. Она думает о холодной гладкости револьвера «беретта» и о том, что он и дальше будет оберегать ее.

Она смотрит в окно троллейбуса, ее монтажерский взгляд замечает все: черные тучи скворцов, закат за собором Святого Петра, заливающий Рим золотом, которого он не заслуживает. Ее сердце разрывается от боли за свой народ. Они позволили разорвать себя на части и стали слабыми и неуверенными, как обрезки пленки, которые обретут смысл только после того, как их снова соединят. Она хочет объединить свой народ. Для этого потребуется призыв, широкий жест, в котором так хороши ее возлюбленный и ГПД. Такой жест никто не сможет проигнорировать.

Она хочет, чтобы Нино гордился ею. Когда все это закончится, она хочет снова снимать с ним кино. Конец, должно быть, уже близок: союзники наступают, а шаткая власть Муссолини осталась только на севере. Немцам не сладко, приходится управлять страной, которая им сопротивляется. Средняя сестра, Рената, присоединилась к ней в качестве staffetta[4] и передавала сообщения между партизанами Сопротивления и союзниками. В последние недели американские и британские войска прорвали две линии фронта Вольтурно и Барбара, продвигаясь на север, чтобы освободить Рим. Такие девушки, как она и ее сестра, – такая же часть Сопротивления, как и мужчины, в стране, где женщины не могут голосовать. Никто не заподозрит, что юные красавицы прячут шифрованные послания в швах юбок и в каблуках туфель. Никто не заподозрит, что у такой девушки, как она, есть оружие.

Сегодня вечером ее цель – командир СС фон Шульц, человек, ответственный за превращение жилого дома по соседству со школой-интернатом для мальчиков в тюрьму. Партизаны, антифашисты, заслуживающие доверия гражданские лица, включая врачей, монахинь и духовенство: существует подпольный мир, который пытается найти способы защитить евреев и беженцев, в то время как немецкие оккупанты хотят найти место для пыток и уничтожения. Она же уничтожит фон Шульца.

Оберфюрер должен покинуть отель ровно в 19:55 и сесть в ожидающий его автомобиль, чтобы поужинать в «Казина Валадье» – роскошном ресторане, расположенном на вершине холма Пинчьо. Фон Шульц известен своей безжалостной точностью, поэтому время указано так четко. В этот час на Виа Венето будет многолюдно из-за немцев, которые захватили самую оживленную улицу Рима, – она знает это, потому что отрепетировала все неделю назад. Ее миссия проста. Убить нацистского командира, прячась в сени Порта Пинчиана, что через дорогу, на расстоянии десяти метров, а затем проскользнуть обратно через древнюю арку в парк Боргезе. В роще за маленьким детским кинотеатром «Тополино» для нее спрятан велосипед. Она поедет на синем велосипеде в темноте, пока не увидит Нино, готового в грузовичке отвезти ее через Тибр и подняться на холм к обители каноссианок.

Она укроется в монастыре до тех пор, пока не закончится активная фаза поисков убийцы фон Шульца. Монахини не знают, что она убийца, – они охотно обеспечивают укрытие всем staffette на пути между городом и горами, передавая зашифрованные сообщения в подпольную церковь и никогда не задавая вопросов. Сестры, в свою очередь, были выбраны потому, что они никогда не проболтаются – даже под самым жестоким давлением. Из монастыря она отправится проселками, минуя немецкие блокпосты, и будет идти всю ночь, пока не доберется до безопасного места. Она никогда не сможет вернуться домой. Она не имеет права так рисковать жизнью своей семьи.

В конце концов она получит новые приказы, новые боеприпасы, новые послания для передачи. В ее сердце нет страха. В страхе нет смысла. Страх привел к тому аду, в котором они оказались. Все, что она чувствует, – это гнев, а все, что можно сделать с гневом, – это действовать. Каждое действие будет стимулировать следующее, а за ним и еще одно, пока наконец не настанет день, когда все эти действия не сольются, подобно потоку, в гремящее целое, сила которого приведет их к победе. Ее народ должен найти способ двигаться вперед вместе, иначе весь мир будет потерян навсегда. Это их долг перед мертвыми.

Троллейбус подъезжает к гранд-отелю «Флора» с южной стороны города. Через открытое окно она видит немцев во внутреннем дворике, они слоняются без дела в отглаженной форме и начищенных сапогах – громогласные, самоуверенные и невыносимые, хлещущие пиво и дымящие сигарами в голодающем городе. Иногда среди них попадаются молоденькие римлянки с копной кудрявых волос до плеч – как раз такие нравятся этим мужчинам. Каждая хочет выглядеть привлекательной для немцев, но не слишком сильно. Ровно настолько, чтобы подыграть им, чтобы они чувствовали, что в мире, который они украли, все идет как по маслу, все именно так, как они хотят. Фашисты такие же, пусть и хотят разного, и поэтому эти две фракции не могут долго сосуществовать. Что-то должно сломаться.

Она осторожно смотрит на маленькие наручные часики, затем встает и исчезает в толпе пассажиров, собирающихся выйти. В городе и стране, где мало что меняется, троллейбус всегда приходит вовремя. Она начинает ритмично считать в уме. Она должна быть через улицу, как раз когда командир выйдет через вращающиеся золотые двери отеля.

Un-o… du-e…[5]

Она не боится. Нет места для страха.

Ot-to… no-ve…[6]

Она будет видеться только с Нино. Он поможет ей оставаться в безопасности. Он всегда приходил на помощь.

Do-di-ci, tre-di-ci…[7]

…и мотор.

Глава 1

Театр Олдвич, Лондон

10 декабря 1954 года

Одиннадцать лет спустя

Вечер премьеры для Вивьен прошел как во сне.

Опасения не сбылись, а запасные варианты, отработанные на репетициях, не понадобились. Зрители смеялись в нужных местах и плакали в финале. В том сезоне на лондонской сцене дали четыре представления единственной пьесы, написанной женщиной, сопровождаемые продолжительными аплодисментами даже после того, как тяжелый красный бархатный занавес опустился.

Вивьен все еще слышала рев толпы, стоя на втором этаже «Санвайза», книжного магазина в Блумсбери, который обеспечивал ее писательскую деятельность. Как крупный акционер, она каждый год получала от магазина небольшие дивиденды и несколько дней в неделю проводила за кассой. Она любила это время – неторопливую, не-уверен-даже-зачем-я-сюда-заглянул энергию по сравнению с шумом утренних клиентов, которые приходили с набором причудливых запросов. Табита Найт, их самая молодая сотрудница, была более искусна в общении с такими людьми благодаря своему невинному лицу и сдержанным манерам.

Было уже далеко за полночь, и рецензии на «Эмпиреи», вторую пьесу Вивьен, вскоре должны появиться в газетных киосках по всему Вест-Энду. Алек Макдоно, ее верный редактор, выскочил из дома во время вечеринки, чтобы прихватить стопку газет. Ее первая пьеса была поставлена двумя годами ранее, но не удостоилась должного внимания ни зрителей, ни критиков, однако премьерный показ приняли, несомненно, очень хорошо. Вивьен испытывала странную смесь предвкушения и страха, которая свойственна автору. Результаты многолетней работы теперь покоились в перепачканных чернилами руках горстки прожженных критиков.

Пока Вивьен стояла в углу, нервно потягивая бренди из хрустального бокала, сэр Альфред Джонатан Нокс наконец сделал свой ход:

– Как вы думаете, вы продолжите писать?

Вивьен повернулась к нему, удивленная фамильярностью его вопроса. Они познакомились накануне вечером: ее подруга Пегги Гуггенхайм расхваливала его филантропические усилия за кулисами, в то время как он был явно смущен.

– Я имею в виду… – Он прочистил горло, и она заметила, что его руки засунуты в карманы черного смокинга. – Я только хотел сказать, что если вы остепенитесь…

– О, я никогда не остепенюсь.

– Простите?

– Я могла бы выйти замуж – в конце концов, большинство женщин так и поступают, – но это не будет означать, что я остепенюсь.

За прошедшие годы Вивьен не раз разбивали сердце, но наблюдать за тем, как мужчина пытается сказать на эту тему хоть что-то связное, было особенно обескураживающе. На простом, но достаточно приятном лице сэра Альфреда замешательство быстро стало озабоченностью, и он, казалось, был готов сменить тактику. «Сейчас о детях заговорит», – с гримасой подумала она, но тут же пожалела об этом. В конце концов, он был прекрасным примером гражданского поведения, известным всей стране благодаря промышленным успехам и филантропической деятельности.

– Дети приезжают в Девон на выходные, чтобы покататься верхом, взять другие уроки и осмотреть окрестности. В течение многих лет мы – то есть я и моя покойная жена – делали все возможное, чтобы у них был дом, так сказать, собственное место, где они могли бы, э-э, остепениться.

Вивьен невольно рассмеялась про себя, услышав, что он снова употребил это слово. В то же время она чувствовала себя ужасно. Ей следовало бы рассмотреть такого кандидата, как сэр Альфред, такого щедрого, милосердного и стремящегося угодить. Почему его доброта так раздражает ее? Она склоняется к тому, что его доброта – своего рода маска, призванная отвлечь внимание от его настоящих желаний. Конечно, он хотел помочь детям, находящимся на его попечении, но он также хотел, чтобы люди вспоминали об этой щедрости, когда думали о нем: иначе зачем бы ему так говорить? Больше всего на свете он хотел, чтобы о нем думали. Ему явно нужна была другая жена. Но если Вивьен когда-нибудь выйдет замуж за такого человека, как сэр Альфред, ей, несомненно, придется продолжать писать, учитывая ограниченный круг общения.

Послышались шаги Алека, поднимающегося по лестнице. Он достиг лестничной площадки, и Вивьен, стоя на другом конце комнаты, сразу заметила выражение разочарования и тихой паники на его лице.

– О боже, – пробормотала она, в то время как ее наставница, леди Браунинг, подошла, чтобы взять у застывшего в дверях Алека газету.

Все женщины – а по второму этажу книжного магазина, как обычно, слонялись в основном женщины – наблюдали, как леди Браунинг опытной рукой открыла «Дейли Мейл» на нужной странице, а затем беззвучно проговаривала слова, шевеля губами.

– Невыносимые зануды! – Она отбросила газету и сердито ткнула пальцем в Алека, который беспомощно пожал плечами, как самый близкий к ней представитель мужского пола. Несколько других присутствующих мужчин уже предчувствовали надвигающуюся опасность и готовились к отступлению, но из-за позднего часа и джентльменского долга перед спутницами оказались в ловушке.

– Я не хочу это читать, – снова пробормотала Вивьен, в то время как Пегги Гуггенхайм подошла, чтобы забрать газету. Давний покровитель магазина, знаменитый коллекционер произведений искусства, она прибыла в тот день из Венеции как раз к премьере Вивьен и рождественскому светскому сезону. – Нет, подожди. – Вивьен опустила взгляд на свои дрожащие руки, и ее длинные темные волосы упали на лицо, словно занавес. – Прочти мне.

– «В „Эмпиреях“ изображена группа крестьянок, которые сами защищают себя во время войны и попадают в утопическое общество, которое они упорно отказываются разрушать. Это подчеркивает их политические взгляды. Представления мисс Лоури о счастливом финале, возможно, и оставляют желать лучшего, но, к сожалению, являются единственным положительным аспектом этой грубой и сырой работы второкурсницы».

– Предполагается, что в пьесе не должно быть счастливого финала. – Снова взглянув на Пегги, Вивьен раздраженно закатила глаза. – И это должна быть абстракция.

– Грубая, скажите на милость, – практически выплюнула Гуггенхайм, массивные серьги в стиле Колдера яростно закачались в ее ушах. – Если бы ты была мужчиной, они назвали бы пьесу прогрессивной.

– А что говорит Спенсер? – Леди Браунинг, более известная как писательница Дафна Дюморье, задала этот вопрос, имея в виду своего и Вивьен агента.

– Кажется, в этот раз он буквально сказал следующее: «Делай или умри». – Вивьен плюхнулась в одно из больших кресел у камина, который согревал галерею, а Пегги Гуггенхайм села в такое же кресло рядом. – И, как ты знаешь, он не из тех, кто говорит абстрактно.

Табита Найт бесшумно вошла в комнату с чайником на серебряном подносе и быстро оглядела грустные лица присутствующих. У нее были изысканные манеры, художественный вкус и некоторый интерес к книгам. Мать Табиты, отчаявшаяся из-за того, что ее дочь не интересуется ничем, кроме искусства, предложила ей работу продавца-консультанта в Лондоне, чтобы «выбить ерунду из головы». Табита, однако, чувствовала себя счастливее всего в одиночестве в галерее на втором этаже, где было выставлено несколько бесценных экспонатов из личной коллекции Пегги Гуггенхайм. Большую часть того вечера Табита размышляла о последней находке Гуггенхайм, которую на время предоставила магазину, – «Курящий парень» Люсьена Фрейда. Вивьен случайно услышала, как молодая женщина прокомментировала эффектность портрета из-за отсутствия контекста, и Гуггенхайм ответила, что частью зарождающегося гения Фрейда является то, как он отделил тело от души. Вивьен слушала с любопытством, потому что, когда она посмотрела на картину, все, что она увидела, – это плавающую голову.

– Поезжай в Италию, – сказала Гуггенхайм сидевшей рядом Вивьен, описывая круги в воздухе мундштуком. – Мой друг Дуглас Кертис едет туда, подальше от этого дурацкого маккартизма и «охоты на ведьм». У него контракт на режиссуру двух картин и незаконченный сценарий.

– Тогда они просто скажут, что я решила сбежать. – Именно так Вивьен всегда отзывалась о лондонских театральных критиках, вездесущих «они», о которых предупреждали ее наставница Дюморье и другие писатели.

– В Италию едут не для того, чтобы убежать от прошлого, а чтобы обрести его, – ответила Пегги, подмигнув. Гуггенхайм все делала с размахом – от костюмированных вечеринок и огромных абстрактных сережек до пожизненной вражды с теми, кто переходил ей дорогу.

«Может быть, секрет счастливой жизни в том, чтобы жить ее именно так?» – в отчаянии подумала Вивьен.

– Я напишу Дугласу, – продолжила Гуггенхайм. – Представь, что ты снимаешь что-то, чему не видно конца. Это все равно что попытаться нарисовать персики, глядя на тарелку с грушами.

Краем глаза Вивьен заметила, что Табита Найт, возясь с чайной сервировкой, прислушивается к их разговору.

– Она хочет посмотреть мою коллекцию, – шепнула Пегги, кивнув в сторону девушки. – Восемнадцать – идеальный возраст для посещения Италии: достаточный, чтобы ценить историю, и при этом самой не выглядеть как древний экспонат.

Вивьен уловила уныние в голосе Пегги из-за разговоров о возрасте. Они все были такими – самой Вивьен исполнилось тридцать пять, и она давно вступила в ряды старых дев.

– Таби уже бывала там, – ответила она, тоже понизив голос.

Пегги повернулась к Вивьен, позвякивая серьгами, и посмотрела на нее в замешательстве:

– Я думала, они нашли ее на Кипре.

Вивьен покачала головой.

– Это был лагерь для перемещенных лиц. Сначала они с братом были в детском концентрационном лагере в Югославии, а потом каким-то образом сбежали через Альпы в Италию, где их спрятал падре.

– Она тебе это рассказала?

– Нет, ее мать Фрэнсис. Таби никогда не говорит об этом. – Вивьен колебалась. Это было правдой: Табита упоминала лишь, что осиротела во время войны и была на попечении сэра Альфреда, пока Фрэнсис Найт и ее муж не предложили их с братом усыновить.

– После освобождения они с братом находились на судне с беженцами, направлявшемся из Италии в Палестину, когда британцы атаковали их недалеко от Хайфы. Молодые люди на борту пытались отбиться, но все были депортированы на Кипр. Именно тогда Красный Крест привез Табиту с братом сюда. – Вивьен снова сделала паузу. – Представь, каково это, оказаться в стране, которая на тебя напала. Целый фильм можно снять.

– Видишь? – спросила Гуггенхайм, многозначительно положив руку на предплечье Вивьен. – Ты уже на полпути к цели.

После вечеринки Вивьен поздно легла спать и оставалась в постели, стремясь избежать резкого дневного света и еще более резких рецензий. Она плохо переносила критику, особенно злобную, к тому же Дюморье и другие всегда призывали ее отступить. Однако даже на начальном этапе своей карьеры Вивьен чувствовала, что ей некуда идти.

Зазвонил телефон, и, все еще не открывая глаз, она протянула руку к медной трубке, покоящейся на мраморном основании. Телефон ей подарила на Рождество Пегги – она отказывалась от всего уродливого в доме и начала пускать к себе туристов, как в музей.

– Вивьен? – спросил молодой задыхающийся женский голос в трубке.

– Угу. – Вивьен зевнула. – Да, здравствуйте, кто это?

– Эйвери. – Пауза. – Сент-Винсент.

Вивьен села и прижала свободную руку к правому виску.

– Эйвери? Это действительно ты?

Последовала еще одна долгая пауза, и Вивьен услышала нервное постукивание ногтей по одной из покрытых лаком старинных поверхностей, которые она помнила слишком хорошо. Четырнадцать лет назад Вивьен обручилась с братом Эйвери Дэвидом, наследником графства Сент-Винсент, и они с нетерпением ожидали приказа об отправке на фронт. В начале 1942 года его батальон был отправлен в африканскую пустыню сражаться с немецко-итальянской коалицией. Оказавшись втянутым в злополучную битву при Газале, Дэвид был объявлен пропавшим без вести и считался погибшим, а его знатная семья перестала выходить на связь. До сих пор.

– Мама и папа не знают, что я звоню.

Мама и папа. Как это похоже на Эйвери. Вивьен быстро подсчитала и поняла, что «девочке» сейчас, должно быть, около двадцати пяти лет.

– Я хотела написать вам, но не знала и куда. Потом я увидела рекламу вашей пьесы. Режиссер-постановщик дал мне этот номер.

Вивьен вспомнила детскую склонность Эйвери Сент-Винсент к дедукции, стопки романов Агаты Кристи под ее lit à la duchesse[8], но ничего не сказала.

– Я полагаю, вы все еще сердитесь на нас.

У Вивьен начала раскалываться голова. Только что подвергшаяся нападкам со стороны ведущих лондонских театральных критиков, она была не в настроении разговаривать по телефону с младшей сестрой своего покойного жениха.

– Ну, по крайней мере, это вы обо мне помните.

Последовало молчание, затем снова нервное постукивание ногтями. Вивьен удивилась, что до сих пор не напугала Эйвери. Она задавалась вопросами, какой молодой женщиной выросла Эйвери и насколько она похожа на своего любимого брата.

– Просто, видите ли, мы получили письмо. После войны.

У Вивьен свело левую руку, которой она вцепилась в изящную медную ручку телефонной трубки.

– Письмо?

– Да. Дэвид был в списке пропавших без вести военнопленных. – Еще одна пауза. – Боюсь, что ни могилы, ни какой-либо другой информации нет.

– Он не погиб в Газале?

– Кажется, часть батальона попала в плен и была отправлена на юг Италии после падения Тобрука. Один из пленных упомянул Дэвида в протоколе допроса после войны. – Вивьен услышала, как она резко вздохнула. – Мы должны были сказать вам давным-давно. Но мы не знали, где вы.

– По вашей вине.

– Да, конечно. – Еще одна пауза. – Я знаю, что этого очень мало…

– Нет, это не так. Это лишь то немногое, что у меня могло остаться. И этого довольно много для меня.

Эйвери разрыдалась, и Вивьен почувствовала, как все напряжение многих недель, предшествовавших постановке, – вся эта работа, и все впустую – рассеивается перед лицом ее прошлого.

– Я все думала, что время поможет, – сказала молодая женщина между всхлипами.

– Как что-то может помочь? – Вивьен положила руку на живот, чувствуя, как у нее перехватывает дыхание от горькой правды.

– Папа много лет проработал в военном министерстве, пытаясь узнать больше.

– Полагаю, я должна быть благодарна за это.

Еще одна неловкая пауза.

– Вы можете простить нас?

– О, Эйвери, если вы еще что-нибудь помните обо мне…

После звонка Вивьен осталась в постели. Телефон молчал – женщины из магазина знали, что после такой публичной порки Вивьен нужно оставить в покое. Она продолжала размышлять о том, как кстати пришлись слова Пегги, сказанные прошлой ночью: «В Италию едут не для того, чтобы убежать от прошлого, а чтобы обрести его». Какая горькая ирония – думать о том, что сам Дэвид был там, живой, и ждал, когда она – да и кто угодно – найдет его.

Вивьен редко плакала, что было благословением при ее тяжелой профессии, но, к ее удивлению, долго сдерживаемые слезы теперь лились рекой. Сент-Винсенты, возможно, и подвели ее как семья, но она подвела себя вдвойне: она не отвергла официальное, а теперь безосновательное объяснение смерти Дэвида во время войны и не искала правды, и с тех пор по-настоящему не изменилась сама. Молодец, что еще скажешь. Вместо этого правда настигла ее, сделав прошлое еще более болезненным, – до сих пор Вивьен и представить себе не могла, что такое возможно. Она бы поступила совсем по-другому, если бы только знала.

После войны прошло десятилетие, и все, кто мог двигаться дальше, сделали это – гораздо успешнее, чем Вивьен. Все остальные сотрудницы книжного магазина целенаправленно шли вперед после вдовства, замужества и развода. К тому же на подходе были новые дети, к чему Вивьен относилась неоднозначно. Почему бы не принять настоящее, если нельзя исправить прошлое?

Конечно, Вивьен не сделала ни того ни другого, оставив свою жизнь в лучшем случае наполовину размеренной. Вместо этого она продолжала писать в атмосфере жестокости лондонского театрального мира, полного неписаных правил, свинцового неба и салата с ветчиной к чаю. Она оберегала свое сердце от многочисленных поклонников. Она держалась подальше от возможной боли. Но все это не отдавало должного памяти Дэвида. У него не было шанса избежать боли: ему не дали шанса снова окунуться в жизнь.

Вивьен, возможно, никогда не узнает, что случилось с Дэвидом, но одно она знала наверняка: он бы боролся за нее до самого конца. После стольких потерянных лет неожиданная новость от Эйвери давала ей шанс сделать то же самое для него.

В жизни никогда не знаешь, когда могут нагрянуть неожиданности, но даже писатель внутри Вивьен не мог себе такого представить.

Глава 2

Рим, Италия

1 февраля 1955 года

Когда Вивьен вышла из самолета в аэропорту Чампино на окраине Рима, она сразу почувствовала, что одета чересчур нарядно, и не только из-за весенней погоды. Пегги Гуггенхайм позвонила из Венеции и предложила костюмы для поездки Вивьен в Рим, но одежда для Пегги была формой художественного самовыражения: яркие узоры, причудливые украшения и свободный, удобный крой, замаскированный эффектными линиями. А Вивьен, окруженная на работе мужчинами, использовала моду, чтобы почувствовать себя более уверенной. Судя по переполненному терминалу аэропорта, самообладание было далеко не так важно для молодых и модных итальянок. Повсюду мелькали голые плечи и ноги, и первое, что Вивьен поклялась себе купить в Риме, – это облегающую футболку в американском стиле и платье на бретелях.

Выйдя на послеполуденное солнце, Вивьен заметила старый военный джип, который ей было велено отыскать. Водитель, приветливый мужчина со смуглой средиземноморской внешностью, улыбнулся очень по-американски и, выпрыгивая из машины, весело помахал рукой:

– Привет, Вивьен, верно?

Она кивнула и с радостью позволила ему забрать у нее два тяжелых чемодана, набитых ее любимыми книгами.

– Я Леви Бассано. Запрыгивайте.

Запустив двигатель, Леви кивнул на сумку-холодильник на заднем сиденье:

– Хотите кока-колы?

Вивьен улыбнулась:

– От старых привычек трудно избавиться?

Он улыбнулся в ответ:

– Особенно таким твердолобым американцам, как я.

Вивьен почувствовала облегчение, услышав его живую речь: в конце концов, он должен был стать ее партнером по написанию текстов. Леви также не проявлял никакой внешней бравады, с которой она часто сталкивалась в общении с мужчинами и которая оказывалась впоследствии чистым притворством. Во время своего пребывания в Италии Вивьен намеревалась решительно исправить свою личную жизнь, а также сценарий Дугласа Кертиса, но в случае с Леви она сразу поняла – как всегда можно понять обратное – романтики не будет.

– Вас зовут Бассано – это итальянское имя?

– И еврейское. Мои родители родились здесь.

– Значит, вы можете мне переводить.

– Что-то подсказывает мне, что вы быстро освоитесь. Говорят, что мой итальянский così così[9]. Вы впервые в Италии? – спросил он, не выпуская сигарету изо рта.

– Да, вообще я впервые уехала из Англии. А вы давно здесь?

– С войны.

– В самом деле? Вы выглядите таким молодым.

Он ухмыльнулся:

– Я соврал, чтобы попасть на фронт. Я встретил Кертиса на крейсере, направлявшемся в Салерно, – это был мой первый выезд из дома. Он был командиром нашего полевого фотоотряда. Мы снимали кадры для новостных роликов и прочего, двигаясь позади войск, – ну, большую часть времени. С тех пор Кертис присматривал за мной. – Он бросил на нее быстрый взгляд. – Вот так я и получил эту работу. Ведущего сценариста вызвала в суд КРНД – Комиссия по расследованию неамериканской деятельности, и Кертис каким-то образом узнал, что я следующий. Смешно сказать, но здесь я в большей безопасности.

– А я жалела себя, потому что моя пьеса провалилась.

– Кертису понравилось то, что он прочитал. «Эмпиреи». Он говорит, что вы мастер по части диалогов и концовок, и мы отчаянно ищем что-то подобное.

– Вы давно готовитесь к съемкам?

– С начала года. Мы с Кертисом прилетели вместе. Начнем только в апреле, хотя наша звезда, мисс Клаудия Джонс, уже здесь, на других съемках. Она будет рада увидеть женское лицо. На студии их не хватает, за исключением, как ни странно, монтажниц.

– Монтажеров?

– Угу. К тому же теперь вы должны знать, что все мы родственники друг другу.

– Одна большая счастливая семья.

Он рассмеялся:

– Я бы так не сказал.

Киностудия «Чинечитта» была построена в 1930-х годах бывшим фашистским правителем Бенито Муссолини под лозунгом «Кино – самое мощное оружие». Семьдесят три здания – павильоны, рестораны, офисы, бассейны – возвышались над лесом огромных пиний в нескольких минутах езды к югу от центра Рима.

Вивьен удивилась, увидев похожие на казарменные ворота, когда джипу помахали, чтобы он проезжал. На самом деле, вся окружающая архитектура была внушительно квадратной («Они называют ее рационалистической – забавное слово для кинобизнеса», – объяснил Леви), что, по мнению Вивьен, подходило для студийного комплекса, основанного Муссолини в пропагандистских целях. На первоначально розовых оштукатуренных стенах, которые со временем выцвели до неузнаваемого цвета, все еще виднелись отверстия от пуль, выпущенных сначала немцами, а затем союзниками. За десятилетие, прошедшее с окончания войны, Италия стала вторым по величине производителем фильмов в мире. «Чинечитта», со своими девятью павильонами и девяносто девятью акрами открытых площадок, выпускала в год более сотни фильмов и была центром этого киномира.

Леви заметил выражение лица Вивьен.

– Я знаю, это не очень роскошно. Они берегут все это для декораций Древнего Рима. – Затем он взглянул на ее туфли на высоком каблуке. – Нам еще далеко. Джип я взял напрокат, может быть, мы сможем найти вам велосипед?

– С удовольствием.

Он повел джип по узкой улочке, по обеим сторонам которой возвышались здания ржавого цвета.

– Это teatros, павильоны. Наш – пятый. Кертис встретил бы вас сам, но его жена приехала на день раньше.

– Надеюсь, я никому не помешала?

Леви снова ухмыльнулся:

– Не беспокойтесь об этом.

Дуглас Кертис ждал их в конце длинного коридора, держа в одной руке сценарий, а в другой – нераскуренную сигару. У него было приятное морщинистое лицо с обвисшими щеками, коротко подстриженные седые волосы и легкая щетина. Недавно Кертис заключил соглашение о совместном финансировании двух картин с крупнейшей продюсерской компанией Италии «Минотавр», которое предоставило ему значительные налоговые льготы, а также доступ к знаменитой киностудии «Чинечитта».

Пегги объяснила Вивьен, что Дуглас – редкий зверь в Голливуде: режиссер, владеющий собственной продюсерской компанией. После войны он многое оставил, кроме своей набожной жены-католички, которая отказывалась его отпускать. Сам Кертис не мог инициировать бракоразводный процесс в Калифорнии, если у него не было на то оснований, которых благочестивая Мэри Кейт также никогда бы ему не дала. Это сделало Кертиса еще большей аномалией в Голливуде: влиятельный человек, который не может развестись.

– Он доставил вас сюда целой и невредимой. – Кертис тепло улыбнулся, пожимая Вивьен руку.

– Это только начало, – ответила она с улыбкой. Сквозь длинное стеклянное окно кабинета она увидела женщину лет пятидесяти пяти, одиноко сидевшую за центральным столом с четками на шее.

– Познакомьтесь с Мэри Кейт. – Кертис жестом пригласил Вивьен пройти вперед, но ей было неловко так скоро знакомиться с семьей своего нового босса. Когда Кертис представил ее, женщина осталась сидеть, оценивая Вивьен опытным взглядом собственницы.

– Вчера поздно вечером Баумгартнера вызвали в суд. – Кертис бросил сценарий на массивный стол из красного дерева и раскурил сигару. – Мы вытащили тебя как раз вовремя, малыш.

Леви вздохнул:

– Это, должно быть, какая-то невероятная удача – соврать о своем возрасте, чтобы записаться в армию и все равно считаться предателем.

– Или записаться в армию на следующий день после Перл-Харбора, имея четверых маленьких детей. – Кертис постучал пальцем по тексту рядом с собой. – Бросить кого-то за решетку за то, что он был самим собой, – разве не против этого была затеяна вся эта чертова война?

Во время их поездки на джипе Леви был необычайно откровенен с Вивьен о своих политических переживаниях. В КРНД на него обратили внимание, когда узнали, что в детстве он бывал в «Киндерленде», летнем лагере для евреев, входящем в Международный орден трудящихся[10]. Правительство США только что закрыло и ликвидировало МОТ из-за обвинений в коммунизме; тем временем расследование комитета Палаты представителей по делам «детей в красных подгузниках»[11] распространилось на отдыхающих в лагере «Киндерленд» с родителями, придерживавшимися левых взглядов, среди которых были мистер и миссис Бассано. Переезд в Италию был попыткой Кертиса обезопасить их сына-сценариста.

Кертис попросил Леви отвезти Мэри Кейт на исповедь в собор Святого Петра, а сам решил показать Вивьен студию. Они вместе прогулялись по импровизированным улицам, которые казались невыносимо узкими из-за сорокафутовой[12] высоты павильона и толп людей, собравшихся на каждом углу. В театре Вивьен привыкла видеть, как актеры в перерывах между выступлениями густо накладывают грим, но здесь люди целый день ходили в костюмах, ожидая своего звездного часа на экране. Вид гладиаторов, ковбоев и клоунов, болтающих с танцовщицами, монахинями и рабынями, вызывал диссонанс, как и само расположение студии в пустынном пригороде. Проезжая через парадные ворота, Леви указал Вивьен на длинную очередь статистов, из которых итальянскую актрису Софи Лорен отобрали на неуказанную в титрах роль в фильме «Камо грядеши?». На заднем плане Кертис показал Вивьен декорации, оставшиеся от того блокбастера, а также гигантского троянского коня, которого собирают для нового фильма о Елене Прекрасной.

– Дебора Керр, Хамфри Богарт, Грегори Пек, Одри Хепберн, Ава Гарднер, Монтгомери Клифт, – все они снимались здесь в последнее время. Это самая большая студия в Европе.

– Леви предложил покататься здесь на велосипеде.

Кертис кивнул.

– Я уверен, что мы сможем раздобыть что-нибудь из реквизита. Итак, давайте дадим вам несколько дней, чтобы освоиться, и увидимся в понедельник бодрыми и с утра пораньше. Где-то в десять, – добавил он. – Нам особенно нужна помощь со сценами в полицейском участке. Мне нравится, как вы изображаете людей, ссорящихся на работе. Очень реалистично – как будто вы сами это пережили, – сказал он, подмигнув. – Я попрошу ассистентку принести вам копию сегодня попозже – сценарий меняется каждый час.

– Леви говорит, что у Кинга Видора те же проблемы с «Войной и миром».

Кертис вздохнул.

– Наш фильм – не «Война и мир».

– Вы задаете вопрос, который не так прост.

Вивьен пристально посмотрела на пожилого итальянца, сидевшего за столом. В подставке стоял национальный флажок, а под пресс-папье из муранского стекла было очень мало бумаг. Она записалась на прием к министру здравоохранения месяцем ранее, на той самой неделе, когда получила запоздалое известие о том, что Дэвид был депортирован из Северной Африки в Италию в качестве военнопленного.

– Я ценю вашу любезность. И конечно, я ценю ваше время. Но, конечно, вы понимаете мое желание узнать как можно больше о судьбе жениха и его пребывании здесь.

– Мы предоставили вашему правительству все, что у нас есть.

– Это было много лет назад. С тех пор все могло измениться.

– Вы не являетесь близкой родственницей.

– Мы должны были пожениться. Итальянцы с большим трепетом относятся к обрученным.

Чиновник улыбнулся ее настойчивости.

– Мы чтим статус брака, sì[13], но ваш случай не совсем такой, это не… – Он беспомощно развел руками: жест, который Вивьен уже не раз видела в первые дни своего пребывания в Риме. – Вы говорите, что он был схвачен в Африке…

– В Ливии, недалеко от порта Тобрук.

– Вместе с тридцатью тысячами других людей.

– Семье сказали, что он был депортирован на грузовом судне, направлявшемся в Италию.

Он пожал плечами.

– Как вы знаете, британцы разбомбили и эти корабли тоже.

Тогда Вивьен поняла – возможно, он все еще ненавидел ее страну, несмотря ни на что. Это было неуловимо, но многое объясняло. Когда в Риме они начали разговор о войне, Леви предупредил ее, что никогда нельзя сказать, кто был фашистом, кто помогал нацистам, а кто сопротивлялся и тем и другим.

– Во время войны мы поделились нашими данными с вашим отделом по делам жертв, – продолжил служащий. – Семьдесят пять тысяч военнопленных, половина из которых сбежала.

– И еще пять тысяч до сих пор числятся пропавшими без вести.

Он поднял ладони вверх, как будто физически отгораживаясь от ее просьбы. Вивьен не понимала его безразличия – она скорее думала, основываясь на опыте, что мужчины здесь сразу обратят на нее внимание.

– Мы все перевернули. Пятьдесят тысяч человек были отправлены в Германию. Попытайте счастья там.

– Я не понимаю. – Но она на самом деле понимала. Он хотел, чтобы о войне больше никогда не упоминали, что было странно, учитывая его звание и должность в архивах итальянской армии. Она могла только гадать о том, что он, возможно, пережил во время войны или позволил другим пережить, но это был самый большой урок, который он, по-видимому, извлек.

Глава 3

Мартовские иды 1955 года

Рим, Италия

Все в жизни зависит от темпа.

Ласситер уже пару раз замечал эту женщину, или ему казалось, что он ее заметил (может, он ее придумал?). Первый раз это было теплым февральским днем, когда он тайком уходил с закрытой встречи в «Чинечитта». Она выехала из-за угла студии на ярко-синем велосипеде, в плетеной корзине на руле лежала стопка бумаги, придавленная парой модных туфель на высоких каблуках. Ноги у нее были босые, и он сразу предположил, что это одна из сценаристок. Или – еще лучше – актриса, с волнистыми волосами цвета воронова крыла и изысканными манерами.

Второй раз это случилось на костюмированной вечеринке Пегги Гуггенхайм на Марди Гра несколько недель назад. Они оба были в костюмах, и это, должно быть, запутало его – в любом случае, к тому времени, как он хоть в чем-то разобрался, она уже ушла.

С тех пор он не видел ее в студии. Он, конечно, не ожидал встретить ее здесь, когда она в одиночестве бродила по Виа Сакра. Ему нравилось срезать путь через Форум, когда он возвращался домой от Аниты задолго до того, как начинали работать фотографы. На рассвете по всему дому хозяйничали кошки, и это заставляло его чувствовать себя совершенно диким. В свои пятьдесят с небольшим он все еще демонстрировал американский атлетизм своей ушедшей юности, прогуливаясь по sampietrini[14] послевоенных улиц Рима с проворством человека вдвое моложе себя.

Когда он увидел, что она стоит там в белой мужской рубашке, завязанной узлом, и яркой длинной юбке, меланхолично откусывая кусочек maritozzi[15], завернутой в пергаментную бумагу, он задумался, не пора ли что-нибудь сказать. В кино это был бы идеальный момент: девятнадцатая минута из девяноста и третья встреча главных героев.

Затем, как это часто бывает в кино, произошло следующее: она повернулась к синему велосипеду, прислоненному к двухтысячелетней треснувшей колонне, наконец заметила его и прошла мимо. Если она и узнала его, то не подала виду.

– Mi scusi…[16]

Услышав его слова, она резко обернулась, вытерла размазавшийся крем с уголков губ и изобразила улыбку, граничащую с ухмылкой.

– Не напрягайтесь. Я тоже иностранка.

От ее слов, произнесенных с безупречным британским акцентом, у него заломило затылок. Он прожил в Италии почти десять лет.

– Вообще-то я живу здесь.

– Я тоже.

– Я имею в виду, что живу много лет.

– Не думаю, что это делает кого-то итальянцем, не так ли?

Он понял, что она шутит над ним в своеобразной британской манере, которая всегда казалась ему утомительной, даже в такой красивой женщине, как она. Он также понял, что пощады от нее ждать не стоит.

– По-моему, мы оба были на вечеринке у Пегги.

Она бросила пустую обертку от булочки в корзину на руле велосипеда.

– Я не помню, чтобы мы были представлены друг другу.

Он протянул руку.

– Джон. Джон Ласситер. «Артемис Продакшнз».

Солнце медленно поднималось за его спиной, и она прикрыла глаза правой рукой, чтобы получше разглядеть его.

– Богиня-воительница, – вот и все, что она ответила.

– Среди прочего. – Он обогнал ее, затем жестом предложил идти, а сам по-джентльменски покатил велосипед. Заметив сценарий в корзинке рядом со скомканной оберткой от булочки, он попробовал еще раз: – Вы ведь из студии Teatro 5, верно? Снимаетесь в…

– Не «в». – Похоже, ее позабавила его реакция. – Я дорабатываю сценарий «Когда ничего не останется».

– Я слышал, что он сырой и неровный.

– Он такой же сырой, как и обертка от моей булочки со сливками. – Она криво усмехнулась. – По крайней мере, я ценю вашу прямоту.

Слова «по крайней мере» не ускользнули от него. Ему оставалось пройти всего несколько метров по Виа Сакра.

– Вы часто здесь гуляете?

Она покачала головой.

– Только для вдохновения и, конечно, чтобы почувствовать историю. Как вы знаете, сегодня мартовские иды.

Он не знал. Несмотря на все утренние прогулки, Ласситер не подозревал, что они стоят на том самом месте, где умер Юлий Цезарь, заколотый собственными сенаторами. У продюсера были огромные пробелы в образовании, которые он всю жизнь скрывал практически любыми способами, за исключением книг.

– Точно, – вот и все, что он сказал.

Когда они повернули на проспект Виа-дей-Фори-Империали, запруженный визжащими машинами, она потянулась к ручкам велосипеда. Он задел ее крепкой загорелой рукой и был рад, что она не отстранилась так быстро, как могла бы.

– Что ж, увидимся в студии, мистер Артемис.

– Ласситер. – Ему было неловко поправлять ее. Но она только улыбнулась, и он понял, что она снова дразнит его. – А как зовут вас?

– Лоури. Вивьен. – Она села на велосипед и умчалась, но он заметил, что она оглянулась на повороте. В конце концов, у него все получилось.

– Вивьен, per l’amor, ради бога, мы не можем начинать сцену в спальне.

Вивьен бросила карандаш и отодвинула стул от стола в знак протеста. Съемочная группа проводила экстренное совещание из-за плачевного состояния сценария новой постановки Дугласа Кертиса «Когда ничего не останется». Это была мелодрама в стиле Дугласа Сирка, фильм об итальянском полицейском, который влюбляется в знаменитую американскую певицу, находящуюся под его защитой во время гастролей.

Обычно они встречались в «Чинечитта», но Кертис часто работал в своем отеле. Поэтому сейчас двенадцать человек – «враждующие апостолы», как он в шутку их окрестил, – спорили, рассевшись за большим столом, покрытым белой скатертью, в обеденном зале гранд-отеля «Флора».

Отель располагался на Виа Витторио-Венето, главной артерии римской жизни, которая пульсировала двадцать четыре часа в сутки, а ее левый и правый «берега» были расцвечены кафе, ресторанами и кабаре. В древности на этой улице располагались увеселительные виллы Цезаря и Катулла, а во время войны – оккупационный штаб немецких войск. Сегодня этот район мог бы стать гостеприимным местом для любителей кино, но не так давно режиссера Лукино Висконти по прозвищу Красный граф посадили в тюрьму и избивали по три раза в день. Распродавая семейные реликвии для финансирования деятельности Сопротивления, он чудом избежал казни, благодаря высадке союзников, которые затем поручили Висконти снять на видео казнь того самого человека, который сам отдавал приказы о пытках и смерти.

Рим представлял своего рода замкнутый круг истории, повторяющийся снова и снова. Богатство переходит в нищету и снова в богатство. Все, что могло случиться, уже случилось здесь. Так почему бы тогда не забыть обо всем этом и не сосредоточиться на dolce vita?[17]

Отказавшись от вина санджовезе, которое в изобилии разливалось мужчинами, Вивьен пила свой второй кофе за день. Это никак не улучшало ее настроения. Здесь было так много творческих ограничений, к которым она не привыкла и о которых ее не предупреждали. Вивьен всегда ценила, когда ее предупреждают.

– И, – продолжил Дуглас Кертис, – наших главных героев совершенно определенно нельзя показывать вместе в постели, даже полностью одетыми.

– Кого это может оскорбить?

– Богобоязненную американскую публику.

– Но прошлой весной «Три монеты в фонтане» были выпущены с точно таким же кадром, – настаивала Вивьен.

– Кадр обрывается, перед тем, как что-то происходит, – напомнил ей Кертис.

– Очень похоже на вашу личную жизнь, – заметил один из ассистентов режиссера.

Всегда отличавшийся веселым нравом, Кертис состроил игривую гримасу, когда мужчины вокруг него рассмеялись, а затем повернулся к Вивьен:

– Виви, ты не хуже меня знаешь, что это никогда не пройдет мимо церкви.

Теперь настала очередь Вивьен состроить гримасу:

– Тогда зачем я здесь? Пусть церковь переписывает это. – Она оттолкнула сценарий, словно испытывая отвращение.

– Вивьен, милая, я серьезно. – Кертис начал барабанить указательным пальцем правой руки по своему экземпляру сценария. – Кардинал Маркетти грозится посетить съемки.

Мужчины на студии часто упоминали кардинала так, словно он был могущественен, как Бог. Вивьен это не испугало, но заинтриговало. Ассистентки дали Маркетти прозвище bestiaccia, что означает «монстр». Ватикан прислал кардинала, когда узнал от своих шпионов о каких-то сомнительных материалах. Это была неформальная сеть людей на всех уровнях студии, которые упорно сохраняли свои рабочие места после падения фашизма.

Вивьен узнала, что итальянские мужчины упрямы во многих отношениях. Они показали себя особенно непреклонными, если отвергать их знаки внимания. В Англии простое язвительное замечание могло навсегда поставить мужчину на место. В Италии все было не так. Здесь мужчины практически наслаждались отказом.

– Так пусть кардинал приходит.

Кертис раздраженно развел руками и всех отпустил. Когда Вивьен вышла из обеденного зала, Леви Бассано бросился к ней. Вместе они прошли мимо бара, где Федерико Феллини проводил столько встреч, что персонал отеля называл его ufficio[18], затем пересекли вестибюль, который был почти пуст, так как вся страна спала.

– Мы спорим об этом уже несколько дней, – сказала она со вздохом.

– Ты с этим споришь, – поддразнил ее Леви.

– О да, я знаю, это из-за моего характера.

– Кертису нравится ставить людей в дурацкое положение, но в глубине души он знает, что ты права.

Вивьен бросила на Леви благодарный взгляд. Они тесно сотрудничали в «Чинечитта» уже два месяца. За это время Леви ни разу не заигрывал с Вивьен, вместо этого проявляя великодушие и дружелюбие. Она сочла такое поведение одновременно освежающим и удивительным, учитывая, что Леви был всего на несколько лет моложе нее и казался таким же раскованным и свободным.

Подойдя к вращающимся золотым дверям знаменитого гранд-отеля, Леви склонил голову набок, любуясь видом на парк Боргезе.

– Что ты знаешь о scolaretta? – спросил он.

Вивьен рассеянно хмыкнула, заметив знакомого мужчину в темных очках на круглом диванчике в центре вестибюля. Маленькая девочка послушно стояла перед ним, пока он поправлял ее косичку.

– Это было ее подпольное имя – школьница-убийца. Она застрелила командира СС прямо за этими дверями. – Леви указал сквозь стекло. – На этом самом месте.

Вивьен наконец вспомнила мужчину и с удивлением повернулась к Леви.

– Во время войны весь этот отель принадлежал немецкому командованию, – продолжил он. – На третьем этаже пытали партизан. Они даже взорвали вестибюль самодельными бомбами. – Леви уставился на тротуар за окном. – Ты бы никогда не догадалась об этом, не так ли? – добавил он почти шепотом.

Действительно, от немцев, которые когда-то жили здесь и вершили суд, не осталось и следа, равно как и от многих зверств, содеянных при их правлении. Вивьен задавалась вопросом, чего стоило гражданам бывших оккупированных стран не вспоминать об этом.

– Вообще-то, мне нужно кое с кем поговорить, – ответила она ему. – Увидимся завтра?

Согласно кивнув, Леви прошел через вращающиеся двери, а Вивьен повернулась к Джону Ласситеру и маленькой девочке. Вивьен не думала о нем со времени встречи на Форуме. Она вспомнила, что тогда ей понравился его явный интерес к ней, но теперь она не удивилась, узнав, что, как и у большинства мужчин старше определенного возраста в Италии, у него есть жена и ребенок.

– Мисс Лоури, мы снова встретились. – Он поднял солнечные очки на лоб, затем встал, возвышаясь над маленькой девочкой, топтавшейся рядом с ним. У нее были светлые волосы и зеленые глаза, характерные для северных районов Италии. А его песочный оттенок кожи оттенял темно-медный цвет коротко подстриженной бороды и усов.

– Это моя дочь, Маргарита Ласситер. Маргарита Пачелли-Ласситер.

Вивьен узнала фамилию одной из самых знаменитых актрис итальянского кинематографа, главной героини фильма, съемки которого проходили в соседнем павильоне.

– Дочь Аниты Пачелли?

Девочка посмотрела на отца, словно ожидая сигнала, затем шагнула вперед и присела в легком реверансе. Вивьен не могла не быть очарована – совсем малышка, Маргарита уже обладала уравновешенностью и неземной красотой своей знаменитой матери.

– Я большая поклонница фильмов твоей мамы. – Вивьен улыбнулась и стала ждать. Она не всегда чувствовала себя естественно в обществе самых маленьких. Одним из аспектов итальянской культуры, к которому ей сильнее всего приходилось приспосабливаться, было снисходительное отношение к ребенку. Bambini[19] были повсюду: они доминировали на поздних ужинах в trattorie[20], кричали на бортиках фонтанов, носились по садам виллы Боргезе в маленьких зеленых машинках.

Девочка улыбнулась, но снова ничего не сказала. Вивьен показалось, что она застенчива до пугливости. Вивьен часто производила такое впечатление на детей. Они как будто чувствовали ее незаинтересованность. Их реакция только усиливала ее неестественность в общении с ними, и это усугубляло ситуацию. Вивьен привыкла располагать к себе людей, когда старалась.

Девочка замолчала, и Ласситер притянул ее к себе.

– Сегодня мы вместе, не так ли, passerotta? – Он оглянулся на Вивьен и перевел: – Мой маленький воробышек. – Под его уверенной внешностью она разглядела мальчишеское и, несомненно, подкупающее желание угодить.

– Тогда я, пожалуй, пойду. – Вивьен заметила, как по его красивому лицу пробежала тень разочарования. Тем не менее дочь явно обожала его, и ей показалось неправильным вторгаться в их совместное времяпрепровождение. – Рада познакомиться с тобой, Маргарита.

Несмотря на всю поспешность, Вивьен не могла знать, что эта встреча прошла в значительной степени по плану, как будто была написана, отрепетирована и поставлена самим Ласситером.

Глава 4

Гранд-отель «Флора»

Виа Венето, Рим

19:55, 13 ноября 1943 года

SCOLARETTA

Она делает глубокий вдох и спускает курок.

Золотые двери вращаются за спиной оберфюрера, как пустые патроны в барабане, – щелк, щелк, щелк. Стоя на тротуаре, он смотрит на часы, затем переводит взгляд через проспект прямо на нее. Словно услышал ее дыхание.

Они пристально глядят друг на друга. Он инстинктивно прижимает атташе-кейс к груди – ее мишени. Она думает, что он уже бывал в такой ситуации раньше, и поднимает руку, чтобы прицелиться в голову. Она должна пристрелить его быстро, одним выстрелом.

Он открывает рот, чтобы закричать, она закрывает один глаз, чтобы прицелиться. Нажав на спусковой крючок, она сразу отворачивает голову. Ей не нужно смотреть. Звука достаточно.

Она прячет все еще дымящуюся, все еще заряженную «беретту» в сумочку, затем проскальзывает в парк через Порта Пинчиана, древние ворота, которые охраняли Рим на протяжении четырнадцати столетий. Она слегка покачивает бедрами при ходьбе, тихо напевая, в точности так, как велел ей Нино, и начинает подниматься по склону. Ровно через две минуты она достигнет «Тополино».

На ходу она молится. Нино больше не молится, не желает слышать ни слова о Боге. Он бы посмеялся над ней, если бы узнал, а сестра Юстина в монастыре не похвалила бы ее: что ни говори, а это убийство. Но, как ни странно, она, та, кого стали называть школьницей-убийцей, так себя не чувствует. Сегодняшнее убийство соответствует правилам нового мира, в котором она вынуждена жить, такого же строгого и карающего, как монастырь. Она пестует свою собственную веру, как ее понимает. Веру в свои действия и действия своих товарищей по Сопротивлению – веру в необходимость того, что она делает. И все же она оставляет место для Бога и молится о его помощи и наставлениях.

Все эти мысли сопровождают ее быстрый, но уверенный шаг в гору, такой ритмичный, что она почти забывает обо всем.

– Фройляйн.

Она замирает на секунду, стараясь не сутулиться, стараясь не оглядываться слишком быстро.

Немецкий офицер, стоящий рядом, молод, как и она, но не слишком, чтобы убивать, думает она про себя. Он светит фонариком ей в лицо правой рукой, одновременно делая жест левой. Она лезет в карман своего пальто и достает документы, удостоверяющие личность.

– Скоро комендантский час. – Пока он просматривает документы, она чувствует, что он тоже оценивает ее, обращает внимание на свежую помаду, тщательно уложенные волосы.

– Да, господин офицер. Да, я знаю. – Она кивает на поддельный пропуск, который тоже у него в руках, – единственный листок бумаги, позволяющий ей свободно передвигаться по своему городу. Его тайно доставил Нино дипломат, скрывавшийся в соборе Святого Петра и имевший доступ к печатному станку. Добрый, высокопоставленный американец, с которым Нино много лет назад учился в Сорбонне, когда они еще были свободны.

– Куда вы направляетесь?

– В кафе. Мой жених скоро заканчивает там работу. Мы всегда возвращаемся домой вместе.

В некотором смысле это правда. Серджо – коллега по ГПД и официант в «Казина дель Лаго». Он притворяется ее женихом – он хотел бы быть ее женихом, – но он всего лишь прикрытие. Квартира его семьи находится у подножия Испанской лестницы. Если ситуация станет слишком рискованной, она отправится туда вместо кафе.

Однако солдата, похоже, не интересует ее личная жизнь. Теперь она видит, что он совсем ребенок, ему едва исполнилось семнадцать. Неудивительно.

– На другой стороне улицы, в отеле «Флора», произошла стрельба. Преступники убили нашего командира. – Она широко раскрывает глаза, изображая удивление. – Вы ничего не слышали?

Но она все-таки слышала. Она никогда не забудет этот звук. Щелчок золотых дверей, выстрел из револьвера, удар о стену отеля. Звук был настолько коротким, насколько это возможно, и означал конец целой жизни. Никакого шанса на искупление – и безгрешная жизнь в дальнейшем.

– Я действительно слышала… что-то… я не знаю…

– Вы же знаете, что мы очень щедро вознаградим вас за любую информацию.

Секунду они смотрят друг на друга, как двое детей в игре «Гляделки», притворяясь, что верят в ее правила, в ее ложную опасность.

Наконец он возвращает ей бумаги, опускает фонарик и приподнимает фуражку. Она кивает, поворачивается и продолжает подниматься по склону, все еще чувствуя на себе его взгляд.

Слава богу, пока она свободна.

Глава 5

Киностудия «Чинечитта»

Апрель 1955 года

– Он больше не с Анитой.

После их встречи в холле гранд-отеля «Флора» Вивьен расспрашивала окружающих о Джоне Ласситере. Это было не в ее духе – интересоваться мужчинами – обычно они сами начинали рекламную кампанию сразу после знакомства: «Вот мои конюшни; жду подходящую женщину; ситуация временная». Вивьен казалось, что она уже все это слышала. Но Ласситер был другим. Для такого дерзкого и уверенного в себе человека он старался не так сильно, как она привыкла.

Сначала Вивьен предположила, что он не пытался, поскольку все еще был с Анитой Пачелли. Пачелли казалась такой неукротимой силой в итальянском кинематографе, что, влюбись вы в ее мужчину, могли бы стать самой ненавистной женщиной в стране. Ее имя при рождении неизвестно, а ее происхождение в лучшем случае туманно – ходили слухи о тунисских или ливийских корнях, семье, разлученной войной, крайней бедности в юности. Прежде всего, она была любимицей Ватикана: светловолосая красавица, которая забрала Маргариту, маленького ребенка, пострадавшего от войны, прямо из монастырского приюта. Но только после того, как Анита вышла замуж за эмигранта Джона Ласситера, усыновление, согласно итальянским законам, стало законным и завершенным.

Итальянское семейное законодательство представляло собой непроходимые дебри в попытке удержать родителей и детей вместе, а женщин – дома путем принудительного заключения брака и незаконности развода. Женщина, забеременевшая не от своего мужа, может обнаружить, что ее имя вообще отсутствует в свидетельстве о рождении, что ее законный муж имеет все права опеки над своим небиологическим ребенком, и только следующий на очереди – биологический отец.

– Но это абсурд, – заметила Вивьен Клаудии Джонс, звезде фильма «Когда не останется ничего», которая рассказывала ей о Джоне Ласситере.

Вивьен стала регулярно проводить время в гримерке Клаудии, а не в комнате сценаристов, где стены с большими окнами часто привлекали к ней похотливые взгляды прохожих мужского пола. Эти итальянские мужчины – плотники, разнорабочие, грузчики – излучали странную первобытную силу, несмотря на то, что были ниже Вивьен, которая на каблуках приближалась к шести футам[21] и часто носила их именно по этой причине. Хотя ей и не грозила опасность поддаться, она не могла сравниться с этими мужчинами в настойчивости.

Клаудия пожала плечами.

– Ватикан пытался провернуть этот трюк с Ингрид Бергман несколько лет назад, помнишь? Она просто проигнорировала их.

– Она мне всегда нравилась.

Клаудия одарила Вивьен своей всемирно известной улыбкой.

– Что тебе так нравится в Ласситере?

Вивьен приподняла бровь и ахнула.

На протяжении всего сеанса сплетен Вивьен полулежала на маленькой раскладушке в гримерке Клаудии, положив босые ноги на комод, а Клаудия сидела с другой стороны от нее. Женщины курили одну сигарету на двоих, которую им удалось найти, несмотря на пункт в контракте Клаудии, запрещающий любое поведение – на съемочной площадке или вне ее, – которое могло негативно сказаться на репутации студии. Этот пункт о «морали» был согласован после инцидента, который был связан не с курением, а с чем-то настолько беспрецедентным, что юристы студии сформулировали пункт в контракте в столь же беспрецедентных и непристойных выражениях.

– Он был с их приемной дочерью Маргаритой, когда я на него наткнулась. – Вивьен глубоко затянулась, прежде чем вернуть сигарету Клаудии. – Они так и не развелись?

– Нет, она любимица кардиналов. Даже кардинал Маркетти не смог добиться от Святого Престола аннулирования ее брака. Она ужасно набожна. К тому же разводов здесь не существует, так что они в ловушке, как и миллионы других итальянцев.

– Но, конечно, все в Риме знают, что они живут порознь.

– Ласситер – умница.

Что-то в голосе Клаудии заинтересовало Вивьен.

– Значит, это не слухи? О, расскажи же.

Кинозвезда сама глубоко затянулась сигаретой, прежде чем ответить.

– Он очень настойчив. И хорош собой.

– Но?

– Но, наверное, я просто устала от мужчин.

Раздался стук в дверь, и, прежде чем Клаудия успела ответить, в комнату просунула голову ассистентка.

– Мистер Кертис хочет, чтобы вы ознакомились с изменениями. – Она передала Клаудии наспех собранную пачку бумаг через дверной проем и убежала, не сказав больше ни слова.

– Они загоняют этих девушек до смерти. – Клаудия начала перелистывать новые страницы сценария. – Готова поспорить, что в этом виновата ты, – добавила она, быстро улыбнувшись Вивьен. Это было еще одно качество, которое ей нравилось в Клаудии: она никогда не нервничала.

– Вчера вечером я увлеклась и решила придать твоему персонажу немного мотивации.

– Зачем начинать сейчас, Виви? – запрокинув голову, Клаудия издала свой знаменитый эффектный смешок. Она была первой, кто стал называть ее «Виви» на латинский манер. Из всех иностранцев в студии Клаудия была больше всех влюблена в Рим. Она практиковалась в итальянском гораздо тщательнее, чем учила роли. Дойдя до последней страницы, актриса как-то странно нахмурилась. – Они теперь вместе на следующее утро?

Вивьен кивнула.

– Цензоры на родине никогда это не пропустят.

– Пока мы болтаем, в Гонконге идут съемки фильма «Любовь – самая великолепная вещь на свете»: белый мужчина и китаянка. Женщина-врач, ни больше ни меньше.

– В соответствии с законом никакого секса – никаких отношений – между белыми и черными. Девушки-гейши не в счет.

– Что ж, это придется изменить.

– Виви, даже ты не сможешь заставить Голливуд измениться. – Отбросив сценарий в сторону, она схватила кисточку с соседнего гримерного столика. – Вот, помоги мне убрать потеки от дождя. Я слышала, bestiaccia наконец-то удостоит нас сегодня визитом.

Вивьен встала позади Клаудии и принялась расчесывать ее волосы, которые тем утром больше часа приглаживали и выпрямляли горячей металлической расческой в кресле визажиста.

– Ты единственная.

– Что – единственная?

– Единственная, кто никогда не спрашивает о моих волосах.

Вивьен игриво постучала расческой по затылку Клаудии.

– Это наименее интересная черта в тебе, которая не имеет значения.

Клаудия обернулась, посмотрела на нее и подмигнула.

– Может быть, мы обе ушли из дома по одной и той же причине. Чтобы быть менее интересными. – Она быстро потянулась к руке Вивьен, которая держала щетку. – Мой глупый язык. У тебя была гораздо более веская причина.

Вивьен продолжала молча расчесывать волосы подруги.

– Есть какие-нибудь новости?

– Ни единой. Похоже, агентства знают о Дэвиде не больше, чем мне рассказали. В лучшем случае они считают меня занудой – настоящей мисс Хэвишем. – Вивьен перестала расчесывать волосы. – Полагаю, с моей стороны это действительно выглядит довольно отвратительно.

– Отвратительно хотеть знать, как умер человек, которого ты любила, и где именно? Вряд ли. Кроме того, это привело тебя в Италию. К лучшим из людей.

– Неужели люди здесь действительно лучше?

Клаудия пожала плечами.

– По крайней мере, здесь нет белых табличек и черных стрелок повсюду. В любом случае я стараюсь не вешать ярлыки на людей. – Она похлопала Вивьен по плечу и улыбнулась их отражению в зеркале. – В конце концов, кто я такая, чтобы судить?

В прошлом у Клаудии было два неудачных брака, а также ходили слухи почти обо всем остальном, что могло разрушить карьеру любого, кому было не все равно. Клаудии, однако, было все равно. Такое двойственное отношение к собственной карьере сделало ее более привлекательной для обозревателей светской хроники и, как следствие, более понятной для аудитории.

И все же Вивьен не могла не удивляться уверенности Клаудии в том, что мир стремится разрушить ее. Она достигла вершин славы и богатства в стране, где некоторые штаты не допускали ее даже в кинотеатры, где показывали фильмы с ее участием. Она всю свою жизнь боролась с расизмом Голливуда и американского общества, превращая организованную правительством «охоту на ведьм» лишь в последнюю форму преследования. Потребовалось совсем немного, чтобы КРНД заинтересовалась Клаудией Джонс: всего лишь недолгое знакомство с преподавателем актерского мастерства в Нью-Йорке, который в итоге оказался в черном списке: «Достаточно опасна, чтобы за мной следили, но не арестовывали», – так она описала свою ситуацию Вивьен.

Клаудия уехала в Европу, где международное сотрудничество было на подъеме. Италия и Франция даже заключили соглашение о совместном создании фильмов, что свидетельствует о том, насколько серьезно обе страны относились к кинематографу. Тем временем Дуглас Кертис, Орсон Уэллс, Уильям Уайлер и несколько других американских режиссеров, придерживающихся левоцентристских взглядов, начали переносить съемки в Италию, чтобы воспользоваться более низкими производственными издержками, благоприятным обменным курсом и разморозкой своих военных долларов. Самой популярной студией во всей Италии была «Чинечитта», настоящая «фабрика грез».

По иронии судьбы, персонал «Чинечитта» для этих голливудских «беглых постановок» был привлечен из бывших подразделений времен фашизма. После казни Муссолини и отмены монархии страна перешла к демократии только для того, чтобы стать домом крупнейшей коммунистической партии в Европе. В 1948 году на четыре месяца итальянские коммунисты временно объединились с Социалистической партией, чтобы сформировать Народно-демократический фронт. Объединение таких разнородных игроков в попытке победить на следующих выборах только посеяло еще большую неразбериху и страх. В результате Москва выступила в поддержку левоцентристского Народно-демократического фронта, в то время как ЦРУ поддерживало правоцентристскую Христианско-демократическую партию, пока она не победила на всеобщих выборах в 1948 году. Христианские демократы, прочно утвердившиеся у власти в Италии, недавно начали законодательно регулировать поведение общественности, что позволило правительству подвергать цензуре все, что оно сочтет аморальным или левацким, и заставило маятник власти качнуться вправо.

И никто в Италии сейчас не наслаждался этой властью больше, чем сам кардинал Марко Маркетти.

Глава 6

Киностудия «Чинечитта»

Апрель 1955 года

В тот день кардинал вошел в студию Teatro 5 в сопровождении одного из многочисленных ассистентов Кертиса и очень молодого, красивого священника. Помимо царственного обращения с детьми, еще одним аспектом повседневной жизни итальянцев, который застал Вивьен врасплох, было постоянное присутствие священнослужителей. Они были повсюду: прогуливались по улицам с аппетитными фоккачой или джелатто в рожках, их черные плащи шуршали по булыжной мостовой. Их худощавые смуглые лица и удивительная молодость придавали им солидность и – как подозревала Вивьен – притягательность запретного для некоторых женщин. Это было поразительно – смешение священного с чувственным, старого с новым, и для Вивьен оно во многом определяло привлекательность Италии.

Кардинал Маркетти был немолод. На самом деле, он уже давно оставил позади очевидные радости юности. Но он был высок и представителен, с темными, глубокими складками на лице, обрамленными копной седых волос, которые не скрывала красная шапочка. Сопровождаемый священником и помощником Кертиса, кардинал пересек площадку, где съемочная группа почтительно отступила в сторону, и каждый из них снял свою шляпу, когда Маркетти проходил мимо. Вивьен, окруженная знаменитостями на работе, считала эту социальную силу самой влиятельной. По крайней мере, в Италии кардинал Марко Маркетти был звездой.

– Подойдите, – сказал он с улыбкой, указывая на Вивьен.

Она держалась отстраненно, выставив перед собой сценарий, как бы защищаясь. Теперь она неохотно вышла из тени, когда Леви забрал бумаги из ее рук. Кардинал Маркетти взял ее за руку, словно отец, обнимающий ребенка. Она внутренне напряглась от такой фамильярности, затем увидела, как в его глазах вспыхнул огонек, когда он крепко сжал ее руки своими: был это вызов или упрек?

– Синьор Кертис сказал мне, что вы недавно здесь, в Риме, и в нашей прекрасной «Чинечитта», не так ли? – Он сделал легкий, незаметный жест в сторону своего молодого спутника-священника, и перед ним быстро появилось режиссерское кресло. Усаживаясь, кардинал не спеша расправил свою красную сутану, прежде чем снова повернуться к Вивьен. – Английская роза, да? И, как я понимаю, еще и писательница.

Вивьен никогда еще не была так уверена в том, что разговор пойдет не о ней.

– Так говорят. И все же, – Вивьен заметила, как священник и ассистент режиссера незаметно отошли от своих привычных позиций по обе стороны от кардинала, – я не уверен, что это так уж подходит для такой женщины, как вы. На странице сорок, per esempio…[22]

Это была одна из новых страниц, которую Клаудии Джонс только что вручили в ее гримерной. Вивьен напечатала ее в студии накануне поздно вечером и отдала одному из ассистентов Кертиса для копирования и перевода. За прошедшие двенадцать часов сценарий каким-то образом попал в руки Ватикана. Вивьен не удивилась. Церковь обладала огромным влиянием на итальянскую киноиндустрию в целом, а также имела своих шпионов, оставшихся со времен бывшего фашистского режима.

– Да, ваше преосвященство?

Он жестом пригласил ее сесть рядом с собой, и Вивьен поняла, что должна подчиниться. Она чувствовала на себе взгляды всей мужской команды, как будто они наблюдали за агнцем, которого ведут на заклание. Это еще больше укрепило ее решимость.

– Вы понимаете, о чем я, хм? Вы не будете, как бы это сказать, играть со мной в игры? – Он издал тихий цокающий звук, в то время как ассистент режиссера за его спиной отчаянно замахал на нее руками.

Вивьен точно знала, что имел в виду кардинал Маркетти. Это снова была печально известная сцена в спальне, где героиня Клаудии томно лежит под смятым одеялом, довольная и умиротворенная, в то время как ее любовник, итальянский полицейский, поспешно одевается. Целый час на съемочной площадке в то утро был потерян из-за обсуждения того, как низко может опускаться одеяло на груди мисс Джонс, не нарушая нравственности двух разных наций. Вся сцена длилась всего три минуты из ста пятидесяти, но команда Кертиса, казалось, потратила на ее защиту большую часть своего рабочего времени.

– Насколько я понимаю, у вас нет детей. Как печально. У нас часто матери входят в комиссию по цензуре именно по этой причине. Это требует определенной, как вы говорите, деликатности…

Вивьен видела, как ассистент режиссера в отчаянии повторяет одними губами «Ренцо Ренци». Известный режиссер недавно был заключен в тюрьму за сценарий о вторжении в Грецию, в котором итальянские солдаты пренебрегали своими обязанностями по отношению к женщинам. Буквально месяц назад группа сценаристов и режиссеров подготовила обращение с требованием к правительству ослабить такую чрезмерную государственную цензуру.

– Деликатность чаще всего означает обратное, – возразила Вивьен.

Кардинал удивленно приподнял бровь, глядя на нее.

– Что это значит?

– Это значит понимание сложности человеческого поведения и эмоций – то, что, надо полагать, гораздо меньше волнует цензоров.

Священник, стоявший позади кардинала Маркетти, выступил вперед со словами:

– Что мисс Лоури имеет в виду…

Кардинала, однако, позабавило ее объяснение, и он прервал священника небрежным взмахом руки.

– Мне говорили, что британцы имеют в виду не то, что говорят.

Вивьен улыбнулась.

– Нет, мы действительно так думаем, когда говорим это. Просто мы нечасто это повторяем.

Кардинал Маркетти рассмеялся глубоким гортанным смехом, и Вивьен почувствовала, как мужчины вокруг них начали расслабляться.

– Как очаровательно. И все же, предположить, что полицейский может опоздать на работу из-за таких интимных дел…

Вивьен быстро привыкла к манере кардинала не заканчивать предложения, чтобы призвать других присоединиться к своей точке зрения.

– Церковь обеспокоена его опозданием? – наивно спросила она.

Кардинал Маркетти пожал плечами.

– У нас в Италии это больной вопрос, это олицетворение лени и, как вы говорите, некомпетентности?

– Я могу легко это исправить в сценарии, ваше высокопреосвященство.

– Вы считаете, что моя тревога чрезмерна?

– Я думаю, это предрассудки.

Прямота ее слов застала его врасплох.

– Нет, нет. Как по-американски. – Он вздохнул. – В конце концов, мы все дети Божьи.

Вивьен хотелось бы, чтобы это чувство со стороны кардинала было искренним, но все в нем казалось таким же благопристойным и запутанным, как и его одеяние. Вивьен подозревала, что ему плевать на то, что Клаудия Джонс была в постели с белым полицейским, а на самом деле куда больше он заботился о репутации сильного итальянского правительства.

– Значит, у нас все-таки схожие чувства, – был ее простой ответ, и он снова потянулся вперед, чтобы погладить ее по руке.

– Очаровательно, очаровательно. – Он сделал последнее незаметное движение в сторону и встал как раз в тот момент, когда от него отодвинули режиссерское кресло. – Моя дорогая, я уверен, что в Италии станет только лучше от вашего присутствия.

Кардинал медленно прошелся по съемочной площадке в сопровождении молодого священника, в то время как ассистент режиссера с пепельно-серым лицом поспешил прочь, вероятно, чтобы доложить своему начальству. Вивьен почувствовала, как кто-то дружески похлопал ее по плечу.

– Никто не может обвинить тебя в подхалимстве. – Леви Бассано ухмыльнулся, возвращая ей сценарий.

– Кардинал, похоже, не возражал.

– Не пойми меня неправильно. Я думаю, ему это понравилось. Может быть, даже слишком.

Она понимающе улыбнулась ему в ответ.

– Мой злой гений.

– Он мог бы прекратить все это одним движением пальца. – Леви указал на убогие неаполитанские апартаменты, которые раскинулись в Teatro 5.

Хотя Вивьен слышала о подобной цензуре, лично она не беспокоилась. Мужчин, ответственных за Италию, было трудно воспринимать всерьез – казалось, им просто не хватает внимания. Очевидно, кардиналу Маркетти больше всего не нравился этот кажущийся легкомысленным сценарий.

– Не то чтобы дома все было по-другому, – добавил Леви.

Вивьен пожала ему руку в знак сочувствия «ведьмам», на которых охотились в Америке.

– Представь, что вы с Кертисом или Клаудией – враги. Кого они могут считать своими друзьями?

– Думаю, любого, кто пойдет с ними. – Он повернулся к ней. – И это не мы с тобой.

– И вот мы здесь.

– По крайней мере, это прекрасное изгнание.

Но Вивьен начала опасаться, что, уехав из дома, она просто сменила один суровый мир на другой. Возможно, театральный мир более утонченный, чем кинематограф, но ставки в нем не менее высоки. Все, что имеет значение в любой отрасли, – это последние кассовые сборы и статус людей, которым вы понравились. Пробыв в Италии всего несколько месяцев, Вивьен уже знала, что режиссер Дуглас Кертис уважает ее. После сегодняшнего дня у нее закралось подозрение, что кардинал Маркетти тоже неохотно, но проникся к ней симпатией. Это могло быть полезно только в стране, где Ватикан по-прежнему обладал самым большим богатством и самым высоким положением.

Глава 7

Пантеон, Рим

Апрель 1955 года

Вивьен и Клаудия стояли в Пантеоне в окружении нескольких религиозных групп, совершавших паломничество по римским святыням. Клаудия надела солнцезащитные очки и повязала тонкий шифоновый шарф лимонно-зеленого цвета на волосы, которые были приглажены для вечерней съемки на природе. Шарф и очки помогали ей оставаться неузнанной в толпе и насладиться такими редкими моментами безмятежности.

Клаудия настояла на том, чтобы показать Пантеон Вивьен, которая со времен войны не заходила в церковь и избегала храмов Рима. Она следовала за Клаудией, пока они проходили мимо различных альковов с алтарями и предметами старины, выполненных в разных стилях – от древнего византийского до неоклассицизма прошлого века. Вивьен была удивлена знаниями Клаудии о реликвиях, пока та не рассказала о своем недавнем обучении у монахини из Каноссы на съемках фильма «Путешествие матери Моретты». Это был фильм, в котором снялась Клаудия в Италии прошлой осенью, основанный на биографии освобожденной рабыни Жозефины Бахиты.

– Все на итальянском языке, при финансировании Британии. Они дублируют мой голос, и не потому, что я плохо звучу. Это одна из причин, по которой я арендовала квартиру на год. Сначала мы снимали в Африке – Бахиту похитили работорговцы в Судане еще ребенком, и она потребовала освободить себя в Италии более шестидесяти лет назад.

– В этом и была прелесть сценария?

Клаудия остановилась и посмотрела на Вивьен.

– Моего прадедушку похитили и привезли в Алабаму на корабле работорговцев. В то время это было незаконно, но это не имело значения. Но я бы хотела надеяться, что в жизни сестры Жозефины – или кого-либо еще – есть нечто большее, чем только эта трагедия.

Клаудия протянула руку в сторону статуи Святой Агнессы, и это движение вызвало тихое ворчание со стороны охранника, стоявшего рядом.

– Ты и близко к ней не подходила, – раздраженно заметила Вивьен, но Клаудия уже проскользнула мимо.

Днем прошел дождь, и в дренажных отверстиях, скрытых в мраморном полу Пантеона в шахматном порядке, все еще виднелась влага. Взглянув на массивный свод над головой, Вивьен увидела окулюс, через который падали дождевые капли.

– Выглядит маленьким, да? Но отверстие на удивление большое, почти тридцать футов[23] в ширину, – объяснила Клаудия. – Оно удерживает свод от падения. Как клапан.

Она одарила Вивьен своей всемирно известной улыбкой.

– Ты одной фразой так здорово все описала!

Женщины громко рассмеялись, и охранник снова сердито шикнул на них. После того как они отвлеклись на купол, Вивьен немного расслабилась и стала в изумлении оглядывать остальную часть круглой комнаты. Это был один из самых впечатляющих интерьеров, которые она когда-либо видела, и туристы, окружавшие ее, были в не меньшем восторге. В самом центре зала столпились немцы с нотными листами в руках. Сквозь шум толпы Вивьен различила тихое пение гимна, который был знаком даже ей.

В этот самый момент солнечный луч проник сквозь окулюс и окутал группу паломников мерцающим золотым конусом света. Как по команде, их немецкие голоса зазвучали в ответ, становясь все громче по мере того, как все остальные затихали, прислушиваясь.

Вивьен с удивлением почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Смахнув их, она взглянула на Клаудию, обеспокоенная тем, что ее застали в такой редкий и глупый момент сентиментальности. Их дружба отчасти основывалась на общем пренебрежении ко многому, что встречалось на их пути. Но Клаудия не смотрела на нее. Как и многие другие в зале, она смотрела на сияющий окулюс.

– Пошли, – резко объявила она, словно надеясь, что ее саму не застанут врасплох.

Выйдя из портика Пантеона на ослепительный солнечный свет, Вивьен попыталась улучшить настроение, пошутив о том, что в детстве мечтала стать монахиней.

– Разве не так думает каждая девочка? – Клаудия приподняла солнцезащитные очки, чтобы рассмотреть группу ребят с киностудии, которые пили аперитивы в одном из кафе, выходящих на площадь. – Я, пожалуй, схожу в трейлер припудрить носик. Ciao ciao[24].

Вивьен все еще кивала на прощание Клаудии, когда заметила, что Джон Ласситер встает из-за стола. На нем и его коллегах были модные темные очки и костюмы в том же утонченном континентальном стиле, в котором Грегори Пек предстал публике в «Римских каникулах». Ласситер и сам был похож на кинозвезду, когда пробирался к ней через переполненную площадь, его рост и аккуратно подстриженная бородка еще больше выделяли его в мире мужчин, все еще чисто выбритых после войны.

– Молились? – Он остановился в нескольких шагах от нее.

– Скорее, искала покаяния.

– Ах да, я слышал о вашей стычке с кардиналом. Чем у вас все закончилось?

Она пожала плечами.

– Мы достигли… как это называют итальянцы? Accordo?[25]

– Да, или simpatia[26]. Мягче. Менее… абсолютизированно звучит.

Ни с того ни с сего Вивьен вспомнила их первую встречу на пустынной Виа Сакра и прикосновение его кожи к своей, когда она забирала у него свой велосипед. Ласситер, словно прочитав ее мысли, огляделся по сторонам и спросил: «Сегодня без велосипеда?».

В этот момент у Вивьен впервые возникло подозрение, что они могут оказаться в постели, – хуже того, она подозревала, что сам Ласситер был в этом убежден. За тринадцать лет, прошедших с тех пор, как она потеряла Дэвида, у нее было несколько любовников, и к настоящему времени идея стать женой и матерью рассеялась, как дым, и постепенно развеялась сама собой. Она никогда не верила, что из-за этого обречена на целибат. Но хотя признаки привлекательности всегда были одинаковыми, сами мужчины сильно различались между собой. Это заставляло ее чувствовать себя менее властной, чем ей хотелось бы, и более подверженной сиюминутным ощущениям. «Ты имеешь в виду зависимой от секса», – поправила ее Клаудия.

Не меньшее беспокойство вызывало и то, что мужчина, который смог завоевать сердце всемирно известной красавицы, был еще более привлекательным. Брак Ласситера с Анитой Пачелли сделал его гораздо более интересным, чем мог бы быть любой киношник, работающий в кадре или за камерой. Вивьен приходилось сталкиваться с множеством неуверенных в себе писателей и актеров, а также чересчур уверенных в себе режиссеров и продюсеров, чтобы понимать, что ее новая профессия привлекает определенный тип мужчин. С его солнцезащитными очками «рэй-бэн», внешностью кинозвезды и соответствующим самомнением Джон Ласситер мог бы сразу же победить на кастинге.

Если Ласситер и заметил неоднозначную реакцию Вивьен, то, похоже, ему было все равно, что, к сожалению, только усилило его привлекательность в ее глазах. Ничто так не раздражало ее в мужчинах, как чрезмерная старательность. Она вспомнила неуклюжую попытку сэра Альфреда Нокса завязать разговор на премьере и то, как его великодушие вызвало у нее отвращение. Вивьен не требовала благочестия ни от кого, и меньше всего – от любовника. К счастью, Джон Ласситер не казался набожным.

Словно выигрывая время, чтобы отговорить себя от очень большой ошибки, Вивьен сняла с головы яркий вишнево-красный шарф. Она пыталась завязать его на шее, когда Ласситер подошел ближе и встал прямо перед ней.

– Позвольте мне. – Он стянул шелковый шарф с ее шеи в один долгий, соблазнительный миг и начал снова. Сперва он протянул руку и заложил оба конца ей за голову, придвигаясь еще ближе, затем завязал их узлом по современной моде, игриво поправил, не сводя с нее глаз.

– Нужно именно так. Leggermente[27]. – Он опустил взгляд на ее губы, в то время как его пальцы слегка теребили край красного шарфа. У Ласситера было чувство стиля, которого катастрофически не хватало ее американским коллегам: Леви носил простые рубашки на пуговицах и футболки, Дуглас – скучные брюки и свитера-пуловеры. В Италии мужчины гордились своей внешностью не меньше, чем женщины, и ожидали от них того же взамен. Любая небрежность во внешнем виде – часы, надетые на манжету рубашки, незастегнутая пуговица – была предметом пристального внимания, напоминая о манерах, рекомендованных для придворных четыре столетия назад в знаменитой книге Кастильоне.

– Вивьен, – решительно заявил Ласситер, – что вы скажете, если мы разнесем эту штуку в пух и прах?

– Звучит как неудачная реплика.

Он рассмеялся, затем в последний раз дернул за шарф, на этот раз сильнее.

– Я расцениваю это как согласие. Тогда завтра вечером. Я заеду за вами на студию в семь.

Вивьен смотрела вслед удаляющемуся Ласситеру – его высокая спортивная фигура выделялась в толпе, когда он вернулся во внутренний дворик к коллегам. Только тогда она заметила, что Леви Бассано тоже сидит среди них и энергично машет, чтобы привлечь ее внимание.

Вивьен помахала в ответ, и он вышел ей навстречу на середину площади. Спокойная энергия, царившая между ними, резко контрастировала с тем, какие чувства только что вызывал у нее Ласситер. Всякий раз, когда она видела Леви, ее первым побуждением было передать ему чашку теплого какао. Если о таком человеке, как сэр Альфред Нокс, нужно было подумать, а Ласситеру было все равно, что думают другие, Леви готов был услужить. Он раздобыл велосипед для Вивьен вскоре после ее приезда в «Чинечитта», нашел шкаф для ее маленькой однокомнатной квартирки, когда она пожаловалась на нехватку места для хранения, и всегда представлял Кертису изменения в их сценарии единым фронтом.

– Вижу, ты сидишь с большими шишками. – Она кивнула в сторону Кертиса и других мужчин во внутреннем дворике.

– Нам, скромным писателям – Расселу, Гендельману и мне, – пришлось довольствоваться детским столом. Так что… – Он сделал многозначительную паузу. – Ласситер не терял времени даром.

– Это очень мило, правда, – то, как ты волнуешься.

Обычно Вивьен списывала беспокойство Леви на ревность, но знала, что она не в его вкусе. Ей еще предстояло выяснить, кто был в его вкусе.

Он рассмеялся.

– Я не беспокоюсь о тебе.

– Но ты этого не одобряешь.

– В Голливуде полно таких, как он. У них либо нет прошлого, либо девять жизней.

Приблизившись к своей припаркованной «веспе», Леви предложил Вивьен подвезти ее домой. Он старался сопровождать ее в Риме при любой возможности, зная, какими настырными бывают итальянцы, когда дело касается одинокой женщины.

Ярко-мандариновый мотороллер двинулся зигзагами по узким переулкам, пока не добрался до Виа дель Корсо, самой длинной улицы в историческом центре Рима. Леви прибавил скорость, чтобы не отстать от узкой полосы движения, направлявшейся на север, подпрыгивая, виляя и жестикулируя, как итальянец, и крича в ответ Вивьен, что трафик в Нью-Йорке ничуть не лучше, он просто еле движется по сравнению со здешним. В Италии дорожное движение поощряет скорость, что особенно заметно на Корсо, где во времена древних карнавалов лошади без всадников пробегали впечатляющую дистанцию.

Внезапно все застопорилось, улица впереди покрылась лавиной фиолетовых баклажанов и ярко-зеленых цуккини. Маленький потрепанный «фиат» врезался в грузовик с продуктами, и два водителя, стоя посреди улицы, дико жестикулировали и кричали друг на друга. Леви обернулся и рассказал Вивьен, как он маршировал по Корсо, когда генерал Кларк освобождал Рим под радостные крики народа. Леви часто указывал Вивьен на подобные достопримечательности, превращая их поездки и прогулки в макабрические экскурсии: здесь произошло третье убийство scolaretta; проходы Колизея, где священники прятали резисторы; тюрьма на Виа Тассо, где немецкие оккупанты пытали евреев.

Высадив Вивьен у ее дома, Леви обратил внимание на одну из ее соседок, миниатюрную молодую художницу с растрепанными волосами, холодными манерами и зажатым под мышкой альбомом для рисования. «А, так у него действительно есть свой типаж», – понимающе улыбнулась Вивьен про себя. Как и его наставнику Дугласу Кертису, Леви Бассано явно было предначертано стать семьянином. Заботливый, серьезный и добрый, однажды он сделает какую-нибудь женщину счастливой. В глубине души Вивьен хотелось, чтобы этой женщиной была она – это было бы намного проще. Но когда дело касалось мужчин, ей еще предстояло упростить себе жизнь. Словно в подтверждение своих слов, она снова подумала о Ласситере. В нем была американская дерзость Клаудии, привлекательная внешность Гэри Купера и скользкая, обольстительная властность кардинала. Вивьен оставалось только гадать, как все обернется, когда дело дойдет до ухаживаний Ласситера за ней.

Глава 8

Вилла д’Эсте

Тиволи, Рим

Апрель 1955 года

На их первое свидание Ласситер повел Вивьен в «Сибиллу», ресторан с двухсотлетней историей, расположенный у подножия римского храма в Тиволи. Он появился перед Teatro 5 на новенькой Lancia Spider[28], гладкой и светлой, цвет которой был ближе к белому, чем к голубому. Он опустил верх.

– Я справлюсь сама с шарфом, – сказала она, когда он подошел к ней, и Джон рассмеялся. Ей нравилось, что она так легко его рассмешила, в то время как он каждый раз удивлялся, что женщина может это сделать. Она задавалась вопросом, сколько мужественности он, возможно, впитал за годы жизни в Италии.

– Лоури, – сказал он, когда они направились на северо-восток по оживленному шоссе. – Откуда эта фамилия?

– По-моему, гэльская. Ласситер – это Лестер, верно? Старый римский город. Вот это совпадение.

– Ничего подобного. – Он ехал с бешеной скоростью, значительно превышающей установленные ограничения, держа одну руку на руле, а другую уперев в бедро. Она видела загар на его предплечье, там, где рукав белоснежной рубашки был небрежно подвернут, – темный пиджак лежал на сиденье между ними. Надеть или снять пиджак, казалось, не имело никакого значения в Италии весной, здесь погода как будто подстраивалась под тебя, а не наоборот.

По дороге Ласситер ничего не рассказывал ей о себе. В основном он говорил об истории «Сибиллы» и роскошном поместье. Кардинал Феррарский заказал строительство виллы д’Эсте в шестнадцатом веке, после того как стал губернатором Тиволи. Опьяненный этой властью, он бездумно разрушил виллу Адриана, чтобы украсить свой совершенно новый дворец бесценными предметами старинного искусства.

– Церковь равновелика государству, – заметила Вивьен. – Как по-итальянски.

– Кардинал был внуком одного из двенадцати незаконнорожденных детей папы Александра.

– Боже упаси, чтобы они практиковали то, что проповедуют. – Вивьен украдкой взглянула на Ласситера – пока он вел машину, его красивый профиль всегда был затенен модными солнцезащитными очками-авиаторами. – Полагаю, они чувствовали себя выше собственных правил – в отличие от простых людей, которых нужно держать в узде.

– Его дед был папой римским, а мать – Лукреция Борджиа. Один из его дядей, как и он, был кардиналом. Феррара счел бы все это, – Ласситер махнул рукой на местность внизу, когда они добрались до городка на холме, – своей судьбой.

– Значит, ты веришь в судьбу?

– Я думаю, что можно стать таким великим, каким захочешь.

– Это не одно и то же.

– Я знаю. – Он остановил машину на обочине и пошел открыть для нее дверцу. Она почувствовала приятное тепло его кожи, когда оказалась с ним лицом к лицу, – на этот раз каблуки были на ней, а не в корзинке велосипеда. Пока они шли, он положил руку ей на правое бедро, непринужденно (leggermente, его итальянский эквивалент, действительно был идеально звучащим словом для этого жеста, подумала она невольно). Его прикосновение, настойчивое и в то же время мягкое, казалось, знаменовало собой как конец приличий, так и первый признак привязанности, столь распространенной в Италии: сильное физическое притяжение с обеих сторон.

Управляющий «Сибиллы» и его сотрудники узнали Ласситера, как только он вошел, и сразу же проводили пару в самое уединенное место во внутреннем дворике. Накрытый белой скатертью столик был спрятан за древней глицинией и стоял на краю обрыва. Отсюда они могли наблюдать за великолепными фонтанами сада д’Эсте, низвергающимися каскадами с нескольких каменных ярусов, словно пышный свадебный торт.

– Именно здесь снимали начало «Трех монет в фонтане», – сказал Ласситер, заказав им обоим негрони.

– Ты работал в нем?

– Нет. Я просто поклонник Джин Питерс. Ты напоминаешь мне ее. Твой голос, особенно твой деловой настрой.

– Ты имеешь в виду ее героиню. – Вивьен обратила внимание на то, что в киноиндустрии все используют отсылки к фильмам как своего рода код, сокращенный способ описания того, что на самом деле реально в жизни.

– Но ты выглядишь как Ла Лолло, – добавил он.

Вивьен отмахнулась от комплимента, хотя в глубине души ей понравилось сравнение с Джиной Лоллобриджидой, которое она часто слышала в Риме.

– Как ты оказался в здешней киноиндустрии? – спросила она его, решив узнать что-нибудь о его прошлом.

– Я помогал итальянцам понять, как заработать на фильмах, а в итоге помог кинокомпаниям понять самих итальянцев.

– Ты упомянул, что живешь здесь много лет – на Виа Сакра, – добавила она.

– Ты помнишь. – Он с довольным видом отложил меню. – Я приехал сюда вскоре после войны. Здесь царил настоящий хаос. Такой Италия и остается до сих пор. Мне это нравится.

– Никаких правил, – ответила Вивьен.

– Огромные возможности.

Вивьен рассмеялась.

– Пока что у меня не сложилось такого впечатления об Италии.

– Ну, здесь я точно могу больше.

– Значит, пусть каждый сам о себе заботится?

– А ты неженка? – поддразнил он в ответ.

– Вовсе нет. Я просто думаю, ну, не знаю, сотрудничество еще никому не повредило.

– У меня все в порядке в этом смысле. Но в конце концов я всегда получаю то, что хочу.

– Опять же, я не уверена, что это одно и то же. – Она посмотрела на него поверх меню. – Тебе нравится работать в одиночку. Мне тоже.

– Как Кертис и парни к тебе относятся?

– Проблема в финансистах. Извини, – с усмешкой добавила Вивьен. – В театре все начинается и заканчивается словом. – Она придала этому слову претенциозное актерское звучание. – Здесь все совсем по-другому.

– Кино – это бизнес. Никогда не забывай об этом.

У входа во внутренний дворик послышался приглушенный шум. Вивьен оглянулась и увидела Аниту Пачелли, стоявшую там в окружении своей свиты. Атмосфера в зале сразу же изменилась с появлением кинозвезды, которая была одета в облегающее изумрудно-зеленое коктейльное платье и очки в белой оправе, защищающие от заходящего солнца. Золотистые волосы пшеничного оттенка, прославившие ее, были уложены в несколько ярусов, образуя высокий пчелиный улей. Вивьен не ожидала, что пышногрудая звезда окажется такой миниатюрной по сравнению с ней самой, и ей стало интересно, что это говорит о ее кавалере.

Пожалуй, самым удивительным было огромное количество драгоценностей, которые носила Анита. Даже издалека можно было заметить изумруды, украшавшие золотые браслеты на ее невероятно тонких запястьях, и объемные нити от «Булгари», украшавшие ее глубокое загорелое декольте. Но самым поразительным было ее лицо, которое было прекрасным и в реальной жизни. Это было лицо, созданное для кино.

Вивьен взглянула на Ласситера. Он оставался таким же невозмутимым, как и всегда, но она заметила, что он не отрывал взгляда от бывшей жены.

– Я не думал, что она вернется. – В его голосе звучало удивление. – Не после того последнего incidente[29].

Как только Анита заметила их вдвоем, она приспустила солнцезащитные очки, затем сделала пренебрежительный жест кому-то рядом с собой и направилась прямо к их столику. Когда все гости кафе во внутреннем дворике обернулись, чтобы посмотреть на них, Вивьен поняла, что их свидание не получится сохранить в тайне, на что он, должно быть, рассчитывал, выбрав это роскошное место.

– Джанни, дорогой, – сказала Анита, когда Ласситер встал, чтобы поцеловать ее, и Вивьен не заметила между ними никакой физической напряженности. – А это кто?

Ласситер подошел к Аните и представил Вивьен.

– Э-э-э, ассистентка, да?

– Нет, – поправила ее Вивьен, продолжая сидеть, – писательница.

– Вы пишете сценарий к фильму? – Голос Аниты звучал нарочито озадаченно.

– Не совсем. Я помогаю его исправить.

– А-а-а, так вы мастер на все руки? – Анита весело рассмеялась. – Вы заканчиваете то, что начинают другие, да?

Вивьен никогда в жизни не чувствовала себя такой униженной и бросила на Ласситера пытливый взгляд.

– А где сегодня Маргарита? – спросил он Аниту, пытаясь сменить тему.

– В «Тополино», с няней. – Она кивнула в сторону Вивьен. – В Боргезе, sì?

– Крошечный кинотеатр в парке с Микки-Маусом на крыше, – объяснил Ласситер Вивьен.

– Что это за Микки? – спросила Анита.

Ласситер нежно – и привычным жестом – положил правую руку на талию Аниты.

– Просто американский мультфильм.

– No, no cartone Americano![30] – воскликнула Анита и произнесла несколько фраз на самом быстром итальянском, который Вивьен когда-либо слышала.

Ласситер повернулся к Вивьен, чтобы перевести.

– Она говорит, что запрещает Маргарите смотреть их.

Вивьен была поражена бурной реакцией актрисы на что-то столь незначительное.

– Поцелуй ее на ночь за меня, – сказал Ласситер твердым, властным тоном, положив правую руку на плечо Аниты, когда она успокоилась.

– Sì, дорогой, – ее тон на мгновение стал мягким. – Buona fortuna[31] с вашими, э-э, переделками, – добавила она Вивьен, прежде чем вернуться к своим спутницам, которые теперь сидели за длинным столом на виду у других посетителей.

– Теперь я понимаю, почему она заправляет делами Ватикана.

– Не совсем так, – ответил Ласситер, садясь обратно. – Даже ее очевидные достоинства не всесильны.

– Ты о чем?

Он пожал плечами, когда перед ними поставили тарелку с тушеными артишоками, затем подождал, пока официант отойдет, прежде чем продолжить:

– О том, что она, например, не может развестись со мной.

– И это такое суровое наказание?

Она ждала его ответа, наслаждаясь непринужденной беседой, которая у них быстро завязалась.

– Лоури, – сказал он вместо этого, ухмыляясь, и Вивьен почувствовала одобрение в его голосе и взгляде, а также обещание соблазнения.

Квартира Вивьен находилась на Виа Маргутта, в богемном районе Рима к северо-западу от Испанской лестницы. Вдоль мощеной улицы тянулись ряды высоких деревянных ворот, за которыми располагались бывшие каретные сараи, а перед ними – дворики, заросшие плющом. Здесь жил режиссер Феллини, который недавно подвозил Вивьен в «Чинечитта», чтобы показать свою новенькую Alfa Romeo Giulietta. Всю дорогу он увлеченно рассказывал о том, как однажды снимет фильм об их соседках, – художнице и тусовщице Новелле Париджини и многообещающей французской актрисе Брижит Бардо. В то время, когда Бардо снималась в фильме «Елена Троянская», она жила в другом каретном сарае с еще более молодой актрисой по имени Урсула Андресс. Из-за того, что их две светловолосые головки часто мелькали рядом, на проезжей части произошло несколько аварий с мотороллерами, а также заметно возросло количество уличных фотографов в любое время суток.

– В город приехал цирк, – заметил Ласситер, увидев стольких артистов, представителей богемы и просто прихлебателей, слоняющихся по улицам посреди ночи. – Тебе это нравится?

– Это напоминает мне лондонский театральный мир. Полная свобода самовыражения. – Вивьен задумалась над этими последними словами, о том, как трудно было чувствовать себя свободной женщиной дома и, как это ни парадоксально, как легко это было здесь, в Риме. Несмотря на многочисленные юридические и религиозные ограничения, итальянские женщины, казалось, вели себя так, как им хотелось. Вивьен была очень впечатлена.

Ласситер, однако, был другого мнения.

– Мне нравится, когда мне приходится побороться за удовольствие.

– Легкое удовольствие – это все равно удовольствие, – возразила она, когда они пересекали внутренний двор, направляясь к ее апартаментам с террасой, чувствуя, как его рука скользит по ее пояснице. Теплые и умелые прикосновения соответствовали его уверенности в себе. Вивьен больше привыкла к таким мужчинам, как сэр Альфред Нокс или ее редактор Алек, за профессиональным поведением которых скрывался маленький мальчик. Ласситер был взрослым человеком, который знал, чего хочет, и верил, что заслуживает этого.

И все же она не стала бы приглашать его войти. Ее манила его темная притягательность, а темнота была тем укрытием, куда она уходила, чтобы забыться. Но на горьком опыте она научилась всегда искать какой-нибудь горизонт – и к тому же не такой многолюдный, как этот, с которого не сходит живущая отдельно жена и обожаемая приемная дочь. Существовала также реальная опасность, что такой человек, как Ласситер, возьмет то, что хочет, и исчезнет. Ее гордость такое плохо переносила.

Дойдя до двери ее квартиры, Ласситер развернул Вивьен лицом к себе, затем мягко, но решительно прижал ее плечи к стене и поцеловал, его тело прижалось к ее телу, а мелкие шероховатости штукатурки приятно впились ей в спину. Она почувствовала, как ее руки обвились вокруг его шеи, чтобы притянуть его ближе, и внутри нее воцарилась пьянящая темнота, которая всегда затмевала все, кроме этого момента. Он что-то бормотал, его поцелуи становились все настойчивее, а руки притягивали ее бедра к своим. Как только она позволила своему телу начать реагировать, он отстранился.

Он на секунду прижался лбом к ее лбу, затем со вздохом положил руки ей на плечи.

– Ты как? – спросил он.

– О, я в порядке. А ты?

Он не удержался от смеха и снова поцеловал ее, на этот раз нежно.

– Я позвоню.

Она смотрела, как он спускается по лестнице, пересекает двор и, обернувшись у открытых ворот, быстро машет ей рукой. Пустое, вымощенное булыжником пространство напоминало съемочную площадку фильма: фонари внутреннего дворика мерцали у него над головой, а далекие звуки джазового саксофона завершали их вечер на удивление тихо.

Глава 9

«Чинечитта», Рим

Апрель 1955 года

После свидания с Ласситером Вивьен проводила большую часть своего свободного времени в личной гримерке Клаудии, избегая его звонков. Клаудия сама пряталась от посторонних глаз и допускала к себе только Вивьен. Итальянские члены съемочной группы стали обходить стороной закрытую дверь гримерки, уловив единственную женскую реакцию, которая могла их отпугнуть: необъяснимую самодостаточность. Леви сказал Вивьен, что мужчины на съемочной площадке начали за глаза называть двух женщин congrega[32] – ковеном. Как человек, который постоянно дает разные прозвища, Вивьен могла только посмеяться над этим мнением.

– С ним-то легко, это личная жизнь у него сложная, – призналась она однажды Клаудии.

– Эти две штуки обычно идут рука об руку. – Клаудия поднялась со своего места на диване рядом с Вивьен и присела к косметическому столику. Она задумчиво провела указательным пальцем правой руки по глубоким морщинкам в уголках рта. – Альберто переживает из-за этих морщинок. А мне они нравятся.

– Нравятся? – Вивьен была удивлена, учитывая, какое давление оказывает индустрия на женщин-кинозвезд.

– Мне тридцать один. Я все это видела, я во все это играла. – В устах любого другого эти слова прозвучали бы огромным преувеличением. – Хотя, может быть, не стоит далеко заходить с Ласситером.

– Я не буду. Да и не ищу ничего серьезного.

– Умно.

– А ты?

Актриса рассмеялась.

– О, я ищу что-то очень серьезное. – Клаудия достала салфетку из плексигласовой коробочки и энергично вытерла кораллово-розовую помаду с губ, как будто очень долго хотела от нее избавиться. – Послушай, сделай себе одолжение, забудь о синьоре Ласситере на один вечер. Ава вернулась из Испании без единого влюбленного тореадора и пригласила нас всех в «Бриктоп».

– Я думала, ты сторонишься ночной жизни.

Клаудия улыбнулась.

– Аве Гарднер никто не говорит «нет».

Благодаря общеизвестному списку клиентов, в который входили Коул Портер, Эрнест Хемингуэй и герцог и герцогиня Виндзорские, «Бриктоп» был обязательной достопримечательностью для любого голливудского таланта, проезжающего через город. Непринужденная обстановка клуба создавала приятный домашний уют с его сумеречностью времен сухого закона и американским джазом, который звучал до рассвета. Ада «Бриктоп» Смит, владелица, была бывшей артисткой водевилей и управляла подобными успешными заведениями в Париже и Мексике, прежде чем переехать в Рим в 1949 году.

Когда вошла съемочная группа Кертиса, все они выглядели немного потрепанными после долгих дней попыток спасти сценарий «Когда ничего не останется». На Клаудии было простое черное коктейльное платье, которое она в последнюю минуту одолжила в отделе костюмов. На Вивьен было такое же простое красное платье-футляр, а волосы она распустила по плечам в стиле своих молодых и модных маргуттских соседок.

Ада Смит, знаменитая владелица «Бриктопа», бросилась к группе, как только заметила Клаудию. Ада также была скромно одета в платье свободного кроя от «Молино», хотя дополнила его блестящим боа из перьев, которое игриво перекинула через плечо, приветствуя вновь прибывших. Первое, что Вивьен заметила в бизнесвумен средних лет, – это ее веснушки и рыжие волосы, которые, по слухам, достались ей в наследство от дедушки-рабовладельца ирландско-американского происхождения; второе – ее хриплый смех.

Ада провела группу к столику в передней части зала, куда Ава Гарднер – вечно опаздывающая, импульсивная и склонная к ночному общению («Чтобы жить ночью, нужен талант», – весело заявила она однажды) – распорядилась принести несколько бутылок шампанского «Пайпер-Хайдсик» для своих гостей в качестве извинения за опоздание. Пока суть да дело, мужчины открыли шампанское и закурили сигары из обширных запасов Кертиса.

– Даже по дороге в Неаполь, когда фрицы бомбили нас со всех сторон, он держал коробку в джипе, – рассказывал Леви сидящим за столом. – У нас продовольственные пайки кончились раньше, чем курево.

Дуглас глубоко затянулся кубинской сигарой и пожал плечами.

– Приоритеты.

Вивьен нравилось слушать, как режиссер и его команда вспоминают о своих армейских буднях. Они опустили все ужасные моменты и, казалось, только укрепились в этом опыте – в их устах это звучало почти весело. Она узнала тактику психологической защиты, но, по крайней мере, они выжили вместе. Война оставила ее без товарищей, без общих историй, которые она могла бы рассказать.

– Вы все были здесь? – спросила она мужчин, сидевших за столом.

– Так точно. А до этого некоторые из нас побывали на Сицилии и в Северной Африке. Живописный маршрут, – ухмыльнулся Кертис.

– Мой жених был в Ливии.

Мужчины побросали свои дела, чтобы послушать Вивьен.

– Он был схвачен в Тобруке и умер в здешнем лагере. Где-то здесь. – Вот, она произнесла это вслух. Значит, это должно было случиться – это должно было быть правдой.

Мужчины в ответ промолчали. Все эти письма, пересекающие Атлантический океан, маленькие пачки сигарет и шоколада в праздничные дни, шестнадцатимиллиметровые домашние фильмы с участием голливудских жен и детей, играющих в бассейне, – Вивьен знала, что теперь она олицетворяет для этих мужчин тот суровый факт, что некоторые мужья и отцы так и не вернулись домой.

Вивьен отвела взгляд и заметила, что Клаудия отказывается от выпивки. Она заявила, что отказалась от спиртного на время Великого поста, хотя этот религиозный сезон закончился неделю назад. К этому времени к ним присоединилась Бриктоп и тоже отказалась от шампанского и сигар.

– Бросила все это, – объяснила Ада сидящим за столом. – И секс тоже.

Клаудия громко рассмеялась, в то время как мужчины за столом сидели в ошеломленном молчании. Они разволновались еще больше, когда наконец появилась Ава Гарднер, просунув голову между Леви и другим сценаристом.

– Мисс Ада на разогреве? – спросила кинозвезда с широкой улыбкой, после чего игриво и заговорщицки подмигнула другим женщинам, сидящим напротив. На ней было эффектное платье с круглым вырезом и серебряными блестками – совсем не скромное, и все мужчины повскакивали со своих мест в жуткой спешке, чтобы освободить для нее место. Вивьен с удивлением наблюдала за происходящим, вспоминая недавний визит кардинала Маркетти в Teatro 5 и парусиновое кресло, появившееся из ниоткуда как раз вовремя, чтобы принять его впечатляющую фигуру.

Клаудия, Бриктоп и Ава немедленно вступили в оживленную беседу, оставив Вивьен развлекаться, изучая толпу и пытаясь разглядеть других знаменитых гостей. Через несколько секунд она заметила Анну Маньяни за одним столиком, а за другим – Орсона Уэллса, ужинавшего с удивительной молодой женщиной с не менее удивительным именем Эрта Китт. Вивьен всегда поражало, как кинозвезды вживую становятся еще ярче. Кертис как-то сказал ей, что, когда дело доходило до второстепенного кастинга, он предпочитал просто пройти мимо очереди претендентов за дверью своего кабинета. Он утверждал, что найти будущую кинозвезду не так уж и сложно. У самой Клаудии Джонс была только одна эпизодическая роль, прежде чем она получила главную роль в своем втором фильме.

Было уже далеко за полночь, и, хотя Вивьен привыкла задерживаться в студии допоздна, она не удержалась и посмотрела на свои часы от «Картье». В Риме ресторан «Бриктоп» часто был последней остановкой на вечер, которая начиналась со знаменитых фетучини Альфредо со сливками уже в десять вечера и заканчивалась всего за несколько часов до восхода солнца.

– Мисс Ада приглашает нас пополнить ее коллекцию в это утро, – неожиданно объявила Ава Гарднер. Благотворительные пожертвования «Бриктоп» стали легендой среди больниц, монастырей и сиротских приютов Рима. По ночам Ада собирала деньги и одежду у своих знаменитых покровителей, а затем каждое утро отправляла выручку в другое учреждение.

– Что за благотворительная акция на этот раз? – храбро спросила ее Ава. – Святая покровительница стареющих голливудских актрис?

– Небольшой танец на столе для каноссианок, per favore[33], – ни на секунду не задумавшись, ответила Бриктоп.

– Не зря тебя называют святой аферисткой. Ладно. – Ава встала. – Уберите все со стола, ребята.

Выйдя из «Бриктопа» в половине четвертого утра, Кертис, Леви и другие мужчины проводили Вивьен до ее квартиры. На следующий день все опоздали на работу, за исключением Клаудии, которая вообще не пришла. Однако это был первый такой случай, и Кертис не стал возмущаться. Последнее, что они слышали, – это то, что Клаудия помогла закрыть «Бриктоп» с очень энергичным Орсоном Уэллсом и очень уставшей Анной Маньяни, в то время как Ава Гарднер давно ушла. Несколько часов спустя фотограф запечатлел Клаудию, прогуливающуюся босиком по Виа Венето под руку с Адой, которая несла самое большое пожертвование, которое она когда-либо получала, исключительно благодаря несравненной силе танца Авы Гарднер на столе.

Глава 10

«Чинечитта», Рим

Май 1955 года

– Арестовали Нино!

Вивьен катила на своем велосипеде в столовую, чтобы пообедать, когда услышала крики. Взглянув на узкую дорогу, ведущую к студии, она увидела, как члены съемочной группы пихают друг друга, чтобы лучше видеть, а двое полицейских проталкиваются сквозь толпу, зажимая между собой скандально известного режиссера в наручниках.

Вивьен еще не была представлена Нино Тремонти, который на прошлой неделе вернулся в «Чинечитта», чтобы приступить к съемкам своего следующего полнометражного фильма. Однако ассистентки только и говорили о нем. Им нравился его нравственный пыл, его непримиримость и его роскошная шевелюра. Эти молодые женщины без умолку хвалили всех на съемочной площадке – от священников с лицами херувимов и властных кардиналов до смуглых членов съемочной группы и независимых режиссеров-идеалистов, – но больше всего восхищались Нино.

Репутация Нино как человека с чрезмерно высокими моральными принципами действовала на ассистенток как вызов, поскольку их собственные пренебрежительные жесты никогда не могли сдержать мужчин из съемочной группы. Он возвышался над другими мужчинами на студии и в прочих отношениях: его рост превышал шесть футов[34], а в пышных темных волосах всегда прятались маленькие металлические очки. Ассистентки называли его прическу percorso – дорожка, по которой можно пробежаться пальцами. Нино каждый день носил одну и ту же стандартную оксфордскую рубашку, брюки-чиносы, кожаные мокасины и разноцветные шелковые галстуки. Это было странное сочетание: без прикрас и с оттенком причудливости. Так можно подытожить образ Нино Тремонти. На съемочной площадке ходили слухи, что его отец, принц, в начале века обратился к социализму, раздал все, кроме своих дворцов, а затем оставил их на разорение своим многочисленным собакам.

– Неудивительно, что сын стал сценаристом, – любил повторять Кертис.

Полицейские тащили Нино дальше по проспекту к Вивьен, которая отставила свой велосипед в сторону, чтобы освободить им дорогу. Казалось, Нино нисколько не смутила суета, он шел с высоко поднятой головой и позволил одному из полицейских предложить ему сигарету. Вивьен не могла не задуматься о явных противоречиях, присущих Италии: бывший фашистский режим, который каким-то образом трансформировался в мнимую демократию, находился под сильным влиянием церкви, все подвергавшей цензуре, и без особого энтузиазма управлялся полицией. И все же единственное, к чему все они относились серьезно, – это кино.

Итальянское кино было крупным национальным работодателем (давало работу почти половине Рима), ценным экспортным товаром и надежным барометром национального настроения. В результате все представители власти, как церковной, так и государственной, уделяли ему пристальное внимание. Должно быть, кто-то в Ватикане заполучил в свои руки последний сценарий Тремонти, подробно описывающий «ночь римского razzia[35]». Это была ужасающая облава на евреев, проведенная шестнадцатого октября 1943 года немцами, только пришедшими к власти на юге Италии, а реакция Ватикана на это осталась неясной и в лучшем случае противоречивой.

Проходя мимо с сигаретой в зубах, Нино в последний момент обернулся, чтобы взглянуть на Вивьен. Сцена произошла так быстро, что она едва успела ее осмыслить. Она была поражена его внешностью, – а он, по-видимому, узнал ее. Затем, так же быстро, как взглянул на нее, он отвел глаза, и неясно было, какие эмоции он испытал в тот момент. Если бы она знала его получше, то, как ни странно, сочла бы этот взгляд выражением отвращения.

Съемочная группа теперь следовала за размеренной поступью троицы, причем Нино был на голову выше своих похитителей. Леви и Кертис вышли из Teatro 5, чтобы присоединиться к Вивьен, стоявшей на обочине дороги и наблюдавшей за происходящим.

– Это что? Третий раз в этом году они кого-то арестовывают? – спросил Леви Кертиса.

Режиссер кивнул.

– Тремонти – старый профессионал.

– Он сражался в подполье вместе с повстанцами-партизанами. – Леви повернулся к Вивьен, чтобы объяснить. – В итоге он оказался в тюрьме на Виа Тассо.

– По крайней мере, на этот раз это будет домашний арест в разрушающемся палаццо, – добавил Кертис.

Вивьен молча стояла, размышляя над абсурдностью происходящего.

– Виви, ты в порядке? – Леви братским жестом погладил ее по плечу.

– Неужели они всерьез могут арестовать его за сценарий?

– Испугалась? – Кертис рассмеялся.

– Трудно понять, что здесь на самом деле реально. – Она вспомнила снисходительную, но в то же время высокомерную манеру кардинала Маркетти во время их недавней встречи. – Неужели церкви действительно угрожает такая опасность?

– От фильма? Конечно, – ответил Леви. – Нино говорит, что священники заходят в приходские кинотеатры и вытаскивают детей оттуда за воротнички Питера Пэна.

– Эти сооружения, – Кертис покрутил головой, – не забывайте, что Муссолини очень искусно использовал все это для фашистской пропаганды еще до войны. Немногие другие страны в мире понимают политическую силу кино так, как итальянцы и немцы. У нас дома это получается не так успешно. Наш самый большой успех в полевой фотографии был связан с тем, что мы снимали реальных героев в действии. Американцы всегда жаждали вдохновения и сентиментальности. – Он заколебался. – Иногда я боюсь, что именно это на самом деле и принесло победу в войне – сама идея победы, а также торжество любых идей.

– Ты это несерьезно, – ответила Вивьен.

– Посмотри на охоту на ведьм в Штатах. На кого она нацелена? Опять же на нехристиан, на слишком либеральных, на слишком левых.

Леви мрачно усмехнулся.

– Другими словами, на евреев.

Кертис сочувственно похлопал его по спине.

– Что Тремонти предпримет дальше? – Вивьен вспомнила взгляд, который бросил на нее режиссер, когда полицейские уводили его прочь. Необъяснимая напряженность этого взгляда все еще выбивала ее из колеи.

– Зная Нино, можно предположить, что он воспользуется этим временем, чтобы написать сценарий и спланировать переворот, – рассмеялся Кертис. – Я беспокоюсь об ассистентках. Итак, кто хочет присоединиться ко мне в гранд-отеле «Флора» за долгим неторопливым обедом?

Вивьен уже собиралась ответить, когда заметила Джона Ласситера, направлявшегося к ним по аллее с маленькой Маргаритой за руку.

– Нужно идти! – услышала она свой собственный возглас с нехарактерной для нее поспешностью и внутренне содрогнулась. Что же такого было в Джоне Ласситере, что выбило ее из колеи?

Вивьен начала быстро крутить педали, пока большой грузовик не преградил ей путь. Она была вынуждена остановиться и обойти оборудование, которое выгружали, что дало Ласситеру достаточно времени, чтобы догнать ее перед Teatro 15.

– Лоури, – пробормотал он, запыхавшись. – Нам пришлось устроить настоящую погоню. Мы с Маргаритой едва справились с этой задачей.

– Извини, – отрезала Вивьен, затем снова заметила странное выражение страха на лице девочки. Она всегда прижималась к Ласситеру, куда бы они ни шли, спокойному и надежному, как опора. – Прости меня, Маргарита, – повторила она, на этот раз с улыбкой.

– Ты обедать? Мы собирались пройтись по парковой зоне, но мой маленький воробышек начал уставать. – Ласситер взглянул на украшенную косами и лентами головку Маргариты, затем на велосипед Вивьен. – Я не думаю…

Вивьен ответила не сразу. Она чувствовала, что он как будто проверяет, насколько сильно она хочет присоединиться к их маленькой компании.

– Хочешь, покатаю тебя на велосипеде? – наконец спросила она ожидавшую Маргариту, которая посмотрела на своего отца и кивнула в знак согласия.

– Почему бы нам не встретиться в Teatro 18? – Ласситер легко поднял девочку и усадил на сиденье перед Вивьен. – И будьте осторожны – я хочу, чтобы вы обе вернулись целыми и невредимыми.

Маргарита крепко сжала руки Вивьен, и та почувствовала, как девочка дрожит. Она задалась вопросом, как много Анита Пачелли позволяла делать маленькой дочке. В начале поездки одна из маленьких красных туфелек Маргариты расстегнулась и опасно повисла на пальцах. Вивьен подхватила ее правой рукой и бросила в корзину.

– Так безопаснее, – объяснила она, чувствуя, как напряглась маленькая девочка в ее объятиях. К этому времени они уже добрались до участка с искусственными мощеными дорогами, точной копии Древнего Рима, который находился всего в нескольких километрах от настоящих руин. – Может, пойдем босиком?

Маргарита уставилась на нее с открытым ртом.

– Вот, смотри. – Вивьен развязала свои коричневые босоножки-эспадрильи и бросила их в корзину. Маргарита молча кивнула в знак согласия, и Вивьен сняла с девочки вторую крошечную туфельку вместе с белыми кружевными носочками, а затем бросила все в корзину.

– Это ненастоящий камень. – Вивьен толкала свой велосипед, пока они медленно шли мимо колонн из гипса. – И никаких людей – значит, никакого мусора.

– Все кажется настоящим. – Маргарита осторожно провела босой ногой по искусственному булыжнику перед собой. – Откуда ты знаешь?

Вивьен понятия не имела, как много восьмилетний ребенок может понимать в кинопроизводстве, даже если это дочка актрисы.

– Доверься мне. Просто постучи в любом месте, вот так. – Раздался глухой звук, когда Вивьен постучала костяшками пальцев по ближайшей колонне, части фасада, изображающей дворец Нерона. Маргарита быстро последовала ее примеру, и они вместе рассмеялись, пока маленькая девочка вдруг не замолчала, нахмурившись.

– Мама говорит, что я никому не могу доверять.

Вивьен не знала, что ответить. Она считала, что это не ее дело.

– Я уверена, что твоя мама всегда права.

– Откуда мне знать?

– Как доверять кому-то? – Сама Вивьен боролась с этим на протяжении всей своей жизни. – Я думаю… ну, я думаю, чем больше ты живешь, чем больше встречаешь людей, тем лучше начинаешь понимать, кому можно верить.

Маргарита подняла взгляд на Вивьен, ее большие зеленые глаза впитывали каждое слово. Они продолжили свой кружной путь по десяти гектарам участка, но девочка вскоре снова устала. Вивьен усадила ее обратно на сиденье велосипеда и повезла их по направлению к Teatro 18. За этой большой студией находилась Виа ди Торре Спакката, оживленная улица, по которой проносились спортивные автомобили и внедорожники, а реальный мир снова ожил. Вивьен притормозила велосипед, расставив босые ноги по бокам, и помогла Маргарите спешиться. Она оказалась на удивление легкой, хотя у Вивьен не было большого опыта общения с детьми.

В сторонке был припаркован маленький цилиндрический фургончик мороженщика. Не зная, чем еще занять ребенка, Вивьен предложила купить каждой из них по мороженому.

– Папа говорит, что я не должна портить себе аппетит, – ответила Маргарита по-итальянски. Вивьен подумала обо всех тех вещах, которые взрослые, окружавшие девочку, запрещали ей делать, чтобы обезопасить ее. Неудивительно, что она так неуверенно подходила к жизни.

– Несомненно, но дегустация еще никому не повредила. Мое любимое – со сливочным вкусом. – Маргарита едва заметно кивнула в ответ, и Вивьен купила для них по самой маленькой порции.

– О нет, – прошептала Маргарита, затем указала пальцем. Вивьен обернулась и увидела Джона Ласситера, приближающегося к ним своей обычной неторопливой походкой.

– Ты испортишь ей аппетит, – крикнул он, и Вивьен с удовлетворением заметила, что Маргарита смотрит на нее широко раскрытыми глазами и мило-заговорщицкой улыбкой.

Ласситер указал на ближайшую скамейку, и они сели. Маргарита устроилась посередине.

– Ты что, избегаешь меня? – спросил он Вивьен поверх головы девочки, которая медленно ела ложечкой мороженое.

– Я приехала в Италию за приключениями. А ты, кажется, вполне… остепенился. – Вивьен вспомнила, как сэр Альфред Нокс злоупотребил этим понятием на премьере, и внутренне содрогнулась. Она опасалась, что все поменялись ролями, когда дело дошло до нее и Ласситера.

– Я как раз пытаюсь это исправить. Аннулирование брака обходится недешево, ты же знаешь.

Услышав его слова, Маргарита вскинула свою маленькую золотистую головку.

– Это определенно не то, о чем стоит сейчас говорить. – Вивьен встала, вытерла руки о свою юбку-колокол и осторожно забрала у Маргариты пустую чашечку. – Fatto?[36]

Вивьен оставила их вдвоем на скамейке, а сама пошла вернуть чашки. Когда она вернулась, Ласситер аккуратно поправлял изумрудно-зеленый бант в волосах Маргариты.

– Какие красивые зеленые глаза, – заметила Вивьен. – Как у Авы Гарднер.

– Я наслышан о танцах на столе, – усмехнулся Ласситер.

– Как у мамы, – вместо этого сказала его дочь, так тихо, что Вивьен едва расслышала ее слова. Она вопросительно посмотрела на Ласситера, который поднес указательный палец правой руки к губам, одновременно поднимая девочку на ноги левой рукой.

Они пропустили Маргариту немного вперед, пока Ласситер катил велосипед Вивьен, как и в тот первый раз на Виа Сакра.

– Она не знает, что ее удочерили?

Он покачал головой.

– Мать лучше знает, когда дело доходит до таких вещей. Возможно, когда-нибудь, когда она станет достаточно взрослой. А возможно, никогда, я думаю, если Анита настоит на своем, что она обычно и делает.

Они уже вернулись к тому, с чего начали, к Teatro 15, когда он наконец рассказал об истинной причине их встречи. Это напомнило Вивьен о деловых обедах – как финансисты дожидались десерта, чтобы наконец высказать свое беспокойство или попросить об одолжении.

– У тебя ведь не очень большой опыт общения с детьми, да?

Что на это ответить? Как сказать то, чего женщина никогда не должна говорить? Вивьен очень хорошо знала, что она думает о детях и материнстве, но раньше ей не приходилось облекать это в слова. Джон Ласситер был первым отцом, с которым она пошла на свидание.

– Как сказать. Я нечасто бываю рядом с ними.

– Я думаю, из тебя вышла бы прекрасная мать.

– Тогда ты действительно плохо меня знаешь. – Она взяла руль велосипеда из его рук и уже собиралась поставить ногу на правую педаль, когда увидела разочарованное выражение на лице Маргариты.

– До свидания, Маргарита. Присмотри за своим папой, – быстро сказала Вивьен и умчалась прочь. Крутя педали, она размышляла над его вопросом. Ее ответ был правдивым. У нее не было большого опыта общения с детьми. Она даже не держала младенцев на руках.

Тем более своих собственных.

Глава 11

Гастингс, Англия

24 октября 1942 года

Вивьен лежала в постели в квартире своей бабушки, когда начались схватки.

Ребенок появился на свет с опозданием на несколько дней. Вивьен точно знала, когда должна была родить, потому что прошло ровно девять с половиной месяцев с даты, выгравированной на задней крышке ее часов «Картье»: 22 января 1942 года. Часы были подарком ее жениха – памятью о свидании на их единственную ночь, проведенную вместе. Они встретились, когда он был в отпуске и смог улизнуть из семейного особняка в Лондоне, чтобы провести выходные у моря. Родители Дэвида, лорд и леди Сент-Винсент, были недовольны его выбором невесты, и молодые не хотели усугублять ситуацию и оказаться застигнутыми кем-то из многочисленных слуг. Дэвиду и Вивьен было чуть за двадцать, и они страстно любили друг друга. Но Вивьен принадлежала к низшему среднему классу (чем вообще занимался ее отец? – титулованная семья часто задавалась этим вопросом), и чудачество матери (во время единственной встречи двух семей в отеле «Рояль» произошел инцидент) превратили ее в «простушку» в глазах будущих родственников мужа.

Вивьен терпеть не могла, когда ее заставляли чувствовать себя заурядной. В дополнение к своему бесспорному чувству стиля и привлекательной внешности, она обладала блестящим интеллектом, так как только что окончила Даремский университет с красным дипломом. Она научилась читать и писать еще до того, как пошла в школу, и к концу подросткового возраста в ящике ее стола уже лежало несколько разных рукописей – в них она пыталась нащупать голос и структуру историй, которые хотела рассказать.

Дэвид изучал греческий и латынь в Оксфорде (позже Вивьен часто думала, как бы ему понравился Рим), и после окончания учебы предполагалось, что он будет управлять обширным семейным поместьем в Скиллертон-холле. В отличие от других известных им титулованных семей, которые были вынуждены по частям распродавать родовые поместья, Сент-Винсенты были образцом стойкости. Их безжалостность к девушкам вроде Вивьен отражала их приоритеты: семья должна добиться успеха любой ценой.

Вивьен, с другой стороны, происходила из небогатой семьи, что было верным признаком слабости. У нее не было приданого, зато была слабоумная мать и весьма посредственные связи. Красота и стиль никогда не могли искупить эти грехи. В семье, столь приверженной идее генетического превосходства, Дэвид выделялся среди других членов дома Сент-Винсент как аномалия. Ему нравились все, ему было все равно, откуда они родом («В конце концов, моя прабабушка разливала пиво в уэльском пабе»), и он так легко отдавался делу, что любой, кто узнавал его, чувствовал себя так, словно только что встретил своего лучшего друга.

Отпуск на побережье должен был быть очень коротким. В конце месяца пехотная дивизия Дэвида отправлялась в Северную Африку. Вивьен не была азартным человеком, но шансы на то, что свидание будет долгим, были невелики. Она взяла с собой свою маленькую мятно-зеленую комбинацию, а он – французские презервативы из тайника соседа по комнате, и вместе они решили, по крайней мере, самостоятельно распорядиться своей невинностью в этом сошедшем с ума мире. Надпись на часах Вивьен в конечном итоге стала свидетельством того, насколько важной может быть одна-единственная ночь. Она символизировала так много всего: первый раз вместе, союз, прощание. Урвать столько жизни вместе, сколько им может больше никогда не выпасть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. Александра Кана.

Вернуться

2

Школьница (итал.).

Вернуться

3

Gruppi di Azione Patriottica, GAP (Группа патриотического действия, ГПД) – партизанская организация, входившая в итальянское движение Сопротивления, устраивала саботажи, забастовки, партизанские войны и т. п.

Вернуться

4

Курьер (итал.).

Вернуться

5

О-дин… Два-а… (итал.).

Вернуться

6

Во-семь… Де-вять… (итал.).

Вернуться

7

Две-на-дцать, три-на-дцать… (итал.).

Вернуться

8

Герцогская кровать с балдахином (франц.).

Вернуться

9

Так себе (итал.).

Вернуться

10

The International Workers Order (IWO) – страховая организация, основанная в 1930 г., предоставляла недорогие услуги страхования жизни и здоровья, устраивала культурные и образовательные мероприятия, а также управляла летним лагерем и кладбищем для своих членов.

Вернуться

11

Red diaper babies – термин, используемый для детей, чьи родители состояли в Коммунистической партии США.

Вернуться

12

Около 12 м.

Вернуться

13

Да (итал.).

Вернуться

14

Булыжники для мощения дорог (итал.).

Вернуться

15

Римские булочки со взбитыми сливками (итал.).

Вернуться

16

Прошу прощения (итал.).

Вернуться

17

Сладкая жизнь (итал.).

Вернуться

18

Офис (итал.).

Вернуться

19

Дети (итал.).

Вернуться

20

Мн. ч. от «траттория» (итал.).

Вернуться

21

Около 183 см.

Вернуться

22

Например (итал.).

Вернуться

23

Около 8 м.

Вернуться

24

Пока-пока (итал.).

Вернуться

25

Согласие, соглашение (итал.).

Вернуться

26

Симпатия (итал.).

Вернуться

27

Легко (итал.).

Вернуться

28

Спортивный автомобиль с открытым верхом.

Вернуться

29

Инцидент, происшествие (итал.).

Вернуться

30

Нет, никаких американских мультфильмов (итал.).

Вернуться

31

Желаю удачи (итал.).

Вернуться

32

Клика (итал.).

Вернуться

33

Пожалуйста (итал.).

Вернуться

34

Более 180 см.

Вернуться

35

Набег, налет, грабеж, нападение (итал.).

Вернуться

36

Готово (итал.).

Вернуться