Патрик Радден Киф
Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

Patrick Radden Keefe

EMPIRE OF PAIN: THE SECRET HISTORY OF THE SACKLER DYNASTY

© Patrick Radden Keefe

All rights throughout the world are reserved to Proprietor.

Научный редактор – Александр Мельников, кандидат медицинских наук, зам. ред. отдела «Здоровье» «Аргументов и Фактов»

Законодательством РФ установлена уголовная и административная ответственность за незаконный оборот наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов и прекурсоров, растений или их частей, содержащих наркотические средства, психотропные вещества либо их прекурсоры, незаконное культивирование растений, содержащих наркотические средства, психотропные вещества либо их прекурсоры. Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и потребление аналогов наркотических средств, психотропных веществ вызывает психические расстройства, расстройства поведения и иные заболевания.

© Мельник Э. И., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Эта книга не только о самом главном медицинском скандале последних 30 лет. Это семейная сага о четырех поколениях семьи Саклер, история становления современной фармацевтики, рассказ о секретах фармацевтического бизнеса и влияния фарм-рекламы на общество. Здесь есть место и бизнес-роману, и медицинскому расследованию, и судебной хронике, и закулисным тайнам американской политики и культуры, и даже любовным историям».

Александр Мельников, кандидат медицинских наук, зам. ред. отдела «Здоровье» «Аргументов и Фактов»

«В книге создан поразительно детальный портрет четырех поколений семьи филантропов, пионеров фарм-марктинга, бизнес-энтузиастов и виновников опиоидной эпидемии в США. Их история поражает: по вине Саклер пострадали сотни тысяч людей, и в течение двадцати лет никто не мог их остановить. Читателю будет крайне интересно узнать, с чего начали бизнес предприимчивые братья – сыновья простых эмигрантов – и как они и их потомки пришли к идее грязного маркетинга, из-за которого их имя теперь канселят по всему миру».

Автор телеграм-канала «КнигоЛер»

Предисловие научного редактора

Когда я брал эту книгу в руки, то понимал, что в ней будет знаменитая история о семье Саклер, «подсадившей» США на опиоиды. Но все оказалось гораздо масштабнее и круче: семья создала не только опиумный кризис в США, но и практически всю современную мировую фармакологию, возглавляемую «биг фармой» – несколькими транснациональными компаниями, диктующими правила в этом бизнесе. Мы думаем, что так было всегда. Но на самом деле это очень новая история, фармкомпании стали прибирать власть в свои руки только после Второй мировой войны.

Они постепенно подчиняли себе здравоохранение, и оказывается, у истоков этого процесса стояла семья Саклер. В первую очередь Артур – старший из трех братьев. Он создавал с нуля рекламу, пиар и маркетинг для Pfizer, Roche и других компаний, которые позже стали основой «биг фармы». И практически все существующие сегодня приемы и принципы в этом бизнесе придуманы им. Продвижение первых антибиотиков и транквилизаторов, знаменитый и скандальный успех «Валиума» – это тоже он. Артур сделал это лекарство самым продаваемым препаратом в мире, а оно сделало его супербогатым. Но одновременно Валиум чуть не сгубил его карьеру. Благодаря методам продвижения препарат вызывал массовую зависимость, многие им начинали злоупотреблять.

Артуру все-таки удалось проскочить этот кризис без потерь и даже расширить свой бизнес, он пропитал своим влиянием всю фармацевтическую отрасль в США. В конце концов Саклеры сами занялись производством лекарств. Артур купил для братьев небольшую фармкомпанию Purdue Frederick. Сам он не дожил до того времени, когда она стала производить опиодный наркотик ОксиКонтин. Но, используя маркетинговые приемы Артура, его братья и племянники сделали из него фармацевтический бестселлер. Америка снова впала в зависимость, но уже не от транквилизатора Валиума, а от самого настоящего наркотика ОксиКонтина. И вот этой авантюры семья Саклер уже не пережила – они не смогли избежать краха, как это удалось в свое время Артуру.

Патрик Радден Киф блестяще написал эту семейную сагу о четырех поколениях семьи Саклер. В ней есть все – производственный роман, бизнес-детектив, судебная хроника, закулисные тайны американской политики и культуры и даже любовные истории. Книга многое проясняет и объясняет. Ее надо читать.

Александр Мельников, кандидат медицинских наук, медицинский журналист, зам. ред. отдела «Здоровье» «Аргументов и Фактов»

* * *

Посвящается Беатрис и Тристраму,

а также всем тем, кто потерял близких

в результате этого кризиса

Мы часто насмехались над суеверием и трусостью средневековых баронов, которые думали, что, отдавая земли Церкви, они стирают память о своих набегах или грабежах; но современные капиталисты, кажется, имеют точно такое же представление – с тем немаловажным дополнением, что в их случае память о грабежах действительно стирается.

Г. К. Честертон (1909)

Доктор, пожалуйста, еще вот этого!

«Роллинг Стоунз» (1966)

Пролог
Главный корень

Нью-йоркская штаб-квартира международной адвокатской фирмы «Дебевуаз и Плимптон» занимает десять этажей гладкой черной офисной башни, выросшей посреди рощи небоскребов в центральной части Манхэттена. Основанная в 1931 году парой аристократов-поверенных, отпочковавшихся от одной почтенной уоллстритской фирмы, «Дебевуаз» впоследствии и сама сделалась почтенным предприятием, разросшись за десятилетия в глобального монстра со штатом из восьмисот юристов, реестром высокопоставленных клиентов и почти миллиардом долларов ежегодного дохода[1]. В ее центральном офисе ничто не напоминает об истоках фирмы – там не увидишь ни дубовых панелей, ни кожаных кресел. Напротив, он отделан в банальном стиле любого современного корпоративного офиса с его ковролиновыми коридорами, аквариумами конференц-комнат и модными столами для работы стоя. В двадцатом веке власть бросалась в глаза. В веке двадцать первом самым верным признаком истинной власти стала ее неброскость.

Однажды весенним холодным солнечным утром 2019 года, когда отражения облаков лениво скользили по черному стеклу фасада, Мэри Джо Уайт вошла в это здание[2], поднялась на лифте в офис «Дебевуаз» и заняла место в конференц-комнате, так и гудевшей от еле сдерживаемой энергии. В свои семьдесят один Уайт всем физическим обликом воплощала тот самый принцип власти, не бросающейся в глаза. Она была более чем миниатюрной – чуть больше 150 см ростом, с коротко стриженными каштановыми волосами и глазами, окруженными сеточкой морщин, – а ее манера речи отличалась простотой и непритязательностью. Зато в суде она была страшным противником. Уайт порой шутила[3], что специализируется на больших неприятностях: стоили ее услуги недешево, но, если вы попали в серьезную передрягу и при этом у вас водились серьезные деньги, именно она была тем адвокатом, к которому следовало обратиться.

В начале своей карьеры Уайт почти десять лет проработала государственным прокурором Южного округа Нью-Йорка, где выдвигала обвинения против лиц, совершивших террористическое нападение на Всемирный торговый центр в 1993 году. Барак Обама назначил ее председателем Комиссии по ценным бумагам и биржам. Но в перерывах между этими ответственными правительственными должностями она всегда возвращалась в «Дебевуаз». Она пришла в эту фирму в качестве молодого сотрудника, став затем второй женщиной, которой удалось добиться в ней положения партнера. Она представляла интересы «больших псов»[4]: корпораций «Верайзон», «Дж. П. Морган», «Дженерал Электрик», Национальной футбольной лиги.

В то утро конференц-комната была полным-полна юристов – не только из «Дебевуаз», но и из других фирм: более двадцати человек, все с блокнотами, ноутбуками и гигантскими папками-скоросшивателями, сплошь облепленными клейкими листочками для заметок. На столе стоял спикерфон, и на связи были еще около двадцати адвокатов в разных уголках страны. Поводом, собравшим вместе эту армию поверенных, была необходимость взять показания у скрытницы-миллиардерши, давней клиентки Мэри Джо Уайт, которая теперь оказалась в эпицентре бурана судебных исков, утверждавших, что накопление этих миллиардов привело к смерти сотен тысяч людей.

Как-то раз Уайт заметила, что, когда она была прокурором, ее работа была проста: «Поступай правильно[5]. Ты преследуешь плохих парней. Ты каждый день делаешь для общества что-то хорошее». Однако в эти дни ее положение было сложнее. Высокооплачиваемые корпоративные адвокаты вроде Уайт – это умелые профессионалы, снискавшие определенную респектабельность, но по сути своей их бизнес ориентирован на клиента. Многие прокурорские работники, которым приходится думать об ипотеке и образовании для детей, идут по этой проторенной дорожке. В первой части своей карьеры ты стремишься привлечь плохих парней к ответственности, а во второй представляешь их интересы.

Юристом, которому предстояло в то утро задавать вопросы, был мужчина лет семидесяти по имени Пол Хэнли. Внешностью он выбивался из ряда остальных поверенных. Хэнли был адвокатом по коллективным искам. Он предпочитал шитые на заказ костюмы смелых цветов и приталенные рубашки с жесткими воротничками контрастных оттенков. Его седые, словно стальные волосы были гладко зачесаны назад, пронзительный взгляд подчеркивали очки в роговой оправе. Если Уайт мастерски демонстрировала неброскую силу, то Хэнли был ее противоположностью: он напоминал адвоката из комикса «Дик Трейси». Но в своем деле он на равных соперничал с Уайт и при этом питал органическое презрение к флеру благопристойности, которым люди, подобные ей, окутывали своих сомнительных клиентов. Давайте не будем себя обманывать, так думал Хэнли. В его глазах клиенты Уайт были «высокомерными засранцами»[6].

Миллиардершей, которая в то утро давала показания, была женщина в возрасте немного за семьдесят, врач по образованию, хотя она никогда не занималась практической медициной. Светлые волосы, широкое лицо, высокий лоб и широко посаженные глаза. Бесцеремонные манеры. Ее адвокаты старались не допустить этого допроса, и ей самой не хотелось на нем присутствовать. Как показалось одному из присутствовавших юристов, в ее поведении сквозило характерное нетерпение человека, которому никогда не приходится стоять в очереди, чтобы подняться на борт самолета.

– Это вы – Кэти Саклер? – спросил Хэнли.

– Я, – ответила женщина.

Кэти была членом семьи Саклер, династии нью-йоркских филантропов. Парой лет ранее журнал «Форбс» внес Саклеров в список двадцати богатейших семей[7]. Соединенных Штатов, чье состояние, по приблизительным оценкам, составляло около 14 миллиардов долларов, позволив им «потеснить наши исторические семьи, например Бушей, Меллонов и Рокфеллеров». Фамилия Саклер украшала художественные музеи, университеты и медицинские учреждения по всему миру.

За предшествующие шесть десятилетий семья Кэти Саклер оставила на Нью-Йорке свой неизгладимый след – примерно так же, как некогда сделали Вандербильты или Карнеги. Но теперь Саклеры были богаче обоих этих семейств, чье состояние было сколочено во времена «позолоченного века». А география их даров вышла далеко за пределы Нью-Йорка – это были Саклеровский музей в Гарварде и Саклеровская школа высших биомедицинских наук в Тафтсе, Саклеровская библиотека в Оксфорде и Саклеровское крыло в Лувре, Саклеровская школа медицины в Тель-Авиве и Саклеровский музей изобразительного искусства и археологии в Пекине. «Пока я росла, – говорила Кэти Саклер, – у моих родителей были фонды». Они, по ее словам, вносили вклад в «прогрессивные общественные дела».

Саклеры раздали сотни миллионов долларов, и в общественном сознании эта фамилия десятилетиями связывалась с филантропией. Один директор музея уподоблял это семейство династии Медичи[8], благородному флорентийскому клану XV века, чье покровительство искусствам способствовало началу эпохи Возрождения. Но если Медичи сделали себе состояние в банковской сфере, то точные истоки саклеровского богатства долгое время казались куда более таинственными. Члены семьи с почти маниакальной одержимостью присваивали свою фамилию учреждениям, связанным с науками и искусствами. Она была выбита в мраморе, выгравирована на бронзовых табличках и выложена витражным стеклом. Существовали Саклеровские стипендии для профессоров, Саклеровские стипендии для ученых, Саклеровские циклы лекций и Саклеровские премии. Однако стороннему наблюдателю было бы трудно связать фамилию этой семьи[9] с каким-либо конкретным бизнесом, который генерировал все это богатство. Светские знакомые встречали ее членов на званых ужинах и благотворительных вечерах в Хэмптонсе, на какой-нибудь яхте в Карибском море или на горнолыжных курортах в Швейцарских Альпах… и перешептывались, строя предположения, как эти люди заработали свои деньги. И это было странно, поскольку основную часть состояния Саклеры скопили не в эпоху баронов-разбойников, а в недавние десятилетия.

– Вы окончили подготовительный курс Нью-Йоркского университета в 1980 году, – сказал Хэнли. – Верно?

– Верно.

– А в 1984 году – медицинскую школу Нью-Йоркского университета?

– Да.

– А правда ли, – спросил тогда Хэнли, – что после двухгодичной ординатуры в хирургии она пришла работать в компанию Purdue Frederick?

Purdue Frederick Co (Purdue Frederick) была производителем лекарственных препаратов, а впоследствии стала известна как Purdue Pharma (Purdue Pharma). Располагавшаяся в Коннектикуте, эта компания была источником львиной доли состояния Саклеров. В то время как Саклеры с помощью хитромудрых контрактов о «правах на наименование» обычно настаивали, чтобы любая художественная галерея или исследовательский центр, становившиеся получателями их щедрот, вставляли их фамилию в свои названия, семейный бизнес с именем Саклеров никак не связывался. Более того, вы могли бы изучить веб-сайт Purdue Pharm вдоль и поперек и не обнаружить вообще никакого упоминания о Саклерах. Но Purdue была частной компанией, целиком и полностью принадлежавшей Кэти Саклер и другим членам ее семейства. В 1996 году Purdue представила новаторский лекарственный препарат, мощное обезболивающее на основе опиоидов под названием «ОксиКонтин»[10] (OxyContin), которое было объявлено революционным способом лечения хронической боли. Это средство стало одним из самых громких блокбастеров в истории фармацевтики[11], принеся своим создателям около 35 миллиардов долларов дохода.

Но оно же привело к стремительному росту зависимости и злоупотребления. К тому времени, как Кэти Саклер приступила к даче показаний под присягой, Соединенные Штаты были охвачены опиоидной эпидемией: американцы во всех уголках страны оказались зависимыми от этого мощного средства. Многие люди, начавшие со злоупотребления ОксиКонтином, в результате переходили на так называемые «уличные наркотики», такие как героин или фентанил. Цифры были ошеломляющими[12]. По данным Центров контроля и профилактики заболеваний, за четверть века после поступления ОксиКонтина в продажу около 450 000 американцев умерли от передозировки средств, связанных с опиоидами. Такие передозировки теперь стали основной причиной скоропостижных смертей в Америке, унося больше жизней, чем автомобильные аварии, больше даже, чем «самая американская» причина гибели людей – огнестрельные ранения. Более того, передозировки опиоидов унесли жизни большего числа американцев, чем все вместе взятые войны, в которых участвовали США, начиная со Второй мировой.

* * *

Мэри Джо Уайт говорила[13], что в юриспруденции ей нравится то, как она заставляет «сводить вещи к их сути». Опиоидная эпидемия представляла собой невероятно сложный кризис общественного здоровья. Но когда Пол Хэнли задавал вопросы Кэти Саклер, он старался вычленить из этой эпической человеческой трагедии ее коренные причины. До начала производства ОксиКонтина опиоидного кризиса в Америке не было. После его начала – возник. Теперь Саклеры и их семейная компания были ответчиками по более чем 2500 судебным искам, выдвигавшимся городами, штатами, округами, племенами коренных американцев, больницами, школьными округами и множеством других истцов. Их захлестнул поток судебных процессов, с помощью которых государственные и частные юристы стремились заставить фармацевтические компании отвечать за их роль в поставках на рынки этих сильнодействующих средств и введение общества в заблуждение относительно их свойств. Нечто подобное уже случалось раньше, когда табачные компании призвали к ответу за решение сознательно преуменьшать риск для здоровья, связанный с курением. Директоров компаний заставили отчитываться перед Конгрессом США[14], и в результате табачная индустрия в 1998 году согласилась на досудебное урегулирование с выплатой небывалой суммы – 206 миллиардов долларов.

Задачей Уайт было предотвратить аналогичный «судный день» для Саклеров и Purdue. Генеральный прокурор Нью-Йорка, который подал иск против Purdue и назвал Кэти и семерых других членов семейства Саклер ответчиками по делу, утверждал в своем заявлении, что ОксиКонтин был «главным корнем опиоидной эпидемии»[15]. Он стал первым в своем роде болеутоляющим средством, изменившим подход американских врачей к назначению анальгезирующих препаратов, – с катастрофическими последствиями. Генеральный прокурор штата Массачусетс, тоже подавший иск против Саклеров, утверждал, что «одна-единственная семья принимала решения[16], которые стали основной причиной опиоидной эпидемии».

Уайт придерживалась иного мнения[17]. Те, кто подает иски против Саклеров, искажают факты, чтобы сделать ее клиентов козлами отпущения, возражала она. В чем состоит их преступление? Все, что они делали, это продавали на совершенно законных основаниях лекарственный препарат – товар, одобренный Управлением по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств США. Все это запутанное дело представляет собой «судебную попытку найти виновных», утверждала Уайт, настаивая, что опиоидная эпидемия «не является кризисом, созданным моими клиентами или Purdue».

Но в тот день на допросе она не говорила ничего. Представившись присутствующим, она просто сидела и слушала, предоставив другим коллегам вклиниваться и перебивать Хэнли возражениями. Ее функцией было не поднимать шум, а служить пистолетом в кобуре на боку Кэти – безмолвным, но видимым. А Уайт и ее команда хорошо вышколили свою клиентку. Как бы ни расхваливала Мэри Джо способность юриспруденции сводить вещи к их «сути», в тот момент, когда клиентку поджаривают на горячей сковороде адвокатского допроса, главная задача сводится к тому, чтобы этой самой сути избежать.

– Доктор Саклер, несет ли Purdue какую-либо ответственность за опиоидный кризис? – спросил Хэнли.

– Возражаю! – вскинулся один из поверенных Саклер.

– Возражаю! – вторил ему другой.

– Я не считаю, что на Purdue лежит юридическая ответственность, – ответила Кэти.

– Я не об этом спрашивал, – указал ей Хэнли, – а желал знать, был ли способ действий компании Purdue причиной опиоидной эпидемии.

– Возражаю! – вновь подал голос один из поверенных.

– Я думаю, дело в очень сложном комплексе факторов и стечении разных обстоятельств: это и общественные проблемы и вопросы, и медицинские вопросы, и разрывы в регулировании между разными штатами страны, – ответила Кэти. – Я имею в виду, все это очень, очень сложно.

Но затем Кэти Саклер сделала неожиданный шаг. Учитывая мрачную репутацию ОксиКонтина, можно было предположить, что она попытается от него дистанцироваться. Однако, когда Хэнли стал допрашивать ее, она воспротивилась самой предпосылке его вопросов. Саклерам нечего стыдиться и не за что извиняться, утверждала Кэти, потому что в ОксиКонтине нет ничего плохого.

– Это очень хорошее лекарство, очень эффективное и безопасное средство, – сказала она.

От корпоративного должностного лица, вынужденного давать показания под присягой в ходе судебного разбирательства, грозящего корпорации многомиллиардными расходами, можно было ожидать той или иной защитной реакции. Но это была не оборона, а нечто иное. Это была гордость. На самом деле, сказала Кэти, ее вообще следует похвалить за то, что она предложила «идею» ОксиКонтина. Ее обвинители указывали, что ОксиКонтин – главный корень одного из самых убийственных кризисов общественного здоровья в современной истории, а Кэти Саклер с гордостью назвала себя главным корнем ОксиКонтина!

– Вы сознаете, что сотни тысяч американцев приобрели зависимость от ОксиКонтина? – спросил Хэнли.

– Возражаю! – выпалили сразу двое адвокатов. Кэти замешкалась с ответом.

– Простой вопрос, – добавил Хэнли. – Да или нет?

– Я не знаю ответа, – наконец сказала она.

* * *

В какой-то момент допроса Хэнли спросил о здании на Восточной Шестьдесят Второй улице, от которого заседавших в конференц-комнате отделяла всего пара кварталов. На самом деле это два здания, поправила его Кэти. Снаружи эти небольшие дома выглядят как два отдельных адреса, но внутри «соединены», объяснила она, и «функционируют как одно целое». Речь шла о красивых малоэтажных сложенных из известняка домах в тянущемся вдоль Центрального парка районе с разреженной застройкой, из числа тех «вечных» нью-йоркских зданий, которые вызывают зависть к их хозяевам и навевают грезы о былых временах.

– Это офис, который принадлежит… – начала Кэти и тут же поправилась: – Раньше принадлежал моим отцу и дяде.

Изначально братьев Саклер было трое, пояснила она. Артур, Мортимер и Рэймонд. Мортимер был отцом Кэти. Все трое избрали профессию врача. Но братья Саклер были «очень предприимчивыми людьми». Сага об их жизни и династии, которую они основали, отражает историю целого столетия американского капитализма. Три брата купили Purdue Frederick еще в 1950-х годах.

– Изначально эта компания была совсем небольшой. Это был маленький семейный бизнес.

Том I
Патриарх

Глава 1
Доброе имя

Артур Саклер родился в Бруклине летом 1913 года[18], в тот исторический момент, когда этот район бурно развивался за счет нескончаемых волн иммигрантов из Старого Света: каждый день – незнакомые лица, непривычная музыка все новых наречий на перекрестках улиц, все новые здания растут, куда ни глянь, чтобы дать кров и работу вновь прибывающим, и все проникнуто тем самым головокружительным, неудержимым духом становления. Сам будучи первенцем семьи недавних иммигрантов, Артур разделял мечты и устремления этого поколения новых американцев, их энергия и голод были ему понятны и знакомы. Он излучал те же вибрации чуть ли не с колыбели. При рождении был он наречен Авраамом, но впоследствии отказался от этого старосветского имени, предпочтя ему более «исконно американское» по звучанию – Артур[19]. Есть фотография[20], сделанная в 1915 или 1916 году, на которой маленький Артур сидит на поросшей травой лужайке, в то время как его мать Софи прилегла за спиной сына, точно львица. Софи – темноволосая, темноглазая – выглядит внушительно. Артур смотрит прямо в объектив: ангелочек в коротких штанишках, с торчащими ушами, с пристальными и сверхъестественно серьезными глазами, словно уже заглянувшими в будущее.

Софи Гринберг эмигрировала из Польши[21] всего за несколько лет до того, как был сделан этот снимок. Она была еще подростком, когда в 1906 году приехала в Бруклин и познакомилась с благовоспитанным мужчиной двадцатью годами старше себя, которого звали Исаак Саклер. Исаак и сам был иммигрантом[22] из Галиции[23], в те времена еще входившей в Австрийскую империю; он приплыл в Нью-Йорк на корабле вместе с родителями, братьями и сестрами в 1904 году. Исаак был человеком гордым[24]. Он происходил из рода потомственных раввинов[25], его предки бежали из Испании в Центральную Европу во времена инквизиции. А теперь он вместе с молодой женой собирался обустраивать новую жизнь в Нью-Йорке. Исаак с братом основали собственный бизнес – небольшой бакалейный магазин в Уильямсберге[26] – и без затей назвали его в свою честь: «Братья Саклер»[27]. Молодожены поселились в квартире в том же здании. Через три года после рождения Артура у Исаака и Софи родился второй сын, Мортимер, а еще через четыре – третий, Рэймонд. Артур был искренне предан младшим братьям и рьяно опекал их.

Дела в бакалейном бизнесе Исаака шли достаточно хорошо[28], чтобы вскоре молодая семья перебралась во Флэтбуш. Оживленный, казавшийся сердцем всего боро, в сравнении с окраинами иммигрантского Бруклина Флэтбуш считался районом среднего класса[29], даже той его прослойки, которая приближалась к высшему. Недвижимость уже тогда была в Нью-Йорке важным показателем достатка и общественного положения, и новый адрес служил символом того, что Исааку Саклеру удалось «сделать себя» в Новом Свете. Флэтбуш с его тенистыми, обсаженными деревьями улицами и основательными, просторными жилыми домами ощущался как некое достижение. Один из современников Артура даже говорил, что бруклинским евреям той эпохи другие евреи, жившие во Флэтбуше, могли казаться «почти что неевреями»[30]. Свои сбережения, накопленные благодаря бакалейной торговле, Исаак вложил в недвижимость[31], приобретая доходные дома и сдавая в аренду квартиры в них. Но у Исаака и Софи были мечты, связанные с Артуром и его братьями, мечты, которые простирались за пределы Флэтбуша и даже за пределы Бруклина. Они смотрели далеко вперед. И хотели, чтобы братья Саклер оставили свой след в этом мире.

* * *

Если впоследствии создавалось впечатление, что Артур прожил больше жизней, чем способен прожить один человек, то в этом ему помог ранний старт. Он начал работать[32] еще мальчишкой, помогая отцу в бакалейном магазине. С раннего возраста в нем проявился ряд качеств, которые в итоге задали темп всей его жизни: энергичность, живой ум, неистощимое честолюбие. Софи была женщиной умной, хоть и необразованной. В семнадцать лет она пошла работать на швейную фабрику и так и не овладела в полной мере письменным английским[33]. Дома Исаак и Софи говорили на идише[34], но поощряли сыновей ассимилироваться. Они блюли[35] кашрут[36], но синагогу посещали редко. Родители Софи жили вместе с семьей дочери[37], и атмосфера дома была пропитана нередким в любом иммигрантском анклаве ощущением, что все накопленные старшими поколениями надежды и чаяния теперь будут возложены на детей, первых урожденных американцев. Особенно явственно бремя этих ожиданий ощущал на себе Артур: он был пионером, первенцем-американцем, и все надежды родных были связаны в первую очередь с ним[38].

Средством реализации этих надежд должно было стать образование. Осенью 1925 года Артур Саклер (все звали его Арти) прибыл в среднюю школу «Эразмус-Холл»[39] на Флэтбуш-авеню. Он оказался самым младшим в классе – ему только-только исполнилось двенадцать, – поступив после испытаний на специальную ускоренную программу для способных учеников[40]. Арти не отличался боязливостью, но «Эразмус» был учебным заведением, способным внушить трепет[41]. В первые годы XX века школа расширилась и теперь располагалась в выстроенных квадратом неоготических зданиях в стиле Оксфордского университета, напоминавших средневековые замки, увитых плющом и украшенных гаргульями. Это расширение было предпринято с целью вместить мощный приток детей бруклинских иммигрантов. Преподаватели и учащиеся «Эразмуса» считали себя авангардом американского эксперимента и воспринимали идею восходящей мобильности и ассимиляции всерьез: школа обеспечивала первоклассное государственное образование. В ней были свои научные лаборатории[42], преподавали латынь и греческий.

Но при этом «Эразмус» имел исполинские размеры. Одновременно дававший образование примерно восьми тысячам учеников[43], он был одной из крупнейших средних школ в стране, и большинство учащихся были точь-в-точь такими, как Артур Саклер – жадными до знаний отпрысками недавних иммигрантов, детьми «бурных двадцатых» с горящими глазами, с волосами, напомаженными до блеска. Они стремительным потоком хлынули в коридоры – мальчики, одетые в костюмы с красными галстуками[44], девочки в платьях и с красными лентами в волосах. Когда они встречались под огромной сводчатой входной аркой во время большой перемены, это выглядело как «голливудская коктейльная вечеринка»[45].

Артур школу обожал[46]. На уроках истории он проникся искренним восхищением к отцам-основателям, чувствуя в них родственные души, особенно в Томасе Джефферсоне. Как и Джефферсон, юный Арти питал живой интерес к самым разным вещам: искусство, естественные науки, литература, история, спорт, бизнес – он хотел попробовать себя во всем; а в «Эразмусе» уделяли большое внимание внеурочной деятельности. В школе функционировало около сотни тематических клубов – на любой вкус. Зимой во второй половине дня, когда заканчивались уроки и сгущались сумерки, школа ярко освещалась, по периметру внутреннего двора сияли окна, и в коридорах то и дело можно было услышать: «Господин председатель! Огласите регламент!» Это собирались на очередные заседания ученические клубы[47].

В дальнейшем, вспоминая первые годы учебы в «Эразмусе», Артур говорил о «больших мечтах»[48]. «Эразмус» был храмом американской меритократии[49], и Артуру казалось, что он может получить от жизни все, единственное реальное ограничение – количество усилий, которые он готов к этому приложить. После уроков мать спрашивала его[50]: «Ну как, удалось тебе задать сегодня хороший вопрос?» Артур превратился в долговязого и широкоплечего подростка с квадратным грубоватым лицом, светлыми волосами и близорукими голубыми глазами. От природы он обладал невероятной выносливостью – и она сослужила ему добрую службу. Вдобавок к учебе он стал редактором школьной газеты и занял вакансию в школьном издательстве, продавая рекламные площади в его публикациях[51]. Артур не стал подписывать стандартный договор об оплате, а внес другое предложение: он будет получать небольшие комиссионные за каждую продажу рекламных площадей. Администрация ответила согласием, и вскоре Артур начал зарабатывать.

Это был урок, который он усвоил с младых ногтей, – урок, оказавший важное влияние на его дальнейшую жизнь: Артуру Саклеру нравилось делать ставку на самого себя[52], целиком вкладываться в изобретение схемы, благодаря которой его неуемная энергия была бы вознаграждена. И одним рабочим местом он не довольствовался. Артур основал бизнес по организации фотосъемки для школьного ежегодного альманаха. После продажи рекламного пространства бизнес-школам Дрейка, сети учебных заведений, специализировавшихся на продолжении образования для офисных служащих, он предложил администрации этой компании сделать его – простого школьника – менеджером по рекламе[53]. И компания согласилась!

Неистощимый азарт и неуемная креативность были настолько сильны в Артуре, что он, казалось, постоянно фонтанировал инновациями и идеями. «Эразмус» выпускал «программные карточки»[54] и другие повседневные учебные материалы для восьми тысяч учащихся. Почему бы не публиковать на их обороте рекламу? Что, если бизнес-школам Дрейка заплатить за производство линеек, брендированных названием компании[55], и раздавать их ученикам «Эразмуса» бесплатно? К тому времени как Артуру исполнилось пятнадцать, он зарабатывал благодаря всем своим разнообразным предприятиям достаточно денег, чтобы вносить вклад в обеспечение семьи[56]. Новые виды заработка накапливались так быстро, что он не поспевал делать все в одиночку, поэтому начал передавать часть из них своему брату Морти[57]. Артур поначалу считал, что младшему из братьев, Рэю, работать не нужно. «Пусть малыш порадуется жизни»[58], – говаривал он. Но со временем и Рэй стал брать на себя часть работы. Артур договорился, что его братья будут продавать рекламные площади в ученическом журнале «Эразмуса», носившем название «Голландец» – The Dutchman. Они убедили производителя сигарет «Честерфилд» создавать рекламу, нацеленную на их соучеников. И это принесло им славные комиссионные[59].

При всей своей ориентации на будущее «Эразмус» также сохранял живую связь с прошлым. Некоторые из отцов-основателей, столь почитаемых Арти, поддерживали школу, в которой он теперь учился: Александр Гамильтон, Аарон Барр и Джон Джей внесли в фонды «Эразмуса» финансовую лепту[60]. Школа была названа в честь голландского ученого XV века Дезидерия Эразма, более известного как Эразм Роттердамский, и витражное окно[61] в библиотеке изображало сцены из его жизни. Каждый день Артуру и его соученикам внушали мысль о том, что со временем они займут свое место в длинной веренице великих американцев, непрерывной линии, которая уходила в прошлое до первых дней основания страны. И не важно, что сейчас они живут в тесных квартирках, или каждый день надевают один и тот же протершийся костюм, или что их родители говорят на другом языке. Эта страна принадлежит им, и истинного величия вполне можно достичь за время одной человеческой жизни.

В центре архитектурного ансамбля по-прежнему стояла старая ветхая голландская школа, пережиток тех времен, когда вся эта часть Бруклина еще была сельской местностью. Когда зимой задувал холодный ветер, деревянные балки старого здания скрипели, и одноклассники Артура шутили, что это призрак Вергилия[62] стонет, слыша, как его прекрасные латинские стихи декламируют с бруклинским акцентом.

* * *

Гиперпродуктивность Артура в те годы отчасти была подстегнута тревожностью: еще когда он учился в «Эразмусе», удача начала отворачиваться от его отца[63]. Часть вложений в недвижимость себя не оправдала, и Саклеры были вынуждены перебраться в более дешевое жилье. Исаак купил обувную мастерскую на Гранд-стрит, но она прогорела и в итоге закрылась. Некогда продав свой бакалейный магазин, чтобы финансировать вложения в недвижимость, теперь Исаак обеднел настолько, что согласился за небольшую плату встать за стойку чужого магазина.

Артур вспоминал, что в те годы он часто мерз, но никогда не голодал. В «Эразмусе» было агентство по трудоустройству, помогавшее учащимся найти работу вне школы, и Артур начал брать дополнительную работу, чтобы поддерживать семью. Он разносил газеты, доставлял цветы[64]. У него не было времени ни встречаться с девушками, ни ездить в летний лагерь, ни ходить на вечеринки. Он работал. В зрелые годы предметом гордости для него было то, что он ни разу не брал отпуск[65] и не отдыхал в каникулы до двадцати пяти лет.

Но даже при такой нагрузке Артур ухитрялся выкраивать время, чтобы заглянуть в иной мир: жизнь за пределами Бруклина, другую жизнь, которая казалась настолько близкой – руку протяни и дотронешься. Время от времени он делал перерывы в своем безумно насыщенном расписании и поднимался по ступеням лестницы Бруклинского музея, проходя сквозь строй ионических колонн в просторные залы, чтобы полюбоваться выставленными там произведениями искусства[66]. Иногда работа курьера заводила его в Манхэттен, в самый центр, вплоть до особняков «позолоченного века» на Парк-авеню. В Рождество он разносил по адресам огромные букеты живых цветов и, шагая по широким улицам, заглядывал сквозь ярко освещенные окна[67] в квартиры, видя внутри таинственное мерцание рождественских гирлянд. Когда он с полной охапкой цветов входил с морозной улицы в большое здание с привратником, его обволакивало бархатное тепло вестибюля, и ему нравилось это ощущение[68].

В 1929 году грянула Великая депрессия, неудачи взялись за Исаака с удесятеренной силой[69]. Все его деньги были вложены в доходные дома и теперь стали бесполезны: он лишился и той малости, которую имел. На улицах Флэтбуша мужчины и женщины с отсутствующими взглядами стояли в хлебных очередях. Агентство по трудоустройству в «Эразмусе»[70] начало принимать заявления не только от учеников школы, но и от их родителей. Однажды Исаак созвал своих троих сыновей. С проблеском старинной фамильной гордости во взгляде он сообщил им, что не собирается становиться банкротом. Он ответственно распорядился своими оскудевшими ресурсами и сохранил способность оплачивать счета. Но больше у него ничего не осталось. Исаак и Софи отчаянно хотели, чтобы их сыновья продолжили образование: поступили в колледж, взбирались по социальной лестнице, делали все, что полагалось делать в Америке молодому человеку с амбициями. Но у Исаака больше не было денег, чтобы за это платить. Если младшие Саклеры хотят получить образование, сказал он, им придется финансировать его самостоятельно.

Должно быть, Исааку было больно это говорить. Но он настойчиво подчеркивал, что не оставил своих детей ни с чем. Напротив, он наделил их кое-чем более ценным, чем деньги. «То, что я вам дал, – самая драгоценная вещь, какую может дать детям отец», – сказал Исаак Артуру, Мортимеру и Рэймонду. А вещью этой, по его словам, было «доброе имя»[71].

* * *

Когда Артур и его братья были детьми, Софи проверяла, не заболели ли они, целуя их в лоб и определяя температуру губами[72]. Софи была личностью более динамичной и энергичной, чем ее муж, и очень четко представляла, чего хочет для своих детей, еще когда они были совсем крохами: она хотела, чтобы они были врачами[73].

«К своим четырем годам я уже знал, что буду врачом, – рассказывал Артур. – Родители внушали мне[74], что я должен стать доктором». И София, и Исаак считали медицину благородной профессией[75]. Артур и его братья родились в то время, которое стали потом называть золотым веком американской медицины: это был период начала XX века, когда эффективность лекарственных средств – и доверие к профессии медика – значительно возросла благодаря новейшим научным открытиям[76], связанным с источниками разнообразных заболеваний и лучшими средствами их лечения. Как следствие, еврейские иммигрантские семьи нередко желали, чтобы их дети выбрали медицинскую стезю. Сложилось общее мнение о моральной непогрешимости врачей, и медицина стала считаться призванием, которое служило общественному благу и сулило своим последователям престиж и финансовую стабильность.

В том году, когда рухнули биржевые рынки, Артур окончил «Эразмус» и поступил на подготовительный курс медицинского факультета[77] Нью-Йоркского университета. Он обожал это высшее учебное заведение. У него не было денег. Учебники, которыми он пользовался, были подержанными или взятыми взаймы и нередко разваливались на отдельные страницы[78]. Но он перевязывал их резинками и усердно занимался[79], корпя над биографиями древних мыслителей в области медицины.

Несмотря на значительную учебную нагрузку, Артур ухитрялся развивать свои внеучебные интересы, работая одновременно в университетской газете, юмористическом журнале и альманахе. По вечерам он находил время посещать занятия в художественном колледже «Купер-Юнион» и пробовать себя в рисунке и скульптуре. В одной своей передовице того времени Артур писал, что эклектический подход к внеучебным занятиям «вооружает студента таким взглядом[80] на жизнь и ее проблемы, который многократно увеличит эффективность и полезность методов и фактов, которые он усвоил из официальной учебной программы». В обеденное время он обслуживал столики в студенческом кафе в кампусе. В свободные часы успевал подрабатывать продавцом разливных газированных напитков[81] в кондитерском магазине.

Артур отсылал деньги Софи и Исааку в Бруклин и учил своих братьев[82], как не потерять те рабочие места, которые он передал им, поступив в университет. Для Артура Морти и Рэй навсегда остались «младшими братишками»[83]. Возможно, тут сыграл свою роль кризис Великой депрессии, во время которого Артур был вынужден обеспечивать собственных родителей, а может быть, дело было в его высоком статусе первенца или просто во врожденных доминирующих чертах личности, но факт остается фактом: он относился к Мортимеру и Рэймонду и вел себя с ними скорее не как старший брат, а как отец.

В те дни кампус Нью-Йоркского университета располагался на самой окраине – в Бронксе. Но Артур с удовольствием совершал вылазки в «большой город». Он посещал музеи, водил девушек в театр, хотя мог позволить себе только билеты на галерке, так что весь спектакль им приходилось смотреть «на ногах». Но его любимым бюджетным развлечением было отправиться с девушкой на морскую прогулку вокруг нижнего Манхэттена[84] на пароме «Статен-Айленд».

К тому времени, как Артур в 1933 году окончил колледж, он успел скопить достаточно денег (и это во времена рекордной безработицы!), чтобы купить родителям еще один магазин[85] с жилыми помещениями в задней части. Он сдал экзамен в медицинскую школу Нью-Йоркского университета[86] и сразу же приступил к учебе, взяв полную нагрузку курса и параллельно работая редактором студенческого журнала. Сохранилась фотография Артура того периода. Он одет в деловой костюм, позирует, крайне серьезный, с ручкой в руке. Создается впечатление, будто фотограф застал его посреди размышлений, хотя фото явно постановочное[87]. Артур любил медицину – любил и ее загадки, и чувство огромных возможностей, и то, как она «являла свои тайны»[88] трудолюбивому исследователю. «Врач способен сделать что угодно»[89], – замечал он. Медицина – это «слияние технологии и человеческого опыта».

Однако Артур также сознавал, что медицина – это огромная ответственность, призвание, в котором развилка между правильным и неправильным решением может стать вопросом жизни и смерти. Когда он учился на последнем курсе и работал в хирургическом отделении, главврачом был заслуженный пожилой хирург, стремительно дряхлевший и, как подозревал Артур, демонстрировавший признаки старческого слабоумия. Он забывал соблюдать стандартные протоколы гигиены, мог надеть стерильную форму для операции, а потом наклониться и начать завязывать шнурок на ботинке. Что тревожило сильнее, он настолько растерял навык владения скальпелем, что стали умирать вверенные ему пациенты. Это случалось достаточно часто, чтобы подчиненные ему медики начали за глаза именовать старика-хирурга «ангелом смерти».

Однажды Артур сопровождал его на обходе, и они подошли к койке молодой женщины, которая страдала прободной язвой желудка. Язва была окружена абсцессом, и когда Артур обследовал пациентку, он видел, что непосредственной опасности для нее нет. Но главврач объявил: «Я прооперирую ее в четверг».

Встревоженный тем, что эта необязательная операция может подвергнуть жизнь женщины риску, Артур обратился к ней напрямую, указав, что для опасений нет оснований и ей следует выписаться из больницы. Он говорил, что она нужна своим детям, равно как и мужу. Но Артур не счел себя обязанным раскрыть пациентке истинный источник своей озабоченности: подобный поступок рассматривался бы как серьезное нарушение протокола и субординации. Женщина выписываться не пожелала. Тогда Артур обратился к ее мужу. Но и его не удалось убедить забрать супругу из больницы. Многие люди, не имеющие медицинского образования, склонны доверять опыту и суждению врачей, вверяя докторам свою собственную жизнь и жизни близких. «Профессор сказал, что будет оперировать, – пусть оперирует», – ответил Артуру муж женщины.

В назначенный день «ангел смерти» стал оперировать пациентку. Он прорвал стенку абсцесса, и женщина умерла. Можно ли сказать, что карьерные устремления ослепили Артура, не дав ему понять, что́ стоит на кону? Если бы он нарушил субординацию и вступил в открытое противостояние с «ангелом смерти», возможно, ему удалось бы спасти жизнь. Артур до конца дней сожалел о том, что допустил ту операцию. И все же, как он потом рассуждал, «медицина – это иерархия[90], и, вероятно, таковой ей и следует быть».

Помимо груза ответственности, связанного с медицинской карьерой, у Артура были и другие сомнения. Хватит ли жизни практикующего врача, чтобы удовлетворить его? Профессия доктора всегда казалась залогом финансовой стабильности. Но, с другой стороны, во время Великой депрессии в Бруклине были врачи, бедствовавшие настолько, что торговали яблоками на улице[91]. И, если отставить в сторону материальное благосостояние, оставался вопрос психологической и интеллектуальной стимуляции. Не то чтобы Артур всерьез представлял себя художником – это слишком непрактично. Но в нем была сильна предпринимательская жилка, он питал живой интерес к бизнесу, и никакие принесенные медицине клятвы не могли этого изменить. Кроме того, во время учебы в медицинской школе он заполучил очередную подработку, на сей раз в качестве копирайтера в немецкой фармацевтической компании Schering[92]. Артур открыл для себя, что из всех многочисленных талантов особенно хорошо ему давался один: умение продавать людям вещи.

Глава 2
Сумасшедший дом

Когда Мариэтта Лютце прибыла в Нью-Йорк из Германии в 1945 году, казалось, обстоятельства были против нее. Для этнических немцев в Соединенных Штатах это был, мягко говоря, не самый лучший период. Всего пару месяцев назад Гитлер застрелился в своем бункере, когда советские войска лавиной ворвались в Берлин. Мариэтте было 26 лет[93], когда она – высокая, стройная, аристократичная кудрявая блондинка с яркими веселыми глазами – приехала в Америку. Она уже успела стать врачом, получив диплом и докторскую степень в Германии во время войны, но по прибытии в Новый Свет узнала, что ей придется пройти две интернатуры[94], прежде чем она сможет сдать квалификационный экзамен. Поэтому она устроилась на работу в больнице в районе Фар-Рокуэй в Квинсе. Адаптироваться к новой жизни было нелегко. К недавней иммигрантке, говорившей с выраженным немецким акцентом, относились скептически. Еще больше сомнений вызывал сам вид женщины-врача. Когда Мариэтта начала стажироваться в Фар-Рокуэй, никто не воспринимал ее всерьез – ни пациенты, ни сотрудники отделения неотложной помощи, ни ее собственные коллеги. Во время обходов ей свистели вслед[95].

Она усердно трудилась, находя свою работу изматывающей, но интересной. И у нее даже появилась пара друзей – два молодых интерна из Бруклина[96], которые оказались родными братьями. Их имена были Рэймонд и Мортимер Саклеры. Старший, Мортимер, был словоохотливым и жизнерадостным, с заговорщицкой улыбкой, вьющимися волосами и пронзительными темными глазами. У младшего, Рэймонда, глаза были зелеными, шевелюра – более светлой и уже начавшей редеть на темени, а черты лица и манеры – более мягкими.

Как и Мариэтта, братья начали учиться медицине за пределами Соединенных Штатов. По завершении подготовительного курса в Нью-Йоркском университете Мортимер, а вслед за ним и Рэймонд подали заявления в медицинскую школу. Но в 1930-е годы многие американские медицинские учебные заведения установили квоты на число студентов-евреев, которые могли в них поступить. К середине тридцатых более 60 % абитуриентов американских медицинских школ были евреями, и этот дисбаланс побудил власти ввести резкие ограничения[97]. В некоторых высших школах, например в Йеле, документы абитуриентов-евреев помечали буквой H[98] – от Hebrew, «еврей». Мортимер, который первым предпринял попытку поступления, обнаружил, что фактически попал в черные списки в связи со своей национальностью. В Соединенных Штатах не нашлось медицинской школы, готовой принять его. Поэтому в 1937 году он поднялся на борт теплохода[99], купив самый дешевый билет, и отправился в Шотландию, чтобы учиться в Медицинском колледже Андерсона в Глазго. Через год его путь повторил Рэймонд.

Многие американские евреи, лишившись доступа в университеты в собственной стране, получали медицинское образование за границей. Но в том, что Саклеры, покинувшие Европу всего парой десятков лет ранее, чтобы искать счастья в Соединенных Штатах, уже в следующем поколении были вынуждены вернуться в Старый Свет в поисках равного доступа к образованию, присутствовала некая извращенная ирония. Обучение и пребывание Рэймонда и Мортимера в Шотландии было оплачено их старшим братом. Жили они бедно, в съемной квартире, где было холодно, поскольку уголь для отопления распределялся по карточкам, и питались в основном консервированной фасолью. Но оба брата полюбили шотландцев за их человеческую теплоту[100] и остроумие. Правда, надолго они там не остались: после того как Германия в 1939 году вторглась в Польшу, братья были вынуждены прервать обучение в Шотландии, и в итоге для них нашлись места в Мидлсекском университете[101] в Уолтеме, штат Массачусетс – неаккредитованной медицинской школе, которая отказалась вводить еврейские квоты и впоследствии стала составной частью Брандейского университета.

Вот так после войны Морти и Рэй вместе оказались на практике в больнице Фар-Рокуэя. Братья были умны и честолюбивы. Мариэтте они нравились. Пусть практика давалась интернам нелегко, но в Саклерах чувствовалась joie de vivre (радость жизни, жизнерадостность), которую молодая женщина не могла не оценить. Природа наделила братьев диаметрально разными характерами: Морти был горяч и вспыльчив, склонен к едкому сарказму, а Рэй отличался уравновешенностью и рассудительностью. «Рэймонд был миротворцем[102], – вспоминал их общий знакомый, Ричард Лезер. – А Мортимер – гранатометчиком». Несмотря на разницу в цвете глаз и волос, братья были очень похожи, так что иногда они подменяли друг друга в больнице[103]: один выдавал себя за другого, отрабатывая смену.

Однажды вечером после особенно напряженной смены интерны решили устроить небольшую вечеринку[104] в одной из незанятых палат больницы. Они принесли с собой выпивку и, сняв белые халаты, приоделись соответственно случаю. Мариэтта была в черном вязаном платье, и ее молочно-белая кожа просвечивала сквозь ажурную пряжу. Молодые люди пили и беседовали, а в какой-то момент начали петь. Мариэтте была свойственна стеснительность, но петь ей нравилось, поэтому, собрав всю свою уверенность, она встала лицом к присутствующим и завела песню, которую когда-то пела в Берлине. Это была французская песня Parlez-moi d’amour («Говори мне о любви») – и Мариэтта сама не заметила, как включилась в исполнение всей душой, негромко напевая грудным, сексуальным голосом в стиле кабаре.

Допевая куплет, она вдруг заметила среди присутствующих незнакомого мужчину, который сидел совершенно неподвижно и внимательно наблюдал за ней. Светлые, пепельного оттенка волосы и очки без оправы придавали его облику профессорскую строгость, и он смотрел на нее, не отводя глаз. Как только Мариэтта допела песню, мужчина подошел и признался, что ее пение доставило ему искреннее наслаждение. У него были ясные голубые глаза, мягкий голос и манеры очень уверенного в себе человека. Он сказал, что тоже врач, и представился. Его имя было Артур Саклер[105]. Старший брат Морти и Рэя. Все трое братьев выбрали медицинскую профессию; их родители, как любил шутить Артур[106], «выбили три из трех».

На следующий день Артур позвонил Мариэтте и пригласил ее на свидание[107]. Но она отказала[108]. Интернатура отнимала у молодой женщины все силы; у нее не было времени на романы.

Весь следующий год Артур не звонил и не появлялся. Мариэтта полностью сосредоточилась на работе. Но когда ее первая интернатура подошла к концу, она принялась за поиски второй. Ее заинтересовала больница Кридмур, государственная психиатрическая клиника в Квинсе, и когда она спросила Рэя Саклера, нет ли у него случайно связей в этом учреждении, Рэй ответил, что, как ни странно, есть: в Кридмуре работает его старший брат Артур, с которым она познакомилась на вечеринке. Тогда Мариэтта позвонила Артуру Саклеру[109] и условилась о встрече с ним.

* * *

Основанный в 1912 году как колония-ферма при Бруклинской государственной больнице психиатрический центр Кридмур к 1940-м годам разросся в огромную психиатрическую лечебницу[110], в комплекс которой входили около семидесяти зданий, распределенных по территории в триста акров. На протяжении всей истории человеческие общества мучились вопросом, что делать с психически больными людьми. В одних культурах таких людей изгоняли или жгли заживо как ведьм. В других, напротив, считали блаженными, полагая, что им открыта некая особая мудрость. Но в Америке в XIX веке основным методом действия медицинских властей было содержание психически нездоровых людей в сети психиатрических лечебниц, которая постоянно расширялась. К середине XX века в таких учреждениях содержалось около полумиллиона американцев. И это были отнюдь не временные госпитализации: люди, попавшие в такие заведения, как Кридмур, обычно больше оттуда не выходили. В результате больница была чудовищно перенаселена[111]: в клинике, которая была сертифицирована для содержания чуть больше четырех тысяч пациентов, теперь ютились шесть тысяч. Это был мрачное и пугающее заведение, настоящий «сумасшедший дом». Одни его пациенты были просто коматозными[112]: безмолвными, не способными контролировать телесные функции, ни на что не реагирующими. С другими случались буйные припадки. Посетители больницы видели блуждавших по территории несчастных[113], замотанных в смирительные рубашки, точно сошедших с гравюр Гойи.

Артур Саклер впервые приехал в Кридмур в 1944 году[114], получив медицинский диплом Нью-Йоркского университета и проработав пару лет интерном в одной из больниц Бронкса. Во время интернатуры он отрабатывал 36-часовые смены[115], принимал роды, ездил на вызовы с бригадой неотложной помощи – и постоянно учился, непрерывно стимулировал свой мозг, ежедневно сталкиваясь с новыми заболеваниями и методами лечения. В этот период Артур особенно увлекся психиатрией. Он учился у Йохана ван Опхейсена, седовласого нидерландского психоаналитика[116], который, как с удовольствием хвастал Артур, был «любимым учеником Фрейда»[117]. Ван-О, как называл его Артур[118], был таким же «человеком Ренессанса», как и его ученик: принимал пациентов, вел исследования, писал научные работы, говорил на многих языках, а на досуге занимался боксом и играл на органе. Артур относился к Ван-О с почтением, называя старика своим «наставником, другом и отцом»[119].

В те дни психиатрия не считалась ведущей отраслью медицины. Ее скорее можно было назвать «профессией-беспризорницей»[120]. Психиатры зарабатывали меньше[121], чем хирурги и врачи общей практики, и с точки зрения как широкой публики, так и научного сообщества, их статус был существенно ниже. Завершив ординатуру, Артур хотел продолжить исследования в области психиатрии, но у него не было ни малейшего желания открывать частную практику и принимать пациентов, к тому же необходимость зарабатывать, чтобы поддерживать семью, никуда не делась; в конце концов, ему еще надо было оплачивать образование братьев. Поэтому он нашел работу[122] в фармацевтической индустрии – в Schering, компании-производителе рецептурных средств, где еще в студенческие годы подвизался в качестве копирайтера-фрилансера. За зарплату в 8000 долларов в год[123] Артур стал членом коллектива медицинских исследований Schering и продолжил работать в рекламном отделе фирмы. Когда Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну, плохое зрение защитило Артура от участия в боевых действиях. Но вместо военной службы он начал новую ординатуру[124] – уже в Кридмуре.

В то время как первая половина XX века была отмечена невероятным прогрессом в других областях медицины, к моменту прибытия Артура в Кридмур американские врачи все еще не до конца разгадали загадку нормального функционирования человеческого разума. Они умели распознавать такие заболевания, как шизофрения, но даже о причинах их возникновения могли лишь догадываться, не то что лечить. Как однажды заметила романистка Вирджиния Вулф[125] (которая сама страдала психическим заболеванием), когда речь заходит об определенных недугах, наблюдается явная «бедность языка». «Когда самая обычная школьница влюбляется, к ее услугам Шекспир, Донн, Китс, готовые высказать ее мысли и чувства за нее; но попросите пациента описать головную боль своему врачу – и поток его красноречия мгновенно иссякнет».

К тому времени как Артур встретил свое «совершеннолетие» в медицинской профессии, существовали две противоположные теории о происхождении психических заболеваний. Многие врачи считали, что шизофрения – как и другие заболевания, например эпилепсия или интеллектуальная инвалидность, – является наследственным недугом. Пациенты с такими заболеваниями рождаются, а следовательно, эти недуги являются врожденными, неизменяемыми и неизлечимыми. Лучшее, что могут сделать медики, – это отделить «скорбных главою»[126] от остального общества. А часто считали нужным и стерилизовать таких пациентов, чтобы помешать им передать свои несчастья будущим поколениям.

Другую сторону спектра представляли фрейдисты, которые полагали, что психические заболевания не являются внутренне присущими и врожденными, а развиваются в результате жизненного опыта пациента в начале жизни. Такие фрейдисты, как Ван-О, верили, что многие патологии поддаются лечению и психотерапией, и психоанализом. Но разговорная терапия была дорогостоящим и индивидуальным решением[127], непрактичным для такого крупного учреждения, каким был Кридмур.

Исторически диагностика психических болезней часто выдавала отчетливый гендерный дисбаланс: в Кридмуре пациентки-женщины превосходили числом пациентов-мужчин[128] почти вдвое. Когда Артур прибыл на новое место работы, ему дали назначение в «корпус Р»[129] – специальное отделение для «женщин, склонных к насилию». Это было место не для слабых духом. Порой Артуру приходилось применять силу, чтобы утихомирить пациенток. В других случаях они сами на него нападали. Одна женщина набросилась на него с металлической ложкой[130], заточенной до кинжальной остроты. Несмотря на это, Артур испытывал к своим пациенткам глубокое сострадание. Он задавался вопросом: если этих ранимых страдающих людей американское общество изолирует в обнесенных стенами учреждениях, заточая их, как он считал, в «чистилище для живых мертвецов»[131], то что это говорит о самом обществе? Было глупостью полагать, что достаточно просто запереть этих людей в неволе – словно институционализация таких пациентов каким-то образом отменяет обязанность общества в целом (и врачей в частности) облегчать их страдания. «Кажется, будто общество обезболило или обмануло себя уверенностью в том, что столь сильные индивидуальные страдания и столь массовое уничтожение человеческих талантов и способностей более не существуют – поскольку мы спрятали их за больничными стенами», – рассуждал Артур в то время[132]. Ван-О разделял[133] его отвращение к государственным «сумасшедшим домам». Соединенные Штаты страдают от эпидемии психических заболеваний, полагал Ван-О. Справляться с ней путем лишения пациентов свободы – «хоронить» их в психиатрической больнице – значило в некотором роде предавать их смерти[134].

Артур обладал неутомимым аналитическим умом и, оценивая положение вещей, пришел к выводу: практическая проблема в том, что число психических расстройств, похоже, растет быстрее[135], чем власти успевают строить психиатрические лечебницы. Чтобы понять это, достаточно было пройтись по переполненным палатам Кридмура. Что хотел сделать Артур? Найти решение. Причем работоспособное. Главную трудность, когда речь шла о психических заболеваниях, представляла эффективность: проведите хирургическую операцию – и, как правило, вскоре сможете оценить, была ли эта процедура успешной. Но эффективность манипуляций с мозгом измерить намного труднее. А затруднительность измерений результатов приводила порой к отдельным экспериментам, поражавшим своей дикостью. Всего за пару десятков лет до описываемых событий главный врач государственной больницы в Нью-Джерси убедил себя в том, что самый верный способ излечить безумие – удалить пациенту зубы[136]. Если некоторые его пациенты никак не отреагировали на такой курс «лечения», экспериментатор продолжал в том же духе, удаляя гланды, прямую кишку, мочевой пузырь, аппендикс, фаллопиевы трубы, матку, яичники, шейку матки… В итоге этими опытами он не излечил ни одного пациента, зато убил больше сотни[137].

В тот период предпочитаемым способом лечения в Кридмуре была процедура не настолько инвазивная, но тем не менее вызвавшая у Артура негодование: электрошоковая терапия. Этот метод был изобретен[138] несколькими годами раньше итальянским психиатром, а идея пришла к нему после посещения скотобойни. Наблюдая, как обездвиживали разрядом электрического тока свиней перед забоем, он разработал процедуру, в ходе которой на виски пациента-человека прикреплялись электроды, чтобы можно было применить электрический ток к височной доле и другим областям мозга, ответственным за обработку воспоминаний. Разряд заставлял пациента биться в конвульсиях, а потом впадать в бессознательное состояние. Придя в себя, пациенты оказывались дезориентированы и ощущали тошноту. Одни теряли память. Другие после процедуры были глубоко потрясены[139] и не понимали, кто они такие. Но, несмотря на всю ее грубую силу, электрошоковая терапия, похоже, действительно облегчала состояние многих пациентов[140]. Казалось, она смягчала глубокие депрессивные состояния и успокаивала людей, переживавших психотические эпизоды; возможно, она не была лекарством от шизофрении, но часто уменьшала симптомы[141].

Никто не мог точно сказать, почему помогает этот вид лечения. Просто было известно, что он помогает. А в таком учреждении, как Кридмур, этого было достаточно. Разумеется, не обходилось без побочных эффектов. Конвульсии, в которых бились пациенты, когда электрический разряд пропускали через их головы, были болезненными и устрашающими. Поэтесса Сильвия Плат, к которой в этот период применялось электрошоковое лечение в одной из больниц Массачусетса, писала, что оно ощущалось так, словно «сильнейший толчок сотрясал меня[142], пока мне не начинало казаться, что мои кости переломятся, а жизненные соки вылетят из моего тела, как из расщепленного дерева». Певец Лу Рид[143], который получал электрошоковое лечение в Кридмуре в 1959 году, на время стал инвалидом в результате этого бедствия, которое, по словам его сестры, ввело его в «состояние, подобное ступору» и лишило способности ходить.

У электрошока были свои сторонники, и даже сегодня он остается широко применяемым методом[144] лечения глубокой депрессии. Но Артур Саклер его ненавидел. В скором времени в Кридмуре все корпуса, в которых содержались пациенты[145], были оборудованы электрошоковыми аппаратами. Артур был вынужден снова и снова применять эту процедуру. Иногда пациентам становилось лучше, иногда – нет. Но само лечение казалось методом очень жестоким – пациентов надо было привязывать, чтобы они не навредили никому, пока будут биться в конвульсиях; врач должен был регулировать силу электрического тока, как какой-нибудь безумный ученый в голливудском фильме, – и часто это наносило пациентам глубокие травмы.

Артур всегда убеждал младших братьев идти по его стопам – в «Эразмусе», в разнообразных подработках, которыми он их обеспечивал, а в конечном итоге и в медицине. Теперь же он пригласил Мортимера и Рэймонда присоединиться к нему в Кридмуре, и вскоре они тоже стали применять шоковую терапию. Трое братьев провели эту процедуру в общей сложности несколько тысяч раз – и она ввергала их в уныние. Они питали отвращение[146] и к ограниченности собственных медицинских знаний, и к мысли о том, что не существует более гуманной терапии.

Словно электрошоковой терапии было мало, в моду также начал входить куда более жестокий метод: лоботомия. Эта процедура, включавшая рассечение некоторых мозговых нервов пациента, похоже, облегчала состояние при психологической неуравновешенности. Но, по сути, она делала это, гася в мозгу свет. Для переполненных государственных больниц вроде Кридмура эта процедура обладала определенной привлекательностью, поскольку была быстрой и эффективной. «Делать нечего[147], – объяснял один врач, наглядно демонстрируя ее в 1952 году. – Я беру своего рода медицинский нож для колки льда, держу его вот так, ввожу его сквозь кости прямо над глазным яблоком, вталкиваю в мозг, покачиваю им туда-сюда, разрезаю вот таким образом мозговые ткани – и все. Пациент вообще ничего не чувствует». Процедура действительно была очень быстрой. Часто уже через пару часов пациенты отправлялись домой. Их можно было отличить от других в тот момент, когда они покидали больницу, по синякам под глазами[148]. Ко многим пациентам – значительная часть из них были женщинами – применяли лоботомию как лекарство не от шизофрении или психоза, а от депрессии[149]. Процедура была необратимой и делала пациентов послушными, превращая их в зомби.

Столкнувшись с таким ассортиментом крайне неприятных методов, Артур Саклер и его братья пришли к убеждению, что должно существовать более гуманное решение проблемы психических заболеваний. Артур не верил, что безумие неизлечимо, как предполагали евгеники. Но ему также казалось, хоть он и прошел вполне фрейдистскую по духу подготовку, что жизненный опыт человека не может быть единственным ответственным за психическое заболевание[150], что оно наверняка содержит некий биохимический компонент и что должен существовать более надежный вид лечения, чем психоанализ. Артур деятельно взялся искать ответ[151], ключ, которым можно отпереть тайну психических заболеваний и освободить тех, кто от них страдает.

Глава Кридмура, врач по имени Гарри Лаберт[152], был не из тех людей, про которых можно сказать, что они принимают новые идеи с распростертыми объятиями. Лаберт наслаждался той властью, которая досталась ему как главе психиатрической клиники. Он жил на территории больницы в помпезном особняке, который так и называли – директорским. Его кабинет в административном корпусе почти всегда был заперт[153]: если вы хотели встретиться с директором, надо было предварительно созвониться с ним. Лаберт порой производил впечатление не столько врача, сколько тюремщика. Один из докторов, работавших в Кридмуре в одно время с Артуром, называл больницу «тюрьмой на шесть тысяч коек»[154]. Существующее положение вещей Лаберту нравилось, и он не спешил придумывать новые и креативные решения, которые могли бы выпустить людей из того обнесенного высокими стенами королевства, в котором он правил. «Совет с глубоким удовлетворением отметил благотворное воздействие телевидения на пациентов», – сообщалось в одном из ежегодных отчетов Кридмура[155]. У такой беспокойной и амбициозной личности, как Артур Саклер, подобная самоуспокоенность могла вызывать лишь раздражение, и отношения между Артуром и Лабертом складывались не лучшим образом[156].

Но в беседах с братьями Артур уже начинал продумывать проблему психических заболеваний. Что, если были неправы и евгеники, и фрейдисты? Что, если ответ кроется не в генах пациента и не в его жизненном опыте, а в расстройствах химии мозга[157]?

* * *

В итоге работа в Кридмуре Мариэтте не понадобилась: она нашла для себя интернатуру в другой больнице Квинса. Но когда она приехала на встречу с Артуром Саклером, чтобы расспросить его о Кридмуре, он воспользовался этой возможностью, чтобы вновь пригласить ее на свидание. На этот раз Мариэтта согласилась. Так случилось, что Артур должен был присутствовать на медицинской конференции в Чикаго, и он спросил, не пожелает ли она сопровождать его. Мариэтта была настолько сосредоточена на работе с тех пор, как приехала в Нью-Йорк, что не успела побывать ни в каком другом месте страны. Поэтому она ответила согласием. Так в один прекрасный день она надела черный костюм и шляпку с широкими полями и добралась до центра Манхэттена. Они с Артуром договорились встретиться на Центральном вокзале. Но в поезд они не сели. Мариэтта увидела, что Артур ждет ее[158] на улице у вокзала рядом с огромным, красивого оттенка полуночного неба кабриолетом «Бьюик Роудмастер».

На долгом пути в Чикаго Мариэтта рассказывала Артуру о своей биографии. Она росла в обеспеченной семье, которая владела хорошо известной немецкой фармацевтической компанией под названием «Доктор Каде». Мариэтта делилась тем, что пережила[159] во время войны. Хотя она в то время училась медицине и жила в Берлине, по ее утверждениям, она слабо представляла себе ужасы[160], творившиеся вокруг нее. Многие американцы, узнав, что она недавно эмигрировала из Германии, начинали относиться к ней враждебно[161], требуя подробностей ее личной истории. Многие – но не Артур. Если у него и мелькали скептические мысли во время ее рассказа о военном времени, он их никак не выражал. Зато слушал, напротив, очень внимательно.

Мариэтта не то чтобы была отделена от войны каменной стеной. На самом деле она побывала замужем – за немецким морским офицером по имени Курт. Он был врачом-хирургом, намного старше нее; они познакомились и поженились во время войны, но прожили вместе лишь месяц, а потом Курт отбыл к месту службы. Он был захвачен в плен американскими войсками в Бресте и отправлен в лагерь для военнопленных. Некоторое время Курт писал жене письма или, скорее, записки, нацарапанные на папиросной бумаге, которые удавалось контрабандой переправить из лагеря на волю. Но он пробыл в плену так долго, что в итоге их брак распался[162].

Могло показаться странным, что Артур – американский еврей, на себе испытавший «прелести» антисемитизма, во времена своего студенчества протестовавший против прихода к власти Гитлера, американец в первом поколении, чьи родители так же пламенно ненавидели немцев, как и сами американцы, – сидел и слушал историю Мариэтты. Но, с другой стороны, вплоть до недавнего времени Артур сотрудничал с компанией Schering, владельцем которой был этнический немец[163]. Кроме того, возможно, в Мариэтте, этой тевтонской красавице, которая была похожа на Ингрид Бергман в «Касабланке» и ко всему прочему была еще и врачом, он видел некую экзотику. Ксенофобия в послевоенной Америке нарастала, но одной из главных черт Артура Саклера было сильнейшее любопытство к непохожим на него людям и культурам, радикально отличавшимся от его собственной. На пути в Чикаго Артур мало говорил о себе, как заметила Мариэтта, предпочитая задавать ей вопросы своим уютным успокаивающим голосом. Это приятно контрастировало с ее прежним опытом общения с мужчинами-американцами: лишь единицы из них воспринимали ее как взрослого человека и уж совсем немногие были готовы видеть в ней настоящего врача. Но Артур просто впитывал ее рассказы, как губка. В тот момент этот дисбаланс в общении показался Мариэтте всего лишь проявлением бесстрастного любопытства. Лишь позднее она разглядела в сдержанности Артура склонность к скрытности[164].

Когда по возвращении из Чикаго Мариэтта снова стала работать в больнице общего профиля в Квинсе, ей прямо в отделение начали мешками приносить цветы. Это было цветочное изобилие, цветочное затруднение, от которого некуда было деваться: все новые и новые букеты прибывали каждый день. Артур, некогда работавший разносчиком цветов, присылал ей затейливые букетики на корсаж – вещицы из тех, которые Мариэтта никак не могла надевать, собираясь на обходы. И еще он начал звонить ей, чтобы выразить свои пламенные чувства[165], в любое время дня и ночи прямо в больницу, мешая работать.

– Мне необходимо тебя увидеть – сейчас же, – говорил он ей поздним вечером.

– Но я не могу, – отнекивалась Мариэтта. – У меня совершенно нет сил.

– Я должен с тобой увидеться, – не отступал он. – Когда?

Его целеустремленность ошеломляла[166]. И все же в Артуре Саклере что-то было – к примеру, его жизненная сила, его не терпящее слова «нет» упорство, его умение видеть перспективу. И Мариэтта начала понимать, что, когда она с Артуром, ей кажется, будто на свете нет ничего невозможного. Для него не существовало такой вещи, как непреодолимое препятствие. Более того, к тому времени как Мариэтта узнала, что у Артура Саклера, мужчины, с которым она встречалась, есть жена и двое детей, Артур описал это как малозначимую деталь, мелкую техническую подробность, которая ни в коем случае не должна стоять на пути у них двоих.

* * *

Однажды, работая в Кридмуре, братья Саклер скинулись по паре долларов, чтобы купить кролика. Если электрошок помогает, по крайней мере, в некоторых случаях, то братья хотели понять, почему это происходит. Что такого есть во встряске, которую получает мозг пациента, что приносит ему некоторое облегчение? Они подключили зверька к одному из электрошоковых аппаратов в Кридмуре, прикрепив электроды к уху зверька. Затем применили удар током. Наблюдая за кроликом, братья заметили, что кровеносные сосуды в его ухе тут же раздулись от прилива крови. Считаные секунды спустя они обратили внимание на то, что кровеносные сосуды и в другом ухе кролика – том, к которому удар током не применялся, – тоже начали набухать. Похоже, электрический ток способствовал выбросу некоего химического вещества, которое, попадая по кровотоку во второе ухо, расширяло сосуды. В этот момент братья вспомнили о гормоне под названием гистамин: им было известно, что это химическое вещество выделялось при повреждении тканей, вызывая расширение сосудов. Что, если причиной эффективности электрошокового лечения было то, что оно способствовало выбросу в кровеносную систему гистамина[167], который заставлял сосуды расширяться и доставлять в мозг большее количество кислорода? А если причина именно в этом, то возможно ли просто вводить в организм сам гистамин и полностью отказаться от электрошока?

Саклеры начали проводить эксперименты[168] на пациентах Кридмура. С клинической точки зрения «индустриальные» размеры Кридмура были недостатком: в этой больнице было слишком много пациентов, слишком мало обслуживающего персонала, и вечно приходилось разрешать ту или иную чрезвычайную ситуацию. Но если изучать психические заболевания, а не просто лечить их, то количество пациентов становилось преимуществом. Это была база данных. Артур был настолько увлечен перспективами этого исследования, что заманил своего старого наставника Ван-О в Кридмур, уговорив присоединиться к нему и его братьям.

Когда они стали вводить гистамин сорока пациентам, которым был поставлен диагноз «шизофрения», почти треть из них продемонстрировала улучшения[169] настолько явные, что их можно было отправить по домам. Некоторые пациенты, никак не реагировавшие на любые другие курсы лечения, отреагировали на гистамин[170]. Опираясь на это исследование, братья Саклеры опубликовали более ста медицинских статей. Целью, по их собственному выражению, было отследить «химические причины безумия»[171]. Благодаря своему необычному профессиональному опыту редактора, директора по маркетингу и рекламщика Артур знал, как можно добиться восторженного освещения в прессе. «Врачи думают, что нашли[172] способы лечения психических недугов без госпитализации», – объявила газета «Филадельфия Инкуайрер». Братья предсказали, что их открытие способно удвоить число пациентов[173], которых можно будет выпустить из клиник. Статья в журнале «Беттер хоумс энд гарденс» указывала, не скупясь на преувеличения, что «теория химической активности[174] Саклеров так же революционна и почти так же сложна, как теория относительности Эйнштейна».

Все эти статьи и заметки в прессе были пронизаны ощущением, что трое братьев из психиатрической больницы в Квинсе, возможно, наткнулись на решение медицинской загадки, которая тысячи лет терзала своей неразрешимостью человеческие общества. Если проблема психических заболеваний берет начало в химии мозга, то, вероятно, химия же и сможет обеспечить решение. Что, если в будущем можно будет излечиваться от безумия, просто приняв таблетку? Газета «Бруклин Игл» расхваливала братьев как обычных ребят, сделавших доброе дело[175]. «Это простая история о том, как три бывших ученика средней школы «Эразмус» – три брата – пошли одной и той же дорогой, – констатировала газета и добавляла: – Теперь у них всех есть офисы в Манхэттене».

Эти статьи в прессе редко дифференцировали братьев, называя их «теми самыми Саклерами», но Артур оставался их вождем – и его авторитетная позиция лишь укрепилась, когда умер Исаак Саклер[176]. Братья работали в Кридмуре, когда узнали, что у отца случился сердечный приступ[177], и поспешили к его смертному одру. В последние часы Исаака его разум по-прежнему оставался ясным, и он с любовью попрощался с семьей. Признался Софи, что до сих пор помнит то голубое платье, которое было на ней, когда он впервые ее увидел. А сыновьям сказал, что сожалеет о том, что не смог оставить им никакого наследства помимо доброго имени. Эти слова были для Исаака своеобразной мантрой. Если потеряешь состояние, всегда можно заработать другое, указывал он. Но если теряешь доброе имя, его уже не вернешь.

После смерти отца Артур начал вкладывать собственные деньги, субсидируя их общие с Рэймондом и Мортимером исследования, и во многих опубликованных ими научных статьях строка атрибуции упоминала, что данная работа стала возможной «благодаря грантам, предоставленным в память об Исааке Саклере»[178]. Артур, как правило, в перечислении авторов указывался первым – как инициатор. Фотография в «Нью-Йорк геральд трибюн» запечатлела братьев в момент вручения им премии[179]: Рэймонда с чуточку дурашливой улыбкой и еще по-юношески нежной кожей; Мортимера в очках с широкой черной оправой, с зализанными назад черными волосами, с поджатыми полными губами, с сигаретой в пальцах; Артура, стоящего в профиль, в костюме с заостренными лацканами, благосклонно глядящего на братьев. Саклеры выглядят так, будто стоят на пороге чего-то важного и нового. Они говорят людям, что их исследования, возможно, в конечном счете смогут «предотвращать безумие»[180].

* * *

Артур был женат[181] еще с времен учебы в медицинской школе. Его жена, Элси Йоргенсен, была эмигранткой[182], дочерью датчанина, капитана корабля. Их познакомила[183] университетская приятельница Артура. Вступление в брак противоречило академической политике медицинской школы, так что поначалу Артур держал изменение своего семейного положения в секрете[184]. Элси два года училась в Нью-Йоркском университете, но потом бросила учебу, поскольку нужно было зарабатывать деньги. Молодые супруги перебрались в меблированные комнаты[185] на площади Сент-Мэри, неподалеку от больницы Линкольна в Бронксе, а потом в квартиру на Западной Двадцать Пятой улице в Манхэттене. В 1941 году родилась их первая дочь, Кэрол, а в 1943 году и вторая, Элизабет.

Тем не менее, даже когда Мариэтта узнала, что у Артура есть семья – целая другая жизнь, – она не могла не ощущать, что все его внимание неуклонно сосредоточено на ней. Вскоре после их возвращения из Чикаго он повел ее в итальянский ресторан[186] «Гротта Азурра» на Малберри-стрит, в манхэттенском районе Маленькая Италия. Атмосфера в нем была романтическая, и Артур признался Мариэтте, что хочет встречаться с ней чаще.

– Я слишком устаю, – возразила она. – Больница выжимает из меня все соки.

Артур не желал слышать отговорок. В конце концов, он тоже много работает – причем в нескольких местах сразу – и в придачу у него есть семья. Однако он умудрялся как-то выкраивать время для Мариэтты и хотел, чтобы они чаще бывали вдвоем.

– Я хочу быть с тобой. Всегда, – сказал он ей.

– Знаешь, Артур, ты – как раз такой мужчина, за которого я могла бы выйти замуж, – ответила Мариэтта. – Но я не хочу разрушать твой брак.

Артур был непоколебим. Он писал ей любовные письма[187], в одном из которых летом 1949 года обещал, что они «начнут новую жизнь», «полную надежды, радости и страсти». Артур предлагал Мариэтте партнерские отношения, причем с явным публичным оттенком. «Мы объединимся и будем работать вместе как одно целое, помогая людям, становясь первооткрывателями новых областей и внося свой вклад в благо человеческого рода». С течением времени его письма становились все более настойчивыми. «Жизнь без тебя буквально стала невозможна, – писал он. – Я люблю тебя и только тебя… Я принадлежу тебе и только тебе одной».

И все же оба ощущали некоторую неуверенность. Мариэтта делала карьеру в медицине, и к тому же ей приходилось думать о родителях, оставшихся в Германии. Не так давно умерла ее бабушка, и Мариэтта унаследовала семейную фармацевтическую компанию[188]. Она также начала сознавать, что Артур подвержен нерешительности и склонен плыть по течению. Он всегда брался за все, за любые новые знания, за любую работу. На любую задачу, для которой были возможны два решения, он реагировал просто: выбирал и то и другое. Он был не из тех людей, которые спокойно относятся к ограничениям. У него были жена, дети и ряд профессиональных начинаний. Его ничуть не смущала идея о том, что ко всему этому прибавилась и Мариэтта. «Ему всегда было очень трудно принимать однозначные решения, – много позднее вспоминала она, добавляя: – Тот факт, что я забеременела, вынуждал что-то решать[189]».

Глава 3
Служитель панацеи

В 1949 году ряд медицинских журналов начал публиковать необычную рекламу[190]. Крупными коричневыми буквами на зеленом фоне были выведены слова: Terra bona. Было неясно, что именно они означают – или, если уж на то пошло, является ли эта самая «терра бона» каким-то конкретным продуктом, который и должна продвигать реклама. «Не хлеб единый дарует человеку великая земля… – было написано в заметке, отмечавшей, что новые антибиотики, обнаруженные в почве, успешно продлевают человеческую жизнь. – В деле выделения, изучения и производства этих важнейших веществ видную роль играет… Pfizer».

На протяжении почти целого столетия[191] бруклинская фирма Charles Pfizer & Company была скромным поставщиком химических веществ. До Второй мировой войны[192] такие предприятия, как Pfizer, продавали химикаты оптом, без брендовых названий, как другим компаниям, так и фармацевтам (которые затем сами смешивали нужные вещества). Затем, в начале 1940-х годов, поступление в оборот пенициллина положило начало новой эпохе антибиотиков – мощных лекарственных средств, способных останавливать инфекции, вызванные бактериями. Когда разразилась война[193], армии США понадобилось огромное количество пенициллина для воюющих войск, и фармацевтические компании, в том числе и Pfizer, были привлечены к производству. К тому времени как кончилась война, бизнес-модель[194] химических компаний изменилась навсегда: теперь они занимались массовым производством не только химических веществ, но и конечных продуктов – лекарств. Пенициллин был революционным лекарственным препаратом, но он не был запатентован; это означало, что его мог производить кто угодно. Ни одна компания не владела монополией на пенициллин, он оставался дешевым товаром и поэтому не приносил особенной прибыли[195]. Тогда Pfizer, воодушевленная успехом, начала охоту за другими лекарствами, которые можно было бы запатентовать и продавать по более высокой цене.

Это была эпоха «чудо-лекарств»: послевоенные годы стали временем подъема фармацевтической промышленности, общество все оптимистичнее смотрело на потенциал научных инноваций, которым предстояло победить смерть и болезни и генерировать неслыханные прибыли для производителей лекарств. Та утопическая идея, которую проповедовали Саклеры в Кридмуре, – представление о том, что любой человеческий недуг когда-нибудь можно будет излечивать таблетками, – начинала укрепляться в американской культуре. К 1950-м годам американская фармацевтическая индустрия чуть ли не каждую неделю[196] представляла публике то одно, то другое новое лекарство.

Эти новые средства лечения называли «этичными лекарствами» – такое успокаивающее определение должно было подчеркнуть, что они не являются сомнительным ведьминым зельем, которое можно купить из-под полы; это были лекарственные препараты, которые рекламировались только профессиональным врачам и ими же назначались. Но в силу изобилия новых препаратов фармацевтические компании обратились к рекламщикам, прося их найти творческие способы сообщать об их инновациях. Президентом Pfizer[197] был энергичный и молодой исполнительный менеджер по имени Джон Маккин. Его компания разработала новый антибиотик Террамицин (Terramycin)[198], получивший свое название от города Терр-От в штате Индиана, где ученые Pfizer якобы сумели выделить это химическое вещество из комка почвы. Маккин считал, что при правильной подаче на рынке оно может «взлететь» по-настоящему высоко[199]. Он хотел активно рекламировать его оптовикам и больницам, поэтому обратился в небольшое специализированное агентство в Нью-Йорке[200], которое занималось фармацевтической рекламой. Агентство носило название «Уильям Дуглас Макадамс». Но его истинным владельцем – и исполнителем заказа Pfizer – был Артур Саклер.

– Вы даете мне деньги[201], – сказал Артур Маккину и его коллегам, – а я делаю Террамицин и название вашей компании словами нарицательными.

Уильям Дуглас Макадамс[202], бывший газетчик из городка Уиннетка, штат Иллинойс, писал для газеты «Сент-Луис Пост-Диспэтч», а в 1917 году оставил журналистику и переключился на рекламу. Поначалу он руководил вполне традиционным агентством, рекламируя широкий спектр товаров. Но одним из его проектов была реклама жира из печени трески[203], который производила фармацевтическая компания E. R. Squibb[204]. У Макадамса родилась идея: Squibb могла бы продавать больше рыбьего жира, если рекламировать ее товар напрямую врачам[205]. Тогда он разместил рекламное объявление в медицинском журнале. Идея сработала. Продажи пошли вверх, и к концу 1930-х годов Макадамс решил сосредоточиться исключительно на фармацевтическом секторе[206]. В 1942 году он принял на работу Артура Саклера[207].

Артуру в то время не было и тридцати лет, но, поскольку ему пришлось повзрослеть в период Великой депрессии и он работал все время, пока учился, продавая и создавая рекламу, к тому моменту, когда Макадамс его нанял, он уже трудился в этой индустрии половину своей жизни[208]. Вдобавок к медицинскому образованию Артур обладал развитым визуальным «чутьем» и ловко обращался с языком. А еще он прекрасно умел находить наставников. Как в свое время он по собственной воле стал учеником у Ван-О на ниве психиатрии, так теперь поступил аналогичным образом с Макадамсом[209] (или Маком, как называл его Артур) в рекламном деле. Он был благодарен Маку за то, что тот согласился дать ему работу, поскольку рекламная индустрия, сосредоточенная на Мэдисон-авеню, казалась ему «в основном закрытым клубом»[210], куда неохотно допускали евреев. Артур со своими светлыми глазами и волосами вполне мог сойти за нееврея[211], и порой так и случалось. Но его задевал антисемитизм[212], который был тогда повсеместным явлением.

Официально дела с Макадамсом были для Артура только подработкой, поскольку у него уже была работа с полной занятостью в Кридмуре. Так что по вечерам и выходным[213] он проводил долгие часы в офисе этой рекламной фирмы, расположенном в центре города. Но перед возможностью объединить в одно целое свои интересы в медицине, маркетинге и фармацевтике Артур устоять никак не мог, и в фирме Макадамса его таланты расцвели пышным цветом. Маркетинг рецептурных препаратов по сравнению с другими типами потребительской рекламы традиционно был бизнесом спокойным, даже сонным. В то время как для сигарет, автомобилей и косметики придумывались броские рекламные кампании, большинство рецептурных лекарств были дженериками[214], без брендовых названий и мало отличимыми друг от друга. Кроме того, в лекарствах не было ничего сексуального. И как, спрашивается, в таких условиях продавать таблетки?

Решением Артура было взять на вооружение соблазнительный шик более традиционной рекламы (запоминающиеся тексты, броскую графику) и продвигать товары, адресуясь напрямую к влиятельной части публики: к тем, кто выписывал рецепты. Артур унаследовал от родителей уважение к медицинской профессии. «Я скорее предпочел бы отдать себя[215] и свою семью на милость и суд собрата-врача, чем государства», – любил говорить он. Поэтому для продажи новых лекарственных средств он разрабатывал кампании, обращенные напрямую к клиницистам, размещая броские рекламные объявления в медицинских журналах и распространяя специальную литературу по врачебным кабинетам. Видя, что наибольшее влияние на врачей оказывают их собственные собратья по профессии, он заручался поддержкой влиятельных докторов для продвижения товаров. Для врачей такой ход был тем же самым, что размещение фотографии Микки Мэнтла[216] на пачке овсяных хлопьев. Под чутким руководством Артура фармацевтические компании ссылались на научные исследования (которые часто были заказаны ими самими), доказывая эффективность и безопасность нового лекарства. Джон Каллир, который проработал в «Макадамсе» под руководством Артура десять лет, вспоминал: «Саклеровские рекламные материалы были проникнуты очень серьезным[217] клиническим духом – «между нами, врачами». Но все же это была реклама».

Артур мог казаться самонадеянным, особенно когда заходила речь о благородстве медицинской профессии. Но он обладал живым умом и насыщал свою работу атмосферой искрометной игры. Одно из рекламных объявлений с Террамицином[218] было выполнено в виде оптометрической таблицы для проверки зрения:

O

CU

LAR

INFEC

TIONS

RESPOND

TO BROAD

SPECTRUM

TERRAMYCIN

Что в переводе означало: «Глазные инфекции реагируют на Террамицин, [антибиотик] широкого спектра».

Через два года после того как Артур начал работать в «Макадамсе», Мак сделал его президентом компании[219]. Pfizer был важным клиентом, и Артур занимался его заказами сам, ездя в штаб-квартиру компании в Бруклине на Бартлетт-стрит, 11, чтобы лично встречаться с Джоном Маккином. (В частных разговорах Артур называл эти поездки визитами «в логово льва»[220].) Артур был «беспримерным генератором идей»[221]. А Террамицин представлял собой новый вид антибиотиков – лекарственный препарат «широкого спектра». Первые антибиотики были средствами так называемого узкого спектра; это означало, что они были разработаны специально для лечения конкретных заболеваний. Но теперь разрабатывались новые лекарства для лечения постоянно расширявшегося спектра недугов. Для фармацевтической компании это была прибыльная стратегия: не нужно загонять продукт в узкую нишу – нужно продавать его как можно более широкой аудитории пациентов. Термин «широкий спектр» звучит солидно и научно, но в действительности его изобрели рекламщики[222]: он впервые стал применяться в медицинской литературе одновременно с кампанией в поддержку Террамицина, придуманной Артуром.

В той изначальной зелено-коричневой рекламе «терра бона» Террамицин даже не упоминался. Артур фактически продавал обещание нового товара и тот факт, что его подарит людям фирма Pfizer. Артур понимал, что брендовое имя компании так же важно, как и название лекарства, и обещал сделать Pfizer словом нарицательным. «Тизеры», в которых реклама намекает на грядущее появление нового продукта, применялись в других областях потребительского маркетинга и раньше. Но в фармацевтической рекламе до того, как Артур Саклер использовал «тизер»[223], для Террамицина, к этому приему ни разу не прибегали.

Далее Артур стал работать с Маккином над запуском беспрецедентной маркетинговой кампании. Ее ударными войсками были так называемые detail men[224] – молодые, лощеные торговые представители компании посещали врачей на рабочих местах, вооруженные стимулирующей литературой, и рассказывали о достоинствах того или иного препарата. Поначалу в террамициновой кампании были задействованы только восемь «специалистов по деталям». Но они так агрессивно продвигали новое средство, что, по словам одной газетной статьи[225] тех времен, установили «своего рода рекорд скорости… для пути от лаборатории к широкому клиническому применению». За 18 месяцев Pfizer увеличил штат торговых агентов с восьми до трехсот человек. К 1957 году его отдел продаж насчитывал уже две тысячи[226] сотрудников. Террамицин не был каким-то особенно революционным продуктом, но он стал невероятно успешным, потому что его продвигали на рынке таким способом, который никогда не использовался ни с каким другим лекарственным средством. Именно Артуру Саклеру принадлежит заслуга не только в успехе этой конкретной кампании, но и в революционизировании всей сферы медицинской рекламы. По словам одного из сотрудников «Макадамса», работавшего под началом Саклера, в том, что касалось маркетинга фармацевтических средств, «Артур изобрел колесо»[227].

С тех пор лекарства стали рекламировать врачам так же, как среднестатистическому потребителю рекламируют купальники или услуги автострахования. В дополнение к пышным обширным статьям в медицинских журналах толпы «разъяснителей» ходили по офисам врачей, порой зазывая их на бесплатный кофе или обед, и оставляли в их кабинетах солидно-официальную с виду медицинскую литературу. Кроме того, на врачей также обрушилась лавина почтовых отправлений, информировавших их о новых продуктах. «Фармацевтические компании обхаживают и умасливают врача[228] с задором и пылом весенней влюбленности, – отмечал один комментатор. – Индустрия домогается его души и блокнота с бланками рецептов, потому что его экономическое положение уникально: это он говорит потребителю, что покупать».

Соблазны были велики и пошли в ход сразу. Как Артур в свое время раздавал ученикам школы «Эразмус» бесплатные линейки, брендированные названием сети бизнес-школ, которая была его клиентом, так и фармацевтическая компания Eli Lilly[229] начала предлагать бесплатные стетоскопы студентам медицинских школ. Другая компания, Roche[230], снабжала их бесплатными учебными пособиями по проблемам сна, алкоголизму, тревожности – словом, всем тем бедам, для облегчения которых (какое приятное совпадение!) у Roche были свои идеи. Pfizer начал организовывать турниры по гольфу[231], где использовались мячи, брендированные названием компании. Эта смена парадигмы в сторону продвижения и брендовой дифференциации принесла мгновенный успех. Всего через пару лет после того, как Артур начал рекламную кампанию Террамицина, газета «Нью-Йорк таймс» отметила, что «все больше и больше врачей конкретизируют[232] по бренду или названию производителя» лекарства, которые вписывают в бланки рецептов.

Не все пришли в восторг от этой синергии между медициной и коммерцией. «Много ли пользы получает публика[233], если практикующие врачи и медики-просветители должны исполнять свой долг среди гвалта и рвения торговцев, стремящихся увеличить продажи?» – задавался вопросом Чарльз Мэй, профессор медицинской школы Колумбийского университета. Его беспокоила «нездоровая связь» между людьми, которые назначают нам лекарственные средства, и людьми, которые их изготавливают и рекламируют.

Но Артур отмахивался от таких критических замечаний на том основании, что его деятельность вовсе не является рекламой. Это просвещение. На рынок выходит столько новых лекарств, что врачам нужна помощь, чтобы разобраться в них. Артур же – всего-навсего посредник в благотворном цикле, где фармацевтические компании разрабатывают новые лекарственные средства, рекламщики информируют о них врачей, а врачи назначают эти лекарства своим пациентам, спасая им жизнь. Никто не стремится никого эксплуатировать или вводить в заблуждение, настаивал Артур. В конце концов, он был уверен в непогрешимости врачей. Смешно даже предполагать, восклицал он, что врача так же легко соблазнить глянцевым разворотом медицинского журнала, как увлечь какую-нибудь домохозяйку рекламой в журнале обычном. Работа врача – заботиться о пациенте, утверждал Артур в одной неопубликованной полемической заметке[234], и ни докторам, ни пациентам не нужны никакие защитники или судьи, чтобы оградить их от рекламы, потому что они «не настолько глупы, чтобы обманываться».

Артуру казалось, что он уже видит будущее, и это было будущее, в котором фармацевтические компании и рекламщики лекарств будут дарить обществу фантастические инновации – и параллельно зарабатывать много денег. А скептики, похоже, желают затормозить невероятно воодушевляющий медицинский прогресс, окружающий их со всех сторон. Артур верил, что на самом деле эти скептики хотели «повернуть стрелки часов вспять»[235].

К моменту запуска блиц-кампании Террамицина Артур уже выкупил агентство у Макадамса[236]. Мак «состарился и устал»[237], как выразился один из сотрудников агентства, а Артур был блестяще умен и полон энергии. Когда полстолетия спустя Артура ввели в Зал славы медицинской рекламы[238], о нем было сказано: «Ни один человек не сделал больше для формирования характера медицинской рекламы, чем обладающий множеством талантов доктор Артур Саклер». Именно он принес «всю мощь рекламы и продвижения в фармацевтический маркетинг».

* * *

Однажды в феврале 1950 года, когда рекламная кампания Террамицина шла полным ходом, Артур, Мортимер и Рэймонд вместе со своим наставником Ван-О приняли участие в открытии собственного исследовательского центра – Кридмурского института психобиологических исследований[239]. Этот новый институт расположился на территории психиатрической больницы, в корпусе H[240], где шестьдесят два помещения[241] были предназначены[242] для лечения пациентов и исследований гистамина и других альтернатив шоковой терапии. Для Артура это был триумф. Но хотя старший Саклер, несомненно, был главным инициатором создания этого института, он предпочел сделать его директором и публичным лицом Ван-О. Артур взял себе более скромный титул директора по исследовательской работе. Возможно, это была просто дань уважения наставнику. Но, поскольку ему приходилось совмещать два полноценных рабочих места – в рекламном агентстве в центре города, которым он руководил, и в государственной психиатрической лечебнице в Квинсе, – Артур также полагал, что для человека с таким набором потенциально конфликтных обязанностей благоразумнее всего действовать из-за кулис[243].

Однако он был неравнодушен к почестям и знал, как достойно отметить торжественное событие. На открытие центра съехались четыреста человек[244]. Торжественную речь произнес председатель Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций[245]. Даже у Гарри Лаберта[246], властного и лишенного воображения директора Кридмура, с которым у Артура в прошлом были натянутые отношения, не было выбора, кроме как появиться на открытии и поприветствовать достижение своего подчиненного. Ван-О выступил с речью, объявив о великих замыслах, которые он и братья Саклер связывали с этим центром. Они планировали выяснить, как диагностировать психические заболевания на ранних этапах и использовать для их лечения биохимию. С открытием этого института, обещал Ван-О, они приблизят «золотой век психиатрии»[247].

А в нескольких милях от нового института в палате Нью-Йоркской больницы в нижнем Манхэттене лежала в родах Мариэтта Лютце[248]. В жизни Артура происходили большие события, и так случилось, что он был вынужден выбирать: присутствовать при рождении собственного института или при рождении своего ребенка. Он выбрал институт. Узнав, что Мариэтта беременна, Артур принял решение расстаться с первой женой, Элси. Они предприняли семейную поездку в Мексику, где им быстро оформили развод. (Опубликованная для узкого круга книга[249], созданная по воспоминаниям Артура и напечатанная семейным фондом, рисовала это расставание не просто как дружественное, но и как неизбежное, указывая, что Элси «согласилась с тем, что Саклер – выдающийся деятель, и она не в силах за ним угнаться».)

Когда Артур вернулся из Мексики, они с Мариэттой поспешно и без шума поженились в декабре 1949 года. Молодожены перебрались в пригород, на Лонг-Айленд, купив дом на Сирингтон-роуд в Албертсоне. Им потребовалось некоторое время, чтобы найти подходящее жилье, поскольку Артур не желал довольствоваться обыденным[250]: он хотел для себя резиденцию, которая будет уникальной в своем роде и примечательной, а поскольку его рекламный бизнес процветал, деньги проблемой не были. Супруги нашли старинный голландский фермерский дом[251], который был построен около 1700 года во Флашинге, а впоследствии перевезен в Албертсон. Здание было окружено самшитовыми деревьями[252], в нем были голые потолочные балки, двойные голландские двери и вручную сбитые полы из широких половиц. Мариэтте оно казалось чуть слишком темным, но, должно быть, его атмосфера была созвучна влюбленности Артура в прошлое.

Мариэтта была очень счастлива, что теперь живет с Артуром, но переходный период был нелегким. Его мать Софи решительно не одобрила их брак[253] – и потому, что он положил конец первому браку Артура, и потому, что Мариэтта была немкой-протестанткой. Много позднее один из друзей Артура рассказывал, что Мариэтта «бежала от нацистов из Германии»[254] – это был вымысел, благодаря которому она могла сойти за сторонницу Сопротивления или преследуемую еврейку. Но в те времена поддерживать эту фантазию было труднее. В первые пару лет их брака Софи отказывалась разговаривать с Мариэттой и признавать ее существование. Мариетта находила утешение в дружеских отношениях с Мортимером и Рэймондом, но все равно чувствовала себя незваной гостьей в сплоченном семейном кружке Саклеров. «На меня смотрели как на захватчицу[255], которая принудила его к браку, – писала она впоследствии, – что дополнительно усугублялось тем фактом, что я была родом из столь ненавидимой и презираемой страны».

Когда у Мариэтты начались роды, Артур отвез ее в больницу. Но когда приблизился час открытия Кридмурского института, он попрощался с ней и поспешил в Квинс. Жена отпустила его: она знала, как много значит для него этот институт. В тот день она родила мальчика[256]. Для еврейских семей нетипично называть сыновей в честь отцов, но Мариэтта выбрала для первенца имя Артур Феликс. Она хотела отождествить ребенка с его отцом – передать ему по наследству то самое доброе имя. Возможно, на подобный выбор имени повлияли соображения легитимности: оно как бы ограждало от любых предположений, что отпрыск второй жены чем-то хуже «чистокровного» Саклера. После рождения сына Мариэтта почувствовала, что обрела некое новое важное значение, сыграв свою роль в династическом процессе, словно появление на свет сына-первенца каким-то образом повысило ее статус внутри семьи. После торжественного открытия института Артур помчался обратно в больницу, чтобы приветствовать своего ребенка. Рэй и Морти тоже приехали вместе с ним. Они привезли молодой матери цветы.

Забеременев, Мариэтта решила оставить работу[257] – это было решение, которое всячески приветствовал Артур, но у нее самой были некоторые сомнения. В результате она стала жить дома, заботясь о малыше, а Артур уезжал в город, проводя сначала долгие дни в Кридмуре, а потом столь же долгие вечера – в «Макадамсе». По вечерам, когда малыш засыпал, Мариэтта готовила мужу ужин, переодевалась (ему нравилось, когда она наряжалась к ужину), зажигала свечи и ждала его возвращения домой[258].

Вместо того чтобы сократить свои профессиональные обязанности и уделять больше времени своей новой семье, Артур лишь умножал число своих проектов[259]. Он стал редактором «Журнала клинической и экспериментальной психологии». Основал издательство медицинской литературы. Организовал службу новостей для врачей, стал президентом Института медицинского радио и телевидения и учредил круглосуточную радиослужбу, которую спонсировали фармацевтические компании. Он открыл лабораторию терапевтических исследований[260] в Бруклинском колледже фармакопеи на Лонг-Айленде. В этой бурной деятельности чувствовалась некоторая лихорадочность; казалось, недели не проходило, чтобы Артур не заключил очередной учредительный договор какого-либо нового предприятия. Все это он обосновывал тем, что они с братьями проводят в Кридмуре потрясающие исследования, но люди о них не знают. Своими новыми издательскими предприятиями Артур был намерен восполнить этот информационный пробел[261] Он говорил людям[262], что продолжает традиции Гиппократа, который не только принимал пациентов, но и был просветителем. Воображению Мариэтты ее молодой муж представлялся Атласом[263], держащим на своих мускулистых плечах весь мир.

Казалось, дитя окраины, дитя Великой депрессии завершило свою метаморфозу. Артур Саклер теперь был состоявшимся исследователем и мастером рекламы – и его чувство собственной важности соответствовало этим достижениям. Некоторые «старики» в «Макадамсе» все еще называли его «Арти», но бо́льшая часть мира теперь именовала его не иначе как «доктором Саклером». Он носил элегантные костюмы и вел себя как человек, наделенный властью и авторитетом. Он упивался своей силой[264] и чужим преклонением и, похоже, черпал из этого ощущения новую энергию. Артур в основном избавился от своего бруклинского акцента и вместо него культивировал утонченное среднеатлантическое произношение[265]. Он по-прежнему разговаривал тихим голосом, но в нем чувствовалась вкрадчивая, воспитанная уверенность.

Однажды днем, всего через месяц после рождения сына, Артур вместе с Ван-О поехал в Вашингтон, чтобы дать свидетельские показания на слушаниях в Конгрессе. В зале на Капитолийском холме два доктора предстали перед подкомиссией Сената[266], чтобы просить финансирование для своего института в Кридмуре. «Подход к психическим заболеваниям как биохимическому расстройству не просто увеличит процент выписки пациентов из психиатрических больниц, – обещал сенаторам Артур. – Биохимическая терапия может помочь большему числу пациентов даже не попадать в психиатрические больницы». Почему бы не решать эти проблемы прямо в кабинете врача, риторически вопрошал он. «Разумеется, лучше заниматься профилактикой, чем ограничивать усилия строительством все большего числа стационарных клиник».

Председателя подкомиссии, сенатора из Нью-Мексико по имени Деннис Чавес, убедить не удавалось. А что, если федеральное правительство выделит средства для этого типа исследований, а врачи в Кридмуре, получив все преимущества такой ценной, субсидированной правительством профессиональной подготовки, затем развернутся и уйдут в частную практику, задал он вопрос.

– Следует ли делать эту работу для блага людей в целом? Или ее следует делать для блага психиатров?

Артур, с его неколебимой верой в честность представителей медицинской профессии, не согласился с самой предпосылкой этого вопроса.

– Основной функцией врача как раз и являются интересы людей в целом, – возразил он.

– Верно, – заметил Чавес. – Но я знавал и таких врачей, которые являются обычными «венецианскими купцами».

На мгновение Артур внутренне вскипел. Завуалированный антисемитизм в 1950 году был привычной чертой американской жизни – даже в Сенате Соединенных Штатов. Но упоминание «венецианского купца»?! Намек столь очевидный, что и намеком-то не был. Уж не видит ли комиссия в Артуре какого-то Шейлока, стремящегося обманом выманить у них ассигнования?

– К счастью… – начал Артур.

Но Чавес, не дослушав его, перебил.

– Скорее, к несчастью! – рыкнул он.

– К счастью, – продолжил Артур со всем возможным достоинством, – мне такие не встречались.

* * *

С какими бы предрассудками Артур ни сталкивался во внешнем мире, для агентства «Макадамс» он был царь и бог. В рекламных кругах ходили слухи[267], что под руководством Саклера творятся изумительные дела. Фирма стала «магнитом» для талантов. У Артура был глаз наметан на хороших людей, и он начал нанимать копирайтеров и художников, сманивая их из других агентств. По стандартам тех дней он был удивительно широко мыслящим работодателем. Если у человека были талант и энергия, остальные условия мало его волновали. Он приглашал к себе многих евреев в те времена, когда они не могли найти работу в других агентствах. «Саклер питал слабость[268] к беженцам из Европы и брал их на работу», – вспоминал Руди Вольф, художник и дизайнер, который работал в «Макадамсе» в 1950-е. В их числе были люди, пережившие холокост, бежавшие от нищеты и бедствий. «Были среди них врачи, – продолжал Вольф. – Дипломированные доктора, которые в жизни не пошли бы работать на рекламное агентство, но он как-то чуял их. Люди, которым было нелегко найти работу из-за их акцента. Мы брали на работу чернокожих. Некоторые писатели, которых он нанимал, пострадали в результате маккартистских слушаний и вообще не могли найти никакой работы. Но Артур их брал». Однажды дизайнер-швед, убежденный коммунист, закатил сцену, разжег в офисе костерок и спалил часть рекламных объявлений «Макадамса», демонстрируя тем самым свое отвращение к подобному «капиталистическому мусору». «Арт-директор разбранил его, – вспоминал Вольф. – Всем нам казалось, что это ужасно смешно. Но он так и продолжал ходить на работу».

Артур и сам в тридцатых годах заигрывал с коммунистическими идеями[269], поучаствовав в организации профсоюза во время учебы в медицинской школе и вступив в антифашистскую организацию. Такие увлечения не были чем-то необычным для молодых людей, взрослевших в Бруклине в пору Великой депрессии: в те годы многим казалось, что капитализм потерпел неудачу. Похоже, эти взгляды разделял и Мортимер. А Рэймонд, согласно рассекреченным документам одного расследования ФБР, вообще стал полноправным членом Коммунистической партии[270], вступив в ее ряды вместе с женой, молодой женщиной по имени Беверли Фельдман, на которой женился в 1944 году. «В «Макадамсе» было немало «политически неблагонадежных» людей[271], – вспоминал Джон Каллир, который пришел работать к Артуру в этот период, а потом добавлял с хитрой усмешкой: – Что мне там и нравилось».

«У нас была куча денег, которые мы могли тратить на работы художников, и они приходили к нам со своими портфолио», – вспоминал Руди Вольф. Одним из молодых художников, наведывавшихся в офис агентства, был Энди Уорхол[272]. «Будучи арт-директором и имея в своем распоряжении все эти деньги, я говорил ему: «Энди, сделай десять детских головок, чтоб были красивые рисунки», – продолжал Вольф. – Он прекрасно рисовал». Уорхолу нравилось рисовать кошек. «Макадамс» использовал один из его «кошачьих» рисунков[273] для рекламы компании Upjohn.

Может быть, Артур и приветствовал свободную творческую атмосферу, но это не означало, что с ним было легко работать. По словам Тони Д’Онофрио, который тоже одно время трудился в его фирме, он был «противоречивым, выбивавшим из равновесия и трудным»[274] человеком. Артур-начальник не давал спуску ни себе, ни другим. Поскольку у него самого имелся опыт копирайтера, он беззастенчиво вникал во все детали[275]. Даже в благодушном настроении Артур бывал довольно резок. Когда евреи-сотрудники приходили к нему и настаивали на повышении, Артур отказывал, ссылаясь[276] на царивший в их индустрии антисемитизм и говоря: «Ну куда вы еще пойдете?» Когда один копирайтер получил предложение о работе от Eli Lilly[277], Артур фыркнул: «Lilly? Они не любят евреев. Через месяц они от вас избавятся».

«Платили нам не то чтобы очень хорошо[278], – вспоминал Руди Вольф. – Но никто не уходил».

Вольф сам был евреем и строго придерживался правил кашрута. Когда он обручился со своей будущей женой, Артур сделал ему сюрприз, организовав вечеринку, чтобы отпраздновать это событие, в доме на Сиринтон-роуд. Артур с Мариэттой заказали угощение для вечеринки, и Артур позаботился о том, чтобы кошерные блюда отличались от остальных, велев пометить их маленькими флажками со звездой Давида. Вольф был растроган, однако в то же время усмотрел в этом жесте некую искусственность. «Это вроде как улучшало его имидж»[279], – вспоминал он. Такие приятные мелочи позволяли Артуру выступать в роли внимательного, гуманного работодателя. «Я не был дураком, – говорил Вольф. – Он сделал это для меня – но при том сделал это и для себя». Как вспоминал другой коллега Саклера в те годы, Гарри Зеленко, «Арти мог быть очень обаятельным[280]. Но при этом по сути своей он был человеком эгоистичным».

Когда Артур пришел в «Макадамс», у него была одна очевидная соперница[281]: молодая женщина по имени Хелен Хаберман, протеже самого Макадамса, которая, как полагали некоторые, должна была возглавить фирму, когда старина Мак отойдет от дел. Хаберман написала роман[282] в популярном жанре «романа с ключом» о жизни молодой женщины, работающей в манхэттенском рекламном агентстве. Один из персонажей романа – амбициозный молодой ньюйоркец, который с величайшим воодушевлением говорит о проводимых им экспериментах с гормонами и биохимией и «корпит над ними триста шестьдесят пять дней в году, пока вокруг не останется больше никого, способного работать так долго и с такой страстью». Но в сороковые годы женщине было трудно продвинуться по карьерной лестнице даже до менеджера по рекламе, не говоря уже об управлении целым агентством. «Арти обхитрил ее[283] и взял над ней верх, – вспоминал Гарри Зеленко. – Он был крепкий орешек».

«Он не был склонен к панибратству[284], – говорил другой служащий Макадамса, Фил Койш. – Если он снисходил до того, чтобы общаться с человеком, у того складывалось впечатление, будто он чем-то это заслужил». Но все сотрудники рекламного агентства понимали, что имеют дело с тем редким талантом, подобные которому рождаются раз в поколение. «Если бы вы попросили меня дать определение термину «гений», я указал бы на него, – продолжал Койш. – Я видел его на встречах с клиентами. Upjohn, Roche. Он клал их на лопатки. В конечном счете все заканчивалось на нем. Они сидели за столом – все эти люди, со всеми этими громкими титулами. Но именно он говорил разумнее всех прочих. Мне казалось, что Артур – самый талантливый человек из всех, кого я встречал. По сути, он создал этот бизнес».

* * *

Казалось, один серьезный соперник у Артура в этой индустрии все-таки был. «Макадамс» оказалась не единственной рекламной фирмой, посвятившей себя исключительно фармацевтике. Она соревновалась за лидерскую позицию с другой фирмой, носившей название «Л. В. Фролих». Названное по имени своего загадочного президента, Людвига Вольфганга Фролиха, откликавшегося обычно на имя Билл, это агентство, казалось, подбирало под крыло всех крупных рекламодателей, которых не успел привлечь «Макадамс». Билл Фролих был добродушный эмигрант[285] из Германии, который жил в городском особняке из коричневого песчаника на Восточной Шестьдесят Третьей улице. Его фирма занимала девятиэтажное кирпичное офисное здание на Пятьдесят Первой улице. Фролих хвастал[286], что его, «пожалуй, самое крупное агентство» сосредоточено на фармацевтике. Но он отличался не меньшей, чем у Артура Саклера, тягой к секретности и отказывался раскрывать свои источники дохода, поэтому нельзя было сказать наверняка, так ли это. Фролих был красноречивым проповедником фармацевтической рекламы и любил подчеркивать этакий хулиганский гламур своей профессии. «Мы живем в самой гуще[287] фармакологической революции, – говаривал он. – Концепция сознательных, целенаправленных усилий по разработке конкретных лекарственных средств для борьбы с конкретными заболеваниями… захватила воображение буквально всех и каждого».

Так случилось, что Фролих одно время работал под началом Саклера[288]. В первые дни своей работы в Schering Артур нанял Фролиха для разработки шрифтов. Первая жена Артура, Элси Саклер, впоследствии говорила, вспоминая о своей первой встрече с Фролихом, которая произошла около 1937 года: «Начинал он арт-директором[289], работая на других людей. Разрабатывал дизайн для других агентств. У него был к этому настоящий талант». В то время Фролих лишь недавно прибыл из Германии. Он не был врачом, как Артур, зато обладал врожденной сметливостью. В 1943 году он открыл собственную рекламную фирму[290]. И вскоре агентство Фролиха и «Макадамс» поделили все лакомые «кусочки» рынка: если крупный рекламодатель не оказывался клиентом одной из этих фирм, то наверняка был клиентом другой.

Фролих снискал репутацию бонвивана: он держал ложу в опере[291] и устраивал званые вечера в своем пляжном доме[292] на Лонг-Айленде. Но при этом он был очень сдержанным и дисциплинированным человеком[293]. Как-то раз он заметил, что для фармацевтической индустрии характерно «состязательное рвение»[294], которое «согрело бы сердце Адама Смита». В «фармацевтическом искусстве», как называл (весьма помпезно) Фролих медицинскую рекламу, приходится делать деньги «в промежутке между выходом на рынок и моральным устареванием» товара.

Артур Саклер признавал эту состязательную реальность[295]. «Мы действуем в области с невероятно плотной конкуренцией», – однажды сказал он, отметив, что для того, чтобы заполучить и сохранить каждого рекламодателя, ему приходилось отбиваться от «двадцати агентств-соперников». Но самым главным соперником, похоже, был все-таки Фролих. Журнал «Адвертизинг Эйдж» описывал это соперничество[296], назвав Саклера и Фролиха «двумя лучшими в этой области». Джон Каллир выразился грубее и проще: «Фролих» и «Макадамс» доминировали»[297].

Некоторые люди, знавшие Фролиха, считали, что в нем должно быть некое второе дно, нечто большее, чем видно на первый взгляд. Кое-кто даже подозревал, что этот человек – с его немецким акцентом и пунктуальностью – может скрывать свое нацистское прошлое. На самом же деле ФБР во время войны вело расследование в отношении Фролиха[298], чтобы выяснить, есть ли у него связи с гитлеровским режимом. Но их не было. Совсем наоборот: Фролих был евреем[299]. И если Артур временами мог сойти за нееврея, то Фролих по-настоящему вжился в роль, скрывая и отрицая с самых первых дней в Соединенных Штатах эту часть своей идентичности. Многие из его ближайших друзей и знакомых[300] только спустя годы после его смерти узнали, что он был евреем. Не знали они и того, что он был геем и у него была тщательно законспирированная вторая жизнь[301]. Но в середине XX века в тех кругах, где вращался Фролих, мужчины нетрадиционной ориентации часто поступали так же, демонстрируя обществу одно свое лицо, а другое пряча за завесой тайны.

* * *

«Динамика этого бизнеса[302] не отражает его доходов, но продолжает ускоряться головокружительными темпами, – писал Артур Феликсу Марти-Ибаньесу в 1954 году, отмечая, что его обязанности, похоже, только множатся. – Происходит миллион событий». Должно быть, всем троим братьям Саклер казалось, что гипотеза, которую они вместе вымечтали в Кридмуре, теперь воплощается в жизнь. Недавно компания Smith, Kline & French[303] представила новое лекарственное средство Торазин[304], ставшее антипсихотической «серебряной пулей» именно того рода, о которой грезили братья. Пациенты, прежде проявлявшие агрессию, становились кроткими. Психиатрические лечебницы смогли снова разрешить пользоваться спичками[305] пациентам-психотикам, чтобы они могли сами прикуривать сигареты, и при этом можно было не опасаться, что они подожгут больницу. Артур не занимался рекламой этого препарата, но вполне мог бы: слоган Smith & Kline для Торазина утверждал, что он помогает «пациентам не попадать в психиатрические больницы»[306]. В 1955 году ежегодный приток пациентов в американские психиатрические учреждения снизился – впервые за четверть века[307]. Следующие десятилетия стали свидетелями гигантской деинституционализации психически больных[308] в Америке, и палаты таких учреждений, как Кридмур, стали пустеть. Едва ли успех Торазина был единственным фактором, ставшим двигателем этих сейсмических перемен, но он, похоже, укрепил позиции теории, приверженцем которой был Артур: теории о том, что психические заболевания вызываются химией мозга, а не неизменными генетическими тенденциями, травмирующим воспитанием или изъянами характера. Более того, Торазин подбросил ученым совершенно новую программу исследований: если можно лечить психические заболевания, регулируя химические дисбалансы в мозгу, то наверняка есть и другие недуги, которые можно лечить подобным способом. Как выразился один историк, «помощь шизофреникам должна была стать только началом»[309]. Начиналась новая эпоха, в ходе которой, возможно, предстояло практически на каждое заболевание создать по таблетке.

Артур ощущал это всеобщее возбуждение и, казалось, постоянно придумывал новые способы синергии между фармацевтической наукой и коммерцией. Работая с Pfizer, он помогал представить публике одну из первых форм «нативной рекламы», когда компания выпустила 16-страничное цветное приложение к воскресному номеру «Нью-Йорк таймс». (Впоследствии «Таймс» утверждала[310], что это приложение «было откровенно обозначено» как реклама, но признала, что оно было «задумано так, чтобы обычный читатель воспринимал его как редакционный материал».) Для человека, который изображал из себя рыцаря открытой коммуникации, Артур демонстрировал последовательную тенденцию искажать истину, когда это было выгодно. А это случалось часто.

В тот же период для него стало характерной чертой как можно чаще скрывать собственное участие в предприятиях. Завладев «Макадамсом», он отдал половину акций[311] своей первой жене Элси. Это был подарок, который он вручил ей вместо раздела имущества. Но, помимо прочего, этот дар был призван играть роль фигового листка. Элси не оказывала никакого значимого влияния на управление компанией, но ее формальное право собственности создавало возможность правдоподобного отрицания: Артур мог утверждать, что его личный интерес в компании меньше, чем был на самом деле. Он с удовольствием жертвовал славой, если это означало, что он сможет продолжать действовать из-за кулис.

Как выяснилось впоследствии, Артур также бережно хранил и более серьезную тайну – тайну, которую он унес с собой в могилу, но при жизни делил с Биллом Фролихом. Одним из предприятий, в которых Артур тайно имел долю, был вечный соперник его «Макадамса», агентство «Л. В. Фролих». Для внешнего мира Саклер и Фролих были конкурентами. Но в действительности Артур помогал Фролиху основать его бизнес, снабжал его деньгами, присылал клиентов, а в конечном счете тайно договорился с ним поделить фармацевтический бизнес. «В то время было очень-очень важно[312]… позаботиться о том, чтобы захватить как можно большую долю бизнеса», – объяснял десятилетия спустя долго работавший с Артуром поверенный Майкл Сонненрайх. Загвоздка заключалась в том, что из-за правил конфликта интересов ни одно американское агентство не могло рекламировать два конкурирующих товара. «Поэтому они и создали два агентства», – говорил Сонненрайх. Эта договоренность «не была противозаконной», настаивал он. Но все же признал, что она была намеренно создана с целью маскировки конфликта интересов.

Артур Саклер и Билл Фролих всю жизнь были друзьями[313]. У ряда сотрудников в фирме Фролиха имелось подозрение, что у Саклера, возможно, есть финансовая доля в агентстве. Но сам Артур всегда это отрицал[314]. В действительности же доля была, и немаленькая. По словам Сонненрайха, Артур был контролирующей силой[315]: «По сути, фирма Фролиха была фирмой Артура».

Но связь между ними этим не ограничивалась. С Биллом Фролихом дружил не только Артур: Мортимер и Рэймонд Саклеры тоже стали друзьями и наперсниками этого рекламщика. Возможно, они видели в нем родственную душу: типичного пробивного дельца середины XX века, который «сделал себя сам», а теперь вознамерился завоевать мир. Они четверо – братья Саклер и Фролих – называли себя «мушкетерами»[316], как три мушкетера и д’Артаньян из романа Александра Дюма. Мариэтте казалось, что братьев с Биллом Фролихом связывают «необычные» отношения: это был своего рода клуб, вход в который был закрыт для всех, даже для жен. Мужчины засиживались далеко за полночь[317], обсуждая свою работу и планы на будущее. Девизом мушкетеров из романа Дюма был «один за всех и все за одного». И вот однажды снежным вечером в конце 1940-х годов братья и Билл Фролих заключили такой же договор. По словам Ричарда Лезера[318], поверенного, который представлял всех четверых и впоследствии придал этому соглашению официальную форму, они поклялись сделать все свои объединенные деловые активы общими. Они будут помогать один другому в бизнесе и делиться своими корпоративными активами. Когда один из них умрет, остальные трое унаследуют контроль над его деловыми предприятиями. Когда умрет следующий, наследство достанется оставшимся двоим. А когда скончается последний из «мушкетеров», все предприятия отойдут благотворительному фонду.

Это было важное соглашение[319]. Билл Фролих остался бездетным, зато все братья Саклер были женаты и имели детей[320]. Мортимер женился на урожденной шотландке по имени Мюриэль Лазарус и переехал в Грейт-Нек, на Лонг-Айленд, и у них родились две дочери, Кэти и Айлин, и сын по имени Роберт. Рэймонд и Беверли перебрались в Ист-Хиллс, тоже на Лонг-Айленде, и у них было двое сыновей, Ричард и Джонатан. На момент заключения этого соглашения у Артура были дочери Кэрол и Элизабет от Элси, а вскоре должен был родиться сын, а потом и дочь от Мариэтты. «Мушкетеры», заключая свое соглашение, условились о том, что дети не будут наследовать их бизнес-интересы. Вместо этого каждый из «мушкетеров» будет вправе оставить своим наследникам достойную денежную сумму, а остальное его имущество со временем отойдет благотворительному фонду. «К 1950 году я заработал достаточно, чтобы хватило моим детям и внукам, – впоследствии говорил Артур. – Остальное пойдет в общественный фонд». Возможно, эта идея была навеяна социалистической философией, которую разделяли братья: создавать богатство они готовы, но копить его не станут.

* * *

К социалистической идеологии братья относились серьезно. Более того, за эти убеждения они были вынуждены расплачиваться. Когда разразилась корейская война, американский Комитет по ядерной энергетике обратился к больнице Кридмур за помощью в изучении эффектов ожогов[321], вызванных радиоактивными веществами. Возможно, именно это сотрудничество с федеральным правительством привлекло внимание к Кридмуру, но, так или иначе, у ФБР возникли подозрения в отношении «коммунистической ячейки»[322] в этой больнице. Страна пребывала в муках страха перед «красной угрозой», и, как оказалось, ФБР втайне вело расследование против братьев Саклер[323] и обнаружило доказательства их связей с коммунистами. В 1953 году Мортимер и Рэймонд были уволены из Кридмура[324] после того, как отказались подписать «клятву лояльности» Соединенным Штатам, потому что ее текст требовал, чтобы они доносили на людей, связанных с «подрывной деятельностью».

В результате и сам Артур уволился из Кридмура. До конца своей жизни он вспоминал об ущербе[325], нанесенном близким ему людям в эпоху маккартизма. Но в действительности братья уже искали способы расширить свою деятельность, захватывая другие сферы – помимо рекламы и психиатрических исследований. Статья в «Нью-Йорк таймс»[326], освещавшая увольнение Рэймонда и Мортимера, отмечала, что братья открыли офисы в доме номер 15 по Восточной Шестьдесят Второй улице, рядом с Центральным парком, на Верхнем Ист-Сайде Манхэттена.

«Артур был замечательным буфером[327] для Мортимера и Рэймонда, – говорил поверенный Ричард Лезер. – Он был им не только старшим братом – он действительно был отцом семейства». Еще до того, как Мортимера и Рэймонда «попросили» из Кридмура, Артур начал придумывать для Саклеров очередной план. В 1952 году он купил для братьев маленькую фармацевтическую компанию. Официально она должна была стать равноправным партнерством: каждому брату предназначалась треть. Но деньги на покупку выделил Артур, и по сути он собирался стать пассивным партнером: пусть бизнесом руководят Мортимер и Рэймонд, а Артур останется в тени. Они купили эту компанию за 50 000 долларов[328]. Приобретение было не особенно впечатляющим: лицензированный медицинский бизнес с парой вполне заурядных фирменных товаров, 20 000 долларов ежегодной прибыли и узкое здание из красного кирпича на Кристофер-стрит в Гринвич-Виллидж. Зато у него было надежное, благородное имя, которое братья решили сохранить: Purdue Frederick[329].

Глава 4
Пенициллин от хандры

Однажды в 1957 году химик по имени Лео Стернбах[330] совершил поразительное открытие. Стернбаху было тогда под пятьдесят, он работал в лаборатории в Натли, штат Нью-Джерси, расположенной на обширной территории фармацевтической фирмы Roche, принадлежавшей швейцарцам. Roche вот уже пару лет пыталась создать легкий транквилизатор. Торазин, препарат, который произвел такой фурор, когда его применяли в психиатрических лечебницах вроде Кридмура, называли сильным транквилизатором[331], поскольку он был достаточно мощным, чтобы лечить психотиков. Но амбициозные руководители фармацевтической промышленности поняли, что число пациентов, страдающих от таких тяжелых заболеваний, которые делают необходимым применение сильного транквилизатора, не так уж и велико. Поэтому они взялись за разработку легкого транквилизатора[332]: менее мощного лекарственного средства, которым можно было бы лечить более обыденные (и широко распространенные) состояния вроде тревожности.

Один из конкурентов Roche, компания Wallace Laboratories[333], первой выбросила на рынок легкий транквилизатор под названием Милтаун (Miltown)[334], который стремительно добился успеха. До появления Милтауна нервные или невротичные люди могли успокаивать себя барбитуратами, седативными средствами или спиртным, но у всех этих средств имелись нежелательные «побочки»: они или нагоняли сонливость, или опьяняли и могли вызывать зависимость. Милтаун же, по уверениям производителя, вообще не оказывал никаких побочных эффектов – и стал блокбастером[335]. Все вдруг стали принимать Милтаун. К тому же применение этого препарата не было никак стигматизировано. Пожалуй, вы бы дважды подумали, стоит ли признаваться коллеге, что лечащий врач прописал вам курс Торазина, но при назначении Милтауна нечего было стыдиться. Наоборот, он вошел в моду, став излюбленным наркотиком голливудских вечеринок[336]. Люди хвастались друг другу тем, что у них есть рецепт.

Фармацевтическая индустрия отличается мощным стадным инстинктом, так что другие компании тут же принялись[337] разрабатывать собственные легкие транквилизаторы. Лео Стернбаху руководство Roche отдало простое распоряжение: придумать такое средство, которое смогло бы опередить Милтаун по продажам. Начальство сказало ему, мол, вы молекулы немножко поменяйте. Сделайте средство, отличающееся настолько[338], чтобы мы могли его запатентовать и брать надбавку за продажу конкурирующего товара, но не настолько другое, чтобы невозможно было пропихнуть его на рынок Милтауна.

У Стернбаха, который считал себя настоящим ученым-химиком, это указание вызвало раздражение. Он рос в польском городе Кракове, его отец был химиком[339], и Лео тайком таскал химикаты из отцовской лаборатории и экспериментировал, сочетая различные составляющие и проверяя, какое из них заискрит и «бабахнет». Он был предан Roche душой и телом, поскольку компания, вполне возможно, спасла ему жизнь. Когда разразилась Вторая мировая война, Стернбах работал в Цюрихе, в штаб-квартире материнской компании Roche, фирмы Hoffmann-La Roche. Швейцария официально была нейтральной страной, но многие швейцарские химические компании по собственной инициативе решили «ариизировать» свои ряды, очистив трудовые коллективы от евреев. Hoffmann-La Roche этого не сделала[340]. Поскольку перспективы европейских евреев становились все более мрачными, компания, признав Стернбаха, по его выражению, представителем «вида, которому грозило уничтожение»[341], организовала его переезд в Соединенные Штаты.

Из-за этой истории Стернбах считал себя должником Roche. Но вот уже два года он безуспешно бился над созданием препарата, способного конкурировать с Милтауном, и его начальство начинало терять терпение. Лео удалось создать более десятка новых соединений, но ни одно из них не отвечало заявленным требованиям полностью. Стернбах был раздосадован. Настоящая химия не терпит суеты, и ему не нравилось, что его поторапливают. И вот как раз тогда, когда руководители компании были готовы прикрыть этот проект и поручить Лео работу над чем-нибудь другим, он совершил прорыв[342]. Он экспериментировал с малоперспективным веществом, которое вплоть до того момента использовалось преимущественно в производстве синтетических красок, и тут его озарило: возможно, он наткнулся на то самое решение, которое искал.

Стернбах назвал это новое вещество Roche compound No. 0609[343]. Протестировав его на мышах, он обнаружил, что оно не нагоняло на животных сонливость, в отличие от Милтауна (невзирая на якобы отсутствие у него побочных эффектов). Напротив, оно помогало расслабиться, но не влияло на бодрость и внимательность. Прежде чем впервые опробовать новое средство на пациенте-человеке, Стернбах сам принял большую дозу, скрупулезно занеся в блокнот[344] все вызванные новым препаратом ощущения. «Ощущаю себя жизнерадостным», – написал он. Именно тот эффект, который искало руководство Roche. Новый препарат получил название «Либриум» (Librium)[345] – это был гибрид двух слов, liberation и equilibrium, «освобождение» и «равновесие». Для продвижения новинки на рынке компания обратилась к Артуру Саклеру[346].

* * *

«Ни один человек в Roche, ни один человек в агентстве, вообще никто из нас не представлял, каким хитом станет Либриум», – вспоминал Джон Каллир. Артур дал Каллиру задание[347] работать с новым рекламодателем, но, по словам Каллира, «это было непросто, потому что у нас не было товара для предъявления». Было важно, чтобы Roche и «Макадамс» охватили этой рекламной кампанией широкую аудиторию. Всего пару лет назад могло показаться, что врачам достаточно прямого маркетинга, но после взлета Милтауна такой подход представлялся слишком слабым. Пациенты начали приходить к своим докторам и требовать каждое новое чудо-лекарство поименно. Когда были проведены клинические испытания Либриума, в Roche с энтузиазмом сделали вывод, что этот препарат способен лечить ошеломительно широкий спектр заболеваний[348]. Тревожность. Депрессию. Фобии. Навязчивые мысли. Даже алкоголизм! С каждым новым «показанием» потенциальный рынок Либриума расширялся. Но если он может стать фармацевтическим средством для людских масс, то как Артуру Саклеру и его команде в «Макадамсе» спланировать кампанию, которая до них достучится?

Перед ними стояло первое препятствие: в тот период нормативные правила FDA[349] запрещали[350] фармацевтическим компаниям рекламировать свою продукцию напрямую покупателям. Но, как было известно Артуру, способов дотянуться до широкой публики много. В апреле 1960 года журнал «Лайф» опубликовал статью[351] под заголовком «Новый способ успокоить кошку». Статья была дополнена двумя фотографиями рыси, сделанными в зоопарке Сан-Диего. На одной рысь свирепо щерилась и скалила клыки. На другой она выглядела безмятежной и добродушной. Более того, казалось, будто она нюхает цветочек. Статья объясняла, что эта волшебная трансформация настроения животного произошла после того, как врачи применили «новый транквилизатор под названием Либриум». Далее делился своим мнением (с уверенностью бывалого менеджера по продажам) ветеринар, указывая, что, «в отличие от предшествующих транквилизаторов, которые делали медведей сонными и подавленными, Либриум сохраняет их активность, но превращает в благородных и дружелюбных животных». В статье как бы между прочим – словно не в этом заключалась вся ее цель – упоминалось, что Либриум «может со временем обрести важное применение и в лечении людей».

То, что этот материал был опубликован в одном из самых читаемых журналов страны всего за месяц до того, как Либриум вышел на рынок, едва ли было совпадением. Статья была размещена в журнале фирмой Roche[352], и один из сотрудников Артура Саклера из пиар-отдела был отряжен «в помощь» журналисту, который ее писал. «Этот пиарщик не отставал от нас ни на шаг, ел и пил вместе с нами, – впоследствии рассказывал этот журналист. – Он был очень ловким малым… ни на секунду не оставлявшим нас в покое».

Эта статья была только первым залпом. В первый год триумфального шествия Либриума Roche потратила на его маркетинг 2 миллиона долларов[353]. Компания рассылала по клиникам виниловые пластинки с аудиозаписями выступлений врачей, рассказывавших о преимуществах Либриума. «Макадамс» забрасывал докторов почтовыми рассылками и размещал экстравагантные рекламные статьи в медицинских журналах. Как было замечено в одной заметке, опубликованной в медицинском бюллетене[354] в 1960 году, утверждения об эффективности Либриума не «подкреплялись убедительными доказательствами». Однако эти утверждения казались неоспоримыми: в конце концов, с ними выступали одни врачи, обращаясь к другим врачам, нередко со страниц престижных журналов. Казалось бы, эти журналы должны были быть заинтересованы в том, чтобы отсекать рекламные материалы, размещаемые людьми вроде Артура Саклера и Билла Фролиха, но многие из этих периодических изданий сильно зависели от доходов, приносимых рекламой.

Артур стал уникальной фигурой в фармацевтическом бизнесе, как вспоминал его заместитель Вин Герсон. Он сумел предугадать благодаря чутью, почти как у ясновидящего[355], «на что способна фармацевтика». И еще он умел как нельзя лучше чувствовать время. Один из рекламных материалов Либриума, опубликованный в медицинском журнале, пропагандировал эти таблетки как универсальное лекарство для «века тревожности»[356], и оказалось, что холодная война – идеальный момент, чтобы продвигать в массы легкий транквилизатор. Шла гонка вооружений. Ежевечерние новости регулярно пичкали зрителей доказательствами советской угрозы. Ядерное столкновение казалось не просто возможным, но вполне вероятным. И у кого бы в такой обстановке не были хоть немного натянуты нервы? По выводам одного исследования[357], в Нью-Йорке до половины населения могло страдать «клинической» тревожностью.

Выпущенный на рынок в 1960 году Либриум в первый месяц сделал на продажах 20 000 долларов. А потом «взлетел» по-настоящему[358]. Еще и года не прошло, а врачи уже каждый месяц выписывали по полтора миллиона новых рецептов[359] на этот препарат. В течение пяти лет его попробовали пятнадцать миллионов американцев[360]. «Макадамс» продвигал Либриум как «убийцу конкурентов»: не просто как очередной транквилизатор, а как «преемник транквилизаторов». Благодаря этому Артур и его коллеги помогли превратить открытый Лео Стернбахом, который на тот момент стал величайшим коммерческим успехом в истории рецептурных лекарств. Но Roche на этом не остановилась.

Стернбах не играл никакой роли в маркетинге Либриума. Разумеется, его порадовал ошеломительный успех этого продукта, но он уже вернулся в лабораторию и вновь занялся любимым делом. Лео искал других членов той же самой химической семьи, из которой происходил Либриум, проверяя, не найдутся ли среди них другие соединения, из которых тоже можно сделать эффективные транквилизаторы. К концу 1959 года, еще до выхода Либриума на рынок, Стернбах разработал другое соединение, которое могло бы быть еще более эффективным, чем Либриум, потому что действовало в меньших дозах. Поиск названий для новых лекарств был скорее искусством, чем наукой, – и Стернбах не был в этом деле специалистом. Так что название для нового соединения придумал кто-то другой из сотрудников Roche, обыграв латинский глагол valere, означающий «пребывать в добром здравии». И назвали его Валиумом[361].

Однако до выхода Валиума на рынок, который состоялся в 1963 году, Roche пришлось решать одну каверзную задачу. Компания совсем недавно представила публике свой революционный транквилизатор Либриум, который продолжал приносить колоссальные прибыли. И если теперь Roche предложит второй транквилизатор, действующий еще лучше, то разве она не каннибализирует собственный рынок? Что, если приход Валиума сделает Либриум «вчерашним днем»?

Решение этой непростой задачи зависело от рекламы – в которой Артур Саклер был царь и бог. После успеха Либриума Roche стала самым важным клиентом Артура. Агентство «Макадамс» переехало в новый офис и теперь давало работу примерно тремстам служащим. Целый этаж в этом новом офисе был отведен для работы с Roche. «Артур очень плотно вел дела[362] с руководством Roche, – вспоминал арт-директор «Макадамса» Руди Вольф. – Всегда ходили слухи, что Артур руководит Roche».

И Либриум, и Валиум были легкими транквилизаторами. Действие у них было примерно одинаковое. И команда Артура в «Макадамсе» должна была убедить мир (и врачей, и пациентов), что на самом деле это разные лекарства. Если Либриум был средством от «тревожности», то Валиум следовало назначать от «психического напряжения»[363]. Если Либриум был способен помочь алкоголикам не хвататься за бутылку, то Валиум мог предотвращать мышечные спазмы. Почему бы не применять его в спортивной медицине[364]? Вскоре врачи уже назначали транквилизаторы Roche чуть ли не по любому поводу, так что Энгус Боуэс, который писал о Валиуме в одном медицинском журнале, с юмором вопрошал: «И когда же нам не применять это лекарство?»[365] На взгляд Артура и его коллег, именно это делало Валиум таким легкопродаваемым продуктом. Как заметил Вин Герсон, «одно из замечательных свойств[366] Валиума заключается в том, что его может назначить врач почти любой специальности».

Как в свое время женщины превосходили числом мужчин в палатах Кридмура, так и теперь оказалось, что врачи прописывают транквилизаторы производства Roche женщинам чаще, чем мужчинам. Артур с коллегами ухватились за этот феномен и начали агрессивно рекламировать Либриум и Валиум женской аудитории. В типичной рекламе Валиума идеальная пациентка была «35-летняя, незамужняя и психоневротичная»[367]. В одной из первых реклам Либриума[368] фигурировала молодая женщина с охапкой книг и указывалось, что даже обычный стресс, вызванный необходимостью идти на лекции, лучше всего снимать Либриумом. На самом деле в рекламе Либриума и Валиума использовался целый ряд гендерных стереотипов середины века – невротичная старая дева, загнанная домохозяйка, не знающая радостей жизни карьеристка, мегера в менопаузе. Как саркастически отмечала историк Андреа Тоун[369] в своей книге «Век тревожности», похоже, транквилизаторами Roche на самом деле предлагалось быстрое решение проблемы «того, что ты женщина».

Roche нельзя назвать единственной компанией, применявшей столь нарочито лицемерную рекламу. Например, Pfizer выпускал транквилизатор, который рекомендовал принимать детям, используя иллюстрацию – маленькую девочку с заплаканным личиком и указанием, что это лекарство может успокоить страх[370] перед «школой, темнотой, разлукой, походом к зубному врачу и «монстрами». Но когда Roche и Артур Саклер спустили с цепи Либриум и Валиум, ни одна другая компания не смогла с ними состязаться. На заводе Roche в Натли громадные таблеточные машины надрывались, стараясь угнаться за спросом, прессуя десятки миллионов таблеток[371] в день. Поначалу Либриум был самым назначаемым лекарством в Америке[372], пока в 1968 году его не потеснил Валиум. Но даже тогда Либриум продолжал держать марку, оставаясь в первой пятерке[373]. В 1964 году на Валиум было выписано около 22 миллионов рецептов. К 1975 году эта цифра достигла 60 миллионов[374]. Валиум стал первым лекарственным препаратом в истории, принесшим 100 миллионов долларов своим создателям, и Roche превратилась не просто в ведущую фармацевтическую компанию в мире, но и в одну из самых прибыльных компаний[375] вообще. Деньги стекались в нее рекой, а компания брала их и снова вкладывала в кампанию продвижения, спланированную Артуром Саклером.

Еще мальчишкой, учась в «Эразмусе», Артур выговорил себе комиссионные за размещаемые им рекламные объявления, чтобы иметь вознаграждение в случае успеха, и с тех самых пор предпочитал именно эту модель. Прежде чем согласиться рекламировать Либриум и Валиум, он заключил с Roche сделку, по условиям которой должен был получать премии, растущие[376]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

миллиардом долларов ежегодного дохода: «Debevoise & Plimpton Posts Record Revenue, Profits», Yahoo Finance, March 12, 2019.

Вернуться

2

Мэри Джо Уайт вошла в это здание: Если не указано иное, отчет о процессе дачи Кэти Саклер показаний составлен по рассказам двух людей, присутствовавших в тот день в конференц-комнате, и расшифровке показаний Кэти Саклер; источник – In re National Prescription Opiate Litigation, MDL No. 2804, Case No. 1:17-MD-2804, April 1, 2019 (далее «показания Кэти Саклер»).

Вернуться

3

Уайт порой шутила: «Interview with Mary Jo White», Corporate Crime Reporter, Dec. 12, 2005.

Вернуться

4

Она представляла интересы «больших псов»: Mary Jo White Executive Branch Personnel Public Financial Disclosure Report, Feb. 7, 2013.

Вернуться

5

Поступай правильно: «Street Cop», New Yorker, Nov. 3, 2013.

Вернуться

6

клиенты Уайт были «высокомерными засранцами»: «A Veteran New York Litigator Is Taking On Opioids, They Have a History», STAT, Oct. 10, 2017.

Вернуться

7

двадцати богатейших семей: «The Oxycontin Clan», Forbes, July 1, 2015.

Вернуться

8

уподоблял это семейство династии Медичи: «Convictions of the Collector», Washington Post, Sept. 21, 1986.

Вернуться

9

трудно связать фамилию этой семьи: Thomas Hoving, Making the Mummies Dance: Inside the Metropolitan Museum of Art (New York: Simon & Schuster, 1993), стр. 93.

Вернуться

10

Это брендовое название лекарства, и поэтому оно приводится с большой буквы и с особенностями написания, принятыми в компании Purdue. Кроме этого, у лекарств есть еще так называемое Международное непатентованное название (МНН). Оно обозначает название активного вещества, и его пишут со строчной буквы. Для ОксиКонтина это оксикодон (oxycodone). Именно по этому принципу будут приводиться названия и других лекарств в этой книге. – Прим. научного редактора.

Вернуться

11

самых громких блокбастеров в истории фармацевтики: «OxyContin Goes Global», Los Angeles Times, Dec. 18, 2016.

Вернуться

12

Цифры были ошеломляющими: «Understanding the Epidemic», веб-сайт Центров контроля и профилактики заболеваний (CDC).

Вернуться

13

Мэри Джо Уайт иногда говорила: Mary Jo White Oral History, ABA Women Trailblazers Project, Feb. 8 and March 1, 2013, July 7, 2015.

Вернуться

14

Директоров компаний заставили отчитываться перед Конгрессом США: «Cigarette Makers and States Draft a $206 Billion Deal», New York Times, Nov. 14, 1998.

Вернуться

15

главным корнем опиоидной эпидемии: First Amended Complaint, State of New York v. Purdue Pharma LP et al., Index No.:400016/2018, March 28, 2019 (далее – «нью-йоркское исковое заявление»).

Вернуться

16

одна-единственная семья принимала решения: First Amended Complaint, Commonwealth of Massachusetts v. Purdue Pharma LP et al., C. A. No. 1884-cv-01808 (BLS2), Jan. 31, 2019 (далее – «массачусетское исковое заявление»).

Вернуться

17

Уайт придерживалась иного мнения: «Purdue’s Sackler Family Wants Global Opioids Settlement: Sackler Lawyer Mary Jo White», Reuters, April 23, 2019.

Вернуться

18

летом 1913 года: Артур родился 22 августа. «Dr. Arthur Sackler Dies at 73», New York Times, May 27, 1987.

Вернуться

19

более «исконно американское» по звучанию – Артур: Запись об Артуре М. Саклере, перепись США, 1920 г.

Вернуться

20

Есть фотография: Фотография опубликована в книге Marietta Lutze, Who Can Know the Other? A Traveler in Search of a Home (Lunenberg, Vt.: Stinehour Press, 1997), стр. 167.

Вернуться

21

Софи Гринберг эмигрировала из Польши: Запись о Софи Саклер, перепись США, 1920 г.

Вернуться

22

Исаак и сам был иммигрантом: Согласно заполненному бланку переписи 1910 года, Исаак прибыл в США в 1904 году. Его родители и некоторые из братьев и сестер приехали в страну годом раньше; один из братьев, Марк, обосновался в Соединенных Штатах в 1897 году. Запись об Исааке Саклере, перепись США, 1910 г.

Вернуться

23

Историческая область в Восточной Европе, включавшая нынешние Ивано-Франковскую, Львовскую и отчасти Тернопольскую области Украины; до 1918 г. входила в состав Австро-Венгрии. – Здесь и далее – прим. пер.

Вернуться

24

Исаак был человеком гордым: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 166.

Вернуться

25

Он происходил из рода потомственных раввинов: Miguel Angel Benavides Lopez, Arthur M. Sackler (New York: AMS Foundation, 2012), стр. 11.

Вернуться

26

Район в северной части Бруклина.

Вернуться

27

назвали его в свою честь: «Братья Саклер»: Регистрационная карточка призывника Первой мировой войны Исаака Саклера; «Food Board Fines Bakers and Grocers», Brooklyn Daily Eagle, Nov. 2, 1918.

Вернуться

28

Дела в бакалейном бизнесе Исаака шли достаточно хорошо: Lutze, Who Can Know the Other? стр. 166.

Вернуться

29

Флэтбуш считался районом среднего класса: Beth S. Wenger, New York Jews and the Great Depression: Uncertain Promise (Syracuse, N.Y.: Syracuse University Press, 1999), стр. 89.

Вернуться

30

«почти что неевреями»: Alfred Kazin, A Walker in the City (New York: Harcourt, 1974), стр. 9.

Вернуться

31

Исаак вложил в недвижимость: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 12.

Вернуться

32

Он начал работать: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 167.

Вернуться

33

так и не овладела в полной мере письменным английским: Там же.

Вернуться

34

Дома Исаак и Софи говорили на идише: Записи об Исааке и Софи Саклер, перепись США, 1920 г.

Вернуться

35

Они блюли кашрут: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 11.

Вернуться

36

Комплекс законов и правил в иудаизме, определяющих способы выращивания, предварительной обработки и приготовления продуктов питания.

Вернуться

37

Родители Софи жили вместе с семьей дочери: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 166.

Вернуться

38

все надежды родных были связаны в первую очередь с ним: Там же, стр. 110.

Вернуться

39

среднюю школу «Эразмус-Холл»: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 12.

Вернуться

40

специальную ускоренную программу для способных учеников: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 167.

Вернуться

41

«Эразмус» был учебным заведением, способным внушить трепет: Janna Malamud Smith, My Father Is a Book: A Memoir of Bernard Malamud (Berkeley, Calif.: Counterpoint, 2013), стр. 40. Бернард Маламуд был одноклассником Артура в «Эразмусе», хотя они сдружились лишь позднее.

Вернуться

42

В ней были свои научные лаборатории: Herbert Jacobson, «How I Rigged the Elections at Erasmus Hall»; фрагмент неопубликованных мемуаров (1967 г.) из архива Бернарда Маламуда, хранящегося в Центре Гарри Рэнсома при Техасском университете.

Вернуться

43

примерно восьми тысячам учеников: Jacobson, «How I Rigged the Elections at Erasmus Hall».

Вернуться

44

одетые в костюмы с красными галстуками: Philip Davis, Bernard Malamud: A Writer’s Life (Oxford: Oxford University Press, 2007), стр. 34.

Вернуться

45

«голливудская коктейльная вечеринка»: Jacobson, «How I Rigged the Elections at Erasmus Hall».

Вернуться

46

Артур школу обожал: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 11.

Вернуться

47

ученические клубы: Jacobson, «How I Rigged the Elections at Erasmus Hall».

Вернуться

48

о «больших мечтах»: «An Open Letter to Bernard Malamud» Medical Tribune, Nov. 14, 1973

Вернуться

49

Принцип управления, при котором власть доставалась наиболее способным людям, независимо от их происхождения. – Прим. ред.

Вернуться

50

мать спрашивала его: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 11.

Вернуться

51

продавая рекламные площади в его публикациях: Там же, стр. 12; «The Name of Arthur M. Sackler», Tufts Criterion (Winter 1986).

Вернуться

52

нравилось делать ставку на самого себя: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 12.

Вернуться

53

менеджером по рекламе: Там же.

Вернуться

54

«программные карточки»: Там же.

Вернуться

55

линеек, брендированных названием компании: Lutze, Who Can Know the Other? стр. 168; «Name of Arthur M. Sackler».

Вернуться

56

вносить вклад в обеспечение семьи: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 12.

Вернуться

57

своему брату Морти: Там же, стр. 168.

Вернуться

58

«Пусть малыш порадуется жизни»: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 14.

Вернуться

59

принесло им славные комиссионные: «Raymond Sackler: Obituary», Times (London), July 21, 2017.

Вернуться

60

внесли в фонды «Эразмуса» финансовую лепту: The Chronicles: A History of Erasmus Hall High School from 1906 to 1937 (Brooklyn: Erasmus Hall High School, 1937), стр. 17.

Вернуться

61

витражное окно: Там же, стр. 49.

Вернуться

62

призрак Вергилия: Jacobson, «How I Rigged the Elections at Erasmus Hall».

Вернуться

63

удача начала отворачиваться от его отца: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 12.

Вернуться

64

Он доставлял цветы: «Erasmus Hall Jobs Bureau Now Helps Parents Find Work», Brooklyn Daily Eagle, May 10, 1932; Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 12.

Вернуться

65

не брал отпусков: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 11.

Вернуться

66

полюбоваться выставленными там произведениями искусства: Там же, стр. 13.

Вернуться

67

заглядывал сквозь ярко освещенные окна: «Art Collector Honored Guest at Philbrook Opening», Tulsa World, Dec. 8, 1975; Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 12.

Вернуться

68

ему нравилось это ощущение: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 12.

Вернуться

69

неудачи взялись за Исаака с удесятеренной силой: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 167.

Вернуться

70

Агентство по трудоустройству в «Эразмусе»: «Erasmus Hall Jobs Bureau Now Helps Parents Find Work».

Вернуться

71

«доброе имя»: «Name of Arthur M. Sackler».

Вернуться

72

определяя температуру губами: «The Temple of Sackler», Vanity Fair, Sept. 1987.

Вернуться

73

хотела, чтобы они были врачами: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 11.

Вернуться

74

Родители внушали мне: «Name of Arthur M. Sackler».

Вернуться

75

благородной профессией: «Raymond Sackler: Obituary», Times (London), July 21, 2017.

Вернуться

76

новейшим научным открытиям: John C. Burnham, «American Medicine’s Golden Age: What Happened to It?», Science, March 19, 1982.

Вернуться

77

подготовительный курс медицинского факультета: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 13.

Вернуться

78

разваливались на отдельные страницы: «Name of Arthur M. Sackler».

Вернуться

79

усердно занимался: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 11.

Вернуться

80

вооружает студента таким взглядом: Arthur M. Sackler, editor’s note, Medical Violet, New York University College of Medicine, 1937

Вернуться

81

продавцом разливных газированных напитков: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 13.

Вернуться

82

учил своих братьев: Там же.

Вернуться

83

«младшими братишками»: Lutze, Who Can Know the Other? стр. 168.

Вернуться

84

морскую прогулку вокруг нижнего Манхэттена: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 15.

Вернуться

85

купить родителям еще один магазин: Там же, стр. 14.

Вернуться

86

медицинскую школу Нью-Йоркского университета: В майском выпуске «Медицинского бюллетеня» за 1936 год Артур указан в качестве главного редактора. Medical Bulletin 1, no. 3 (May1936).

Вернуться

87

фото явно постановочное: Эта фотография сопровождает редакторскую заметку Артура в ежегодном альманахе Medical Violet за 1937 год.

Вернуться

88

«являла свои тайны»: Это фраза из первой колонки, написанной Артуром для журнала «Медикл трибюн»; Medical Tribune, Aug. 2, 1972.

Вернуться

89

«Врач способен сделать что угодно»: «Of Dreams and Archaeology, of Methylmercury Poisoning», Medical Tribune, Oct. 24, 1973.

Вернуться

90

медицина – это иерархия: Описание этого эпизода взято из колонки, которую написал о нем сам Артур. «We Are Our Brother’s Keeper», Medical Tribune, Sept. 17, 1975.

Вернуться

91

торговали яблоками на улице: «Raymond Sackler: Obituary», Times (London), July 21, 2017; Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 167.

Вернуться

92

Крупнейшая немецкая фармацевтическая компания. – Прим. научного ред.

Вернуться

93

Мариэтте было 26 лет: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 65.

Вернуться

94

две интернатуры: Там же, стр. 95–97.

Вернуться

95

ей свистели вслед: Там же, стр. 98.

Вернуться

96

два молодых интерна из Бруклина: Там же, стр. 99.

Вернуться

97

видимый дисбаланс побудил власти ввести резкие ограничения: Leon Sokoloff, «The Rise and Decline of the Jewish Quota in Medical School Admissions», Bulletin of the New York Academy of Medicine 68, no. 4 (Nov. 1992).

Вернуться

98

помечали буквой H: «In a Time of Quotas, a Quiet Pose in Defiance», New York Times, May 25, 2009.

Вернуться

99

он поднялся на борт теплохода: «Biography of Mortimer Sackler», (биография Мортимера Саклера на веб-сайте университета Глазго). Подробность о самом дешевом билете взята из статьи «Dr. Mortimer Sackler», Telegraph, April 28, 2010.

Вернуться

100

полюбили шотландцев за их человеческую теплоту: «Raymond Sackler», Obituary, Herald (Glasgow), July 28, 2017.

Вернуться

101

для них нашлись места в Мидлсекском университете: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 16.

Вернуться

102

Рэймонд был миротворцем: Из беседы с Ричардом Лезером.

Вернуться

103

подменяли друг друга в больнице: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 100.

Вернуться

104

устроить небольшую вечеринку: Там же, стр. 206.

Вернуться

105

Его имя было Артур Саклер: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 168.

Вернуться

106

любил шутить Артур: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 11.

Вернуться

107

пригласил ее на свидание: Там же, стр. 99.

Вернуться

108

она отказала: Там же, стр. 100.

Вернуться

109

Мариэтта позвонила Артуру Саклеру: Там же.

Вернуться

110

разросся в огромную психиатрическую лечебницу: «The Lost World of Creedmoor Hospital», New York Times, Nov. 12, 2009.

Вернуться

111

больница была чудовищно перенаселена: Susan Sheehan, Is There No Place on Earth for Me? (New York: Vintage, 1982), стр. 9. К концу 1940-х годов в ней было чуть меньше шести тысяч пациентов, согласно ежегодному отчету государственной больницы Кридмур. О перенаселенности упоминается в ежегодном отчете государственной больницы Кридмур за 1950 год.

Вернуться

112

Одни его пациенты были просто коматозными: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 124.

Вернуться

113

блуждавших по территории несчастных: Подробность о смирительных рубашках упоминается в книге Sheehan, Is There No Place on Earth for Me?, стр. 9.

Вернуться

114

впервые приехал в Кридмур в 1944 году: «New Hope for the Insane», Pageant, Oct. 1951. Далее здесь речь идет о больнице Линкольна. Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 15.

Вернуться

115

отрабатывал 36-часовые смены: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 15.

Вернуться

116

седовласого нидерландского психоаналитика: «New Hope for the Insane». См. также статьи «From Waltzing Mice to MBD», Medical Tribune, July 6, 1977, и «A Sentimental Journey», Medical Tribune, Aug. 9, 1978.

Вернуться

117

«любимым учеником Фрейда»: «Breaking Ground at the Site Where American Psychoanalysis and the Space Age Were Launched», Medical Tribune, July 13, 1983.

Вернуться

118

Ван-О, как называл его Артур: Lopez, Arthur M. Sackler, стр.16.

Вернуться

119

«наставником, другом и отцом»: H. P. J. Stroeken, «A Dutch Psychoanalyst in New York (1936–1950)», International Forum of Psychoanalysis 20, no. 3.

Вернуться

120

«профессией-беспризорницей»: Этим современником был канадский психиатр Хайнц Леманн. Цитата из книги Andrea Tone, The Age of Anxiety: A History of America’s Turbulent Affair with Tranquilizers (New York: Basic Books, 2009), стр. 89.

Вернуться

121

Психиатры зарабатывали меньше: Там же.

Вернуться

122

он нашел работу: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 16.

Вернуться

123

За зарплату в 8000 долларов в год: For a salary of $8,000: Служебная записка ФБР о корпорации «Schering», 23 июня 1942 года, Federal Bureau of Investigation, 65-HQ-4851, v. 3 Serial 73: получена согласно Закону о свободе информации США.

Вернуться

124

он начал новую ординатуру: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 16.

Вернуться

125

романистка Вирджиния Вулф: Virginia Woolf, «On Being Ill», Criterion, Jan. 1926.

Вернуться

126

отделить «скорбных главою»: Anne Harrington, Mind Fixers: Psychiatry’s Troubled Search for the Biology of Mental Illness (New York: Norton, 2019), стр. 48–50.

Вернуться

127

дорогостоящим и индивидуальным решением: Robert Whitaker, Mad in America: Bad Science, Bad Medicine, and the Enduring Mistreatment of the Mentally Ill (New York: Basic Books, 2002), стр. 84, 147.

Вернуться

128

пациентки-женщины превосходили числом пациентов-мужчин: Ежегодный отчет государственной больницы Кридмур за 1952 год.

Вернуться

129

дали назначение в «корпус Р»: «New Hope for the Insane»; Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 18.

Вернуться

130

набросилась на него с металлической ложкой: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 18.

Вернуться

131

«чистилище для живых мертвецов»: Показания Артура М. Саклера на слушании в подкомиссии Комитета палаты представителей Соединенных Штатов по ассигнованиям, Сенат США, 15 марта 1950 г. (далее – «показания А. М. С. в 1950 г».).

Вернуться

132

рассуждал Артур в то время: Там же.

Вернуться

133

Ван-О разделял: Там же.

Вернуться

134

в некотором роде предавать их смерти: Показания Йохана Г. ван Опхейсена на слушании в подкомиссии Комитета Палаты представителей Соединенных Штатов по ассигнованиям, Сенат США, 15 марта 1950 г.

Вернуться

135

растет быстрее: показания А. М. С. в 1950 г.

Вернуться

136

удалить пациенту зубы: Harrington, Mind Fixers, стр. 48–49.

Вернуться

137

убил больше сотни: Whitaker, Mad in America, стр. 80–82.

Вернуться

138

метод был изобретен: Harrington, Mind Fixers, стр. 65–68; Whitaker, Mad in America, стр. 96–97; Edward Shorter, A History of Psychiatry: From the Era of the Asylum to the Age of Prozac (New York: Wiley, 1997), стр. 219.

Вернуться

139

были глубоко потрясены: Whitaker, Mad in America, стр. 99.

Вернуться

140

облегчала состояние многих пациентов: Shorter, History of Psychiatry, стр. 207–208.

Вернуться

141

уменьшала симптомы: Там же, стр. 221.

Вернуться

142

сильнейший толчок сотрясал меня: Sylvia Plath, The Bell Jar (New York: Harper, 2006), стр. 143.

Вернуться

143

Певец Лу Рид: Anthony DeCurtis, Lou Reed: A Life (New York: Little, Brown, 2017), стр. 32.

Вернуться

144

широко применяемым методом: Shorter, History of Psychiatry, стр. 208.

Вернуться

145

все корпуса, в которых содержались пациенты: Ежегодный отчет государственной больницы Кридмур за 1952 г.

Вернуться

146

Они питали отвращение: «New Hope for the Insane».

Вернуться

147

Делать нечего: Shorter, History of Psychiatry, стр. 228.

Вернуться

148

по синякам под глазами: Whitaker, Mad in America, стр. 132.

Вернуться

149

от депрессии: Там же. Лоботомия была введена в Кридмуре в 1952 году. Sheehan, Is There No Place on Earth for Me?, стр. 9.

Вернуться

150

не может быть единственным ответственным за психическое заболевание: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 18.

Вернуться

151

Артур деятельно взялся искать ответ: «New Hope for the Insane».

Вернуться

152

врач по имени Гарри Лаберт: Лаберт стал директором Кридмура в 1943 году и занимал этот пост до 1969 года. «Harry A. LaBurt, 91, Ex-chief of Creedmoor», New York Times, Oct. 6, 1989.

Вернуться

153

почти всегда был заперт: Sheehan, Is There No Place on Earth for Me?, стр. 13.

Вернуться

154

«тюрьмой на шесть тысяч коек»: Donald F. Klein, interview in An Oral History of Neuropsychopharmacology: The First Fifty Years, Peer Interviews, ed. Thomas A. Ban and Barry Blackwell (Brentwood, Tenn.: ACNP, 2011), 9:205.

Вернуться

155

в одном из ежегодных отчетов Кридмура: Ежегодный отчет государственной больницы Кридмур за 1953 г.

Вернуться

156

отношения между Артуром и Лабертом складывались не лучшим образом: Из беседы с Рейчел Кляйн.

Вернуться

157

в расстройствах химии мозга: col1_0 в 1950

Вернуться

158

Мариэтта увидела, что Артур ждет ее: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 100.

Вернуться

159

Мариэтта делилась тем, что пережила: Там же.

Вернуться

160

она слабо представляла себе ужасы: Там же, стр. 72–73.

Вернуться

161

начинали относиться к ней враждебно: Там же, стр. 97.

Вернуться

162

их брак распался: Там же, стр. 79–81.

Вернуться

163

владельцем которой был этнический немец: В отчете ФБР по компании Schering имя Артура Саклера указано в числе руководящих работников компании. 18 июля 1941 г., Federal Bureau of Investigation, 65-HQ-4851 v. 1 Serial 21.

Вернуться

164

склонность к скрытности: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 100.

Вернуться

165

чтобы выразить свои пламенные чувства: Там же, стр. 101.

Вернуться

166

сосредоточенность на цели ошеломляла: Там же, стр. 100.

Вернуться

167

выбросу в кровеносную систему гистамина: «New Hope for the Insane».

Вернуться

168

Саклеры начали проводить эксперименты: «Recoveries Double in Mental Cases Using Histamine», Globe and Mail, May 12, 1949.

Вернуться

169

почти треть из них продемонстрировала улучшения: «New Treatment with Hormones Aids Psychotics», New York Herald Tribune, May 15, 1950.

Вернуться

170

отреагировали на гистамин: «New Hope for the Insane».

Вернуться

171

«химические причины безумия»: Там же.

Вернуться

172

Врачи думают, что нашли: «Biochemical for Emotional Ills», Philadelphia Inquirer Public Ledger, June 12, 1949.

Вернуться

173

способно удвоить число пациентов: «If You Live to Be a Hundred», Maclean’s, Dec. 1, 1951.

Вернуться

174

теория химической активности: «A Shot You Take to Help You ‘Take It’», Better Homes and Gardens, April 1950.

Вернуться

175

обычных ребят, сделавших доброе дело: «Three Brothers, Doctors All, Join in Winning Award», Brooklyn Daily Eagle, May 21, 1950.

Вернуться

176

укрепилась, когда умер Исаак Саклер: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 25.

Вернуться

177

у отца случился сердечный приступ: Там же, стр. 18; «To Live and Die with Dignity», Medical Tribune, March 10, 1976.

Вернуться

178

«благодаря грантам, предоставленным в память об Исааке Саклере»: См., например, «A Three-Year Follow-Up Study of Nonconvulsive Histamine Biochemotherapy, Electric Convulsive Posthistamine Therapy, and Electric Convulsive Therapy Controls», Psychiatric Quarterly 27 (Jan. 1953).

Вернуться

179

в момент вручения им премии: «Three New York Brothers Honored for Medical Research», New York Herald Tribune, May 13, 1950; «New Treatment with Hormones Aids Psychotics».

Вернуться

180

«предотвращать безумие»: «New Hope for the Insane».

Вернуться

181

Артур был женат: Показания Элси Саклер в деле Matter of Sackler, суррогатный суд округа Нассау, штат Нью-Йорк (далее «показания Э.С».). Копия этих показаний, полученная мною в здании суда, не была датирована.

Вернуться

182

была эмигранткой: Прошение о натурализации Янса Йоргенсена (отца Элси), окружной суд Лос-Анджелеса, номер 123 391 (1945 г.).

Вернуться

183

Их познакомила: письменные показания Эммы Закин, 5 декабря 1990 г., дело Саклера, суррогатный суд округ Нассау, штат Нью-Йорк.

Вернуться

184

Артур держал изменение своего семейного положения в секрете: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 15.

Вернуться

185

Молодые супруги перебрались в меблированные комнаты: Показания Э. С.

Вернуться

186

повел ее в итальянский ресторан: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 101.

Вернуться

187

Он писал ей любовные письма: Там же, стр. 106–107, цитата из письма Артура Саклера Мариэтте Лютце.

Вернуться

188

унаследовала семейную фармацевтическую компанию: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 103–105.

Вернуться

189

вынуждал что-то решать: Там же, стр. 107.

Вернуться

190

необычную рекламу: Medicine Ave.: The Story of Medical Advertising in America (Huntington, N.Y.: Medical Advertising Hall of Fame, 1999), стр. 23.

Вернуться

191

На протяжении почти целого столетия: Joseph G. Lombardino, «A Brief History of Pfizer Central Research», Bulletin of the History of Chemistry 25, no. 1 (2000).

Вернуться

192

До Второй мировой войны: David Herzberg, Happy Pills in America: From Miltown to Prozac (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2010), 22.

Вернуться

193

Когда разразилась война: Federal Trade Commission, Economic Report on Antibiotics Manufacture (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1958), стр. 6.

Вернуться

194

бизнес-модель: Herzberg, Happy Pills in America, стр. 22.

Вернуться

195

не приносил особенной прибыли: Scott H. Podolsky, The Antibiotic Era: Reform, Resistance, and the Pursuit of a Rational Therapeutics (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2015), стр. 19.

Вернуться

196

чуть ли не каждую неделю: L. W. Frohlich, «The Physician and the Pharmaceutical Industry in the United States» Proceedings of the Royal Society of Medicine, April 11, 1960.

Вернуться

197

Президентом Pfizer: Tom Mahoney, The Merchants of Life: An Account of the American Pharmaceutical Industry (New York: Harper, 1959), стр. 237–238.

Вернуться

198

Террамицин – брендовое название препарата, МНН его широко известно – это окситетрациклин (oxytetracycline). – Прим. научного ред.

новый антибиотик Террамицин: Podolsky, Antibiotic Era, стр. 25.

Вернуться

199

может «взлететь» по-настоящему высоко: Mahoney, Merchants of Life, стр. 243.

Вернуться

200

небольшое специализированное агентство в Нью-Йорке: Podolsky, Antibiotic Era, стр. 25.

Вернуться

201

Вы даете мне деньги: «Becker, Corbett, Kallir: An Industry Comes to Life», Medical Marketing and Media, Jan. 1997.

Вернуться

202

Уильям Дуглас Макадамс: «W. D. M’Adams, 68, Advertising Man», New York Times, Aug. 16, 1954.

Вернуться

203

жира из печени трески: Herzberg, Happy Pills in America, стр. 29–30.

Вернуться

204

Позже эта фирма вошла в состав компании Bristol Myers Squibb (BMS), члена так называемой биг фармы. – Прим. научного ред.

Вернуться

205

рекламировать ее товар напрямую врачам: «McAdams Forms Division to Focus on Latest Drugs», New York Times, Dec. 16, 1991.

Вернуться

206

сосредоточиться исключительно на фармацевтическом секторе: «Advertising: Generic Drugs and Agencies», New York Times, Sept. 12, 1985; Herzberg, Happy Pills in America, стр. 29–30.

Вернуться

207

он принял на работу Артура Саклера: Подготовленное заявление и биография Артура Саклера, слушания в антитрестовой и антимонопольной подкомиссии Комитета Палаты представителей по вопросам судопроизводства США, 30 января 1962 г.

Вернуться

208

трудился в этой индустрии половину своей жизни: «The Name of Arthur M. Sackler», Tufts Criterion (Winter 1986).

Вернуться

209

поступил аналогичным образом с Макадамсом: Письмо Артура Саклера Феликсу Марти-Ибаньесу от 27 августа 1954, архив Феликса Марти-Ибаньеса, мемориальная библиотека Стерлинга, Йельский университет (далее «архив ФМИ»).

Вернуться

210

«в основном закрытым клубом»: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 18.

Вернуться

211

мог сойти за нееврея: В своей книге «Фарма» (Pharma) Джеральд Познер приводит слова поверенного Артура, Майкла Сонненрайха, который говорил Артуру: «Если начнется погром, можешь назваться кем угодно – тебя все равно посадят в тот же вагон для перевозки скота, что и меня. Прекрати эти игры… Можешь жениться на любой христианке, на какой пожелаешь, да хоть на всех разом, это все равно не поможет. Тебя все равно загонят в товарный поезд». Gerald Posner, Pharma: Greed, Lies, and the Poisoning of America (New York: Avid Reader, 2020), стр. 287.

Вернуться

212

задевал антисемитизм: «The Temple of Sackler», Vanity Fair, Sept. 1987.

Вернуться

213

по вечерам и выходным: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 18.

Вернуться

214

Дженерики, или генерики – лекарства, содержащие одинаковые активные вещества, но выпускаемые разными фирмами. По сути, это лекарства-копии. Их можно производить после истечения срока действия патента на оригинальный препарат, созданный фармкомпанией. – Прим. научного ред.

большинство рецептурных лекарств были дженериками: Medicine Ave., стр. 16.

Вернуться

215

Я скорее предпочел бы отдать себя: Arthur M. Sackler, One Man and Medicine: Selected Weekly Columns (1972–1983) by the International Publisher of «Medical Tribune» (New York: Medical Tribune, 1983), 29.

Вернуться

216

Знаменитый профессиональный бейсболист. – Прим. пер.

Вернуться

217

Саклеровские рекламные материалы были проникнуты очень серьезным: Из беседы с Каллиром.

Вернуться

218

Одно из рекламных объявлений с Террамицином: Adam Tanner, Our Bodies, Our Data: How Companies Make Billions Selling Our Medical Records (Boston: Beacon Press, 2017), стр. 23–24.

Вернуться

219

президентом компании: Подготовленное заявление и биография Артура Саклера, слушания в антитрестовой и антимонопольной подкомиссии Комитета Палаты представителей по вопросам судопроизводства США, 30 января 1962 г.

Вернуться

220

«в логово льва»: Из письма Артура Саклера Феликсу Марти-Ибаньесу от 27 августа 1954 г., архив Ф. М. И. Адрес «Бартлетт-стрит, 11» указан на печатном бланке Джона Маккина, включенном в документы расследования монопольной политики ценообразования, которое проводилось антитрестовой и антимонопольной подкомиссией Комитета Палаты представителей по вопросам судопроизводства, которые теперь хранятся в Национальном управлении архивов и документации США. (Далее этот архив будет именоваться «архивом Кифовера».)

Вернуться

221

«беспримерным генератором идей»: «Remembrance of Kings Past», Medical Marketing and Media, July 1996.

Вернуться

222

его изобрели рекламщики: По словам Скотта Подольски, «Сам термин «широкий спектр» вошел в литературу вместе с первой файзеровской рекламой Террамицина в июле 1950 года. До этого Уильям Кирби из Вашингтонского университета говорил о «широком спектре действия новейших антибиотиков» на общих научных собраниях Американской медицинской ассоциации. См. Scott H. Podolsky, «Antibiotics and the History of the Controlled Clinical Trial, 1950–1970», Journal of the History of Medicine and Allied Sciences 65, no. 3 (2010).

Вернуться

223

Происходит от английского слова teaser («приманка», «дразнилка», «завлекалка»). Реклама, в которой продукт не рекламируется, но вызывается любопытство к нему, чтобы заинтересовать потенциальных покупателей. – Прим. научного ред.

до того, как Артур Саклер использовал «тизер»: Medicine Ave., 22. Возможно, это тот самый случай, когда матерью изобретения становится необходимость, ибо Артур никак не мог на том этапе упомянуть название препарата, поскольку он еще не получил официального одобрения Американской медицинской ассоциации. См. Podolsky, Antibiotic Era, стр. 206 прим. 70; и Federal Trade Commission, Economic Report on Antibiotics Manufacture, стр. 141.

Вернуться

224

Detail men (буквально, «специалист по деталям») – устаревший термин для сотрудников фармкомпаний, которые специально обучены продвигать среди врачей конкретные препараты, подчеркивая их преимущества перед другими. Сегодня их называют торговыми представителями фармкомпаний, или сокращенно – drug reps. В России в обиходе для них принято обозначение «репы» – от английского representative (представитель). – Прим. научного ред.

Вернуться

225

одной газетной статьи: «Pfizer Put an Old Name on a New Label», Business Week, Oct. 13, 1951; Podolsky, Antibiotic Era, стр. 25.

Вернуться

226

две тысячи: Podolsky, Antibiotic Era, стр. 25

Вернуться

227

«Артур изобрел колесо»: «Advertising: Generic Drugs and Agencies», New York Times, Sept. 12, 1985.

Вернуться

228

обхаживают и умасливают врача: John Pekkanen, The American Connection: Profiteering and Politicking in the «Ethical» Drug Industry (Chicago: Follett, 1973), стр. 89.

Вернуться

229

Крупнейшая американская фармкомпания, входит в «биг фарму». – Прим. научного ред.

Roche: Там же.

Вернуться

230

Крупнейшая швейцарская фармкомпания, входит в «биг фарму». – Прим. научного ред.

Вернуться

231

турниры по гольфу: Там же, стр. 91.

Вернуться

232

все больше и больше врачей конкретизируют: «News of the Advertising and Marketing Fields», New York Times, Feb. 28, 1954.

Вернуться

233

Много ли пользы получает публика: Charles D. May, «Selling Drugs by ‘Educating’ Physicians», Journal of Medical Education 36, no. 1 (Jan. 1961).

Вернуться

234

в одной неопубликованной полемической заметке: Неопубликованное эссе Артура Саклера «Freedom of Inquiry, Freedom of Thought, Freedom of Expression: ‘A Standard to Which the Wise and the Just Can Repair’: Observations on Medicines, Medicine, and the Pharmaceutical Industry», архив Ф. М. И.

Вернуться

235

«повернуть стрелки часов вспять»: Там же. См. также Jeremy A. Greene and Scott H. Podolsky, «Keeping the Modern in Medicine: Pharmaceutical Promotion and Physician Education in Postwar America», Bulletin of the History of Medicine 83 (2009).

Вернуться

236

выкупил агентство у Макадамса: «Advertising: Generic Drugs and Agencies».

Вернуться

237

«состарился и устал»: Из электронного письма Гарри Зеленко.

Вернуться

238

Зал славы медицинской рекламы: Medicine Ave., стр. 18.

Вернуться

239

Кридмурского института психобиологических исследований: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 112. Артур-младший родился 9 февраля 1950 года, в тот же день, когда состоялось официальное открытие этого нового центра.

Вернуться

240

в корпусе H: Ежегодный отчет государственной больницы Кридмур за 1951 г.

Вернуться

241

шестьдесят два помещения: Показания А. М. С. в 1950 г.

Вернуться

242

были предназначены: «Psychobiologic Institute Is Dedicated», Psychiatric Quarterly 24, no. 1 (Jan. 1950).

Вернуться

243

действовать из-за кулис: Там же.

Вернуться

244

четыреста человек: «UN President Dedicates New Unit at Creedmoor», Long Island Star-Journal, Feb. 10, 1950.

Вернуться

245

председатель Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций: Ежегодный отчет государственной больницы Кридмур за 1950 г.

Вернуться

246

Даже Гарри Лаберт: «Psychobiologic Institute Is Dedicated».

Вернуться

247

«золотой век психиатрии»: «UN President Dedicates New Unit at Creedmoor».

Вернуться

248

лежала в родах Мариэтта Лютце: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 112.

Вернуться

249

Опубликованная для узкого круга книга: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 25. Эта книга была опубликована Фондом поддержки искусств, естественных и гуманитарных наук имени А. М. Саклера, хранительницей которого является третья жена Артура, Джиллиан Саклер. Это характеристика, с которой дети Элси почти наверняка бы не согласились.

Вернуться

250

Артур не желал довольствоваться обыденным: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 115.

Вернуться

251

старинный голландский фермерский дом: Там же, стр. 116. Ряд отчетов позволяет предположить, что на самом деле этот дом был построен в 1920-е годы с использованием бревен, дверей и других элементов фермерского дома XVIII века из Флашинга, который пострадал от пожара. См. «Rare in Nassau: A Large Tract with Right Zoning», New York Times, July 27, 1997; Michael J. Leahy, ed., If You’re Thinking of Living In… (New York: Times Books, 1999), стр. 255.

Вернуться

252

Здание было окружено самшитовыми деревьями: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 115.

Вернуться

253

не одобрила их брак: Там же, стр. 108.

Вернуться

254

«бежала от нацистов из Германии»: Эта цитата есть в книге Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 25. Хотя автором этой книги является Лопес, она представляет собой опубликованное частным образом агиографическое повествование, составленное протеже Артура, который сообщает, что этот материал собран из собственных замечаний и письменного наследия Артура.

Вернуться

255

На меня смотрели как на захватчицу: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 108.

Вернуться

256

В тот день она родила мальчика: Там же, стр. 113.

Вернуться

257

Мариэтта решила оставить работу: Там же, стр. 109.

Вернуться

258

ждала его возвращения домой: Там же, стр. 117.

Вернуться

259

Артур лишь умножал число своих проектов: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 23.

Вернуться

260

лабораторию терапевтических исследований: Там же, стр. 20.

Вернуться

261

восполнить этот информационный пробел: Показания А. М. С. в 1950 г.

Вернуться

262

Он говорил людям: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 23.

Вернуться

263

ее молодой муж представлялся Атласом: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 110.

Вернуться

264

Он упивался своей силой: Там же, стр. 125.

Вернуться

265

утонченное среднеатлантическое произношение: Джон Каллир, который познакомился с ним в 1950-х годах, рассказывал мне: «Я совершенно точно не заметил никакого бруклинского акцента. У него была плавная, мягкая речь». Мне также удалось послушать голос Артура в одной из серий телевизионной программы «Смитсоновский мир» 1984 года, которая называлась «Заполняя пробелы». World, titled «Filling in the Blanks», Smithsonian Institution Archives, Accession 08–081, box 10.

Вернуться

266

предстали перед подкомиссией Сената: Показания А. М. С. в 1950 г.

Вернуться

267

В рекламных кругах ходили слухи: «Becker, Corbett, Kallir: How It Bega», Medical Marketing and Media, Nov. 1996.

Вернуться

268

Саклер питал слабость: Из беседы с Вольфом.

Вернуться

269

заигрывал с коммунистическими идеями: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 15; Sam Quinones, Dreamland: The True Tale of America’s Opiate Epidemic (New York: Bloomsbury, 2015), стр. 28.

Вернуться

270

полноправным членом Коммунистической партии: Документ ФБР за номером 100-HQ-340415, полученный из Национального архива согласно Закону о свободе информации.

Вернуться

271

немало «политически неблагонадежных» людей: Из беседы с Каллиром.

Вернуться

272

Энди Уорхол: Там же.

Вернуться

273

«Макадамс» использовал один из его «кошачьих» рисунков: «Becker, Corbett, Kallir: An Industry Comes to Life».

Вернуться

274

«противоречивым, выбивавшим из равновесия и трудным»: «Remembrance of Kings Past».

Вернуться

275

вникал во все детали: Электронное письмо Гарри Зеленко.

Вернуться

276

Артур отказывал, ссылаясь: Из беседы с Джоном Каллиром. Когда Джон Каллир ушел из «Макадамса», Артур подал на него в суд за нарушение договора; в итоге было достигнуто внесудебное урегулирование. Мне удалось подтвердить впечатления Каллира. Еще одна бывшая подчиненная Артура, Хара Эстрофф Марано, рассказала мне очень похожую историю о том, как Артур брал на работу коммунистов. «Все эти писатели, попавшие в черные списки, – говорила она. – Саклер их нанимал – а потом эксплуатировал».

Вернуться

277

предложение о работе от Eli Lilly: Из беседы с Каллиром.

Вернуться

278

Платили нам не то чтобы очень хорошо: Из беседы с Вольфом.

Вернуться

279

«Это вроде как улучшало его имидж»: Там же.

Вернуться

280

Арти мог быть очень обаятельным: Электронное письмо Зеленко.

Вернуться

281

одна очевидная соперница: Там же. Гарри Зеленко, партнер и арт-директор, который начал работать в компании, когда ею руководил еще сам Макадамс, рассказал мне, что Хаберман «рассчитывала на то, что будет руководить агентством», но Артур «выдавил эту женщину» из фирмы. Из беседы с Зеленко.

Вернуться

282

Хаберман написала роман: Helen Haberman, How About Tomorrow Morning? (New York: Prentice-Hall, 1945), стр. 11, 13.

Вернуться

283

Арти обхитрил ее: Электронное письмо Зеленко.

Вернуться

284

Он не был склонен к панибратству: Из беседы с Койшем.

Вернуться

285

Билл Фролих был добродушный эмигрант: «L. W. Frohlich, the Gay Jewish Immigrant Whose Company Sells Your Medical Secrets», Forward, Jan. 12, 2017.

Вернуться

286

Фролих хвастал: Из письма Фролиха Джону Тэлботту от 12 января 1959 г., архив Кифовера.

Вернуться

287

Мы живем в самой гуще: Frohlich, «Physician and the Pharmaceutical Industry in the United States».

Вернуться

288

Фролих одно время работал под началом Саклера: Tanner, Our Bodies, Our Data, 23; Medicine Ave., стр. 18.

Вернуться

289

Начинал он арт-директором: Показания Э. С.

Вернуться

290

открыл собственную рекламную фирму: «Medicine Ave., стр. 22. Насчет того, открыл он фирму в 1943 или 1944 г., существуют разногласия.

Вернуться

291

держал ложу в опере: Из беседы с Каллиром.

Вернуться

292

в своем пляжном доме: «L. W. Frohlich, the Gay Jewish Immigrant Whose Company Sells Your Medical Secrets».

Вернуться

293

сдержанным и дисциплинированным человеком: Из беседы с Каллиром.

Вернуться

294

«состязательное рвение»: Frohlich, «Physician and the Pharmaceutical Industry in the United States».

Вернуться

295

Артур Саклер признавал эту состязательную реальность: Показания Артура Саклера на слушании перед подкомиссией Комитета Палаты представителей по вопросам судопроизводства, Сенат США, 30 января 1962 г.

Вернуться

296

описывал это соперничество: «Critics Fail to Inhibit Ethical Drug Ad Growth», Advertising Age, Feb. 1, 1960.

Вернуться

297

«Фролих» и «Макадамс» доминировали»: Из беседы с Каллиром.

Вернуться

298

ФБР во время войны вело расследование в отношении Фролиха: Tanner, Our Bodies, Our Data, стр. 26.

Вернуться

299

Фролих был евреем: «L. W. Frohlich, the Gay Jewish Immigrant Whose Company Sells Your Medical Secrets».

Вернуться

300

Многие из его ближайших друзей и знакомых: Там же.

Вернуться

301

у него была тщательно законспирированная вторая жизнь: Там же.

Вернуться

302

Динамика этого бизнеса: Письмо Артура Саклера Феликсу Марти-Ибаньесу от 27 августа 1954 г., архив Ф. М. И.

Вернуться

303

Сегодня входит в состав GlaxoSmithKline, британской фармацевтической компании, крупнейшей в мире. Член «биг фармы». – Прим. научного пер.

Вернуться

304

Это брендовое название препарата, содержащего активное вещество хлорпромазин (chlorpromazine). – Прим. научного ред.

Вернуться

305

смогли снова разрешить пользоваться спичками: Sheehan, Is There No Place on Earth for Me? стр. 10.

Вернуться

306

«пациентам не попадать в психиатрические больницы»: Реклама Торазина в журнале Mental Hospitals 7, no. 4 (1956).

Вернуться

307

снизился – впервые за четверть века: Tone, Age of Anxiety, стр. 80.

Вернуться

308

гигантской деинституционализации психических больных: Harrington, Mind Fixers, стр. 103. Хэррингтон излагает более сложную версию деинституционализации психически больных, утверждая, что было бы чрезмерным упрощенчеством ставить это явление исключительно – или даже просто в основном – в заслугу медикаментозному лечению. Она приводит и другие факторы, например новые правила и рекомендации, затраты и цены, а также альтернативные формы лечения, основанные на содействии общества. См. там же, стр. 113.

Вернуться

309

«помощь шизофреникам должна была стать только началом»: Tone, Age of Anxiety, стр. 80–81.

Вернуться

310

Впоследствии «Таймс» утверждала: «1957 | When Pfizer and the Times Worked Closely», New York Times, Nov. 27, 2015.

Вернуться

311

он отдал половину акций: Показания Э. С.

Вернуться

312

было очень-очень важно: Tanner, Our Bodies, Our Data, стр. 24.

Вернуться

313

всю жизнь были друзьями: Из беседы с Ричардом Лезером.

Вернуться

314

всегда это отрицал: Tanner, Our Bodies, Our Data, стр. 25. См. также «An Art Collector Sows Largesse and Controversy», New York Times, June 5, 1983.

Вернуться

315

контролирующей силой: Posner, Pharma, стр. 618 прим. 10.

Вернуться

316

называли себя «мушкетерами»: Из беседы с Ричардом Лезером.

Вернуться

317

далеко за полночь: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 117.

Вернуться

318

По словам Ричарда Лезера: Из беседы с Ричардом Лезером.

Вернуться

319

Это было важное соглашение: Из беседы с Ричардом Лезером.

Вернуться

320

все братья Саклер были женаты и имели детей: «2 Doctors to Be Privates», New York Times, May 8, 1953.

Вернуться

321

в изучении эффектов ожогов: Ежегодный отчет государственной больницы Кридмур за 1952 г.

Вернуться

322

«коммунистической ячейки»: Из беседы с Каллиром.

Вернуться

323

вело расследование против братьев Саклер: Документы ФБР по Рэймонду и Беверли Саклер, 100-NY-73194–1.

Вернуться

324

были уволены из Кридмура: New York Herald Tribune, May 8, 1953; «2 Doctors to Be Privates».

Вернуться

325

вспоминал об ущербе: Воспоминания Луиса Лазаньи об Артуре Саклере, Studio International 200, supplement 1 (1987).

Вернуться

326

Статья в «Нью-Йорк таймс»: «2 Doctors to Be Privates».

Вернуться

327

Артур был замечательным буфером. Из беседы с Лезером.

Вернуться

328

купили эту компанию за 50 000 долларов. На допросе, проведенном почти семьдесят лет спустя, Ричарду Саклеру задали вопрос: «Знаете ли вы, какую сумму уплатила семья за приобретение Purdue?» «На самом деле знаю, – ответил он. – Пятьдесят тысяч долларов». Deposition of Richard Sackler, In re National Prescription Opiate Litigation, MDL No. 2804, U. S. District Court for the Northern District of Ohio, March 8, 2019 (здесь и далее показания Р. Д. С. в 2019 г.).

Вернуться

329

Purdue Frederick: «Norwalk Firm Finds Niche Among Pharmaceutical Giants», Hartford Courant, July 23, 1992.

Вернуться

330

химик по имени Лео Стернбах: Tone, Age of Anxiety, стр. 120.

Вернуться

331

«сильным» транквилизатором: Pekkanen, American Connection, стр. 60.

Вернуться

332

легкого транквилизатора: Tone, Age of Anxiety, стр. 131.

Вернуться

333

Впоследствии бизнес этой фармкомпании был продан, и сегодня она не существует. – Прим. научного ред.

транквилизатор под названием Милтаун: Там же, стр. 124.

Вернуться

334

Под этим брендом продавалось лекарство, содержащее в качестве активного вещества мепробамат (meprobamate). – Прим. научного ред.

Вернуться

335

и стал блокбастером: «Adventurous Chemist and His Pill», Washington Post, Jan. 20, 1980.

Вернуться

336

наркотиком голливудских вечеринок: Tone, Age of Anxiety, стр. 78.

Вернуться

337

другие компании тут же принялись: Там же, стр. 124.

Вернуться

338

Сделайте средство, отличающееся [от Милтауна] настолько: «Adventurous Chemist and His Pill».

Вернуться

339

его отец был химиком: Там же.

Вернуться

340

Hoffmann-La Roche этого не сделала: Tone, Age of Anxiety, стр. 145.

Вернуться

341

«вида, которому грозило уничтожение»: «Adventurous Chemist and His Pill».

Вернуться

342

он совершил прорыв: Там же

Вернуться

343

Roche compound No. 0609: Herzberg, Happy Pills in America, стр. 40.

Вернуться

344

скрупулезно занеся в блокнот: «Adventurous Chemist and His Pill».

Вернуться

345

Активным веществом этого препарата был хлордиазепоксид (chlordiazepoxide). – Прим. научного ред.

Вернуться

346

компания обратилась к Артуру Саклеру: Из беседы с Джоном Каллиром.

Вернуться

347

Артур дал Каллиру задание: Из беседы с Руди Вольфом.

Вернуться

348

ошеломительно широкий спектр заболеваний: Pekkanen, American Connection, стр. 71.

Вернуться

349

FDA – аббревиатура от Food and Drug Administration (Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств).

Вернуться

350

нормативные правила FDA запрещали: Jeremy Greene and David Herzberg, «Hidden in Plain Sight: Marketing Prescription Drugs to Consumers in the Twentieth Century», American Journal of Public Health 100, no. 5 (May 2010).

Вернуться

351

журнал «Лайф» опубликовал статью: «New Way to Calm a Cat», Life, April 18, 1960.

Вернуться

352

размещена в журнале фирмой Roche: Pekkanen, American Connection, стр. 74–75.

Вернуться

353

маркетинг 2 миллиона долларов: Tone, Age of Anxiety, стр. 136.

Вернуться

354

в одной критической заметке, опубликованной в медицинском бюллетене: Pekkanen, American Connection, стр. 75–76.

Вернуться

355

сумел предугадать, благодаря чутью, почти как у ясновидящего: Впоследствии Герсон стал руководителем «Макадамса». «Looking Back, Looking Forward», Medical Marketing and Media, April 1998.

Вернуться

356

«века тревожности»: Это был один из серии рекламных материалов для Либриума и Валиума, которые постоянно публиковались в «Медикл трибюн» (и многочисленных иных периодических изданиях) в 1960-е годы. Старые экземпляры «Медикл трибюн» найти трудно, но в Колледже врачей в Филадельфии хранится самое полное собрание, какое я сумел отыскать, и я просматривал их лично.

Вернуться

357

По выводам одного исследования: Herzberg, Happy Pills in America, стр. 51.

Вернуться

358

«взлетел» по-настоящему: Pekkanen, American Connection, стр. 75.

Вернуться

359

полтора миллиона новых рецептов: Tone, Age of Anxiety, стр. 137–138.

Вернуться

360

пятнадцать миллионов американцев: Pekkanen, American Connection, стр. 75.

Вернуться

361

Активным веществом Валиума является диазепам (diazepam). – Прим. научного пер.

назвали его Валиумом: «Adventurous Chemist and His Pill».

Вернуться

362

Артур очень плотно вел дела: Из беседы с Вольфом.

Вернуться

363

от «психического напряжения»: «The Tranquilizer War», New Republic, July 19, 1975.

Вернуться

364

в спортивной медицине: Pekkanen, American Connection, стр. 79.

Вернуться

365

«И когда же нам не применять это лекарство?»: Herzberg, Happy Pills in America, стр. 40. Оригинальная цитата из статьи H. Angus Bowes, «The Role of Diazepam (Valium) in Emotional Illness», Psychosomatics 6, no. 5 (1965).

Вернуться

366

одно из замечательных свойств: «Looking Back, Looking Forward».

Вернуться

367

«35-летняя, незамужняя и психоневротичная»: Tone, Age of Anxiety, стр. 157. Это реклама Валиума, которая постоянно публиковалась в Archives of General Psychiatry 22 (1970).

Вернуться

368

В одной из первых реклам Либриума: «Valium and the New Normal», New York Times, Sept. 30, 2012. Реклама Либриума, которая публиковалась в Journal of the American College Health Association 17, no. 5 (June 1969).

Вернуться

369

Андреа Тоун: Tone, Age of Anxiety, стр. 156.

Вернуться

370

может успокоить страх: Pekkanen, American Connection, стр. 80.

Вернуться

371

десятки миллионов таблеток: Tone, Age of Anxiety, стр. 153.

Вернуться

372

самым назначаемым лекарством в Америке: Там же.

Вернуться

373

оставаясь в первой пятерке: Herzberg, Happy Pills in America, стр. 40.

Вернуться

374

достигла 60 миллионов: «Adventurous Chemist and His Pill».

Вернуться

375

одной из самых прибыльных компаний: Tone, Age of Anxiety, стр. 154.

Вернуться

376

премии, растущие: Иногда указывают, что Артур получал комиссионное вознаграждение с каждой проданной таблетки, но из беседы, которую Барри Мейер провел с адвокатом Артура, Майклом Сонненрайхом, следует, что это не так. Сонненрайх утверждает, что Артур получал ряд увеличивавшихся премий, а не роялти. Barry Meier, Pain Killer: An Empire of Deceit and the Origin of America’s Opioid Epidemic (New York: Random House, 2018), стр. 199.

Вернуться