Татьяна Баззи
С.П.А.С. 107

С.П.А.С. – значимые ступени, по которым прошла скифская цивилизация, отчаянно боровшаяся жизнью царей Скилура и Палака за возрождение величия Скифии, добытой на полях сражений их предшественником великим Атеем, но обреченная стать на последнюю из них – плиту судьбы Савмака. Роман о времени 135 – 105 годах до н. э., и, эта книга о современном нам мире. Поворот на Восток, разве не означает он, обращение к своим предкам, скифам. Какой символ может объединить людей? По мере выстраивания конструкции книги, не кто иной, как герои произведения, имеющие реальных прототипов, сами раскрывают свою тайну. История любви скифского царя и дочери греческого сфрагистика Евпсихии, кто из них убивает жреца. Как под влиянием внешних обстоятельств меняются отношения влюбленных: царевны Сенамотис и князя Ксеркса, что вынуждает царевну изменить своим чувствам. Во что перерастает детская дружба Лукии и Сагилла в период дворцового переворота и восстания сатавков Боспорского царства. Человеческие судьбы в нечеловеческих условиях вызывают эмоции, близкие современному читателю. Не дрогнет рука, занесшая смертельный меч над головой царя Боспора. Удастся ли Диофанту, пленившему Савмака преодолеть морскую стихию и достичь Синопы? Как загадочные Скифы посеяли свои золотые семена во вселенной. Герои романа живы, и сдается, что история сохранит скифов и передаст их человеку будущего. Чей зов помогает нам отогнать злые ветры и направиться к счастливому берегу каждой человеческой судьбы – Берегу скифской мечты.

Исторический любовный роман

Посвящается моему отцу Горному Борису Григорьевичу

В судьбе каждого человека есть следы прошлого – признаки его предков, сцепл̀ение взаимод̀ействий внешних факторов соврем̀енности с неповторимым характером индив̀ида и р̀еверсные влияния на судьбу его будущего, относительно далекого или близкого. Счастье и удача заключаются в том, чтобы воздействий из будущего было больше.

С глубокой благодарностью каждому творцу, кто посвятил Скифам свои знания и страсть, воплощ̀енные в слове, танце, музыке; живописи, без которых написание книги было бы затруднено; искренней признательностью к первым читателям Ⅰ тома романа.

Предисловие

Когда ощущения приобретают совершенно другие откровения

Есть ли идея, способная породнить Европу с Азией и все страны, возникшие на территории СССР? И есть ли такой пос̀ыл вообще? Несомненно, и это «СкифИя». Представим ее, заглянув в книгу.

В современную нам эпоху активно выстраивается информационная инфраструктура, которая призвана сломить сопротивление человека к принуждению, и ее воздействие устремлено не на социальную психологию, а, минуя социокультурные коды, на архетипы психики, поведение толпы. Первообразы современного человека шлифовались в древние времена, поэтому так важно их исследование, восстановление динамического психологического портрета человека античности скифа, грека, сатарха, тавра. Большинство важных и насущных дел люди игнорируют из-за погруженности в свои дела, проблемы, выживание. Многие привыкли жить в своем маленьком мирке и те страшные вещи, которые можно остановить в зародыше, игнорируются современным обществом. Попытаемся найти организующие черты современных архетипов, исследуя жизнь наших предков. Задача это не простая. Конструкция современного мира держит человека в особом состоянии, когда предметы предстают перед ним, подернутые тончайшим налетом неестественности, фальши, ложных следов, неисчислимых преград, за которыми прячется суть вещей. Так, что даже в местах исторических, туго пропитанных информацией, трудно пробиться к настоящим посылам, когда совершается переход от застывшей грани кристалла к живой клетке мысли.

Нельзя дважды написать первый роман. Свое первое сочинение в этом жанре я посвятила теме Скифов. Оглядываясь на прожитое со скифской темой время, которое, как сейчас понимается, пришло из далекого детства, приходит понимание того, что не всегда правдой является мнение, якобы писатель определяет или интуитивно выбирает тему для своего произведения. Возможно, не он, это его выбирают для решения определенной задачи. Автор выступает лишь частью длинной цепи непредсказуемого и дивного мира переплетающихся неслучайных случайностей и не совсем логичных необходимостей, когда предугадать конечный результат очень сложно.

Несколько слов для тех, кто интересуется процессом проникновения в знания давно минувших дней. «Откуда вы знаете? Мы там не были и не ведаем, что было там на самом деле!» – заявляют равнодушные скептики. Действительно, процесс познания древности сложный, он заключается в особом состоянии, когда глубокое погружение в суть научных источников, крайняя степень заинтересованности, эмоциональная чувствительность и синхронизация с проявлениями природы начинают влиять на восприятие реальности в различных ее срезах и позволяют описать событийность конкретного места в заданных модусах. Состояние обостренной сонастройки, когда органы чувств по-новому начинают воспринимать близость к древним предметам, ритмичный шум моря становятся языком; прикосновение ветра к коже, пульсирующий танец солнечного света сквозь листву, начинают рассказывать истории, скрытые от обычного восприятия, когда ощущения начинают приобретать совершенно другие откровения. Осознать их и передать – вот та движущая сила, которую могут называть восприимчивостью вдохновения. Состояние, когда разум становится мостом между физическим миром и духовным, что позволяет с ясностью исследовать глубины бытия. Состояние, когда глубокие откровения ожидают нас, и по-особому освещенные сухие выкладки начинают говорить о многом. Следует учитывать, что содержание психики человека с его многовековой историей и всего 3-5 миллиметровой толщиной культурного слоя, слабо поменялось за тысячелетия. Как и две тысячи лет назад, люди любят и ненавидят, верят и предают, смеются и плачут. Все повторяется, только на новом витке научно-технического прогресса.

Каковы механизмы развития нашей цивилизации? И как случилось, что давно забытое, казавшееся не нужным, устаревшим оказывается сейчас близким современности? Аналогия вызовов, с которыми столкнулись скифы в свою завершающую эпоху, сегодняшним задачам мира, приближает их к современности. Опыт скифской и древнегреческих цивилизаций владеет паролями победы сил прогресса. Скифы, – вперед!!

Введение

Ключи прошлого открывают пароли будущего.

В превозносящих красоту греческих городах полисах все горделиво, даже пороки, даже язвы. В античные времена нигде не существовало рабовладельческого строя несравнимо великолепного, более отвратительного и сильного, чем в эллинистических государствах и Римских колониях. Однако в начале своего зарождения и становления этот строй был продуктивен по сравнению с предыдущей формацией. Эллинистическая культура оставила бесценные плоды античной философии и искусства. Автору этой книги посчастливилось прикоснуться к некоторым из них, это, прежде всего, наследие философов-стоиков. Передовой мысли научных мыслителей античности не суждено было в достаточной мере смягчить и уврачевать язвы рабовладения греческих колоний. Вспыхивают восстания рабов в различных государствах.

Страсть к свободе и справедливости зажигает скифов; всеобщий взрыв, начавшийся банальным дворцовым переворотом, но переросший в настоящий народный протест под предводительством Савмака, который, приблизительно, в 107-105 году до н. э. терпит неудачу. С.П.А.С. – значимые ступени, по которым прошла скифская цивилизация, отчаянно боровшаяся жизнью царей Скилура и Палака за возрождение величия Скифии, добытой на полях сражений их предшественником великим Атеем, но неминуемо обреченная стать на последнюю из них – плиту судьбы Савмака. События, описанные в первом и втором томах романа, привязаны к территориям проживания скифских племен. Действия разворачиваются на отрезке времени с 135 по 105 года до н. э., однако, сюжет включает событийный анализ истории скифов с восьмого века до н.э. и до третьего века н. э.

Герои произведения имеют своих древних прототипов, а исторические аналогии, вектор судьбы и характер людей близки нашему времени, что наводит на мысль о том, что в глазах истории отрезок в две с лишним тысячи лет не слишком велик. Несколько слов необходимо сказать об особенностях обозначения исторических объектов. В примечаниях указываются географические и другие названия соответственно наиболее общепринятой точке зрения, они не всегда точно совпадают с современными объектами. Так древняя река Танаѝс (Сѝну), ассоциирующаяся с современным Доном, на самом деле, по описаниям древних историков, например, Геродота и координатам Птолемея, соответствует Северному Донцу – притоку Дона. Предположительно, и Борисфен не полностью соответствовал нашему современному Днепру. В качестве его истока древними рассматривалась река Березина̀. Что касается современных топонимов мест, обнаруженных археологами скифских и греческих поселений, то некоторые из них точны, как, например, Херсонес, Калос-Лимен или Керкинитида, другие не соответствуют существовавшему в то время языку античных народов данной территории. Так Кара̀-Тобѐ никак не могло быть именем скифского поселка 2 века до н. э. Поэтому выбрано название, пришедшее на ум, после длительного пребывания на территории уникального городища – Птэхра̀м (Бараний холм). По аналогии выбраны топонимы и для других скифских объектов Тан, Бозайра̀н, Достайрѝ. К сожалению, скифы не оставили следов с надписями, по которым можно было бы с убедительностью судить о названиях их городов и поселков.

Часть первая
Влюбленные скалы

Скилур и Ксифарес отвечают на загадку

Интуиция – священный дар, разум – покорный слуга.

А. Эйнштейн

С. П. А. С.

107

Смысл этого названия прояснится от главы к главе для всех, равно как это случилось и с автором этих строк, который, надо сказать, сразу над ним и не задумывался в полной мере, разве только сейчас, когда события, описанные в произведении, достигли своего логического завершения, и книга почти готова к печати. Таинственные буквы, однажды случайно попавшие ему на глаза в отдаленном коридоре внутреннего экрана памяти, оставляли темным смысл их внезапно явившейся последовательности. Приходилось упорно гадать, не означает ли первая заглавная буква, предположим, Сенамотис, вторая – Посид̀оний (из Апам̀еи) и так далее, а СПАС говорит о спасении, но кого? Сразу и не подумаешь, что по мере выстраивания конструкции книги, когда готово было совершенно другое название, не кто иной, как герои произведения, сами раскрывали свою тайну, по-новому зазвучало «С. П. А. С. 107».

Главы, посвященные царю Скил̀уру, очутившиеся в середине произведения, кричали о таком разочаровании, одну из них так обуревало честолюбие, что невольно откликнулся искусственный интеллект, взявший, да и переместивший ее в самое начало книги, задав тон и всем последующим историям. С этого момента становилось ясным значение первой буквы «С» в названии книги – под ней скрывалось имя скифского царя Скилура.

ↂὫ

Танцующие Арг̀от вместе с Камас̀арией? Откуда они тут взялись? И что они делают среди этих странных людей. Вот и знакомые лица среди неясной толпы: маленький сын Скил̀ура, исчезнувший в двухлетнем возрасте, Ат̀ей с красивой белой бородой, Анах̀арсис с п̀осохом, вокруг которого обвил̀ась зеленая змея, а также загорелый до черноты испол̀ин с широким носом и стеклянными синими глазами. Человек, чье раст̀ерзанное сознание выплывало из тумана фантастического видения, огляделся кругом. Он очнулся от громкого звука упавшего предмета на каменные плиты; мужчина выпрямил спину.

Великий муж гордо восседал на высоком кресле, обтянутом золотистой тканью, и смотрел на грека – учетчика штемпелей и печатей Ксиф̀ареса, уронившего золотой слиток на пол. Сфраг̀истик дрожащими руками поднял драгоценный образец, вернул его на прежнее место и стал делать пометки на листах тонкой кожи, не решаясь поднять глаза на царя. Скил̀ур, как и Арг̀от, достойный исполнитель зав̀етов кочевых скифских родов, обожествлялся при жизни.

Грек, приглашенный самим Скилуром по рекомендации скифской аристократии Пантикап̀ея, был полномочен следить за чек̀аном монет, печатями, верностью составляемых карт земельных владений и прочего хозяйства, подвластного скифскому царю. Ксиф̀арес сидел и писал за столом, заваленным пер̀иплами, штемпел̀ями и печатями, необходимых при чек̀анке монет и упаковке товаров с другими государствами, а царь делал пометки на длинном листе папируса, край которого доходил до колена царя. Скил̀ур просматривал документы с непринужденным и независимым видом; гордая осанка его изобличала настоящего повелителя. Волнистые русые волосы государя были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий умный лоб. Поправляя лист свободной левой рукой, правую – он всегда держал возле рукоятки короткого меча, красные ножны для акинака доставали почти до самого пола. Царь на людях не расставался с оружием.

Сдавалось или так было на самом деле, но Ксиф̀арес весь погрузился в работу. Греческая грамматика так и не принесла ученому мужу достойные плоды в Афинах. Сфраг̀истик угождал скромнице и под руку вместе с ней афинским олигархам, но не завоевал атт̀ическое сердце города. Тогда Ксифарес навсегда расстался с Афинами. По непредсказуемому стечению обстоятельств, ему пришлось оказаться в Пантикап̀ее у босп̀орского царя Перис̀ада ⅠⅤ, где он несколько лет занимал почетную должность по контролю четкости штемпелей на товарах, отправляемых за границу. Он сменил местного сфраг̀истика, который первым стал наносить на черепицу, производимую в Пантикапее, клейма «ПANTI», обозначавших не царский титул, а название города; позже грек даже преподавал грамматику сыну царя, будущему Перисаду Ⅴ.

Ксиф̀арес за долгие годы службы на Боспоре снискал уважение Арг̀ота и всей скифской аристократии. Князю Мелос̀аку, боспорскому скифу, имевшему свое конное войско, стоило больших стараний переманить ученого грека из Пантикапея в Неаполис. Но Скил̀ур положил впечатляющее вознаграждение, и Ксиф̀арес согласился, однако, утаив, что главной побуждающей причиной к отъезду из большого города, где ученый муж был окружен почетом и достатком, было усиливающееся внимание со стороны лохага и Перисада к его дочери Евпсихии, не питавшей симпатии ни к кому из царственных особ. Желание избежать конфликтной ситуации, зачатки которой прозорливый грек обнаружил задолго до того, как могло разразиться несчастье, и ускорило перемещение отца и дочери из одного города в другой. Все произошло так скоро, насколько были быстры лошади Мелосака.

Но от судьбы не убежишь. Смиренно принимал Ксиф̀арес открытие о тайном увлечении своей дочери скифским царем, тот тоже с каждым днем загорался все сильнее при виде Евпс̀ихии. – «Видно такую судьбу уготовили ей боги – не боспорский супостат, так скифский царь завладел ее сердцем», – думал мудрый грек. Свершилось то, чему было предначертано свершиться. Ксиф̀арес тяжело вздохнул, Скилур поднял на него свои проницательные глаза:

– О чем печалишься, мой ученый помощник, что смутило твою умудренную голову? – спросил он грека, отстраняя тонкий листок кожи.

Царь был по-будничному в белой домотканой нижней одежде, расшитой золотой нитью скифской рубахе и темно-красной замшевой накидке, его помощник – в светлом хит̀оне* и напыщенном орнаментами гим̀атии*. Муж, не ожидавший такого вопроса, смутился и, не поднимая глаза от документов, рассматривал одну из новых царских печатей. Он казался очень сосредоточенным. Медля с ответом, наконец, сказал касательно дел, приписывая свои вздохи усталости и заботам о важных вопросах:

– Вот этот тип монет, отчеканенных в ̀Ольвии, никуда не годится, я предлагаю новые знаки – протягивая нарисованный на тонкой коже образец царю, – произнес он. – Слишком слабые оттиски остаются на реверсах монет после нагрева металла: «Ʃκίλουρος».

– Стоит ли выпячивать мое имя на деньгах, мудрый Ксиф̀арес?

– задумался Скилур. – Знать бы такой символ, который объединит всех сколотов лучше всяких букв и моего профиля, а также отвернет от Скифии врагов!

– Нет ничего лучше твоего имени, великий царь, оно объединяет друзей и наводит ужас на н̀едругов.

– Нагнать бы страха на сармат! А символ ищи такой, чтобы стер все кочки под копытами скифских коней.

Воцарилось непродолжительное молчание. Морщинистый лоб мудрого грека хмурился, движениям его длинного носа следовала аккуратно подстриженная тонкая бородка. Это был человек лет сорока – сорока пяти, ниже среднего роста, плотный и даже с выпирающим животом, с коротко подстриженными волосами на большой треугольной голове. Широкий умный лоб грека слабо гармонировал с заостренным подбородком и крючковатым носом, говоривших о придирчивости и мелочности их владельца.

– Как не похожа Евпс̀ихия на своего отца, – думал скифский царь, наблюдательными глазами рассматривая лицо сфрагистика. – Его ли она дочь или просто удалась в свою мать, которую я никогда не видел? Мне ничего не известно о ней, жива ли она?

Раздумья Скилура были внезапно прерваны громкими, радостными криками:

– Эврика! Пид̀ашд! – с этими восклицаниями, обозначающими неожиданную находку, Ксиф̀арес вскочил с лавки; левую руку он прижал к груди, правую вытянул вперед и проводил ею, будто расчищал пространство, чтобы лучше рассмотреть свое видение.

– СПАС 107! – торжественно провозгласил радостный грек. Вот что следует чеканить на скифских монетах.

Не обращая внимания на удивление Скил̀ура, он продолжал мысленный поиск в дебрях своих видений; смотрел он при этом свозь царя, внутренний образ которого как будто и навевал ему открытия тайного смысла новоявленных букв и чисел.

– Истина явилась мне, не обладающему даром пророчества, благодаря тебе, великий царь! Ты спасешь Ск̀ифию, в 107 году она снова станет великой, как и при Атее, под руководством твоим и сыны твоего Палака, – тут он осекся; последняя буква смутила его.

Если значение первых трех символов было столь очевидно для мудрого грека и складывалось в ясное послание: от Скил̀ура через Пал̀ака явится воскрешение величия Атт̀ея; то суть последней буквы «С» ускользала от его понимания.

– Неужели дочери царя Сенамо̀тис предстоит сыграть в скифской истории ключевую роль? – сомневался Ксиф̀арес.

Ему на помощь быстро пришел сам царь:

– Саг̀илл объявится, – глубоко задумался Скил̀ур и разъяснил, – один из моих старших сыновей исчез в раннем детстве. Очень загадочно скрылся он вместе со своей матерью из царской усадьбы, когда я был в ̀Ольвии. Их много искали, но тщетно. Я слишком поздно об этом узнал…

– Сколько лет было бы ему сейчас? – недоверчивый взгляд грека блуждал по бронзовым статуям Геракла и Арг̀ота на коне.

– Сейчас ему был бы двадцать один год; он старше Пал̀ака на два года, которому летом исполняется девятнадцать. Не раз мне доносили, что Саг̀илла нет на этом свете, но сердце вещает мне совсем другое. Мой сын жив!

– Саг̀илл является тебе во снах? – почему-то предположил Ксефарес, продолжая взглядом напитываться силой магической бронзы статуи Геракла.

– Да… Подобный оленю, имеет значение у нас его имя – Саг̀илл, – взгляд Скилура становился теплым. – Где сейчас мой сын?

Интуиция – священный дар, доставшийся людям от богов, приоткрыла царю скифов истину дальнейшего хода событий, но ему следовало бы еще глубже присмотреться; многого он не мог предвидеть в судьбе своих детей.

В далекой любвеобильной молодости Скил̀ура появился на свет мальчик, рожденный простой скифской женщиной, в один день с разницей в два года от даты рождения другого ребенка – вторым сыном государя Пал̀аком. Мать Палака задумала погубить чужого мальчика, чтобы обеспечить своему первенцу наследование власти от Скилура. Царский жрец предсказал царю день, когда родится его преемник, и Скилур горячо воспринял это прорицание. Знатная скифянка новоявленного княжеского рода Мѝрра, имевшая в своей родословной синдских вождей, любой ценой стремилась обеспечить своему сыну наследование царской власти. И не был ли ею щедро задобрен известный жрец для этой цели?

Обрадованный Ксифарес, что так легко разрешилась его задача, глубоко склонился перед царем в знак полного с ним согласия.

– Посмотри на этот документ, – успокоившись, перешел к другому вопросу мудрый грек, – скифские доходы в греческих городах едва покрывают расходы. В ̀Ольвии твое войско чуть не взбунтовалось из-за плохого снаряжения и пищи. Воруют ольвиопол̀иты!

– Об этом мне известно от гонца, посланного Фарз̀оем. Вопрос этот будет решен нашими князьями в ближайшее время, – серо-карие глаза Скилура блеснули пронзительной влагой, крупный нос еще больше выступил вперед, что сделало его лицо более выразительным. – Виновные будут найдены и наказаны!

– Прости, государь, но я счел своим долгом осветить и этот сложный вопрос.

– Так и поступай впредь, я хочу знать все! А теперь отправимся к скалам! Какой совет даст нам Пап̀ай относительно твоей догадки?

Быстро доскакали они на резвых высоких жеребцах до обрыва, где у самого края были выложены особые древние камни округлой пирамидкой с драконом из окрашенного хвоста конских волос на верхушке. Светоз̀арностью особого свойства облачилась стать царя на вершине скифских скал, когда на своем белом коне он замер на самом краю пропасти и любовался своими владениями. Это прозрачное сияние открывало силу царя, и странным воздействием отталкивало свидетеля, наблюдавшего этот дивный свет. Почему так происходило? Могло ли так быть из-за чуждой, глубинного свойства тени, приставшей к государю.

Сегодня царь хмурился, тревожно гудел ветер, разгоняя белые тучи с темно-синими брюшками. Там, вдалеке, зловещим пятном среди идиллии пшеничных полей, богатых лугов, аккуратных домиков и дубовых рощ темнело пятно поселения фрак̀ийцев, выходцев из Эксамп̀ея, прогневавших скифов ростовщичеством и выселенных из Нового города. Не вняли они предупреждениям Скилура о запрете на дачу денег в рост, и были выгнаны не только из Неаполиса, но и его пригородов. Фрак̀ийцы называли свое селение Ятр̀анью в напоминание происхождения своих предков с берегов реки Ятр̀ань; их отношения со скифами столицы носили неустойчивый характер.

Еще больше удивился и вознегодовал бы Скилур, узнай он о том, сколько иеромемнѐсов, выполняющих роль нотариусов, жрецов, свидетелей, судей; всяких договоров, разрешений, дозволений разведется на этих землях стараниями его потомков. Ничего этого не мог знать Скилур, он стоял в глубокой задумчивости и всматривался в неровный из-за лесистости горизонт, к которому уходила извилистая дорога, и вспоминал, как по ней везли природный материал для возведения толстых оборонительных стен Нового города.

Новый город

Вдруг до земли и до неба божественный дух разливался.

Им умастивши прекрасное тело, власы расчесала,

Хитро сплела и сложила, и волны блистательных кудрей,

Пышных, небеснодушистых, с бессмертной главы ниспустила…

Легким покровом главу осенила державная Г̀ера,

Пышным, новым, который, как солнце сиял белизною…

Гомер «Илиада»

После возведения укрытий стали обустраивать город. Вначале Аргот задумывал его только как оборонительное сооружение, где будет находиться ставка скифских царей, и расположится военная аристократия Скифии. Но время внесло свои коррективы. «Стойте» – приказал Скилур воинам, строителям и переделал столицу; возвел дворцы, общественные строения, культовые сооружения и жилые дома с портиками и греческой лепниной, мраморными и бронзовыми статуями; новые ямы для зерна вдоль дороги накрыли надежными плитами. С ранними оттепелями вереница подвод, запряженных безрогими быками, в сопровождении конных въезжала и выезжала из боковых ворот крепостной стены, за которой рос будущий Неаполис. Целый день от зари до зари камни, дерево, глина и мрамор для строительства, требовавшиеся все в больших и больших количествах, широким потоком стекались к южной стороне природного возвышения.

К концу осени очертания Нового города выпукло очерчивались на сером фоне дождливого неба, лившего холодные капли-слезы, будто небосвод предугадал недолгую счастливую жизнь красавца-города на пологой вершине дикого холма. А, может, небесная твердь плакала о том, что ни одна крупица привезенных материалов не была израсходована для помощи простым скифам, ютившихся в низких хижинах из сырцового неотесанного камня или полуземлянках, а то, и просто в юртах. Но именно их руками было создано сказочное архитектурное великолепие. При тех громадных затратах скифских князьков и греческих купцов для возведения своих пышных домов с галереями, уставленных статуями из мрамора, строительства храмов, торговых площадок, не было сделано ничего для достойного обустройства пригородных жилищ простого народа.

Всем нравилась архитектура Неа̀полиса, она приводила в восторг всех скифов и ̀эллинов, в город устремились гости из ближних и дальних стран; на его территории поселились заморские навархи со слугами, навклеры и воины, греческие купцы, фракийские дельцы и другой разношерстный люд, который сопровождает сильных мира сего в их повседневной жизни. Разросся и пригород столицы, где строились ремесленные и кузнечные мастерские; на широких полях и в густых садах крестьяне выращивали и собирали богатый урожай.

К тому времени, о котором пойдет речь, дела обстояли следующим образом. Скифское государство находилось на полуострове Таврика со столицей Неа̀полис в самом его центре, большими для того времени городами-крепостями Хаб̀еи и Пал̀акий; Скил̀уру подчинялась также Добр̀уджа и ̀Ольвия, где чеканили монеты ск̀ифскому царю, а греческая культура все больше проникала в жизнь оседлых скифов.

– Что о прошлом плохого можно сказать, это все слышали, а что хорошего – никто не помнит*, – стали поговаривать старики.

Как понимать их слова? Усилиями некоторых эллинизированных князьков, внушали простому люду презрение к варварским обычаям скифских предков, поклонявшихся змееногой богине ̀Апи, подсчитывавших победы по числу поверженных голов врага, отвергавших хождение денег и ростовщичество, живших общинно и просто.

– Возроди по-новому обычаи предков, отгони тень – просил царя мудрец. – От этого зависит, воскреснет ли былое величие скифов!

– В чем притягательность светильника? Нужна внутренняя стройность. Нельзя отбросить достижения греков, – последовал ответ.

Спокойствие, с которым отвечал Скилур, только кажущееся, внутри у него совсем не было спокойно. Он получил донесение от скифов Боспора – узнав про поход скифских князей в земли Истра, на берегах которого живут фракийцы, сарматы домчались до Пантикапея, устрашили кровопролитием Перисада*, выбили дань с Боспорского царства и, как ни в чем не бывало, вернулись в свои степи.

Царь созвал Совет парал̀атов*, на него явилась военная верхушка Неаполиса и города-крепости Хаб̀еи.

– Клянусь Пап̀аем, нам предстоит веселый год. Сочли за волшебство когда-то предки греков, что Агаэ̀т* им уступил за бр̀осовую дань кусок наших земель. Там Боспор сегодня процветает! Теперь льют воду всем на голову! Но мы-то помним, как милет̀яне силой прихватили часть скифских городов. С тех пор нам ничего не остается, как вмешиваться в политику Боспора, – говорил Скилур своим советникам, и они соглашались с ним. – Мы отличим быка от рыбы!

– Пора Перисаду дать Савм̀аку больше полномочий. Без этого не остановить сармат. Они совершают все более дерзкие налеты. Валы между степью и Рыбным путем* не помогают.

– Враги со всех сторон! – выкрикнул Пал̀ак. – Нам сарматский север угрожает. Скифам дорого обходится наивность, когда считали сармат своими братьями! Смирные овечки с львиной пастью! Пронзают, как стрела степи Тавриды; добираясь до Боспора, и грабят всех!

– Неслыханная наглость, – подтвердил Мак̀ент, – в Пантикап̀ее скифов стали притеснять! В столице невозможно протолкнуться от купцов заморских, везущих из-за моря всякий хлам. А золото сатавков: просо и пшеница, задаром утекают в Геракл̀ею на чужих триѐрах.

– ̀Эллины готовят новое морское правило, – Дулан̀ак затронул больную тему. – Мы получили скиталу от Савмака: «Скифские товары обложать пошлиной». Сам же Перисад приказал тянуть время. Не отправлять скифам мечи из боспорских эргастерий.

– Пошлины! Верные вести от Савм̀ака? – князья переглянулись.

– Известно из разговора Перисада и советников, – ответил царь. – Послы от Митридата напели! Хотят поссорить царских скифов с общиной города. У местных уже не арендуют землю под посевы за денежный фор̀ос*. Отбирают хитростью и силой пшеницу у сатавков!

– Без Диоф̀анта здесь не обошлось. Хитрый лис! Проксѐн*! Не столько воин, сколько гад ползучий, – зло произнес Палак. – Ему неведома жалость так же, как и любовь.

– Мы побеждали ̀эллинов, пока понт̀ийский царь не перебросил через море воспитанника Перисада. Да, Диоф̀ант хитер, умеет ладить с Перис̀адом, не в пример Савм̀аку, – сокрушался Скилур.

– Савмак слишком молод и неопытен. Досадно, что Арг̀от земной наш мир оставил, – заступился за друга Пал̀ак.

– Боспор̀иты тянут время, наблюдая, чем закончится осада Херсонеса, – сказал Мак̀ент. – Хитрят, чтобы поднять цену на мечи. Где наше производств? Нет наших домен; проклятье на сармат.

– Через кого боспориты сообщат о своем отказе? – уточнил советник царя Фарз̀ой, самый молодой и красивый из князей, одетый в широкие красные штаны и кафтан из светлой замшевой кожи.

– Весть об отказе от договор̀енностей в пути. Ее возложат на старейших горожан общины города, – предположил Мак̀ент.

– Нет, вывернут греческий душой Совет магистратов, – продолжил царь, засмотревшись на опрятный вид молодого князя, потом перевел взгляд на нечесаную бороду советника. – А ты, Макент, бери пример своеводы крепости Хаб̀еи.

– Фарз̀оя? А со мной, что не так? – Мак̀ент вызывающим взглядом отвечал на всеобщее веселое внимание князей.

– Борода твоя опять не чесана? – Скилур, шутя, погрозил кула-

ком советнику. Когда твои усы и борода будут аккуратно подстрижены?

– Да, что там! Далась вам моя борода? – Мак̀ент смущенно

схватился рукой за подбородок, пытаясь разгладить густые волосы. –

Я вам о боспоритах, а вы мне – про бороду!

– Гм-м, Савм̀ак и Мелос̀ак получат сведенья далеко не последними, – прерывая смешки товарищей, рассуждал вслух скиф с морщинистым лицом по имени Дулан̀ак. – Отправлю к ним своих людей.

– Посылай проверенных! А тебе задание, Фарзой, – приказал царь, – собрать все недоимки в ̀Ольвии. Проверь, какова мера золота при отливке наших монет? Не уменьшили ли ее греки самовольно?

– Хорошо. Когда выезжать мне, Скилур, – отозвался Фарз̀ой, – а главное, в походе нужен надежный попутчик. Могу я взять с собой племянника, князя Кс̀еркса?

– Кс̀еркса? – удивился Скил̀ур, – это того молодца, что не сводил глаз с Сенам̀отис во время общей трапезы? Сколько ему лет?

– Хм, моложе меня мой племянник. А я, как ты знаешь, тоже не очень стар.

– Ух, ха-ха-ха, – засмеялись князья, – молодец, Фарзой, не дал в обиду племянника.

Царь тоже засмеялся, он не имел ничего против Ксеркса. Один Дуланак не разделял всеобщего веселья, старый князь сам был влюблен в молодую царевну.

– Поход к реке Истр надо отложить, – заявил Скилур. – Фракийцы вновь заполонили Добруджу, к ним подберем особый подход.

– Найдем союзников, остались в предместьях Добр̀уджи свои

люди, – согласились князья. (Хотя к власти в Добрудже к тому времени пришли новые люди, они по-прежнему осознавали себя скифами).

Фарзою поручали самые ответственные дела. Князь видел, что надо готовиться к серьезным переменам. Ему донесли, что Скилур намеревался ввести его в Совет своих ближайших военачальников наряду с Палаком. Это было благоволением, оказывая кому-нибудь его, государь приобретал одного друга и десять недругов. Царь ждал подходящего случая, чтобы приблизить к себе бесстрашного князя. Но случай этот пока не представлялся, помешала тяжелая болезнь Фарзоя, настигшая его после жестокого ранения.

Царь не без оснований опасался внутренних распрей и знал, к чему они ведут. Фарз̀ой был одним из немногих знатных скифов, способный поставить общие интересы выше собстенных, не в пример многим себялюбивым детям царя. Скилур был мудрым и плодовитым человеком. У его старшего сына Пал̀ака были десятки кровных братьев*, каждый из которых имел собственное войско, которое справедливее было назвать отрядом из-за малочисленности, отсутствия достаточного снаряжения и еще многих других причин. Как относились они к дерзаниям старшего брата? Равнодушно, злорадно? Возможно, внутреннее зрение их было безнадежно затемнено глупой завистью и себялюбием. А как только усиливались противоречия между скифскими князьями, этим сразу же пользовались сарматы и греки. Проведав о слабости, могли активизироваться и боспорские элиты.

Счастливый Бахдас̀ау

Хорошим людям не нужны законы, которые приказывают

им действовать ответственно, в то время, как

плохие люди найдут способ обойти законы.

Платон

Скифская столица и ее пригород жили мирным трудом по обычаям общинности. В то время, когда в Риме и Понтийском царстве, где общественный строй достиг наиболее высокого уровня развития рабовладельческих методов производства, отсутствовали признаки первобытного общества, процветали новая государственная машина и право; в Скифии наряду с коллективным рабовладением, широко сохранялись примитивные формы патриархальной общины и ведения домашнего хозяйства. Частное рабовладение не было принято свободолюбивым народом*, рабы, чаще всего, принадлежали государству и храмам. Скифы стремились жить по заветам своих предков.

В дневное время на юго-восточном склоне города было тихо: пронесется шумная орава ребятишек – детей траспиев и катиар*, пробежит чья-нибудь скотина или промчится неоседланный конь, монотонно гудят шмели, шершни и пчелы. И вдруг наблюдателя прекрасной мирной картины собьет с толку внешность мужчины, взбирающегося по склону холма, одетого в длинный потрепанный кафтан искривленного кроя поверх коротковатых штанов. Его стоптанные кожаные тапки могут вызвать добрую усмешку. Кто это, и что все это значит?

Бахдас̀ау, Б̀аха, как звали его дети, всегда следовал посылу своего имени – он старался быть очень счастливым и дарить теплоту другим. И, действительно, разве это не счастье – быть единственным в пригороде мастером по изготовлению алтариков из местной глины? В Неаполисе искусное гончарство осталось в таком небольшом объеме, что можно было и не искать никого другого кроме потомственного гончара Бахдас̀ау, сохранившего в своем дворе две керамические печи.

К нему обращались, если внезапно отломалась ножка жирового светильника или разбилась глиняная миска; и он с радостью готовил нужную вещь. Гончарных дел мастер делал ее такой, чтобы предмет был лучше утраченного. Сегодня добрые глаза Бахдас̀ау светились особенной теплотой. Завернув глиняные поделки в кусок вото̀лы, он бережно нес чудесный заказ, который получил от детворы пригорода. Когда он сушил кусочки глины, превратившиеся его стараниями в детские игрушки, то несколько раз переносил их под укрытие мозаичной листвы грецкого ореха, росшего во дворе его дома. Потом заботливо раскрашивал коричневую горку поделок в разные цвета – так и появились красный конь и черный волк, синяя лодочка и желтое солнышко. Золотое солнце Бахдас̀ау смастерил специально для самой прекрасной девочки Неаполиса, которая по его словам вырастет и будет несравненной красавицей. Лучшую свою игрушку он отложил отдельно, она предназначалась М̀аде.

Мальчишки пригорода столицы любили дергать М̀аду за косу:

– Коса до пят, – кричали они, приплясывали и кружили вокруг юной скифяночки.

В то время, как младшие нападали спереди, те, что постарше, добирались сзади до тугой косы девочки.

– Эй, разойдись, – кричал Бахдас̀ау, спеша на помощь М̀аде, – не правильно всем против одного!

– О, Баха, Баха пришел, – орали ребята, переключая внимание с девочки на гончара. – О-го-го-го!

Они знали, что предстоит праздник – сейчас мастер покажет им новые игрушки, и многие получат свои подарочки. Оказавшись среди детей, Бахдасау, будто сливался с толпой мальчишек; мастер был сухощавым, невысокого роста, не носил усов и бороды. У взрослых скифов его внешность вызывала непонимание, но Бахдас̀ау не замечал сочувствующих ухмылок. Он любил детей и был любим ими.

– Покажи, что ты сделал, – требовали ребята.

– Будет сегодня мне синий кораблик? – интересовался маленький мальчик, никогда не участвовавший в играх с приставанием к М̀аде.

– Будет! Идите все сюда, – звал детей Багдасау к маленькому деревянному столику из ствола срубленного абрикоса.

Из узелка он по одной вытаскивал игрушки, предваряя появление каждого нового изделия дивным рассказом, осторожно выкладывал их на шероховатую поверхность.

– Узнаете эту собаку? – говорил гончар. – Несколько лет назад она жила в лесу, но оставила лесные чащобы и прибежала к нам в Неаполис. Теперь живет у Л̀ука и помогает ему пасти наших овец.

– Знаем, – соглашались младшие дети.

– Так это же Карс, – спорили старшие мальчишки, – так его

кличут за резкий лай. И ничего он не волк, его другая собака привела.

– Нет, волк!

– Нет, собака!

– Пусть будет так, – мирил ребят мастер, а все же давным-давно,

собака могла быть волком в лесу. А как вам этот конь?

Гончар вытащил следующую игрушку ярко красного цвета.

– Похоже на царских коней, что пасутся у скал, – говорили дети.

– Красиво? – интересовался гончар. – Милые дети, Фарзой

приезжал в столицу на таком.

– Да! Б̀аха, сделай нам еще другого коня, как у царя Скил̀ура.

– Белого? Обязательно сделаю! А это нравится? – мастер по-

ложил на стол синий корабль.

– Это наши суденышки, что везут по реке товар из ̀Ольвии, – кричали одни. – Может, это первый корабль нашей рыболовной* станции?

– Нет, нет! Это судно, на котором уплыл Кир̀ан на Боспор, – спорили другие.

– Не шумите, дети! Знаете старика, что жил в юрте летом?

– Да! Видели!

– У него и инструмент разный был.

– Нет, сломался его плотницкий инструмент, – донесли ребята.

– А, ты откуда знаешь?

– Я сам видел, как он к кузнецу ходил! Все налаживал.

– Не спорьте! Он был одним из текторов, что строили корабли для Посидея Посидеева. Знаете навклера? Может быть, кор̀аки*, и из вас кто-то станет тектором, – Бахдас̀ау протянул синий кораблик самому маленькому мальчику. – Держи свой первый корабль!

Были еще среди вещиц птички и цветы, маленькие мечи и большие жуки, каждый ребенок получил свою заветную игрушку, всем хватило, и никто не остался без подарка. Настал черед для самой дивной поделки мастера.

– Кто угадает, это что такое? – извлекая последнюю вещицу из узелка, спросил он; под солнечными лучами загорелось желтым пламенем круглое улыбающееся личико.

– Ах, как на нашу М̀аду похожа!

– Что это?

– Да, это же солнце!

– Ах, какое солнышко, – зашумели дети.

И небесное светило смотрело сверху на землю и радостно смеялось, бросая свои лучи так, что благодаря им легкие тучки при движении

повторяли собой форму детских игрушек. Небу светлее, когда у него есть свои игрушки! Теплые дни осени быстротечны, повеяло холодом с севе-

ро-востока, и даже юго-западный ветер не приносил тепло. Не видно уже Бахдас̀ау на холме.

Только по утрам на скалах можно было заметить всадника на белом коне. Холодное солнце поднималось над скифскими землями под недобрый свист ветра, оно обжигало Скилура той мертвенностью белого свечения, которая еще не сбылась, но уже покатилась по дорогам времени со страшащим роком надвигающихся событий.

Двое идут напрямик

Любовь не становится великой и совершенной вдруг,

также она не произрастает сама по себе, но требует

времени, заботы и постоянного внимания.

Ученик ученика Абариса

– Ну, Ксиф̀арес, что там еще сегодня есть, кроме наших свитков, печатей и печалей? – гордая строгость Скилура сменилась тонкой насмешливой улыбкой.

– Моя дочь Евпс̀ихия, – у грека под магнетическим взглядом царя неожиданно вырвалось имя дочери, ведь тут мысли обоих мужей странным образом совпадали.

Надо заметить, что не только царский учетчик легко поддавался необыкновенному влиянию царя, даже закаленные в битвах воины не могли противостоять силе, исходящей от Скил̀уровых серо-карих глаз с короткими прямыми ресницами.

Ксифарес часто вспоминал о дочери днем, Скилур думал о прекрасной гречанке ночами.

–А что с ней такое? – спросил царь как можно более отстраненно.

– Заходила во дворец, а я был занят. Теперь беспокоюсь, может, что-то важное она хотела мне сказать, не прицепилась ли к ней какая-нибудь болячка?

Скилур прекрасно понял иносказание про хворь или болезнь, но решил быть сдержанным с отцом своей возлюбленной:

– От чего ж ты не сказал! Я бы приказал слугам проводить ее к

нам. Не стесняйся в следующий раз!

– Я не решился отвлекать царя от государственных дел, ее вопросы могут подождать.

– Как тебе живется с твоей дочерью у нас в столице Скифии? Говори, нужна ли какая-то помощь? – государь встал и подошел к своему помощнику, который тут же вскочил.

– Чудесно поживаем, но эти свирепые ветра, – не спешащий с откровенностью, произнес хитро-мудрый грек. – Ох, как тяжело Евпс̀ихии было пережить долгие зимние холода прекрасной Скифии.

– Какая досада! А что в Боспорском царстве, ветра теплее? Я дам приказ отапливать твой дом, только наступит новая непогода. Мы, скифы легко переносим даже мороз, а вам, бывшим афинянам, тяжело привыкать к непогоде, – Скилур широкими шагами прошелся по залу и вернулся к царскому креслу.

И в подтверждение его слов порыв ветра пронесся по комнате, навеял прохладу даже в теплый весенний день. Ксифарес решил, что царю надо побыть наедине со своими мыслями.

– Я так задержался тут со своими печатями и тамга̀ми, как будто у царя нет других важных дел, кроме как наставлять меня к строгому учету. Прости меня и позволь удалиться, Скилур, не смею больше удерживать твое внимание.

– Не торопись, Ксифарес, ты еще нужен мне для внесения правок в наши периплы, на которых отражены берега от К̀алос-Лим̀ена до Херсонеса, – доброжелательная улыбка скифского владыки искренне подбадривала грека.

– Как прикажешь, мудрый Скилур! Вчера я нанес главные символы на чертеж, – и он стал рыться в кучке свитков.

Какое-то время они молча занимались делами, и каждый упорно смотрел на свои пергаменты. Внезапно, заслышав тяжелые шаги и условный сигнал Файон̀ака, военачальника сторожевого отряда Неаполиса, царь поднял голову и дал знак сфрагистику удалиться:

– Файон̀ак спешит с донесением, – сказал Скилур.

Скифский царь поднялся; таким же, только более быстрым и учтивым движением его отзеркалил учетчик царских печатей. Уже в дверях сдержанный грек услышал повеление и обернулся:

– Будь со своей дочерью сегодня моим гостем на обеде, – произнес царь, прямо смотря в лицо Ксифареса, обед будет в царской трапезной; тебе заблаговременно напомнят.

– Если это приказание, я, конечно, повинуюсь, – последовал невеселый ответ Ксифареса.

– Вот, грек! – вскричал Скилур. – Тебе не приказывают, тебя приглашают! – говорили уста. – Куда ты денешься, отказы не допускаются, – приказывали властные глаза.

– Благодарю за внимание ко мне, – с поклоном отвечал Ксифарес, размышляя о том, что отказ будет непростительной ошибкой. – В таком случае, я с радостью принимаю приглашение. Мы с дочерью почтем за великую честь занимать мудрые мысли царя за трапезой, и надеемся, что наше скромное присутствие будет приятно государю.

А про себя подумал: «Ну, все! Теперь уж точно все!».

Он быстро удалился; не успел скрыться в дверях его силуэт, как в комнате гладкая прическа Файон̀ака уже блестела сталью так же, как и его доспехи.

А Скил̀ур решил быть не только предупредительным, но и нагнать страху на заносчивого грека. В назначенное время один из советников царя в сопровождении четырех стражей зашел за Ксиф̀аресом и его дочерью, чтобы проводить их во дворец.

Во главе щедрого стола блистала своей красотой молоденькая Сенам̀отис рядом со Скилуром, греки были посажены напротив. Часть слуг выстроилась у колонн, другие суетились возле стола, накладывая лакомые куски гостям. Розовощекая красавица Сенам̀отис с любопытством поглядывала на темно-русую, с бледным лицом, очаровательными, ярко-накрашенными губами Эвпс̀ихию. Перед греками явились стеклянные сосуды и краснолаковые амфоры с вином и медом, их излюбленные рыбные блюда, оливки, фрукты. Простую мясную еду* поставили перед Скилуром. Царь, то и дело выступавший в походы со своим войском, предпочитал непритязательную скифскую пищу.

Почтенный Ксифарес с готовностью отдался великолепию поз-лащенных кубков и пропитанными яркими специями блюдам. Сфра-г̀истик с беспристрастным выражением лица поглядывал на своего соседа по столу – иноземного путешественника, странным образом задержавшегося в Неаполисе. Единственное, что Ксифарес заметил наверняка, необычный гость был излишне разговорчив наедине с царем, но слишком молчалив в присутствии других лиц.

Скилур ел мало, он смотрел на двух прекрасных женщин и думал:

– Как они хороши! Счастливая ли судьба уготовлена им богами?

Сенам̀отис и Эвпс̀ихия переглядывались, всем своим видом выражая заинтересованность продолжить знакомство.

– Отпусти нас посмотреть на фрески в новый храм, – обратилась к отцу царевна и, глядя на дочь сфрагистика, добавила. – Я покажу тебе оринфские капители, между которыми есть фигуры в расписных рамах. Ух!

Она вскочила, жестикулируя руками, стала рисовать обрамление великолепного нового здания для скифских культов. Не удержавшись, сама распаленная своим рассказом, Сенамотис, как стрела, подлетела к Эвпсихии:

– Там есть много рисунков!

– Говорят, на цветной штукатурке? – смеялась гречанка.

– Пойдем, покажу! – заметив одобрительный кивок Скилура, Сенамотис одной рукой взяла с блюда гость фиников, другой – схватила девушку за рукав платья и потащила из зала.

Не скоро вернулись красавицы в свои дома, они смеялись и рассказывали друг дружке разные истории, облитые сладостью фантазий.

– Гляди, какая самоцветность! Держи вытянутую руку прямо, смотри на оленьи рога сквозь пальцы. Что видишь? – делилась с подругой своими секретами Сенам̀отис. После веселых рассказов, притихли. Воспоминания, пролетевшие сквозь пестрые пятна памяти, были разными. Но одинаковым, как у одной, так и у второй, было то, что большинство из них замыкались печальным кругом – с раннего детства девочки лишены были материнской заботы.

– Где твоя мать? – тихо произнесла царевна.

– Не знаю, наверное, умерла, – ответила Евпс̀ихия еще тише.

– Давно?

– Очень давно…, – Евпсихия ласково держала в своих руках ладонь царевны, которая прошептала: «И у меня тоже».

Сенамотис сняла со среднего пальца золотое кольцо и подарила его Евпсихии:

– В нем спрятан коготь орлана, пусть оберег хранит тебя.

Гречанка подала царевне свое шипастое кольцо, напоминающее солнце со словами: «Из храма Афины, пусть амулет защитит тебя».

– Кто это был за столом рядом с моим отцом? – Евпсихия внутренне поеживалась, вспоминая широконосое лицо черноглазого гостя.

– А, грек Хрис? Жрец и путешественник; ходит за отцом, как тень.

– Этот путешественник совсем не похож на эллина. У него странно блеснули глаза, когда он услышал, что мы пойдем сюда.

– Не знаю, это Ахем̀ен завел с ним дружбу и представил отцу.

– Теперь понятно, почему у тебя такое интересное имя, египетское.

Прохладный длинный зал, в котором очутились подруги, предназначался для культовых отправлений. Ребяческая веселость девушек смешивалась с грустью, когда они молча бродили в помещении с высоким потолком, пока еще свежем, только отделанном, и потому, доступном для простых прогулок. Чередующиеся широкие и узкие прямоугольники, выписанные черной и красной краской под мрамор, для одной из девушек соединялись в обрамление новой сказки, в которой воины с копьями катят таран на колесах, гонят табуны лошадей. И эти картины сливались с другими сценками. Для другой – обрывки настенных сказаний не находили приложения в памяти, а человеческие фигурки молчали. В неосознанном мире Евпсихии настенные изображения ничего не означали, но красный и черный цвета предска-зывали любовь и смерть.

Поросла быльем эта история. Новая трава растет на земле вершин Петровских скал. Но в магических сумерках иного сегодняшнего раннего утра (некоторым счастливцам повезло стать очевидцами этого) стоят на плато два прекрасных силуэта, отделенных от реальности прозрачными стенами, когда-то бывшими каменными. Они любуются шахматным рисунком из восьмидесяти одной клетки, прорисованных черно-красными красками, смотрят на ритуального оленя с ветвистыми рогами. И в момент, когда белеет воздух на рассвете, в спирали этих рогов зарождается самоцветность, та самая, которая виделась Сенамотис и Эвпсихия. Она скоро обегает Петровские скалы, не знает, куда ей приложиться, и потому ускоряется, достигает восходящего солнца, затем сливается с его сияющими дужками. Так загадочные Скифы посеяли свои золотые семена во Вселенной.

Тонкие вьюнки

Тут скифский конь вскочил на небо,

Да так по нему и поехал.

Он увлек с собой всадника

Прямо к дому из звезд,

Где его ждала царевна.

Из скифской сказки

Остались позади скалы Неа̀полиса; он ехал по тропе, вытоптанной селянами для сокращения пути от некрополя к своим домам, и смотрел вниз на изумрудную траву. Юный князь миновал невысокий курган, на вершине которого распяли на кольях шкуру любимого коня знатного скифа Ишпак̀ая, чтобы воинский дух покойного героя кружил вокруг кургана по ночам, охраняя от врагов скифские селения. За огородами – степь алая от цветущих маков. Не совсем обычная конная прогулка, и юный князь устремился дальше в уединенные места. Весь день единственный образ не шел у него из головы; надо собираться в поездку, а он думал: «Идти с Фарзоем или нет?». Вдруг послышался приближающийся топот копыт. Смущенный от неожиданности Ксеркс поднял голову – прямо к нему скакала всадница на светло-серой лошади. Она приближалась, и уже виднелись украшающие ее одежды разнообразные жемчужные узоры, бегущие вдоль стилизованной волны по подолу платья и рукавам. Видна уздечка ее лошади, богато

украшенная золотыми кольцами и накладками из нефрита.

– Сенам̀отис!… Не сон ли это?

Он думал о ней окрыленными днями и светлыми ночами, ис-

кал ее, но ему все равно нелегко привести мысли в порядок. После той первой их роковой встречи, когда князь Фарзой взял его с собой в Неаполис погостить у Скилура, прошло невыносимо много времени (на самом деле сменилась лишь одна луна).

Царевна в волнении останавливает коня, ее алые уста хранят молчание. Ветер кружит красные лепестки вокруг юных скифов, они молчат несколько минут (трескучие слова здесь ничего не значат), замерев от негаданной встречи. Но Ксеркс первым подходит к знатной скифянке; и в тот момент, когда он помогает ей сойти на землю, волна ее запахов, дурманит, ее щека касается его лица, тонкие руки опираются на его плечи. Девичий манящий мир так близок: «Держись Ксеркс!». Выразительность жестов юного князя, когда он принимает царевну, красноречивее любых слов, которые теряют значение перед их общим миром ощущений. Блаженство, никогда ими ранее не испытанное туманит голову юной степи, заволакивает глаза неопытному небу. Прозрачными тенями отступают их прошлые жизни по вьющимся багряными лепестками дорогам, уступая время одному широкому пути: «Лето приходит».

– Да, очень тепло.

На обоих узкие мягкие штаны, заправленные в скифики, и короткие льняные плащи: у девушки белого цвета, у князя – лилового. Мягкими линиями рта и подбородка они сильно похожи друг на друга. И, если бы не решительный взгляд и мужественный нос юноши, их можно было принять за брата и сестру. Юные скифы останавливаются рядом с невысоким коричневым камнем, поверхность которого будто специально приготовлена для царевны. Ксеркс водружает свою любовь на верхушку кабошона, сам опускается перед Сенам̀отис на одно колено и слагает голову к ее ногам. Он что-то шепчет, но она не слышит его, а только видит и чувствует.

– Ксеркс! Дорогой мой, неужели мы встретились? Разве не чудо!

– Я спешил! Чудо! Князь взял меня во дворец, и я встретил тебя.

Возле камня сплетаются тонкие стебли двух вьюнков – белого и лилового. Лошади молодых скифов сочувственно отстранились и щиплют траву в отдалении от юных скифов, два белоголовых сипа, пошипев, вздымаются вверх. Ничто не предвещает беды, тогда откуда эта тревога, и так настойчиво с ее губ слетает один и тот же вопрос: «Что мне делать?». Предчувствует ли что-то ее душа?

– На новой луне – в поход с Фарз̀оем, – он поднимает голову и преданно смотрит царевне в лицо.

– Значит, уже скоро. Я буду ждать тебя. А можно тебе не уезжать? – она по-детски, с надеждой на чудо всматривается в его влюбленные глаза, ее руки гладят его волнистые волосы.

– Я современный князь, надо и славе отдать дань.

– Разве недостаточно твой род послужил процветанию Скифии? Твой прадед Ат̀ей – собиратель Скифии, до сих пор упоминается скифами перед бранью.

– Негоже и мне сторониться ратного дела. Подрастешь, буду брать тебя в свои походы¸ – он задумывается и добавляет, – непременно. Ты не против?

– Никогда не хочу расставаться с тобой! Буду защищать воина сзади, чтобы вражеский меч не приблизился к нему. Беду отстраню, черные силы испепелю! – выхватив кинжал и занеся его над головой, заклинает царевна, потом опускает оружие и отдает его любимому. – Возьми, сгодится!

– Буду беречь его! – Ксеркс бережно берет оружие и подносит

кинжал к губам.

– У тебя все готово в дорогу?

– Да, готово – дядька позаботился.

– Храни мой клинок, в трудную минуту он спасет тебя. Заговоренный он. Укажет на злого человека и предупредит о скрытой опасности.

– Буду беречь, – Ксеркс с готовностью целует кинжал еще раз и пристегивает подарок к широкому кожаному ремню – главному атрибуту убранства мужского костюма.

Вместе с ножом и чашей кинжал или меч пристегивались к поясу. Затем скиф пылко припадает устами к руке царевны, усаживается рядом с ней на камень. Сенам̀отис снимает кредемнон*, и прекрасные волосы падают на ее плечи, высокую грудь, задевают и голову скифа.

Падают завязки белого плаща, раскрывая для лучей солнца и влюбленных глаз золотые подвески, украшенные альмандинами. Они переливаются розовыми и фиолетовыми оттенками и встраиваются в карусель из лепестков мака, так что Ксерксу теперь не рассмотреть: то ли это падают на землю красноватые камешки украшений, то ли на плечи царевны ложатся алые листки.

Гудящая музыка пчел пронизывает воздух, приобретает черты торжественности, юные скифы пьют ее духовный мед, далекие отголоски протяжной песни пастуха еще добавляют сласти их ощущениям. Каких только изумительных настоев целебных трав не разлито вокруг – чабрец, мята, шалфей, дикая петрушка! Они с радостью отдают себя в объятья этой степной идиллии – в сладость погружаются их головы, плечи, в ней тонут спина, ноги; жаль, что так не может быть, вечно! Ксеркс устремляет задумчивый взгляд в небесную синеву, затем смотрит вниз, где его хорошо слышит мудрый камень и прекрасно понимают, кивая чистыми головками, два вьюнка – белый и лиловый. – «Люблю!! Люблю»…

– А у меня новая сбруя для праздничных выходов, – тихо говорит Сенам̀отис, – а еще на днях отец подарил мне нового жеребеночка. Я сама умею его кормить!

– Покажешь?

– Обязательно!

– Знаешь что, Сенамотис, помчались к нашим скалам наперегонки.

– Поскакали! Я буду – первая!

– И я – первый!

Они едут, поочередно обгоняя друг друга, смеются, а им вслед летят и летят алые лепестки полевых цветов.

Влюбленные скалы, казалось, давно ждали юных скифов. У своего основания они бросили изумруд мягкой травы, взрастили пару ветвистых дубов, оживили землю веселым журчаньем ручья, спешащего среди желтых цветов.

– Как красиво! Пойдем к ручью, – требует царевна. – А всетаки, кто первый?

Внезапно она обрывает разговор, испугавшись их обоюдного понимания, что говорить они могут бесконечно долго, но вторгаются чужие сигналы. Встрепенулся и Ксеркс – вслед за ними по дороге в клубе пыли летит всадник на низкорослом кауром жеребце, за ним на отдалении мчатся еще скифские воины. Они скачут прямо к ним.

– Прощай Ксеркс! Это князь Дулан̀ак торопится! – говорит царевна. – Видно, отец выслал за мной свою свиту.

– Чтоб он провалился этот Дуланак! – последний раз юный князь хочет коснуться ее руки, он не отводит взгляда от ее глаз, губ, которые складываются для прощального поцелуя.

– Я всегда думаю о тебе! – говорит он.

– Я всегда жду тебя! – отвечает она.

Проворно вскочив на лошадь, Сенамотис устремляется навстречу всадникам. Дуланак останавливает коня, раздувает свои обвисшие щеки, крутит длинные, загнутые кверху усы; смотрит на Ксеркса и грозит ему кулаком. Молодой князь не видит задиру, он вздыхает и смотрит на царевну, которую с сожалением провожают влюбленные скалы. Они сопровождают девушку вместе с взглядами молодого князя до тех пор, пока всадники не исчезают за поворотом.

Ксеркс задумчиво опускается на траву:

– Я буду всегда любить ее! – обращается он к дороге, устремляющейся к Новому городу, затем оборачивается в сторону, где остался мудрый камень, который его прекрасно слышит даже на расстояниии, и хорошо понимают, два вьюнка, белый и лиловый:

– Люблю!! Люблю… – повторяют они вслед за князем.

Неискушенным цветам чудится возможность совершенной любви людей на земле.

Душа дышит чувствами, а залы дворцов интригами

Не существуй темнота ночи, мы бы никогда

не поняли, как щедра солнечная степь.

Скифская мудрость

Скилур предпочитает скифскую степь залам своего дворца, но сегодня случай обязывает его к другому – подавшись вперед, он крутит в руках листки шелковистой кожи.

Неслышно входит советник Скилура – князь Мак̀ент, высокий и сильный воин:

– Приветствую тебя, мудрейший царь!

– Будь здрав, верный Макент! Мой советник, будь свидетелем, как витиеваты боспориты, – протягивая перипл Макенту, говорит он.

Молчит советник Скилура и хмурит густые брови, поглядывая на мягкие листки, как будто знает, что в них написано.

– Что за вид у тебя унылый? – спрашивает царь, отрывая взгляд от послания.

Князь стоит и задумчиво теребит густую бороду; у Макента так много на уме, что он не знает, с чего начать. Скилур замечает это.

– Без слов я понимаю, что случилось! – говорит государь, читая по лицу советника безрадостные новости; но еще есть надежда.

– Война или мир с Боспором, Скилур?

– И почему война, посмотрим, есть ли иной способ?

– Дороже всего, Скилур, мне твое спокойствие; но к тебе, великий царь, приехал навклер боспорский Гераклид.

– А, Геракл̀ид – царский советник, двоюродный брат Перис̀ада и владелец торговых судов Пантикап̀ея. Так, и что? Почему мне ничего не сообщили, что будет важный гость?

– Тут дело из ряда вон необычное, дело в том, что Киран…

Скилур, темнить не буду, если кратко и без околичностей – навклер будет у тебя просить руки прекрасной Сенамотис.

– Сенамотис? Не отдам, мала она еще! А Геракл̀ид муж в возрасте, хоть, может, и в расцвете сил. Прославился доблестью; он мудр и деятелен, но стар для Сенамотис.

– Все так, стратег! Но он богат и знатен.

– И все же нет достойного в соседнем царстве Спарток̀идов*, кого бы мог я выбрать в женихи для лучшей дочери своей. Нет! Не вижу претендента! Обойди хоть целый свет, красивей женщины не отыщется, чем Сенамотис. Да, а что ты вспомнил моего сына Кир̀ана?

– Видишь, Скилур… Боспорские воины поставили корабль с нашим товаром на дальний причал. Сына твоего взяли в заложники.

– Как!?

– Он дрался на мечах и ранил царского родственника.

– Тут сообщают мне в послании, но так запутанно, что не поймешь. Говори, все по чести, что знаешь!

– Кирана задержали из-за того, что он нарушил новое морское правило Боспора, не уплатив налог.

– Налог? Да, Савмак предупреждал! Когда успели утвердить его? Все скифские товары решением Камас̀арии освобождены от подати. И те, что идут на Боспор с торговыми судами, тоже.

– Так! Это было сделано с подачи славного царя Арг̀ота. Да, веселись он в ином мире! Теперь, после их смерти, все изменилось. Документ был верен, пока не возмутилась боспорская община, вынудив Совет принять закон о взыскании налога со всех наших товаров.

– И тех, что везут из Неаполиса?

– Да! Твой сын Киран был возмущен и отказался подчиниться. Астиномы Пантикапея его схватили, корабль задержан.

– Что с сыном, говори! Как они посмели задержать Кирана?!

Тяжело вздыхает советник Скилура, меряет шагами комнату и

думает про себя: «Тяжела участь советника царя», – наконец, решается.

– Не падет на мою голову гнев Скилура. Кирана, как преступника, бросили в подвал.

– Что?! Боспорские обноски! Любой из них не стоит и волоса на голове сына! Задержали Кир̀ана! Зови Палака, пусть готовит войско, – царь вскидывает вперед левую руку, указыая на восток, правой – хватается за меч. – После силового захвата* наших территорий стоит Пантикапей! Забыли боспориты, как пришли на Рыбный путь!

– Не все сказал я, мудрый повелитель, ты знаешь, что Киран горяч на слове и на деле. Посчитав за оскорбленье требование о пошлине, взялся за акинак и ранил тяжело одного из их военачальников. Тот оказался братом Геракл̀ида.

–Убить бы надо было этого вояку! – негодуя, вскакивает царь.

– Почти что так и вышло, тот ранен тяжело и сейчас при смерти. Теперь Кир̀ана не отпустят. Но Гераклид готов простить убийцу, если ты своей рукой отдашь дочь ему в жены, – заверяет советник. – Он давно в нее влюблен, с того момента, как побывал на скифском празднике Сакайя, посвященном Аргимп̀асе.

– Полцарства влюблены в Сенамотис. Я ей обещал, что сможет дочь достойного избрать сама, она заслуживает счастья, выйти замуж по любви, – убежденно говорит царь.

– С Геракл̀идом приехал посланник от наших боспорских скифов, он попросил принять его до твоей встречи с боспоритом.

– Зови гонца! Наверное, наши князья мне передали скиталу!

Советник Скилура уходит и возвращается с посланником от Савм̀ака, который стоит во главе скифского крыла аристократии Боспора. Посол, кланяясь, топчется на месте, не зная с чего начать. Потом подходит к царю и протягивает небольшую вещь, завернутую в серый запечатанный пергамент.

– О, мудрый царь! Савмак и Мелосак надеются, что в добром здравии тебя найдет их подарок.

Гонец отдает пергамент, еще бьет поклоны и уходит к двери в зал, будто готовится в любой момент убежать через нее. Скилур нетерпеливо разворачивает тонкий лист и достает из него большое кольцо с надписью. Он подает знак советнику, чтобы тот увидел надпись. Мак̀ент не умеет читать, он машет рукой на гонца, чтобы тот удалился. Скилур произносит по слогам, чтобы врезаться в смысл надписи:

«KE-LE-OE AR-GO-ТАN РAR E-NAI» – Скажи, чтобы ты был с Аргот̀асом! – царь озадаченно смотрит на советника.

– Да, что это значит? «Скажи, чтобы ты был с Арготасом!».

Скилур отличается выдержкой и проницательностью, Макент – смелостью и мудростью, которые и ведут их к истине:

– Это кольцо Арг̀ота, которое после его смерти досталось

скифским преемникам, – говорит задумчиво Скилур.

– Да, и теперь оно было у Савмака, – подтверждает Макент.

– Но скифские князья во дворце Пантикапея окружены завистниками и недругами, Савмак передал нам кольцо вместо послания.

– Чтобы скрыть свое пожелание, Савмаку пришлось зашифровать совет в кольце. Прислушайся к нему, ведь он осведомлен гораздо больше нашего. Надпись на кольце дает совет укрепить скифам династические связи с Боспором, как это до нас сделал Аргот. Я думаю, что он хочет спасти Кирана и помочь Скифии.

– Но какой ценой спасти! – восклицает царь. – Подумай, есть другой выход?

– О, мудрый государь, тебе необходимо поговорить с дочерью.

Быть может ей понравится боспорит. Он хоть и не очень красив собой, но богат и уважаем!

– Нет, бесполезно, я знаю, кто ей люб! – царь с осуждением машет головой и заявляет. Это предложение мы не можем принять.

– И отвергнуть тоже. Неужели Сенамотис так сильно любит Ксеркса? – продолжает советник.

Скилур надевает кольцо на правую руку:

– Вот, видишь, ты тоже знаешь. Как жаль мне дочь! И не послушать Савмака и Мелос̀ака я не могу. Таков удел властителей – решать неразрешимое.

Личные дела и забота о членах царской семьи составляли лишь малую толику забот Скилура. Вопросы войны и мира, жизни и смерти волновали царя, переустройства Скифии, предания государству свежей, гибкой подвижности и силы.

Порыв, но узы дружбы сильнее

Огонь, женщина и море – три бедствия. (Эзоп)

Подобные вопросы мучили теперь и царскую дочь, когда она наблюдала за облаками. Облака… Они быстро меняли форму, ускользали, но все-таки содержали умение уплотняться, превращаясь в живительную влагу, или растворяться, давая дорогу солнечным потокам. Небесные странники спешили сквозь годы.

Царевна берет в ближайшие подруги Мнемоз̀ину и живет в сладком бреду воспоминаний о степи с алыми маками. Сон Сенам̀отис, в котором огромная бабочка превратилась в толстого карлика, забылся ею, но уже преступил через пропасть забвения и начинал воплощаться. Подхваченной водоворотом событий, царевне предстоит сложный выбор.

Но с кем ей посоветоваться? У нее нет никого ближе Ксеркса. Может, поможет друг Лонх̀ат, которого она знает с детсва.

На одном конце зеленого, в ярких цветах поля стояла Сенамотис и смотрела, как с другой его стороны, срывая на скаку желтые цветки, к ней ехал темноволосый загорелый всадник – это был Лонхат на своем вороном жеребце. Он быстро пересек пространство, пышно наполненное розетками мелких лиловых и золотистых соцветий.

– Я не буду знать покоя, после того, что я сегодня слышал и видел, – сказал Лонхат после сердечного приветствия; он вручил царевне прекрасный букет полевых цветов. – Всегда буду думать, что ничего не сделал для самой прекрасной девушки и своего друга Ксеркса.

– Не бойся за меня, – отвечала Сенамотис, – и расскажи подробнее, что хотел сделать для бесподобного Ксеркса.

– От нас не все зависит в этом мире, есть силы, более могущественные. В то время, когда ты и Ксеркс… Словом, когда два юных сердца открылись друг другу… – Лонхат замолчал, он теребил на груди отворот своего зеленого кафтана, расшитого серебряной нитью.

– Друг, не подбирай слова. Не надо сладкой лжи! Зная горькую правду, возможно, в силах предотвратить беду?

– Пусть несчастья обойдут тебя стороной! Но как изменить то, что уже принято не нами, но касается нас. Станет ли Скилур переиначивать свое решенье? То, о чем пока не говорит тебе? Возможно, откроет его через твоего дядьку – энарея.

– Зачем через дядьку? Почему отец не может сам сказать мне о своем приговора. Загадка! Говори яснее, я жду, – она оставила лошадь

и приблизилась к Лонхату, который спешился раньше нее, хотел помочь ей спрыгнуть с дорогого чепрака, но не успел.

– Нет, я не запутываю тебя. А лишь хочу помочь влюбленным. И опередить советника царя Дулан̀ака. Он скоро будет здесь, чтобы подготовить тебя к решению Скилура.

– Спасибо, друг!

– Сенамотис! Не сочти меня неискренним. Нам известно, что всем мужчинам не чуждо соперничество… И всем ясно, как я не равнодушен к тебе! Но вряд ли когда-нибудь признаюсь в силе моих чувств. Слишком рано мы познакомились с тобой. Воспоминания далекого детства, в которых ты была мне сестрой, останавливают меня, – молодой князь говорил медленно, тщательно подбирая слова.

Царевна, кажется, поняла, о чем умалчивает князь и пришла ему на помощь:

– У нас с тобой не может сладиться то, к чему я стремлюсь вместе с Кс̀ерксом. Будущее для меня возможно только с ним. Не мучь себя напрасно. Но вряд ли ты найдешь на всей земле друзей более преданных, чем я и Ксеркс, – Сенамотис тепло пожала руку скифу.

– Вижу, что это так! – он понимал, что слова, приготовленные им заранее для встречи с царевной, теперь бессмысленны.

Она сердечно улыбнулась ему.

Князь тяжело вздохнул, – «Вот, все и разрешилось. Надеюсь, я не заставил тебя сильно страдать?».

– Ты поступил правильно, – уверенно и нежно произнесла Сенамотис. Она видела, что князь по-прежнему озабочен и смотрит на нее своими грустными глазами, – «Только ли это волнует тебя?».

– Ты права, нет… Есть и другие причины.

– Они касаются Кир̀ана? Говори, Лонхат!

– Уже все знают; тебе, конечно, тоже донесли, что Киран не просто отказался уплатить дань боспоритам за торговый корабль?

– Да, знаю, мечом он ранил особу, приближенную к боспорскому царьку. Его арестовали и держат взаперти.

Воображение рисовало ей страшные картины, когда ее любимый брат, такой нежный, как весенний цветок, связан веревками и брошен в темницу. Подвал, куда заключают провинившихся слуг и рабов. Она зрела, преодолевая пространство, как один из архонтов города даже ткнул его кулаком в грудь и обозвал сосунком.

– Ты думаешь, что он виновен? – Сенамотис гневно вскинула глаза на Лонхата.

– Нет! Конечно, его вынудили взяться за оружие.

– А если в застенках его пытают?! Как долго его будут держать в подвале? Что, если его казнят, скорые на расправу боспориты? – она выдернула кинжал из позлащенных ножен, повернулась на северо-восток и несколько раз прорезала клинком пространство.

– Успокойся, Сенамотис! – Лонхат бросился к царевне, которая уже спрятала кинжал и направилась к своей лошади.

– Не мешай мне, я еду освобождать брата!

– Послушай, если бы мы могли вызволить его! Я бы поехал с тобой! Ты и так можешь освободить его; все зависит от тебя!

– Не отговаривай меня и не обманывай! Спасти и без меча?!

– Ах, бедный Киран! Бедный Ксеркс!

– Не понимаю!

– Сенамотис, мы вместе выросли, скажи, друг ли я тебе?

– О, Боги сколотов! Ты же знаешь, что тебе я доверяю больше, чем себе. Сомнениями такими ты усиливаешь мою боль.

– Из всех царевичей и князей не только Скифии, но и заморских стран, ты предпочтешь Ксеркса. Все знают это. Не знает только один Геракл̀ид, что прибыл в Неаполис сообщить царю, что Киран в безопасности, и он спас его.

– Ну, продолжай!

– Хорошо, скажу! Гераклид просил твоей руки, посланник от Мелос̀ака и Савмака советует Скилуру породниться с Боспором.

В это время появились несколько воинов, сопровождающих Дуланака, который твердой рукой прервал свидание молодых скифов.

– Сенамотис, чтобы не случилось, знай, у тебя есть верный друг! – обернувшись, прокричал он царевне.

Она спокойно выслушала все, что уполномочен был передать ей Дуланак, и тихо сказала, ни к кому не обращаясь:

– Двое мужчин добиваются моей руки: один способен дать мне величайшее счастье, другой – повергнуть в большое отчаяние.

Князь удивленно посмотрел на нее и подумал про себя:

– Почему двое? Трое! Трое добиваются руки.

– У меня будет муж, но никогда не будет возлюбленного, – задумчиво добавила она.

Сенамотис не видела в тот момент влюбленные скалы, а они грустили, опутанные серым туманом. Родные камни обильно набросали на потемневшую листву дубов серебристые капли своей печали.

Облака синие да лебедь белая

Живая душа чужда механики, живая

душа требует и живого пути.

Ученик ученика Абариса

Двадцать первый век не тронул озер близ моря. Белая лебедь летела над прозрачным зеркалом, и сине-серая гладь водоема отражала ее. Она была одна над водой, но в мире их было двое – она и чуть косое отражение на воде. Первая птица, покружив над озером, унеслась к своей стае, другая – замерла на мгновенье, и провалилась в водянистую глубь, очнувшись молодой царевной в ином времени.

Белый цвет был к лицу Сенамотис, светлой лебедью гордо предстала она перед знатным гостем.

– Да хранят боги юную Сенамотис, – страшно волнуясь, проговорил Гераклид, склоняясь в знак почтения, но, не спуская восхищенных глаз с шелковистых волос царевны.

– Процветай, добра твоему дому, – скупо ответила скифянка, не глядя на боспорита и наклонив голову, через миг подняла подбородок еще выше.

Чтобы смягчить впечатление от неприветливости царевны энарей спросил Гераклида ласковым голосом:

– Мы все желаем процветания Боспорскому царству! Я слышал, у тебя и Перисада появились новые скирианские жеребцы в конюшне. Права ли молва?

– Что жеребцы! На днях мы разгрузили судно из Гераклеи, полное рифейских мехов, – говорил Фило̀н, слуга Гераклида, чуть слышно в сторону Сенамотис.

Он всё время крутился рядом и поправлял складки дорогого плаща на хозяине. Гераклид подавал ему грозные знаки замолчать.

– Да, слухи у нас бегут впереди человека; это заморский подарок из Геракл̀еи Понт̀ийской, но я не прочь отдать всех лучших жеребцов своих конюшен, и все, чем богат, ради случая видеть улыбку и глаза прекрасной Сенамотис, – распалялся Гераклид.

– Да благословит тебя Зевс, ваши кони отменны, они превзошли все существующие ныне породы, – поспешил ответить Ахемен за родственницу. – А щедрость твоя подобна милости богов, – грузный энарей не отходил от гостя, доброжелательно улыбаясь.

На такое заявление царевна только плотнее стискивала руки, она понимала, что дядя льстит зн̀атному боспор̀иту. Их скифские кони хоть и малорослы, но весьма ретивы. Когда погоня выбивает из сил животных, и у греков их породистые лошади падают, малорослые лошаденки скифов оставляют врагов далеко позади.

Гераклид же продолжил воркующим голосом:

– Если бы ты, Ахемен, вместе с прекрасной Сенамотис согласились осчастливить меня своим присутствием в моем скромном доме, я бы ничего не пожалел для дорогих гостей. Клянусь нашим Зевсом и вашим Пап̀аем! – а про себя подумал, – «Стань она моей женой, я бы мог показать ей полмира; из Пантикапея вдвоем мы бы отравились в Мил̀ет, Дид̀им и на Р̀одос».

«Это он может устроить! Сказочно богат!» – говорил гордый взгляд Филона, он стоял недалеко от хозяина, выпятив грудь колесом.

Будто прочитав мысли Гераклида, царевна сказала:

– Мне не скучно жить в родном доме, на земле, где покоятся останки моих предков. Смогу ли я дышать так же свободно и счастливо в чужом городе, как под сенью стен любимого Неаполиса? Не задохнусь ли я без родного воздуха? – ей уже дано было предвидеть, что грядущее готовит разлуку с родной землей и возлюбленным.

Геракл̀ид растерянно возвел глаза на энарея, удивляясь такому смелому и разумному ответу девушки; он из кожи лез, чтобы понравиться Сенамотис: расправлял покатые плечи, без конца делал глубокие вдохи, втягивая свой плотный животик, перекатывался с пятки на носок. Боспорит в присутствии женщин стеснялся своего низкого роста.

– Никто не запретит тебе навещать родной город и отца. Такая преданность своей земле не может не вызывать восхищения, – обратился он к энар̀ею, затем к царевне.

– Не только наши степи и горы удерживают меня, но и люди, – ответила она.

Гераклид дивился поведению и словам юной девы. – «Не занято ли ее юное сердце? Надо бы узнать, не стоит ли у меня на пути какой-нибудь юный скифский князек», – рассуждал он про себя.

– Ты привязана к своему отцу, это похвально, и говорит о твоем добром сердце, – произнес Гераклид с восхищением, и с вопросом в глазах он уставился на Ахем̀ена.

Энарей отвел взгляд, делая вид, что ничего не понял.

Мимоходом боспорит заглядывал в зеркало из отполированного металла, что висело в обрамлении раскидистых оленьих рогов, и поправлял прическу, только девушка поворачивалась к нему боком, а когда знатный боспор̀ит отваживался на очередную речь, оказывалось, что она стоит к нему спиной. И Гераклид молчал, не решался; затем сделал загадочный знак энарею и отвел его в сторону. Он так умоляюще смотрел на энарея!

– Геракл̀ид хочет сделать тебе подарок, – сказал Ахем̀ен, протягивая царевне шелковый платок, покрывающий шкатулку.

Да, что там подарок! Чего бы только не сделал боспорит для зарождения настоящей страсти у юной скифянки!

– Я на все готов ради прекрасной Сенамотис! – гость учтиво поклонился царевне.

– Как сказано! Редкостно владеет придворной любезностью, – подумал Филон и шепнул Ахемену. – Имеет усадьбу, несколько домов, наполненных сундуками с тончайшей одеждой, украшенной жемчугами, подушечками, шитыми серебряной нитью. Ларцы из слоновой кости с золотом, двумя кораблями владеет в столичной гавани! Из посуды он ест такой, что позавидует и сам царь. А столы и клисмосы – все из кипариса!

Царевна подняла тонкие руки, чтобы взять и взглянуть на дар (ах, это женское любопытство), но зазвенели браслеты, подаренные ей Ксерксом. Энарей вовремя оценил чувства девушки, от воспоминаний, вызванных золотой мелодией. И чтобы не отклонять искренний подарок боспорита, он одной рукой схватил за кисть родственницу, а другой – перехватил дорогую шкатулку. Проделав все это с завидной быстротой для своего грузного тела, Ахемен поклонился Гераклиду со словами благодарности и мелкими шажками проследовал к окну. Он оставил сокровище на подставке рядом со статуей Аргимп̀асе. Теперь подарок мог быть расценен как подношение богине, и не подлежал возврату, хотя это ни к чему и не обязывало Сенамотис.

Пользуясь правами гостя, Гераклид просил разрешения осмотреть кручи неприступного Неаполиса, и чтобы Ахемен вместе с царевной сопровождали его к скалам, с которых открывался незабываемый вид на окресности города.

– Я слышал, что с царской наскальной площадки открывается вся Таврика, – и, чтобы польстить скифам, добавил. – Возможно, оттуда я увижу и свой Пантикапей.

Нет, не узреть ему Боспорское царство со скифских скал, но идти рядом с юной красавицей, впитывать блеск прекрасных глаз, дышать с ней одним воздухом, иметь возможность обмолвиться тихим словом. Вот она реальность мечты Гераклида!

Да, влюбленные скалы имели власть не над одним человеческим сердцем!

Царевна и боспорит шли рядом, энарей со свитой следовали на достаточном расстоянии сзади, чтобы не мешать их разговору. Сердце

Гераклида прочитало тревогу царевны, он желал успоить ее:

– Знаю, о чем ты думаешь. Твой брат жив! Он в безопасности, мои стражи охраняют его, а слуги заботятся о нем, чтобы Киран ни в чем не нуждался.

– Ах! Благодарю тебя, справедливый муж! – от его заявления Сенамотис вздрогнула и покраснела. – Мой брат смел и честен, и никогда его рука необдуманно не бралась за меч. Уверена, исключительные обстоятельства подтолкнули его к поспешному решению – нанести рану противнику. Прости Кирана! Как зовут твоего родственника? Я буду молиться скифским и греческим богам о его скорейшем выздоровлении. Боги помогут!

– Любая просьба прекрасной царевны не останется безответной в моей душе! Мы будем возносить молитвы вместе о здравии Левк̀она. Поверь мне! Ты будешь госпожой не только моего дома, ты уже владычица моего сердца.

– Природа не запрещает тебе любить, Гераклид, но я уверенна

в Боспорском царстве есть женщины прекраснее меня.

– Ты несправедлива к себе, замечательная Сенамотис! Обойди я хоть целый мир, не встречу женщину такого редкого сочетания ума и красоты, как у той, что почтила меня своим присутствием, – боспорит поклонился спутнице с таким изяществом, на которое только была способна его нескладная фигура.

Он любовался ею, и в это время ее Психея выпорхнула и унесла в горний мир его душу. Где-то там, высоко, шел совсем другой диалог между ними, одно естество кричало о трудном выборе, страхе перед жертвой, необходимой ради спасения брата, другое – сочувствовало и пыталось отступиться от этой жертвы.

Не осознавая, как могущественны были чары ее юного облика, больших влажных глаз, живых и лучистых; непосредственности движений, льющегося голоса, Сенамотис так никогда и не догадалась, как близка была она в тот ясный день от своего спасения. Слишком она погрузилась в трагизм предстоящей разлуки с Ксерксом! И ее душа оценивала расставание с любимым как предательство любви. Не смогла Сенамотис различить едва уловимые черты неумелых движений Гераклида, сраженного чистотой ее сердца:

– Сделай смелый шаг! Отрекись от нее! Но спаси ее брата, – требовала его душа. Чудеса! Единственный раз в жизни знатный боспорит так близко подошел к великой тайне любви, готовый принести себя в жертву Агапе. Да, прагматичный и приземленный Гераклид готов был произнести слова отречения от юной красавицы. Никогда Сенамотис не узнала великой правды мгновений у влюбленных скал!

– Не понимаю, такого не бывает, – отвечало ее сердце; неопытность, неумение читать чужие сердца скрыла от нее возможность спасти брата и остаться свободной.

Тем временем Ахем̀ен незаметно отправил одного из царских слуг к Скилуру, донести, что, кажется, дело может сладиться.

– Она, кажется, не против, – шепнул слуге на ухо Ахемен.

Когда же настал час прощаться с гостем, энарей посмотрел на счастливого Гераклида, а затем заглянул в удрученные глаза Сенамотис, и мысленно раскаялся: «Поторопился я, горе моим сединам! Не приняла она его! А царь и не подозревает о моей ошибке!".

Подозрение царя

Природа каждого отдельного единства любит

скрываться, сопряжение неявное явного крепче.

Гераклит из Эф̀еса

Человек так устроен – он боится сильного и презирает слабого. Когда Великая Ск̀ифия была сильной и процветающей с развитым земледелием, производящим разнообразные виды сельскохозяйственной продукции, и не менее сильной металлургией, сарматы осторожно вели себя по отношению к скифам, могли даже прийти на помощь. Это было, когда сарматское войско состояло из племенного ополчения, и постоянной армии не было, в то время, как скифские цари через большие и малые дружины князей стремились формировать регулярное войско. Но все меняется – внутренние противоречия ослабили сколотов, а враждебно настроенные соседи окрепли и мешали развитию Скифского государства. Никогда еще положение вещей не было столь неясным между близкими когда-то племенами. Сарматы не могли взять полное первенство над скифами, скифам не удавалось подчинить себе сармат. Мировая катастрофа и дух соперничества не позволяли им объединиться. Стратегического перевеса и превосходства в вооружении не было ни у одной из сторон – существенную часть сарматского и скифского ополчений составляла тяжелая кавалерия. Она имела длинные четырехметровые копья и метровые железные мечи, луки и кинжалы. Катафрактарии, защищенные шлемами и кольчатыми панцирями, преследовали неприятеля на быстрых, послушных конях и каждый из них вел еще на поводу одну или две запасных лошади, чтобы, пересаживаться с одной на другую, давая им отдых, тем самым, сохранять силы коней. В конце второго века до нашей эры роль катафрактариев падала, они не могли эффективно противостоять понтийской фаланге. Скифы и сарматы отставали от понтийцев и римлян.

– Ну, долгожданные посланники, что нового вы принесли мне, – говорит Скилур, войдя в просторный зал, после ответа на приветственные поклоны послов. Он кажется болезненным из-за своей синеватой бледности, все знают, что раны, полученные им в бою с сарматами ноют. – «Надеюсь, вы добрались благополучно! Я строго слежу за тем, чтобы по земле Скифии люди могли ездить так же спокойно, как, говорят, они ездили по Великой Скифии во времена славного Атт̀ея».

Кроме него, Пал̀ака и послов в роскошном своей архитектурой помещении есть только стража. «Долгожданные» царь произносит с такой интонацией и таким выражением лица, что танаиты улавливают недовольство царя, им слышится – «негодяи». Черные подвижные глаза архонта Дем̀етрия начинают излучать хитрые искры, длинный нос тревожно втягивает воздух.

– Неблагоприятные события задержали нас. Справедливый правитель, без сомнения, поймет, что не всегда кратчайший путь к дому является наилучшим, – говорит он, снимает пояс с кинжалом и передает его охранникам царя.

Сдают оружие и два других танаита – они освобождаются от мечей и кинжалов. Танаис не воюет сейчас с соседями, но на его землях неспокойно, за любым поворотом может поджидать опасность. Путешествовать лучше, имея с собой оружие.

В самых вежливых фразах посланники заверяют Скилура в готовности сотрудничать с ним, но он знает, как мало значат их слова и пока молчит, погруженный в раздумья. Царь думает о пропасти, которая увеличивается между бывшими кочевниками – скифами и сарматами. Степные племена с самого начала, попав в такие города, как Танаис, были вынуждены встраиваться в новую систему хозяйствования и социальных отношений на землях боспорского царства.

Правитель Скифии понимает, что неоднородность общины танаитов, в которой есть греки и сарматы, не позволяет надеяться на них, как на надежных союзников, а часть сарматских элит, к этому времени утратившая политическую самостоятельность, зависит от эллинов. Тем не менее, по реке Тана̀ис в Скифию переправляются важные грузы – часть сырья, необходимого для изготовления оружия, а сарматские катафрактарии хорошо обучены, и с танаитами надо договариваться не только о торговле, но и военной помощи. Он сидит, подавшись вперед, как будто всматривается вдаль, его сосредоточенность и серьезность держит плотно закрытыми чувственные губы, кажущаяся жизнерадостность затушевана тонкой паутиной сети морщинок, которая тянется от нижних век к высоким углам бровей.

– Мы постараемся доказать, что великий государь доверяет нам не напрасно, – вкрадчиво произносит главный архонт Деметрий.

Царь не доверяет Дем̀етрию, который осторожно нащупывает приемлемую для скифов почву предстоящих договоренностей. Государь держит в своих глубинах понимание, что само появление сарматской общины в Танаѝсе связано с политикой усиления военного потенциала эллинами. Он видит, архонты танаитов не слишком торопятся с заключением тайного договора со скифами, и вслух произносит:

– Занять одну из сторон все же лучше нейтралитета.

– Наши общины имеют неодинаковый взгляд на войну с херсонеситами, – нарушает молчание посланник Дит̀ул, высокий с мощной грудью, бритым подбородком и длинными, закрученными вверх усами, выдающими в нем переселенца из Борисфена.

– Это не мешает вам принимать содействие от Скифии по охране речных судов. Помощь в защите ваших новых селений близ Танаиса требует от нас большого напряжения и отвлекает часть воинов, так необходимых на западной границе, – твердо произносит царь.

– Великий государь, мы здесь для того, чтобы объединить наши усилия, – продолжает архонт танаитов, который выступает от сармат, давно живущих за крепостными стенами города, но особо заинтересованных в укреплении торговых связей между ними и скифами. – Мы пытаемся найти взаимопонимание между всеми сторонами.

Царь видит, что настает время, когда надо действовать военными, но небоевыми средствами.

– Какая нам польза от ваших призрачных связей и бесконечных заверений, не подкрепленных действиями? – замечает царь, иронически усмехаясь в бороду.

– Наши действия подоспеют, мы готовим оружие.

– Долго же вы куете мечи, – говорит Скилур, а в его памяти возникает снаряжение степного воинства, состоящего из сарматских катафракт и увесистых копий, несколько громоздкого, и не подходящего для лихих налетов на хоры; но оно очень пригодилось бы в бою, когда удастся вытянуть греков в степь на поединок за стенами Херсонеса.

– Экспедиция на хору началась без нашего ведома…, – мягко отмечает Дем̀етрий, он не успевает договорить, как слышит ответ Скилура: «Она началась также и без вашего участия и помощи!» – говорит он, понимая, что эллинезированная племенная верхушка танаитов давно уже блюдет интересы греков.

Для укрепления межгосударственных связей один из его племянников женился на дочери знатного танаита, но полного взаимопонимания между скифами и сарматами нет.

Слегка задетый напоминанием, заключенным в царских словах, Деметрий краснеет. Но вот, наконец, нужные слова найдены:

– То, что скифы остались без всякой поддержки со стороны сарматской общины, не только наша ошибка. Между танаѝтами и скифами утрачено доверие…

– Я возьмусь действовать на свой страх и риск. Только вернусь домой, выделю из своих отрядов добрую сотню воинов. Поддержу братьев-скифов при осаде греческих выселок, – неожиданно в разговор вмешивается третий гость Ксайфарн̀аг, выдвинутый для переговоров той частью кочевников, которая контролирует судоходные части реки Танаис. – Мало, конечно. Но, со временем будет больше!

– Да, мы согласны, – заявляет архонт танаитов, – но кто будет платить наемникам?

– Средства будут от новых торговых перевозок, – гордо отвечает молодой посол. – Да и добыча будет немалая в случае победы.

Херсонес, как Керкинит̀ида и К̀алос-Лим̀ен, богатый город.

Такой ответ очень нравится царю.

– Я вижу, ты меня понимаешь, – царь пристально смотрит на молодого посланника и, обращается ко всем присутствующим:

– Так я могу рассчитывать на вашу помощь, если представится возможность потеснить эллинов?

Танаиты выражают свое согласие. За время переговоров Скилур не раз вопросительно смотрит на Ксайфарнага, который отличается необыкновенной красотой и молодостью, отвечает ему прямым, смелым взглядом. Из всех троих он выделяется высокой атлетической фигурой с широкими плечами и узкой талией; волнистые золотисто-каштановые волосы спускаются ниже плеч, густые усы и короткая борода аккуратно подстрижены.

Царь задается вопросом: откуда у кочевника с берегов Танаѝса такая величественная осанка, благородная походка и внешность? Что-то знакомое мерещится ему в красивом изгибе бровей и четко очерченных губах, повелительном мелодичном голосе с несколько резкой манерой говорить. Когда посланники после окончания переговоров направляются к выходу, Скилур в последний раз за сегодняшний вечер окидывает зорким взглядом полную достоинства фигуру юноши.

– Добудь мне его тамгу, – дает царь приказание своему доверенному слуге Ариа̀рту, указывая глазами на Ксайфарн̀ага.

Зал пустеет, условившись о завтрашнем продолжении переговоров, танаиты уходят в город, где в одном из домов скифской знати им приготовлены сытная еда и несколько комнат для ночлега.

Ксайфарнага окружают особой заботой, он не подозревает, что за ним отныне неотступно следят цепкие глаза царского слуги. Ариарт прямиком следует в комнату молодого сармата с кувшином дорогого вина и скифского меда. Он начинает разговор издалека и наливает чашу крепкого медового напитка. Разгоряченный Ксайфарнаг снимает верхнюю одежду и свой пояс с медными бляхами, тот падает с тяжелым стуком. Маленький золотой предмет отскакивает под стол, на крышке которого лежит хмельная голова танаита.

– Что это, – удивляется Ариа̀рт, вручая тамгу Скилуру.

Царь внутренне содрогается, удивленно он всматривается в маленькую уточку, помещенную в центр полукруга таким искусным образом, что явно можно прочитать Саг.

– Саг! – у Скилура вырывается возглас от ясного прозрения. –

Немедленно верни обратно эту вещь танаиту!

В то время, когда преданный слуга с непониманием смотрит на Скилура, тот уверен в своей догадке и думает:

– Это он! Сагилл, дитя мое. Я нашел его! Какой красавец… Сагилл! В решающий момент мой сын поможет Скифии!

Ксеркс встречает мудреца

В предопределения неба не следует своим

глупым умом вмешиваться человеку.

Скифская мудрость

Пока царь делает открытия, юный князь спешит на родину. Весть о предстоящей женитьбе знатного боспорита на дочери Скилура застала Ксеркса врасплох. Как только он узнал об истории, нашумевшей в Неаполисе и Пантикапее, судорога пробежала по его телу – он представил свою любимую в объятьях другого мужчины. Умереть, но не допустить такого! В путь он отправился тот час же.

Он быстро миновал все препятствия, и верный конь понес его по земле Тавриды. Дорогой молодой скиф встретил мудреца с белой бородой, доходившей тому почти до пояса. Ксеркс остановился и поклонился старцу, который взглянул на него с таким пониманием и приветствовал с таким достоинством, что молодой скиф ободрился и с интересом воззрился на странника. Его охватило такое желание рассказать мудрецу о своем несчастье и спросить совета! Но молодой князь не мог произнести ни слова, не смотря на то, что отличался незаурядной храбростью в бою.

– Вижу, ты сильно чем-то опечален, сказал странник, – но, на это у тебя есть веские причины.

– Ты прав, старик, я имею на то много причин.

– Нам с тобой по пути, если разрешишь, я буду тебя сопровождать некоторое время.

Ксеркс удивленно поднял красивые черные брови, – «Каким образом пеший старик собрался следовать вровень с конным?», – думал он. Молодой князь был потрясен еще больше, когда внезапно рядом с мудрецом появился низкорослый, но выносливый конь, который к тому же был оседлан, и старик легко вскочил на него.

Ксеркс проникся глубоким уважением к мудрецу, который показал себя хорошим наездником. Говорил он красноречивее греческих философов, рассуждая о справедливости, высшем благе, человеческой слабости и силе, о любви. Молодой скиф стал упрашивать старца ехать с ним в Неаполис, и тот, кажется, согласился, но заметил, что недалеко от города они расстанутся, так как у него есть дела в другом месте. Не останавливаясь на ночлег, они продолжили путешествие под шатром теплого неба, дорогу им освещала то полная желтая луна, то лучезарный свет, бежавший впереди коня мудреца, когда ночное светило пряталось за лиловыми облаками.

– Впрочем, пусть все сложится не только сообразно нашим желаниям, а в согласии с образующим форму духом, в соответствии с гармонией чисел*.

– Я слышал о таком учении, старик, – Ксеркс задумался, но так как его спутник молчал, он продолжил. – Оно известно от греческого мудреца Посидония, который и сам был учеником Понетия, но все эти премудрости отбросил я ради военного дела. Лук, меч и кинжал – вот и все мои числа.

– Ты поступаешь опрометчиво, утверждая о превосходящей силе мечей над числами, люди судят обо всем, ничего не понимая, и совершают поступки, не зная ничего.

Ксеркс дивился этим словам и чувствовал себя героем стародавней сказки, которую рассказывают скифским детям на ночь. Волшебными стали казаться ему придорожные дубы и тополя под звездным небом, теплый ветер, хотя и сильный, по-доброму шумел листвой деревьев, он разносил вокруг всадников тонкий запах дыма далеких костров с цветочным налетом; странные голоса ночных птиц, белые мотыльки неведомо откуда появлялись и также неизвестно куда удалялись. Легко стало на сердце у Ксеркса, когда он поделился своими заботами с мудрецом и рассказал ему о своей большой любви к самой красивой девушке Скифии.

– Я тороплюсь увидеть Сенамотис, чтобы спросить, не разлюбила ли она меня за время моего отъезда. А если она любит меня по-прежнему, украсть, увести ее в далекие степи за семью горами.

– Ты любишь ее?

– Больше своей жизни!

– Она красива?

– Да! Нет лучше ее в целом мире!

Ученик ученика Абар̀иса не всегда был стариком и странником. Он тоже пережил расцвет юности и страстей; в молодости любил удовольствия и женщин, имел заблуждения и ошибки, большая любовь тоже была известна ему.

– Лучший способ прийти к мечте, хотеть то, что уже имеешь, – сказал мудрец, улыбаясь уголками желтых глаз.

– Разве зазорно желать большего?

– Любовь – это не про то, как желать и красиво сохранять близость, это о том, как мудро держать дистанцию.

– О другой любви я мечтаю, мудрец, – сказал Ксеркс, и было ясно, что он не понял умного старика.

– Несчастье обрушилось на тебя, чтобы испытать твоею силу и волю, но нет такого зла, которое не способствовало бы добру.

– А можно ли считать добром случай с братом царевны, который томится в боспорском заточении из-за злой случайности? Покинь его корабль порт Пантикапея на день раньше, никто не стал бы требовать у него уплаты пошлины, он не ранил бы противника, отказавшись от уплаты налога на товар, и был бы сейчас на свободе. Случайность!

– Скоро он будет свободен, не волнуйся. А случайностей не существует, как нет двух одинаковых листков дуба в лесу и двух, абсолютно похожих людей в городе. Все, что ты видишь, должно пребывать на своем месте, а события обязаны случаться в свое время. Все в человеческой жизни или испытание, или наказание, или награда. Но самое важное – это уметь распознавать провозвестие и понимать предсказание. Ошибку можно вовремя исправить, но не всякую. И не всякое добро является таковым на самом деле.

– Не понимаю я всех твоих слов, мудрец! Растолкуй мне их!

– Сенамотис, спасая брата, поступает великодушно, но своим поступком несет зло другому, тому, кто ее любит. Тебе предназначена она небом, но от тебя бежит!

– Ты лучше кого-либо знаешь, что делать, посоветуй мне, как быть! – Ксеркс замер на месте, остановил коня и мудрец.

– Неаполис близко, дальше поедешь сам. Обойди центральные ворота и жди у тайной калитки, открывающей узкий ход между скал. Энарей, что приходится родным дядькой царевне, собирает ветки на полной луне. Торопись! Он послужит короткому времени, которое станет длиннее жизни и подарит вечность. Счастье в любви быстротечно, но оно может дарить бессмертие.

Потрясенный так, словно под ним рухнул конь, Ксеркс слепо двинулся вперед, когда обернулся, старика нигде не было видно.

– Куда так быстро исчез мудрец? – подумал он.

Ксеркс добрался до заветной калитки перед Неаполисом ночью того самого дня, который и был последним временем пребывания Сенамотис во дворце ее отца Скилура:

– Любовь моя, ты можешь преобразить меня в счастливейшего

человека! Где же лучше искать тебя, Сенамотис?

Решение неба, слова двух звезд

Каждое сердце поет песню, незавершенную,

пока другое сердце не шепчет в ответ.

Платон

Энарей под покровом ночи покинул город через потайную калитку. Он совершил древний ритуал в одиночестве на заросшей терном площадке в лесу. Свет полной луны мягко освещал поляну, темные мотыльки неслышно перелетали между высокими стеблями цветов и кустарником. Несколько дней подряд на полной луне Ахем̀ен уединялся в дубово-ольховой роще. Возможно, старик чувствовал где-то и свою вину в случившемся, когда неправильно истолковал уединенную беседу своей племянницы с Геракл̀идом. Поторопился дать ответ царю раньше, чем увидел Сенамотис.

Сегодня с чувством отстраненности от забот он возвращался назад, размышляя о предстоящем отъезде своей любимицы в Пантикапей. Ему было жаль племянницу; он видел, что Сенамотис горько страдала. Она поделилась с энареем своим самым большим желанием, которое считала неосуществимым. До того, как царевна покинет родной город, ей необходимо увидеть Ксеркса, попрощаться с ним.

В глубокой задумчивости шел Ахемен, низкие седые облака над его головой куда-то очень спешили. Он брел, неслышно ступая мягкими туфлями на тонкой кожаной подошве.

– Ни одной звезды на небе, – сокрушался энарей.

Вдруг теплый ветер приоткрыл небесную занавеску, и две яркие звезды весело глянули на ночного путника. Ахем̀ен залюбовался К̀астором и Полл̀уксом, двумя неразлучными небесными странниками, известными еще с «Иллиады» Гомера, и мерцавшими желто-зелеными огоньками, энарей остановился возле самой расщелины.

– Да, Ксеркс… Привел бы я его к тебе, Сенамотис, но далеко он сейчас, – задумчиво произнес энарей, глядя на небо.

Не успели эти слова сорваться с его губ, как рядом с ним зашумела дерн и зверобой возле старого вяза, а от большого камня отделилась серая тень. В следующее мгновенье он четко услышал человеческий голос: «Я здесь!».

Энарей вздрогнул, – «Кто это?», он никого не ожидал увидеть возле древнего вяза, тем более, молодого князя в такое позднее время. Ахемен быстро совладел с собой – он одернул широкую накидку, поправил красный колпак и стал вглядываться в фигуру человека в темном дорожном плаще – сомнений быть не могло, это был Ксеркс.

– Приветствую, князь! Храни тебя Аполлон! Рад видеть тебя живым и здоровым.

– Приветствую, живи долго и ты, Ахемен!

– Успешен ли был твой поход с Фарзоем?

– Успешен, Фарзой шлет тебе пожелания здавствовать.

– Великие боги услышали нас! Дитагойа и Гойтосир сжалились над царевной.

– Я тоже просил их!

– Ты правильно поступил, что приехал, Ксеркс.

Предвидел ли Ахемен, говоря это, что последует за горячей встречей двух молодых влюбленных, если он оставит их наедине? Откуда знал энарей, что будет в этот вечер? Может быть, это две далекие звезды шепнули ему об этом? Но он смиренно согласился с решением неба.

– Она спрашивала про меня? – нарушил молчание Ксеркс.

– Спрашивала? Все ее мысли о тебе! – Ахемен изучал лицо молодого скифа. – Ты возмужал, князь, и изменился. Настоящий скифский воин!

– А, как царевна?

– Хотела ехать к тебе, царь не разрешил. Она даже начала бредить из-за горя. Просила меня найти тебя, хоть и понимала, что ты в ̀Ольвии.

– Веди меня скорее к ней!

– Будь, по-твоему! Хоть я и изменю слову, данному Скилуру.

Слово царское – закон для меня! Но я нарушу его.

– Какой закон, энарей?

– Я обещал Скилуру быть неотлучно с его дочерью и успокаивать ее. Но никто другой не должен был войти в ее опочивальню до самого отъезда царевны на Боспор.

– Я отдам тебе все, что есть у меня, – князь вытащил мешочек с золотыми монетами, но Ахемен движением руки остановил его:

– Спрячь свои богатства, добытые в бою. То, что принадлежит тебе по праву неба, не нуждается ни в какой оплате. За это тебе не надо сражаться. Не золото здесь решает, совсем другие силы.

– Готов жизнь свою отдать за минуту встречи с ней!

– Я знаю! Она будет твоей в эту ночь, – и в подтверждение этих слов энарея запел тихий ветер птичьими голосами, а вяз осыпал скифов мягкими листьями.

– Большего счастья нет для меня на земле! Как благодарить тебя?

– Не торопись хвалить старика. Прежде, чем мы отправимся к ней, дай мне слово уехать с рассветом, и больше никогда не искать встреч с царевной. Для спасения брата едет она в Пантикапей, не по своей воле! Во имя спасения Кирана, отступись от нее завтра.

– Я не могу обещать тебе это. Сенамотис значит для меня больше, чем сама жизнь. Краски мира померкнут для меня без надежды. Не лишай мечты хоть иногда видеть ее!

– Но у вас будет целая ночь, и она станет длиннее самой вечности. Есть две звезды, за них и держись.

– Как может быть несколько часов длиннее наших жизней?

– Не спрашивай, Ксеркс! Небо милостиво к тебе! Только тебе оно отдает Сенамотис. Она всегда останется только твоей!

– Пока я жив, любви оковы мне не преодолеть!

– Поспешим, князь, пока на небе светят две звезды.

Молодому скифу не оставалось ничего другого, как согласитьс с судьбой. Он был вымотан длинной дорогой, мало ел и почти не спал от самой Ольвии. Ксеркс послушно двинулся следом за энареем, от которого исходил резковатый запах специй и пряностей, и это несколько бодрило юного князя.

Они прощались до завтра, они прощались навсегда

Человек побеждает в природе не физической

силой, он господствует в ней благодаря своему уму.

Гераклид

Не оборачивайся назад и не заглядывай

вперед, в одинокую ночь своего счастья.

Ученик ученика Абар̀иса

Скифы застали царевну в слезах среди разбросанных вещей. Ее чувствительное сердце так горько оплакивало крушение их с Ксерксом юной мечты о счастье. Верная служанка Арг̀о исчерпала все свои возможности, успокаивая девушку, ушла в комнату для слуг. Увидев вошедшего в комнату энарея, царевна не поняла, что кто-то стоит сзади него, и продолжала горевать. Скорбь в ней совсем убила здравомыслие, приглушила красоту молодости.

– Какой невинной я была вчера. Не знала, что отец убьет мою

надежду стать супругой Ксеркса. Пока орел преследует врагов, кулана мне в мужья определили. Зачем проснулась я сегодня утром? Лучше бы не наступал новый день.

– Я подготовлю ее, – сказал Ахем̀ен, подавая знак Ксерксу остановиться в дверях.

– Это ты пришел, дядя? Ты опять будешь поучать, как жить в Пантикапее? Знаю! Избегать людей, особенно тех, кто слаще всех улыбается и говорит ласковые слова. Рот держать на замке, ни с кем не делиться своими печалями и радостями. Еще ты обещал постараться приезжать ко мне. Все равно, решение отца иссушит мое сердце. С Гераклидом я быстро состарюсь и умру в безумстве.

– Не гневи богов!

– Они отвернулись от бедной Сенамотис.

– Не говори так! Дитя, взлелеянное мной. Т̀абети снизошла к твоим молитвам, девочка. Умойся и приведи себя в порядок!

– Зачем, дядя? Ночь только наступает, но она никогда не закончится для меня теперь.

– Уже закончилась. Глупое мое дитя, – Ахемен подошел к царевне и погладил растрепанные волосы на ее голове.

– Вы с отцом виноваты в том, что растили нас Лонхатом вместе! В детской памяти крепко запечатлен его образ. Я выбрала Ксеркса, юного скифа, так похожего своей натурой и видом на Лонхата. И даже лица и стать их схожи! Только Ксеркс достоин любви моей!

– Успокойся, Сенамотис, говорю же, боги милостивы! Они приготовили большой подарок для тебя. Причешись. Вот зеркало, – и он подал царевне красивую вещицу с длинной ручкой, а также надел девушке на плечи ее любимую накидку с мехом горностая. – Мне суждено судьбой взять сторону влюбленных. Я выполню свой долг перед небом! Да исполнится предначертание самой судьбы! Раз ты решила, я привел его к тебе.

– Кого?

– Угадай!

– Ты привел ЕГО? Где Ксеркс?! – Сенамотис вскочила с кровати.

– Улыбнись, и он появиться!

– О, дядя, скорей, веди его ко мне, пока отец не прибыл!

– Страшен гнев Скилура, но для меня главней – сберечь огонь священной любви, – энарей отступил к двери, позвал князя и подвел его к удивленной царевне. – Ночной покров и звезды вам послужат.

Сенамотис бросилась в объятья любимого:

– Моя любовь, неужели это не сон? – царевна двумя руками обхватила голову князя и целовала его глаза, лоб, губы…

– Не могу наглядеться на тебя! – князь обеими руками крепко держал девушку.

– Отец сказал, что я безумной стала! И запретил мне видеться с тобой, – она положила голову на его грудь и замерла.

Ахемен замер, он смотрел на них со слезами на глазах:

– О, юность безрассудная, как зла любовь, толкая вас на этот шаг!

– Нет, Ахемен, увидев Ксеркса, мой разум просветлел.

– Царь приказал не оставлять тебя наедине с прекрасным Ксерксом.

– Дядя, ты самый добрый на свете человек! Помоги нам!

– Сочувствую я вам! Чтобы погасить терзания любви, нарушу приказ царя. Оставлю вас вдвоем, – произнес энарей, поворачиваясь к влюбленным спиной.

– Стыдиться нечего! Люблю я Ксеркса! – она подняла лицо к князю с такой готовностью, которой у нее никогда до этого не было.

– Уйди, Ахемен! Оставь нас с царевной одних, – Ксеркс сбросил походный плащ.

– Коль явится Скилур, то мне не здобровать, – ответил энарей подавая серебряную чашу князю, – выпей этот напиток, он предаст тебе силы.

– Силы мне дает любовь прекрасной царевны, – сказал князь, но все же осушил чашу до дна.

– За тебя боюсь я, Сенамотис! Пойду и буду охранять покой

дома, – энарей ушел, и заскрипела дубовая дверь, а за ней послышалось. – Пусть на мою голову падет вся злоба Скилура, если он внезапно явиться. Это будет для него таким ударом!

– Мы ведь правильно поступаем, Ксеркс? – тихо проговорила царевна, когда они остались одни.

– Да.

– Так лучше для нас обоих?

– Уже сейчас стало лучше, ты чувствуешь…, – обнимая любимую, горячо шептал ей на ухо князь.

– Да…Люблю…

– Люблю…

– Я не смогу жить без тебя, любимая.

– Я тоже…

Небо просветлело от частого и прерывистого дыхания звезд, у влюбленных не было тайн от небесных светил.

– Ах, да, Пантикапей! – вдруг вздогнула Сенамотис.

– Пусть он провалится навек!

– Сильнее яда убивает мысль об этом городе!

– Ах, как быстро ночь проходит…

– Если б она длилась вечно… Никуда я не поеду! Проклятый

город никуда не денется. Лучше исчезнуть мне! – она спрыгнула с кровати, подбежала к потайной нише, вытащила шкатулку и открыла ее.

– Сенамотис, что ты задумала? – он подхватился вслед за царевной.

– Возьми кинжал, пусть твоя рука пронзит сердце, которое завтра станет пустым.

Ксеркс отпрянул от нее в ужасе.

– Нет, никогда моя рука не сможет поднять оружие на тебя! Послушай Сенамотис! За нас решили, и не противься царской воле. Ты будешь прекраснейшей из всех боспорских женщин. А мне…, мне не жить без тебя.

– Уйдем отсюда вместе! Что ж ты медлишь? Сама я вынула его, возьми! – повторно протягивая оружие другу, молила Сенамотис.

– Нет, любимая, ты будешь жить долго.

– Без тебя никогда!

– Уступи судьбе! Слышишь шаги там, за дверью? – князь

вздрогнул, настороженно поднял голову.

– Нет, не шаги, это условный стук. Явился Ахемен и предупреждает нас, что пора прощаться.

– Проводи меня до дверей, – попросил он, беря ее за руку.

– Храни тебя Т̀абити, милый!

– Да хранят тебя все Боги, какие только есть на этом свете! Прощай! Я еще явлюсь, когда царская свита отправится провожать тебя в неблизкий путь и выйдет за ворота города.

– Прощай! – она медлила, не выпуская его руку, чтобы лишнюю минуту полюбоваться его глазами.

Им было жаль, что ночь пробежала так быстро. Они обнялись в последний раз и горячо поцеловались.

Он прощался с ней на час и не знал, что это навсегда.

Когда Сенамотис осталась одна, до ее сознания дошло, что это конец, больше им не увидеться. Прислонившись спиной к стене, она медленно съехала вниз и заплакала. Вдруг судорожно встала, набросила на себя тунику и накидку: «Бедняга, он надеется еще меня увидеть».

Прошло лишь несколько минут, но горечь разлуки все возрастала.

– Боги скифские, мне Сенамотис сохраните! – молился Ксеркс.

Царевна проскочила мимо Ахемена и выбежала из дома. Ускорила шаги, почти побежала вслед за Ксерксом. Энарей бросился за ней: «Бойся отца!». Но Сенамотис не останавливалась, пока путь ей не преградила одиноко стоящая сосна у поворота, за которым следовали общественные здания. Она остановилась, обняла дерево двумя руками, высоко запрокинула голову и прокричала двум бледнеющим звездам, которые мигали ей, стараясь поддержать её дух:

– Я силу жизни вижу в том, чтоб верной быть мечте. Узнала я полет. И крылья мои – Ксеркс!

Невидимыми путями ее слова догнали Ксеркса. Повинуясь сердцу, он обернулся и почувствовал где-то рядом ее дыхание. Ксеркс вернулся и, увидев любимую у одинокого дерева, бросился к царевне:

– Вот она стоит, моя любовь! – взявшись за руки, они несколько минут прошли молча, и еще раз простились у героона Арготу, теперь уже навсегда.

Разные договоренности

Те, на кого надеешься, могут погубить,

а те, кем пренебрегаешь, – спасти. (Эзоп)

В 154 – 155 (179) годах до н. э. ряд припонтийских правителей и

государств, к которым относятся: сарматский царь Гат̀ал,* законный правопреемник воинственной царицы Ам̀аги, представители Херсонеса, заключили между собой договор дружбы, сильно укреплявший стратегические позиции каждого из участников союза. Аналогичный договор в том же году подписали архонты Херсонеса и царь Понта Фарн̀ак Ⅰ. Гарантом этих договоренностей выступали сарматы. Первым актом такого союзнического договора могли стать военные действия сарматской царицы Ам̀аги, внезапно истребившей стражей у крепостных ворот Неаполиса и устроившей пожар в скифской столице. Скифский царь, знавший о договоре сармат и греков против скифов Тавриды, систематически враждовавших с Херсонесом, искал союзников, способных поддержать его в войне с греческим полисом.

Хрупкий мир окружал приморский город. И хотя войска Скилура отошли от стен полиса, скифы могли в любой момент начать боевые действия. В тот период, когда к понтийскому царю Митридату ⅤⅠ прибыли послы Херсонеса с отчаянной просьбой о помощи против войска скифов, Скилур и Палак стремились привлечь на свою сторону бастарнов, ревксиналов и некоторые сарматские племена.

Обычай требовал, чтобы накануне битвы или похода царь и военачальники являлись с коротким обходом отрядов, объединяющих скифов одного рода или под предводительством одного из князей. Чтобы упорядочить ритуал, племенные объединения собирались на поле Предков, простиравшемся между древними курганами центральной Тавриды. Поклонялись Мечу и Ар̀есу, приносили жертву богам – молодого жеребенка и ягненка; ставили общий ритон с крепким и сладким вином, казан с бараниной.

Была фиолетово-черная ночь с сильным, влажным ветром, когда пахло сырой полынью, и сливались воедино многочисленные огни вольной степи. В такие заколдованные ночи духи предков выходили к скифским малиновым кострам; скифы заводили старинные песни, тогда призраки на серых конях резво перелетали с кургана на курган; и общее внимание привлекали их высокие знамена, поющие на ветру дрожащими драконьими хвостами. Ради торжественного случая открыли южные ворота, которые редко распахивали свои толстые дубовые створки. Завращались на подпятниках двустворчатые врата и пропустили базилевса на белом коне. Царь с князьями выехал из города и вскоре был на поле Предков, простиравшимся между Неаполисом и степями, ведущими на восток к Боспорскому царству.

Скилур и Палак, оба в одинаковых пурпурных плащах, пешие, в сопровождении военачальников с акинаками и факелами, перешли через деревянный мост над неширокой рекой в дивную степь и, минуя обозы с оружием, вновь вытоптанными тропами достигли центра поля. Это ночное действо, которое, сопровождалось проверкой готовности войск перед боевым походом, получилось в действительности последним торжественным выходом обоих царей. Они попытались если не повторить, то хотя бы приблизиться к уникальным победам царя Атт̀ея, но внезапное вторжение войск Диофанта помешает их планам. Эра процветания Скифии при Скилуре минула так скоро, как это только бывает в последние относительно счастливые дни целого народа.

На Скилуре был кожаный ремень с золотыми пластинками и бронзовыми пряжками с фигуркой зверя и головами уточек. К этим пряжкам Скилур сам перед боем прикреплял кинжал, походную чашу, колчан для стрел. Князья переглянулись, ослепленные блеском большой золотой пластины, появление древнего символа означало, что царь будет передавать власть. Позлащенный колчан прошел сквозь время, и теперь послужит сыну царя – Палаку. Царь вытащил меч из красных ножен, направил клинок в сторону юго-запада и стоял так перед дружином. Как же любил Скилур всех своих воинов и уважал каждого в отдельности, зная каждую походную судьбу до мельчайших подробностей. Скоро он поведет преданную рать в бой, сам будет сражаться на самых опасных и трагических участках, чтобы объединить все города Тавриды в одном государстве. Успеет ли Скилур?

После осмотра войска царь с князьями собрались на совещание в походном шатре. Если выразить современным языком суть их совета, они обсуждали не только тактическую триаду с ее неразрывным единством и взаимосвязью типа вооружения, приемов его применения, тактики боевого использования нужным образом вооруженных формирований.

– Все ли знают причину, по которой идем на греческие выселки? – Скилура трогало все, что касалось военной жизни простых скифов.

– Все, – отозвались князья хором.

– Устремления наши ясны? Самим вести торговлю зерном. Убрать пошлины на товары скифов, – напомнил царь. – Вернуть древние скифские земли! Освободить из долгового рабства скифов. Вызволить братьев из плена!

– Все ясно! Понятно всем воинам. Знаем, – хором отвечали князья.

– Народ разумеет, что выиграют в случае победы все, – подтвердил Макент; багровым рубцом в свете факелов выступал через всю левую половину его лица рубленый шрам, полученный в сражении с сарматами.

– Недовольных много в полисе, – сказал Дуланак, – и не только скифов, но и простых греков.

– Если нас поддержат бедняки Херсонеса, легко справимся с врагом, – заявил Палак. – Рабы Херсонеса могут восстать!

– О! Это будет удачей, – вдохновенно сказал царь.

– Задавлены, забиты рабы и безоружны, не помощники они нам. Да, и мечей у них нет, – вздохнул Макент.

– Сами справимся, – убежденно произнес Палак.

– Не забывай, Палак, что Херсонес основан выходцами из Гераклеи Понтийской и острова Делос, – заметил Дуланак.

– Не помешает ли нам понтийский царь? – задумался Макент. – Что, если отвлекшись от римских дел, Митридат обратит свой взор на север? И вышлет помощь полису?

– Нет, не должен. У Митридата разгорается соперничество с Римом, он не станет заступаться за строптивый город, всегда недо-вольный, если дело доходит до равноправной торговли, – в голосе Палака слышались интонации, будто он сам не совсем уверен в своих словах.

– Чуть что, Херсонес начинает кричать на весь мир об ограничении прав его свободных граждан, – подхватил мысль Дуланак.

– Свободные скифы могут постоять за свои земли. Прекратить греческий натиск в Западной Тавриде!

– Проклятый город должен сдаться!

– Не лучше ли Херсонес оставить грекам? Осада в этот раз ни к чему не приведет, – мнения князей отличались; возник спор.

– Правда на нашей стороне, – скифский царь загадочно улыбнулся, потом нахмурился; он думал о том, что осада Херсонеса может осложнить нестойкое равновесие.

– Если вмешается Понт, сколоты опять будут втянуты в кровопролитие, – заявил Дуланак.

– Не легкой будет победа. А как нужна! – царь понимал, что разногласий между ними сейчас быть не должно, нужен единый порыв.

– Пусть скифские товары беспрепятственно ходят из наших бухт, – царя поддержал Палак; он перечислил много городов, связи с которыми у скифов были прерваны в последние годы, – в порты Афин, Син̀опы, Т̀иры, Амастр̀ии, Кор̀инфа, Р̀одоса…

–– Лук̀улл разгромил Неоптол̀ема, но Митридат снова может собрать свои войска в кулак; одолеем? – разумно прояснял царь.

– Одолеем! – зашумели князья из свиты Палака. – Ревксин̀алы помогут нам укоротить его длинные руки. Слава Пап̀аю!

– Священный меч, помогай в битве! – выкрикнул Скилур.

– Папай, Арес направят в бою! – подхватил Палак.

– За победой, скифы! – громко прокричали все князья.

Совет был окончен, и когда Скилур и Палак остались вдвоем, говорили о своих тайных посыльных, которых направили за пределы Тавриды к вождям бастарнов-ревксиналов в междуречье Гип̀аниса и Истра. Им не хотелось раньше времени посвящать других в свой план.

В то время, когда скифские цари стремились возродить величие Скифии и создать сильную державу, объединить все земли Тавриды, включая Херсонесский полис и Боспорское царство, царь Понта Митридат Ⅵ Евп̀атор Дион̀ис боролся за подчинение Херсонеса и Пантикапея своей власти, чтобы укрепить внутренние связи между различными частями своего разнородного государства. Для чего? Чтобы сразиться и победить своего главного противника – Рим. В очередной раз столкнулись скифы с самым страшным врагом из всех возможных, и теперь от действий двух царей и их армий зависел ход мировой истории. Победа зависела и от силы экономики каждой из стран. Изумительная слаженность и целеустремленность эллинского уклада жизни стала против малоподвижной палеодокс̀ии.

И тем, и другим – деньги выше политических амбиций

Да не будем на авось гадать о величайшем! (Гераклит)

На рубеже первой и второй четвертей ⅠⅠⅠ века до н. э. Херсонесское государство вступило в полосу глубоких кризисных перемен. Новые орды варваров двигались с востока. Сарматы теснили скифов с их исконных восточных земель, те, в свою очередь, пытались вернуть свои древние земли и устремлялись на греческие полисы и хоры*. Поселения и усадьбы ближней хоры Херсонеса запустели, в самом городе завершались масштабные перестройки. Во втором веке до н. э. наступил новый этап политических, военных, экономических потрясений.

– Кто возглавит ополчение хоры Херсонеса?

– С̀олус и Пер̀икл! – короткий ответ, был поддержан большинством голосов Собрания.

Это решение наилучшим образом подходило устремлениям навклеров, в том числе, и Линдроса:

– Перикл будет формировать военные отряды и выстраивать ополчение, а С̀олус будет отвечать за их обеспечение провизией и оружием. А на Солуса всегда можно надавить. С ним легко будет договориться, – говорил купцам знатный гражданин Херсонеса.

Итак, склады Л̀индроса в Херсонесе заполнились оружием, перевезенным Памф̀илосом из-за моря. Мечи и копья ждали своего часа, а навклер и купец – максимальных барышей от их сбыта.

Слуга Л̀индроса сообщил греческому купцу, что навклер ждет его. Остановившись перед домом, чтобы подождать свою дочь, очаровательно медлительную Лидию, которую купец часто брал с собой в поездки, Памфилось лишний раз взглянул на ажурный рисунок медной решетчатой двери, уже открытой рабом, чтобы пропустить гостя в уютный маленький дворик, вздохнул и вернулся к приятным мыслям с тревожным привкусом. Памф̀илос думал о золоте, которое получит от скифского царя за свой товар; но не помешает ли друг его планам? О чем они будут говорить? Купец стоял с широко открытыми глазами, но мало что видел; так он задумался; – «Что за срочность, зачем он вызвал меня?». Памфилос не увидел, куда подевалась Лидия, не заметил, что кроме него в доме есть и другой гость; не заметил, как Линдрос распорядился накрыть стол в саду для троих. Расторопный Абавх, ведающий съестными припасами и напитками хозяина, взялся сам разливать вино. Рабы наполнили жбан свежей водой, и купец умылся с дороги, затем протер лицо и руки розовым маслом.

– Как здоровье несравненной Кал̀исто? Хорошо ли перенесла дорогу прекрасная Лидия? – поинтересовался навклер, изо всех сил стараясь улыбаться как можно сердечнее.

– Калисто? А-а-а! Желает от всего сердца твоему дому процветания, а тебе здоровья. Да, она передала свежую рыбу к обеду. Вот… А дочь моя ненаглядная куда подевалась?

– Она в гинекее с хозяйкой, не волнуйся. Любуются новой скульптурой из двухслойного мрамора в саду. Ты уже видел Афину во влажной тунике, а твоя дочь – нет. Моя признательность Каллисто, вот, что значит иметь дело с понимающими людьми! Твоя жена не упустит возможности доставить мне удовольствие! Спасибо за свежую рыбу!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.