Яна Седова
Октябрический режим. Том 2

Государственная Дума III созыва. Сессия 1909-1910 гг.

Довыборы в Г. Думу

В сентябре прошли дополнительные выборы в Г. Думу.

Предвыборная кампания в Петербурге была отмечена закрытием (6.IX) собрания кадетов в Соляном городке. Рассказывая о визите русских депутатов в Лондон, Милюков заявил: «Теперь, после нашей поездки, нам принадлежит право громко сказать: в России больше нет самодержавия, нам принадлежит право сказать, что власть Русского Царя ограничена!». На этом участковый пристав попросил председателя остановить оратора, а после отказа предложил закрыть собрание. Кадеты покричали-покричали, да и разошлись. В фельетоне «Биржевки» вскоре появилось упоминание о «тех благословенных временах, когда П. Н. Милюкову еще не приходилось спорить с г.приставом о том, какой у нас режим».

В обеих столицах были избраны кандидаты кадетов – бывший министр Кутлер и Н. Н. Щепкин. Чем только не объясняли более умеренные круги эту победу! Указывали на мастерски проведенную в Петербурге избирательную кампанию, на жалкие 12 тыс. голосов, «да еще на ¾ еврейских, польских», полученные Кутлером из 87 тыс. возможных, на ничтожность кандидата московских октябристов Н. В. Щенкова в качестве заместителя Плевако, на бОльшую симпатию всякого избирателя к оппозиции. Однако поражение центра, приложившего немало усилий для победы – Гучков даже перебрался на некоторое время в Москву, чтобы лично руководить битвой, – было бесспорно.

Октябристу октябрист
Говорил, дрожа, как лист:
«Что же дальше? Пас иль вист?
Горизонт куда не чист!
Нас не то, что террорист
Иль иной социалист, –
Осмеет и гимназист…
Дело schwach и даже triste!»
Октябристу октябрист,
Хоть и был весьма речист,
Не сказал ни пас, ни вист,
Но издал протяжный свист…»,

– насмешливо писал Вл. Лихачев.

Бывший октябрист Львов 2 после московских выборов заявил, что теперь остается лишь два выхода – либо фракция сложит депутатские полномочия, либо Правительство вступит на путь либеральных реформ.

Пуришкевич ликовал. Причины своей радости он кратко изложил в следующей телеграмме, посланной им в редакцию «Биржевки»: «МОСКВА, 28-го сентября. Из октябристских щенков, как видно, крупной собаки не бывать: одолел революционный сброд Первопрестольной и выбрал Щепкина. Сердечно рад и полагаю, что чувства мои разделит вся правая Россия, ибо враг открытый менее опасен родине, чем октябрист, шаг за шагом рубящий корни тысячелетнего русского дуба и готовящий ему медленную гибель. Выборы в Москве и Петербурге показали, что октябристская партия – миф, и вся она – в Думе. Пуришкевич».

Неугомонный депутат послал Гучкову поздравительную телеграмму по случаю победы кандидата его противников, а затем и письмо с развернутым изложением тех же мыслей, которые были выражены в шутовской корреспонденции для «Биржевки». «У вас нет партии как таковой, у вас нет духа, объединяющего партии, вы – мираж, вы – марево, вы живы только одним П. А. Столыпиным, и всякий раз, как его властная рука не может вам дать направления (а он, как премьер, естественно, не может вести за вас агитационной борьбы), вы непременно садитесь в лужу».

Довыборы прошли и в Одессе, вместо покойного Пергамента. Октябристы и тут проиграли, прошел А. Е. Бродский. Вскоре Сенат отказалися распубликовать его избрание, и он сложил полномочия.

От Курской губ. в Думу был избран А. П. Вишневский, по убеждениям «немного правее Маркова 2-го».

Съезд октябристов

Осенью в Москве прошло два политических съезда подряд – монархистов и октябристов. Оба собрания направили Государю по телеграмме, однако правым Августейший адресат ответил непосредственно, на имя митрополита Владимира, а «октябрям» лишь передал благодарность через председателя Совета министров.

Съезд октябристов (4-8.X) был особенно любопытен: поддержат ли провинциальные члены партии действия своей думской фракции в минувшую сессию, особенно в вероисповедных вопросах? Многие надеялись увидеть «нечто вроде суда октябристов над своим начальством».

Однако съехавшиеся делегаты беспокоились о другом – об отрыве фракции от страны (П. С. Чистяков, Г. В. Логвинович) и об отступлении от Манифеста 17 октября. Думских октябристов призывали добиться издания закона о неприкосновенности личности, отмены чрезвычайных и усиленных охран.

В первый же вечер на торжественном обеде многим «испортила аппетит» речь В. К. Севастьянова из Ростова-на-Дону: «Нужно спросить, куда спряталась в третьей Думе физиономия «Союза 17 октября»? Она утрачена. Лицо потеряно. … Вот в том-то и наше несчастье, что о принципах мы не думаем, о них мы забыли…».

Перед самым завершением съезда Б. А. Рулев из Коломны произнес яркую речь о «темных силах», препятствующих проведению в жизнь Манифеста 17 октября. Оратор призвал фракцию при необходимости обратиться за помощью непосредственно к Монарху так:

«Великий Государь. Темные силы, как некогда бюрократия, стали средостением между Тобой и народом.

Народные представители не в состоянии осуществить дарованной Тобой свободы. Помоги же нам, Великий Государь, ибо мы бессильны…».

Речь Рулева имела невероятный успех. «Съезд подымается с мест, старики плачут, раздается гром аплодисментов. Крики. Несмолкаемые рукоплескания оглашают зал. Оратор, окруженный толпой делегатов, стоит, сам ошеломленный своими словами. Волнение продолжается около 10 минут».

Председательствовавший Гучков ловко вышел из затруднительного положения, провозгласив «Ура Государю Императору», на что слушателям пришлось откликнуться. Этим ярким аккордом завершилось последнее заседание.

Таким образом, съезд не потянул фракцию вправо и даже, наоборот, уполномочил ее на еще более радикальный поворот влево. По справедливому замечанию Рулева, партия полевела. Но фракция-то осталась на месте, поэтому ей пришлось пережить в дни съезда немало неприятных минут.

Думские октябристы защищались как могли. «Мы явились сюда не для экзамена или оправданий, – заявил Шубинский. – Государственные люди не оправдываются. Мы ищем лишь вашей моральной поддержки…».

Попытка одного из делегатов проф. Н. А. Шапошникова указать на необходимость подчинения лидеру вышла неудачной: «Нас называют «гучковскими молодцами». Я согласен, что это действительно так, потому что необходима дисциплина…». Это признание было встречено остальными участниками съезда с негодованием: «Пусть говорит сам за себя, но пусть нас не впутывает господин «гучковский молодец»!..» (Хвощинский), «Я – крестьянин. Но разве соглашусь я носить такое название, разве служу я кому-нибудь, кроме родины и Царя…» (Челышев). Сам Гучков лишь «поморщился».

Поправение или полевение Правительства?
Интервью Столыпина Гарвею

23.IX Председатель Совета министров дал интервью сотруднику саратовской газеты Н. Гарвею. Столыпин назвал споры о природе нынешнего государственного строя «бесплодными»: «Как будто дело в словах, как будто трудно понять, что манифестом 17 октября с высоты престола предуказано развитие чисто русского, отвечающего и народному духу, и историческим преданиям государственного устройства? Государю угодно было призвать народных представителей себе в сотрудники. Можно ли после того говорить, что народное представительство что-либо "урвало" от царской власти».

Как-никак, Столыпин ушел от ответа на им же поставленный вопрос. «Хорош глава Правительства, который не знает, при каком государственном строе он управляет», – негодовал Аджемов.

В своей беседе Столыпин сделал упор на хозяйственные реформы, в первую очередь – земельную, заключив своими знаменитыми словами: «Дайте государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России!». А где же политические свободы? «Сперва гражданин, а потом гражданственность», – заявил Столыпин. В сущности, это повторение доводов, изложенных им с думской кафедры осенью 1907 г. («деньги – это чеканенная свобода», «создание на низах крепких людей земли» и т. д.). Однако либералы скорбели о правении Правительства, а Гучков успокаивал, что интервью было продиктовано «внешними условиями».

Отказ в распубликовании Наказа

Наказ Г. Думы был окончательно ею утвержден в последнем заседании второй сессии – 2.VI.1909, а затем внесен в Правительствующий сенат для распубликования. Однако Сенат отказал в распубликовании, найдя в тексте документа целый ряд противозаконных положений:

контроль над выборным производством (обязанность министра внутренних дел и Сената);

распространение дисциплинарной власти Председателя на всех ораторов, включая представителей Правительства, не подведомственных Г. Думе,

включение вопроса о частных железных дорогах в сферу ведения финансовой комиссии и др.

Ввиду решения Сената комиссия Г. Думы по Наказу частично изменила его текст, но по некоторым статьям сохранила прежнюю редакцию.

С тех пор правые получили повод не исполнять Наказ, ссылаясь на его незаконнность.

Правительство забирает назад либеральные законопроекты

Перед самым началом сессии Министерство внутренних дел забрало обратно из Г. Думы, на основании ст. 47 ее Учреждения, два либеральных законопроекта – о смешанных браках и об отношении к отдельным исповеданиям.

Это решение, на котором настаивал еще прежний обер-прокурор, прозвучало, как удар колокола, и словно подвело черту под майской «вероисповедной полосой». Гучков заявил совету старейшин (13.X), что его фракция внесет в Думу взятые Министерством законопроекты от своего имени.

Однако «Земщина» напечатала статью, доказывающую, что радоваться рано, поскольку министерство на стороне веротерпимости. Действительно, Столыпин вскоре успокоил либералов в лице Каменского: «Пора было бы привыкнуть, что законопроекты берутся правительством на Западе из парламента иногда по пяти раз для переделки, и это ровно ничего не значит», и обещал вскоре внести проекты заново. Тихомиров отметил в дневнике, что Столыпин «свои вероисповедные глупости продолжает поддерживать».

Вскоре законопроект о смешанных браках был направлен для исправления в Синод. Частным образом министерство сообщило депутатам, что будет отстаивать основные начала прежней редакции и добиваться от Синода уступок. Дело не было безнадежно: новый обер-прокурор Лукьянов добился обновления состава Синода. Консерваторы – митрополит Московский Владимир, митрополит Киевский Флавиан, архиепископ Волынский Антоний, епископ Холмский Евлогий и др. – не были приглашены. На смену им пришли архиереи более либеральных взглядов. Однако Столыпин не преуспел, а при его преемнике были взяты из Г. Думы и другие законопроекты, так и не попавшие на ее повестку за шесть лет.

Обратные симптомы

Да, либеральным кругам было от чего закручиниться! Беседа с Гарвеем, случай с Наказом, взятие назад вероисповедных законопроектов – все это было воспринято как предупреждение Правительства октябристам.

Однако скорбели и правые, почувствовавшие на своей шкуре неприязнь кабинета при подготовке полтавских торжеств и в дни кювенепского судилища. «…к сожалению, – писал «Свет», – в наших правящих сферах еще жив ветхий бюрократический Адам. Независимая патриотическая мысль и энергия их пугает. Правых они опасаются так же, как и левых».

Несколькими многозначительными шагами Правительство доказало, что не отступает от своего прежнего либерального пути. В Москве чрезвычайная охрана была заменена усиленной, то есть смягчена. Особым циркуляром Министерство внутренних дел призвало осторожнее передавать дела в военные суды ввиду наступившего успокоения. В августе был упразднен Совет государственной обороны, на который в свое время нападал Гучков. Летом в «России» появилась многозначительная статья Сыромятникова о национальном вопросе: лица нерусского происхождения должны чувствовать себя полноправными гражданами. Статья осуждала презрение к инородцам, свойственное правым партиям.

Беседа с Гарвеем показала, что Столыпин летом 1909 г. – это тот же Столыпин, что и в ноябре 1907 г. Смутившие либералов действия – это лишь уступки консервативным и церковным кругам, симптомы борьбы, которую приходилось вести кабинету. «Правительство остается самим собой. Оно не поправело и не полевело, – говорил Столыпин гр. Уварову 17.X. – … Изменились взгляды не правительства, а взгляды тех, которые говорят о поправении правительства».

Прогрессивные круги имели собственное толкование тактики Председателя Совета Министров. «…правительство П. А. Столыпина пытается дать русскому орлу двойной вид: одно лицо обращено к западным державам и носит квазиконституционное обличье (без которого нельзя заключить иностранного займа), а другое глядит на Восток, заводит татарский режим и сочувствует ярому антисемитизму и «черной сотне».».

Отъезд из Ливадии и переезд из Зимнего дворца

Осенью правые заговорили, что Столыпин в опале. Во-первых, потому что он подозрительно быстро покинул Ливадию после доклада Государю. Во-вторых, ввиду переезда из Зимнего дворца.

Как известно, после взрыва на Аптекарском острове премьер жил во дворце ради удобства организации охраны, а летом переезжал на Елагин остров. И вот теперь впервые со дня назначения Столыпину предстояло занять роскошную квартиру в доме министерства внутренних дел на Фонтанке. Переезд состоялся 1.XI.

Октябристы утверждали, что наступило успокоение и нет нужды в особых мерах безопасности; Зимний же дворец понадобился для Двора. Тем же успокоением объясняет переезд отца и дочь Столыпина. Киреев же писал, что перемена вызвана попреками в том, что министр «хочет играть роль вице-царя и живет посему в Зимнем дворце».

Как бы то ни было, пребывание министра и его семьи во дворце – мера временная, вынужденная. Сидя взаперти, дети отчаянно шалили, не щадя никого: то построят пирамиду из вещей свиты эмира Бухарского, то забросают бумажными стрелами старую фрейлину, то запрут в театре пожилого священника, заблудившегося в дворцовых лабиринтах. Усиление контроля над этой веселой компанией исправило положение, но все-таки ей было совсем не место во дворце, имевшем важнейшее государственное и историческое значение. Рано или поздно переезд был неминуем.

Первое заседание. Вопрос о повестке

10.X открылась третья сессия Г. Думы III созыва. У главного подъезда Таврического дворца был установлен синематограф, снявший входящих депутатов.

Перед началом заседания в Екатерининском зале настоятель дворцовой церкви совершил панихиду по скончавшимся членам Г. Думы третьего созыва и молебен. Присутствовал весь Совет Министров во главе со Столыпиным. После богослужения был трижды исполнен Народный гимн, покрытый криками «ура!». В это время министры как раз спешно покидали Думу, чтобы поспеть на молебен в Г. Совет, и Лукьянов шутил об этом совпадении: «с первыми звуками народного гимна правительство демонстративно удалилось».

Октябристы начали сессию с того, что предложили поставить на повестку в первую очередь законопроект о землеустройстве, хотя ранее Совещание предполагало начать с проекта об условном осуждении, а затем – о землеустройстве. Милюков пожурил руководящую фракцию за то, что она правеет вслед за Министерством. Октябристы (Люц, Гучков) возразили: важные политические вопросы – неприкосновенность личности, исключительные положения, гражданская ответственность должностных лиц – они тоже хотят поставить на повестку. Однако в заявлении центра эти политические вопросы отодвигались на третье место после законопроектов о землеустройстве и о местном суде, которые грозили отнять львиную долю сессии. Разумеется, предложение октябристов было принято и условное осуждение пока не попало на повестку.

Тектонические сдвиги в III Думе

Октябристы левеют

Вернувшись с московского съезда, кн. Голицын заявил, что в нынешнюю сессию тактика октябристов будет левее и, возможно, они пойдут вместе с кадетами. На вопрос журналиста об опасности испортить таким образом отношения со Столыпиным депутат ответил: «Наши отношения с премьером уже достаточно испортились и так».

Вскоре подобное заявление сделал и Гучков: «Третья сессия Думы может ознаменоваться тем, что, несмотря на все личные симпатии к П. А. Столыпину, руководящий центр во многих вопросах должен будет перейти в оппозицию к правительству».

Однако через несколько дней Гучков и Каменский поодиночке были приняты Столыпиным и успокоились, решив не создавать конфликт с Правительством. По слухам, премьер сказал, что не настолько самолюбив, чтобы в каждом разногласии с Г. Думой видеть выражение недоверия к себе, а Правительство может отстоять свои взгляды в следующих инстанциях.

Фракция правых октябристов

В центре было и другое течение, противоречившее настроениям московского съезда: Гучков и его «молодцы» – это не настоящие октябристы, а подлинные октябристы должны объединиться в новую фракцию. Группка эта образовалась всего из 12 членов, бывших умеренно-правых и октябристов (Гололобов, от. Лебедев и др.). Сюда вошли и священники, покинувшие фракцию «Союза 17 октября» после «вероисповедной полосы».

12 лиц – ничтожная сила для III Думы! Вскоре Гололобов назвал еще меньшую цифру – 10 человек, утешаясь тем, что в действительности его единомышленников среди октябристов не 10, а 110, и они скоро примкнут к новой фракции.

Русская национальная фракция

Если октябристы перейдут в оппозицию, то освобождается место правительственной фракции. Ввиду такой перспективы умеренно-правые и националисты наконец сговорились и объединились в одну группу. Новая фракция получила название русской национальной.

«Была богатая невеста из славного богатого рода и был захудалый обнищавщий жених с хорошими министерскими связями и недурным положением в свете, – острил

Вязигин. –

Они повенчались, но брак их может быть бесплоден.

Однако все ждут, что явится хороший друг дома и исправит недочеты такого брака».

Новую фракцию возглавил П. Н. Балашов, бесцветная личность, сильная только своими богатством и связями, – его отец Н. П. Балашов был членом Г. Совета. «Биржевка» потом отметила, что «таланты» лидера националистов «так явно не отвечают роли, им на себя взятой». Руководящая роль во фракции принадлежала Крупенскому.

Число членов национальной фракции составило внушительную цифру 93. Это, конечно, меньше, чем 130 голосов у октябристов, но в союзе с правыми (51 лицо ) можно было обойти центр. А в союзе с октябристами можно было провести что угодно. «Созвездие – Столыпин, Гучков, Балашов – было поясом Ориона. Все, что предлагалось Столыпиным, если с ним были согласны Гучков и Балашов, имело большинство и проходило через Думу».

Главный упрек против националистов заключался в том, что они прислуживаются Правительству и его руководителю. «…вы просто бессловесно, слепо, преданы тому лицу, которое имеет власть». Говорили, что фракция помогает Столыпину даже вопреки собственному мнению, «голосует не всегда так, как она думает, а голосует так, как то нужно правительству»,

Националисты отвечали: «Идти по одной дороге с русским правительством не значит ни быть на поводу у правительства, ни вести на поводу это последнее. Вместе с тем идти по одной дороге с русским правительством более к лицу русским людям, чем якшаться с наймитами инородческих верховодов». «Гг., мы идем не за Правительством, мы идем с Правительством, потому что Правительство и мы идем за единым знаменем, общим нам и им, это знамя – русское национальное знамя, и пока Правительство идет за этим знаменем, мы будем с Правительством».

Кроме того, Балашов однажды заметил, что его фракция поддерживает думскую, а не министерскую редакцию ряда законопроектов, например, вероисповедных.

Законопроект о землеустройстве

Предыстория

Как мы помним, Шингарев критиковал Указ 9 ноября в том числе за то, что он-де плодит чересполосицу, поскольку не требует обязательного сведения укрепленных участков к одному цельному отрубу. Тогда депутату отвечали ссылкой на уже внесенный в Думу особый законопроект о землеустройстве. В начале третьей сессии Г. Думы III созыва наконец-то дошел черед и до этого особого законопроекта.

Открытые по Высочайшему Указу 4 марта 1906 г. землеустроительные комиссии были завалены ходатайствами крестьян о разверстании их надельных земель. В 1907 г. было около 200 000 таких ходатайств, в 1908 г. – 400 000, с января по июнь 1909 г. – 400 000. Главноуправляющий землеустройством и земледелием Кривошеин подчеркивал: «Не подумайте, что все это отдельные, бегущие из общины домохозяева, побогаче и половчее. Нет, свыше 75 % поступивших до 1 января этого года ходатайств – это целые общины, ищущие сплошного разверстания или выдела отдельных селений и выселков, выразившие свое решение приговорами, составленными большинством 2/3 голосов.

Однако по 1 января 1909 г. было удовлетворено всего 76 000 ходатайств. Чтобы дать землеустроительным комиссиям законодательную базу для разверстания отдельных домохозяев, потребовался этот законопроект.

Приведенное число ходатайств и его рост, говорил Кривошеин, – лучшее доказательство потребности в широком развитии землеустройства. «И, не будучи сторонником чрезмерного оптимизма в этом трудном сложном и весьма медленном деле, я все же бодро смотрю на будущее нового закона: ему обеспечено сочувствие сельской России».

Законопроект. Связь с законом 9 ноября

Законопроект устанавливал порядок выдела земель отдельным селениям из многоселенных общин, раздела земель больших общин на меньшие, разверстания угодий между членами общин на отруба, раздела угодий, находящихся в общем пользовании крестьян и частных собственников и т. д. Облегчалось устранение чересполосицы как внутри общин, так и во владениях тех крестьян, которые выделились из своих общин. Местные землеустроительные учреждения получали широкие права в разрешении возникающих споров. Половцову законопроект казался «прекрасным», Савичу – «лучшим в мире».

Кривошеин отмечал, что законопроект «не есть какое-либо выступление против общины». Закон 9 ноября уже облегчил отдельным членам общины выход из нее. «Дальнейшая судьба общины решится самой жизнью, и новый законопроект, напротив, не одним только отдельным хозяевам, но и каждой общине, страдающей от чресполосицы, дает в равной мере возможность улучшения своего хозяйства». Половцов назвал законопроект «второй ступенью к крестьянской свободе» – первой был закон 9 ноября.

Кутлер возражал, что связь с законом 9 ноября другая. Закон 9 ноября узаконяет чересполосицу, создавая такое положение, при котором община с ней не может бороться, а закон о землеустройстве призван уничтожить чересполосицу. «Таким образом, закон 9 ноября сваливает все в беспорядочную кучу, а закон о землеустройстве должен эту кучу разобрать».

Хутора – за и против

Вновь, как и при обсуждении закона 9 ноября, возник спор о преимуществах и недостатках хуторской формы ведения хозяйства.

Среди преимуществ назывались свобода хозяина, производительный труд семьи, разработка всей земли (в то время как при чересполосице некоторая доля земли простаивает межами), надзор за полем, уменьшение пожаров (в то время как в деревне дома легко загораются друг от друга), почти полное уничтожение пьянства, уменьшение потрав, захватов, порубок.

Крестьянин Дворянинов, приветствуя законопроект, говорил: «при той распущенности, которая теперь царит в деревнях, жить становится прямо невозможно – потравы, порубки, всевозможные безобразия прямо-таки заставляют бежать из деревни. Ко мне во время летних каникул масса крестьян приходила с жалобами, что их потравы чисто разорили. Это такое неискоренимое зло, что с ним бороться невозможно. Когда делаются потравы, лучше в волостной суд и не ходи: никаких взысканий по решению суда не делается. Нынче в одной деревне потравы, завтра – в другой, друг другу прощают и каждый год травят. Затем масса порубок, с которыми также никакой справы нет. При выделе же это все может устраниться, всякий свой участок оберегал бы от потрав и порубок, а при чресполосном владении невозможно каждому оберегать свою собственность».

Гр. Капнист, докладчик земельной комиссии, упомянул, что в России, благодаря малой культуре земель, благодаря тому, что в земли не вкладывались значительные капиталы, – очень легко провести разверстание.

Препятствовали выселению на хутора отсутствие воды и затраты на перенос построек. Среди недостатков этой формы ведения хозяйства назывались необходимость стойлового содержания скота (в то время как в деревне скот пасется в общем стаде), неудобство для хуторян ездить в церковь и школу и невозможность устроить хутор на малом количестве земли.

Любопытен обмен мнениями по поводу содержания коров в стойлах. Кадет-агроном Березовский 1 говорил, что для стойлового содержания скота необходимо культивирование многолетних трав, невозможное в нашем климате. Березовский, по крайней мере, был агроном, а что в сельском хозяйстве смыслил присяжный поверенный Родичев? Однако и этот почтенный оратор, который при обсуждении закона 9 ноября говорил об иголке, сломавшейся на хуторе у хозяйки, теперь коснулся и коров. Родичев, едва ли трезвый, в речи, несколько раз прерывавшейся взрывами смеха на правых скамьях, сформулировал следующие тезисы:

«Успокойтесь, гг., маломолочную корову, каждую весну выгоняемую на улицу, потому что дома есть нечего, шатающуюся на ногах, такую корову хозяин не может кормить летом на стойле, ибо нечем. Вы прежде всего позаботьтесь о том, чтобы скотина в России сделалась другой (смех справа; звонок Председательствующего), чтобы травосеяние развилось и сделалось привычным. … Ведь еще очень недавно русского сельского хозяина перестали сечь; теперь секут на основании положения об усиленной охране и недоимки с него взыскивают при помощи нагаек. Не беспокойтесь, тот скотовод, который водит свою скотину за 18 вер. в город по требованию взыскателя повинностей и осенью оставляет ее два дня без корма, тот на стойле держать скота не может и он будет глуп, если будет держать свою скотину на стойле летом. Прежде всего, гг., озаботьтесь о введении правового порядка (смех и голоса справа: четыреххвостка), и до тех пор, пока его не будет, помните, что в воде сухого места не бывает, и бесправная Россия богата не будет. (Смех справа)».

Октябристы возражали, что при общинном землевладении как раз корма-то и не хватает. Шидловский признавал, что у нас корову «весной вытаскивают на руках в поле», так она слаба из-за нехватки корма в стойле. Однако «если вы будете ждать, чтобы эта корова, вытащенная в поле, без корма встала на ноги, то дождетесь этого не скоро; ее предварительно нужно накормить, а на крестьянском наделе корма достать нельзя при настоящем способе его обработки, и пока вы начинаете в этом вопросе не с корма, а с коровы, корова ходить не будет».

Стемпковский говорил, что при общинном землевладении пар вытоптан, «на нем кроме пыли и скотина найти ничего не может», потому «разве это не стойловое содержание скота? Скот может найти корм только у себя в стойле, а в поле уже найти ровно нечего».

Что касается неудобства поездок в церковь и школу, то докладчик гр. Капнист сослался на опыт своей родной Полтавской губ., в которой наряду с общинным существует хуторское хозяйство: «я уверяю вас, что с несравненно большим уважением к церкви и школе относятся именно хуторяне; и в то время, когда хуторяне приезжают в церковь, деревенская молодежь очень часто проводит время совершенно за другими занятиями».

Нормальным районом, который должна была обслуживать одна школа согласно законопроекту о введении всеобщего начального обучения, внесённого в Г. Думу 20 февраля 1907 г., признавалась местность с трехверстным радиусом. По подсчетам докладчика, в этом районе расположится около 200 хуторских хозяйств, которые будут вполне обслуживать один комплект школы. К тому же благосостояние крестьян повысится, и они «очень возможно» сами будут строить школы.

Как законопроект влиял на малоземельных? В России 23 % хозяйств имели менее 5 дес. и еще 27 % – от 5 до 8 дес. По подсчетам известного землеустроителя Кофода, для хутора требовалось не менее 8 дес. земли. В докладе земельной комиссии предполагалось, что достаточно и 5 дес., а при 5-8 дес. хутор «может быть образован при благоприятных условиях». Значит, либо четверть, либо даже половина домохозяев на хутора перейти не могла.

Сторонники законопроекта отмечали, что этой категории крестьян законопроект поможет перейти на отруба. Рыночная стоимость отруба выше, чем того же количества земли в виде отдельных полос, поэтому защитники землеустройства говорили, что оно поможет малоземельным выгоднее продать свою землю.

Эта мысль вызвала негодование кадетов Березовского 1 и Кутлера: те самые 50 % домохозяев, говорили они, благодаря законопроекту обратятся в пролетариев. В доказательство Кутлер привел исследование Кофода, из которого видно, что обыкновенно малоземельные вовсе исчезают из подвергнутых землеустройству селений, очевидно из-за продажи своих наделов. Кадетам вторил крестьянин Данилюк.

Однако защитники законопроекта говорили, что этот процесс неизбежен и уже идет вне зависимости от землеустройства. В западных же губерниях против разверстания выступали не бедные, а богатые, которым выгодно было пользоваться общественными пастбищами в большей мере, чем им полагалось.

Отметим, что сторонники законопроекта не были чрезмерными оптимистами. Докладчик гр. Капнист, перечисляя препятствия к выселению на хутора, признавал, что эта форма хозяйства возможна не везде. Шидловский, защищая законопроект, говорил: «Я совершенно не принадлежу к хутороманам. Я думаю, что если кто-либо у нас считает, что Россия обратится в большой сад и что на каждых 100 саж. будет стоять маленькая усадьба, то такое предположение ошибочно». В данное время, по мнению оратора, достаточно расселиться по всем пригодным для этого местам, не обязательно хуторами: «Я считаю, что там могут быть маленькие поселки, могут быть отдельные усадьбы, могут быть выселки в несколько дворов, но, по крайней мере, тогда было бы ясно, что у каждого хозяина есть сознание пользы приближения к своему участку».

Доводы противников законопроекта

Кадеты в духе своей аграрной программы настаивали на том, что крестьянам нужно не землеустройство, а земля. О невозможности дополнительного наделения землей крестьян мы уже говорили, так что стоит лишь отметить, что Шидловский назвал такое наделение «пережитком крепостничества», поскольку при этом крестьяне обратились бы к государству так, как при всякой нужде крепостные обращались к владельцу, расплачиваясь за помощь своей свободой.

Кадеты, разумеется, в своих лучших традициях высказались о необходимости правового порядка даже по поводу такого простого законопроекта. Мы уже слышали слова Родичева о том, что без правового порядка стойловое содержание скота невозможно. В той же речи оратор утверждал, что землеустроительные комиссии будут распоряжаться имуществом крестьян, решать споры о праве собственности, которые «во всяком государстве, заслуживающем этого названия», подлежат компетенции только суда. Если же имущественным правом крестьян распоряжаются назначенные администрацией комиссии, то налицо «остаток рабства», «ужасный признак наследственного рабского правосознания».

Родичев особо коснулся той статьи Положения о землеустройстве, где говорилось, что правила Положения применяются на основаниях, одинаковых с надельными землями, к землям, принадлежащим «крестьянам или лицам других сословий, по быту своему не отличающимся от крестьян». Как доказать, спрашивал оратор, что некоторое лицо по быту не отличается от крестьян? «Руки не моет, или что пьянствует по праздникам? Это что ли? Какие признаки?». Во-первых, такая статья привела бы к административному произволу при выяснении, кто отличается от крестьян, а кто нет. Во-вторых, применение Положения только к крестьянам оратор считал «основной ошибкой всего законопроекта» и призывал распространить действие закона на все сословия.

Стенограмма отмечает, что после этой речи слышались «иронические возгласы справа». Следующим выступил докладчик гр. Капнист и пояснил: законопроект касается лиц всех сословий, а споры о праве собственности не входят в компетенцию землеустроительных комиссий, которые решают лишь «споры, вытекающие из землеустройства, и затем споры об отграничении». Левые засмеялись над таким толкованием, Кутлер заметил, что вопрос о границах между владениями-де как раз и является вопросом о праве собственности: «если границу повести сюда или повести туда, то право собственности одного лица пострадает, а другого выиграет». Шидловский так не думал: землеустроительные комиссии определяют не объем имущественных прав, а лишь их границу. Что касается объекта Положения, то он определяется не по сословному признаку, а по экономическому: речь не о крестьянах, а о мелких землевладельцах всех сословий.

Итак, напрасно Родичев пугал слушателей «остатком рабства» и «преданиями крепостного права». Возвращаясь к его первому тезису, о том, что скотина сыта не будет без правового порядка, вспомним, что подобная дискуссия была и при обсуждении закона 9 ноября. Ответная аргументация октябристов не изменилась.

Стемпковский, например, выражал удивление, как можно говорить о правах личности, если не обеспечена «самая необходимая свобода в сельскохозяйственной стране – свобода распоряжаться своим полем, свобода пахать тогда, когда я нахожу это нужным». Эту свободу ограничивает не что иное, как община, где применение любого сельскохозяйственного приема возможно лишь постановлением схода. «А что значит убедить половину схода в тех селах, которые представляют из себя 1 000 душ и более? Вот мы еще слышим защиту общины, но я слышу ее только с той стороны, где эти общины не представляют собой уродливых явлений, где эти общины представляют несколько десятков дворов; там люди еще могут о чем-нибудь сговориться, но о чем могут сговориться люди, как могут усовершенствовать свое хозяйство, если они собираются в количестве тысячи – полутора тысяч под открытым небом, и если кроме шума никто ничего не слышит. Вот при таких-то условиях хозяйничают так, как это было может быть 100 лет тому назад; пашут в Петров день и не раньше, а если до Петрова дня не было дождя, то земля остается совсем не вспаханной, между тем, как одна только своевременная вспашка, только этот один прием может совершенно свободно удвоить урожай».

Оратор привел и такой пример: в общинах делят землю именно в то время, когда нужно пахать пар под озимые, из-за чего «мы каждую почти осень видим, гг., голые поля».

С других позиций, нежели кадеты, критиковал законопроект гр. Уваров. По его мнению, закон не учитывает особенностей разных местностей. Силами «петербургской канцелярии» невозможно создать землеустроительный закон, годный для всей России. Поэтому Дума должна «наметить только общие черты», а доработка законопроекта будет производиться на местах, в земских учреждениях. Как тут не вспомнить нелепую идею местных аграрных комитетов, о которых мечтала Г. Дума I созыва! К счастью, ныне за эту мысль никто не ухватился, и лишь Шидловский заметил, что задача-то одна – избавиться от чресполосицы.

Забавно прозвучал довод Кутлера, что землеустройство даст плоды нескоро, «тогда, когда нас с вами и, может быть, наших детей уже не будет на свете». Если бы даже это было верно, то законодателю такая недальновидность все равно была бы не к лицу. «Для внуков будем работать, для России, а не для нас, а Россия вечна», – прокомментировал гр. Бобринский 2 эти слова Кутлера.

Поощрение или принуждение

Докладчик и представитель Правительства подчеркивали, что законопроект не предусматривает какого-либо принуждения к переходу на хутора. Неожиданным оппонентом выступил Балаклеев, сказав то, что Г. Дума привыкла слышать от кадетов: по сведениям с мест, ходатайства общин о землеустройстве наталкиваются на встречное условие перейти на хутора.

Составной участок – в надельном или в частном владении (ст. 3)?

Положение о землеустройстве в правительственной редакции касалось только надельных земель и тех, которые подобны им по характеру своего приобретения – куплены через Крестьянский Банк или на общественные деньги. Комиссия подчинила положению о землеустройстве все земли, принадлежащие крестьянам «или лицам других сословий, по быту своему не отличающимся от крестьян», независимо от способа приобретения этих земель (ст. 2).

Возникал вопрос: как быть с составным отрубом, полученным при разверстании из надельных и вненадельных земель? Должен он считаться надельной землей или частной? Во всяком случае, неудобно было его оставлять составным, поскольку разноправность угрожала его целостности: например, его нельзя было бы передать целиком по наследству.

В правительственной редакции весь составной участок приобретал характер надельных земель (ст. 3¹), а в редакции комиссии – частных.

Надельные земли подлежали ряду ограничений, поэтому вариант комиссии был удобнее. Несправедливо, чтобы частные земли, купленные крестьянами за свои средства, после разверстания попали под ограничения надельных земель, теряя свою рыночную стоимость. «Крестьяне купили свою землю не для того, чтобы кто-либо другой ею распоряжался и перевод этих земель в надельные земли будет безусловно вторжением в гражданские права крестьян», – говорил гр. Капнист.

Правительственную редакцию отстаивали не только правые, но и кадеты. Шингарев отметил «осторожность» Правительства, сказав, что если, мол, «даже современное Правительство» в данном случае проявило осторожность, значит, вопрос совсем серьезный.

Сторонники сохранения за составным отрубом характера надельных земель отмечали, что перевести надельную землю в разряд частновладельческой мы всегда успеем, а между тем сейчас этот переход таит в себе опасность обезземеления крестьян. Марков 2, конечно, заявил, что крестьянская надельная земля, став частной, «попадет в руки жидов».

«Вся эта земля уйдет от крестьян чрез земельные банки или непосредственно в руки жидов, и это я считаю необходимым здесь громко сказать, – говорил он. – Я заявляю, что всякий из членов Г. Думы, который примет эту ст. 3 гл. I, … который будет голосовать за принятие этой статьи, будет голосовать за то, чтобы русская крестьянская земля перешла в руки жидов, и пусть это все знают: народ заклеймит такой поступок на всю жизнь их и детей их, и им скажет: вы продали русский народ жидам, помните – это вы продали русскую землю. (Рукоплескания справа)».

Националист Цитович попытался успокоить правых указанием на то, что евреи не имеют права приобретать землю в Российской Империи. Впрочем, не исключена была скупка земель через подставных лиц.

Крестьянин Кузовков обвинил кадетов в том, что они, всегда «сильные сторонники за свободы», в данном вопросе, наоборот, требуют сохранить ограничения для крестьянских земель.

Шингарев возмутился: «депутат Кузовков, вероятно, чрезвычайно мало знает ту самую свободу, которая именуется свободой помирать с голода. (Рукоплескания слева). Вот когда крестьян в массе выгонят с их надельных земель, которые превратятся в земли частного владения, когда у них за долги опишут их последние, кровные земельные участки, когда они выйдут на улицу без работы, без дома и без земли (рукоплескания справа и слева), когда масса крестьянских семейств, обратившихся в нищих и безработных, будет у вас просить хлеба и работы, только тогда депутат Кузовков поймет, что такое свобода, про которую он говорит. Гг., неимущим, малообеспеченным мелким землевладельцам предоставлять свободу владения, окончательного отчуждения их участков это значит – вести их по пути к свободе голодания. (Рукоплескания)».

Многие ораторы отмечали в данном вопросе противоречие между действиями прошлой сессии и нынешней. Согласно законопроекту по Указу 9 ноября, для укрепленных в собственность участков сохранялись все ограничения, установленные для надельных земель. Это мудрое установление играло роль предохранительного клапана для земельной реформы, опасные для крестьян последствия новой земельной политики сходили на нет. И вот теперь комиссия предлагала Г. Думе снять этот клапан.

Как и в прениях по закону 9 ноября, с одной стороны слышались идеи «ставки на сильных», веры в крестьянство, а с другой – «государственного социализма», причем Балаклеев говорил, что «это не государственный социализм, это христианская государственность, это христианские задачи русского государства»; по словам оратора, в христианском государстве каждому гражданину должен быть обеспечен неотчуждаемый минимум средств, в данном случае – земли.

Сторонники редакции комиссии справедливо замечали: тот крестьянин, который нашел средства прикупить землю, – это хороший хозяин и свой отруб он не промотает.

В третьем чтении Шидловский предложил вообще отказаться от унификации земель. Законопроект хорош уже тем, что физически объединит разноправные участки, создав «громадное хозяйственное удобство». Ст. 3 следует исключить из законопроекта, а вопрос об унификации – отложить до возвращения Правительством в Думу законопроекта о крестьянском землевладении.

Разумеется, звучал обычный аккомпанемент левых ослов. Петров 3 в короткой и бездарной речи заявил, что «крестьяне должны сами о себе позаботиться» путем организации «в известную силу», «потому что только силой можно вырвать право, как у нашего Правительства, так и у тех правящих классов, которые являются здесь в Г. Думе», и кончил речь предсказанием, что скоро так и случится.

Поправки и голосование

Во втором чтении

Кутлер от кадетов и Балаклеев от правых внесли к ст. 3 одинаковые по смыслу поправки: заменить «частные» на «надельные», т. е. восстановить правительственную редакцию статьи.

Октябристы голосовали за редакцию комиссии, однако Стемпковский заявил, что он за правительственную редакцию.

Поправки Кутлера и Балаклеева голосовались раздельно, поскольку они были внесены от разных фракций. Голосование оказалось любопытным и на редкость показательным. Поправка Кутлера была отклонена большинством 133 против 131. Баллотировка производилась выходом в двери, что было длительной процедурой.

Следующей голосовалась поправка Балаклеева. По словам корреспондента «Земщины», перед баллотировкой к кафедре подошли Родзянко и гр. Капнист и стали убеждать Председательствующего кн. Волконского голосовать против поправок. Правые шумно протестовали. Кн. Волконский не стал участвовать в голосовании. По результатам баллотировки выходом в двери поправка Балаклеева была принята большинством 129 против 128.

«Земщина» объяснила это оригинальное противоречие двух голосований по одному и тому же, по сути, вопросу тем, что «наступил обеденный час, и несколько октябристов пожелали кушать и ушли». Как бы то ни было, голосование этих поправок выглядит полным абсурдом: важнейший государственный вопрос решается сначала в одном смысле большинством двух голосов, затем сразу же в противоположном смысле большинством одного голоса!

Трудовик Кропотов внес поправку о предоставлении самому крестьянину, получающему составной участок, решить, частной будет земля или надельной. Поправку поддержали националисты гр. Бобринский 2 и Цитович, а также социал-демократы.

Гр. Уваров справедливо заметил, что по эта поправка не спасет от обезземеления: тот, кто хочет продать свою землю за бесценок, просто отнесет ее в разряд частной собственности.

Шингарев смотрел на дело настолько трезво, что даже перегнул палку: «крестьянин, который сплошь и рядом прочесть записанного не может и не может сам написать ни одного слова, – от него ли вы получите правильный ответ, когда он не знает, о чем его спросили и правильно ли записали его ответ?».

За собратьев-крестьян заступился Кузовков, получивший возможность отомстить кадетскому оратору за отповедь о «свободе помирать с голода». «…в настоящем вопросе, – заявил Кузовков, – депутат Шингарев охарактеризовал крестьян совершенно какими-то полудикими, будто они ни в чем не могут разобраться, будто они не могут даже прочитать и понять, что такое земля частного владения и земля надельная. Смею уверить г. Шингарева, что он во многом, слишком многом, ошибается; крестьяне, за исключением некоторых, отлично понимают, что такое надельная земля и какие она несет на себе ограничения, и что такое земля частного владения».

Поправка Кропотова не ставилась на голосование, поскольку была принята исключавшая ее поправка Балаклеева.

Соколов 2 предложил отложить рассмотрение ст. 3 до обсуждения законопроекта о крестьянском землевладении, касавшегося частной и надельной крестьянском собственности, но оказалось, что этот законопроект взят Правительством обратно. Предложение было поставлено на голосование и отклонено.

В третьем чтении

Перед третьим чтением земельная комиссия вернула свой вариант ст. 3, заменив надельное владение частным.

Шидловский резюмировал: Правительство полагало, что отруба должны быть надельными, комиссия, – что частными, Дума во втором чтении приняла надельность, земельная комиссия теперь вновь настаивает на частном владении. Оратор сравнил ход решения этого вопроса с маятником, который раскачивается от надельного характера до частновладельческого.

Однако была и уступка, вызванная, очевидно, принятием надельного владения во втором чтении: комиссия приняла дополнение Танцова, аналогичное поправке Кропотова. В таком виде ст. 3 и была принята Думой (25 ноября 1909 г.).

Состав землеустроительных комиссий (ст.ст. 63 и 64)

Редакция комиссии и крестьянские поправки

Указом 4 марта 1906 г. были образованы губернские и уездные землеустроительные комиссии для содействия населению к устранению недостатков землевладения.

В основном интерес Г. Думы сосредоточился на составе уездных комиссий, особенно важных.

В уездные комиссии входят следующие лица:

уездный предводитель дворянства (председательствует);

председатель уездной земской управы (замещает председателя);

непременный член – лицо по назначению от Главного управления землеустройства и земледелия;

уездный член окружного суда или председатель съезда мировых судей;

член от удельного ведомства – в уездах, где имеются удельные земли;

податный инспектор;

земский начальник;

3 члена по избранию от земского собрания;

3 представителя от крестьян, назначаемых по жребию из числа кандидатов, избираемых волостными сходами уезда;

если в комиссии нет представителя от крестьян той волости, в которой ведется землеустройство, то кандидат этой волости.

В губернские комиссии входят:

губернатор (председательствует);

губернский предводитель дворянства;

председатель губеинской земской управы;

непременный член – лицо по назначению Главного управления землеустройства и земледелия;

управляющий казенной палатой;

управляющий метсными отделениями крестьянского и дворянского банков;

член окружного суда по назначению суда;

непременный член губернского или губернского по крестьянским делам присутствия;

управляющий удельным округом в тех губерниях, где имеются удельные имущества;

6 членов, избираемых губернским земским собранием, в том числе 3 местных крестьян, владеющих надельной землей.

Земельная комиссия Г. Думы почти не изменила действовавший в то время состав уездных землеустроительных комиссий, а состав губернских комиссий уменьшила. Уездная комиссия стала выглядеть так:

уездный предводитель дворянства (председательствует);

председатель уездной земской управы;

непременный член комиссии;

уездный член окружного суда;

земский начальник;

3 члена по избранию от уездного земского собрания;

3 члена по избранию от волостных сходов (т. е. крестьяне) + 1 представитель от той волости, по которой рассматривается дело, если представителя этой волости нет в числе тех 3-х.

Товарищ главноуправляющего землеустройством и земледелием Поленов заявил, что Правительство присоединяется к редакции ст. 63 и 64, предлагаемой земельной комиссией.

Член крестьянской беспартийной группы Кузовков внес поправку о дополнении землеустроительной комиссии временным членом – четвертым крестьянином, избранным от волости, дело которой рассматривается. Комиссия приняла эту поправку.

Гулькин заявил, что присоединяется к поправке Кузовкова, и сорвал аплодисменты справа, а Крупенский даже наградил его возгласом с места: «молодец, браво».

В результате принятия земельной комиссией поправки Кузовкова и некоторых других состав уездной комиссии стал выглядеть так:

уездный предводитель дворянства (председательствует);

председатель уездной земской управы;

непременный член комиссии;

уездный член окружного суда;

земский начальник;

3 члена по избранию от уездного земского собрания;

3 члена по избранию от волостных сходов (т. е. крестьяне);

выборщик от той волости, по которой рассматривается дело (в качестве выборного члена).

С точки зрения кадетов, в таком составе землеустроительной комиссии было слишком много представителей администрации. Шидловский отвечал, что их, собственно, всего трое – непременный член, земский начальник, предводитель дворянства, т. е. они составляют меньшинство против 8 выборных лиц (от земств и от волостных сходов) и 1 судьи. Однако кадеты сомневались в самостоятельности крестьян, если таковые будут участвовать в комиссии вместе со своим начальством в лице уездного предводителя дворянства и земского начальника. Если 4 крестьянина примкнут к мнению 3 представителей администрации, то получится уже большинство 7 против 5.

Поправка кадетов. Метаморфоза Кутлера

Кадеты предлагали такой состав комиссий:

уездный член окружного суда (председательствует);

непременный член комиссии;

3 гласных уездного земского собрания;

5 крестьян по избранию от волостных сходов;

с правом совещательного голоса – выборщики от волостей, не вошедшие в состав землеустроительной комиссии.

Как видим, здесь исключены два из трех представителей администрации – уездный предводитель дворянства и земский начальник – как «проводники внешнего влияния, внешнего давления на комиссию». Оставлен только непременный член комиссии. Исключен и председатель уездной земской управы, поскольку кадеты сочли, что он обременен многими обязанностями и является «лишним членом комиссии». Зато представительство крестьян усилено с 3 до 5 лиц, т. е. крестьяне составляли бы половину этой комиссии.

В общем, соотношение крестьян и интеллигентных сил напоминало в миниатюре Г. Думы I и II созывов и едва ли было бы работоспособным. Поправка кадетов была отвергнута в обоих постатейных чтениях.

Тот же Кутлер, который по этому законопроекту выступил за вариант своей фракции, отметив, что особенно неприемлем в землеустроительной комиссии земский начальник, в бытность свою чиновником говорил совсем иначе. В ходе прений ему об этом напомнили.

Гр. Бобринский 2 процитировал записку некоего представителя партии народной свободы, где говорилось, что для землеустройства не следует создавать особые комиссии и дело землеустройства должно быть поручено существующим крестьянским учреждениям в лице земского начальника и уездного съезда с уездным предводителем дворянства во главе, т. е. тех самых лиц, которых кадеты так хотели исключить из состава комиссий. Справа спросили, кто автор этой записки, и оратор объявил: «документ этот назывался экзаменом в бюрократическом мире, экзаменом Н. Н. Кутлера на звание Товарища Министра Внутренних Дел». На правых скамьях зааплодировали, а Пуришкевич по окончании речи оратора предложил: «Могу передать Кутлеру его собственную записку».

Новицкий 2 рассказал, что когда-то заседал вместе с Кутлером в комиссии по продовольственному делу под председательством Плеве. Там Кутлер выступил горячим защитником земских начальников, указывая, «что земства как бы обиделись и ничего не сделали по продовольственному делу, а земские начальники обходили избы крестьян, относились горячо к крестьянам и крестьяне, благодаря земским начальникам, не голодали».

Более радикальные поправки

Пока Шидловский подсчитывал число выборных лиц в будущей комиссии, социал-демократы предложили попросту избирать ее целиком, по четырехвостке. Впрочем, эта фракция вносила подобную поправку едва ли не в каждый закон, где была статья, связанная с какими-либо выборами. Разумеется, четырехвостка была отвергнута, в чем никто и не сомневался.

Челышев предложил вместо трех крестьян ввести в состав комиссии шестерых. Этот вариант тоже не прошел.

Ход прений. Крестьянские дни. Голос Микулы Селяниновича

«Крестьянские дни», – под таким заголовком в «Земщине» появилась заметка о прениях по законопроекту.

«Законопроект о землеустройстве задел крестьян за живое, – писала газета. –

Всюду в Екатерининском зале кучки крестьян, оживленно и видимо с полным пониманием землеустройственных тонкостей обсуждающих отдельные статьи законопроекта.

Иногда кучки сливаются и образуется своеобразное вече.

Общее впечатление от этих крестьянских прений – в крестьянине проснулся инстинкт собственника».

Крестьяне, разумеется, выступали и с трибуны, однако в своеобразном стиле. К примеру, речь Амосенка была горячей и искренней, но такой путаной, что из нее трудно что-либо понять, кроме двух примеров неудовлетворения Главноуправляющим Землеустройством и Земледелием крестьянских прошений о получении участков земли. По-видимому, оратор полагает, что по законопроекту землю будут разверстывать принудительно, «как это можно судить по разговорам» (!). Поэтому Амосенку кажется, что «в этом законопроекте говорится даже не только что об устройстве, а о расстройстве, а именно о том, чтобы принудительно, под кнутом, разорвать землю на маленькие клочки». Оратор просил вернуть законопроект в комиссию и изменить его так, «чтобы первым делом решили отдать те земли, которые не входят даже в компетенцию принудительного отчуждения». Что имелось в виду – неизвестно. Речь кончилась указанием на то, что оратора не пустили в земельную комиссию. Судя по сказанному им, это было правильное решение. Впрочем, речь Амосенка пришлась по вкусу националистам из «Света», опубликовавшим ее сводку в своем отчете об очередном заседании под заголовком «Голос Микулы Селяниновича».

Вообще прения не отличались особой остротой. Вопрос был интересен главным образом крестьянам, прочие скучали. Вот как описывал одно из заседаний (14.X.1909) корреспондент «Биржевых»: «Типичное аграрное заседание прошлой сессии, когда на улице накрапывает мелкий осенний дождик, в зале полутемно, депутаты ничего не слушают, ничем не интересуются и вяло читают газеты. Ораторы также вяло сменяют друг друга и что-то говорят, по-видимому, чуть ли не для собственного удовольствия». В том заседании одно из голосований показало, что в зале всего 174 человека, – впрочем, это кворум.

Единственный, кажется, забавный инцидент был связан с Милюковым. После окончания общих прений (12 октября 1909) лидер кадетов попросил отложить голосование перехода, потому что их фракция-де намеревается внести свою формулу и нуждается во времени для ее обсуждения (!).

В центре закричали: «надо было раньше». Пуришкевич крикнул нечто такое, что не услышали стенографы, но услышал Хомяков, обратившийся к нему так: «Я покорнейше прошу в Г. Думе не чертыхаться».

Заявление Милюкова Председатель попросту проигнорировал, и тогда лидер кадетов попросил, «по крайней мере, объявить перерыв на 5 минут» на том же основании. Послышался шум справа и смех. Баллотировкой перерыв был отклонен.

Едва попав в Г. Думу, Кутлер уже получил возможность проявить себя в своей стихии. «Земщина» поместила карикатуру под названием «Дорвался!», изображающую Кутлера стоящим на четвереньках прямо на пюпитре ораторской кафедры. Подпись гласила: «Кутлер. – Вот где наговорюсь всласть – с думской кафедры меня не прогонишь!».

Совместное голосование флангов

При рассмотрении настоящего законопроекта в первый, кажется, раз в III Г. Думе возникло любопытное явление – совместное голосование правого и левого флангов по ряду статей и поправок. «Зал заседаний во время голосования этих поправок представлял необычайное зрелище. За поправки вставали оба думских крыла, соединявшихся тонкой нитью сидящих на задних скамьях центра крестьян и священников.

При обратном голосовании – стоящие октябристы оказывались окаймленными рамкой сидящих членов Думы».

После одного из заседаний Вязигин насел на Милюкова, предлагая ему заключить союз и голосовать вместе. «Если две демократии – правая и левая – в Думе по социальным вопросам объединятся, то в результате такого соглашения возможно провести целый ряд реформ социального и экономического характера. Нужно забыть о политике. Ведь кадетам важно осуществление социальных и экономических реформ». Но Милюков лишь пожимал плечами.

Крестьяне в земельной комиссии

Кадет Березовский 1 в своей речи отметил, что в III Думе, в отличие от первых двух, с крестьянами не считаются, потому что их мало. Оратор сослался на слышанные лично им жалобы крестьян от центра о том, что их мало пустили в земельную комиссию. Некоторые крестьяне даже покинули фракцию центра, поскольку, по их словам, они пришли в Думу за решением земельного вопроса.

Амосенок удостоверил слова Березовского: «Как совершенно верно говорил депутат Березовский 1, крестьян даже в земельную комиссию не пустили. Я про себя самого скажу. Меня не пропустили в земельную комиссию, в которой я не мог бы испортить дела, я насильственно ничего не хотел и не просил, но что можно, то давайте. Например, по судебной реформе я тоже могу кое-что смыслить, был и присяжным заседателем и сословным представителем, – меня и оттуда устранили. То, что мне не нужно, то дали: «на тебе», да еще ходи за фракцией, проси, покланяйся, а фракция выберет любимчиков, а нам не дадут права свободного голоса, не дают высказаться».

При обсуждении состава землеустроительных комиссий Кропотов вновь поднял ту же тему, упомянув, что в земельной комиссии из 66 членов всего 16 крестьян. При этом, отметил оратор, вошедшие туда крестьяне Андрийчук и Ермолаев выступали в комиссии против расширения крестьянских прав.

– Сыском занялся, – с места прокомментировал Пуришкевич этот донос.

– Я не сыском занялся, – огрызнулся оратор, – а тем, что должен сказать с трибуны Г. Думы.

Ермолаев выступил с объяснением. Оказалось, что земельная комиссия обсуждала не вопрос о правах крестьян, а только поправку трудовой группы, внесенную именно Кропотовым, об избрании уездных землеустроительных комиссий по четырехвостке. Кропотов говорил в комиссии, что по этой системе пройдут люди, отстаивающие интересы крестьян. А Ермолаев возразил, «что прошедшие по этой системе лица вовсе не будут отстаивать интересы крестьян и что крестьяне вовсе не нуждаются в защите этих людей, которые будут проходить тайным, явным и тому подобным голосованием».

Крестьянская группа

Законопроект о землеустройстве подтолкнул членов Г. Думы крестьян к новой попытке создания собственной фракции. Первое заседание новой группы состоялось 17.X. На первое время решили не выступать в качестве особой фракции, а лишь по крестьянским делам голосовать совместно. Председателем группы был избран Челышев, вскоре отказавшийся и тут же переизбранный, а старшим товарищем председателя – Тимошкин. Спустя год группа распалась.

Законопроект об условном осуждении

Очередной законопроект из группы либеральных проектов Министерства Юстиции. Сущность условного осуждения в том, чтобы для небольших преступлений исполнение наказания отсрочивалось и, при отсутствии проступков осужденного в течение этого срока, признавалось отбытым. Если условное осуждение не предусматривается законодательством, то в иных случаях судья, жалея неопытного преступника, не желая, чтобы его развратила пагубная атмосфера тюрьмы, вынужден идти на сделку с совестью и признавать его якобы невиновным.

Министр Юстиции Щегловитов говорил, что «редкий месяц не приносит в Министерство Юстиции заявлений присяжных заседателей о введении у нас условного осуждения».

Судебная комиссия Г. Думы рассмотрела настоящий законопроект более чем за год до обсуждения в общем собрании. Теперь, наконец, Дума нашла время на этот простой, но важный закон.

Защищая законопроект, Щегловитов сказал: «В древности, гг., правосудие изображали в образе Фемиды с завязанными глазами. Современной юстиции, по моему глубокому убеждению, такое изображение совершенно не соответствует. Фемида наших дней не может быть слепой, она должна быть зрячей. Но и этого недостаточно. Она должна обладать значительной остротой зрения. Только при этом условии она может отправлять правосудие, в котором воздавалось бы каждому по его делам в соответствии с его личными свойствами».

Против законопроекта высказались лишь некоторые крестьяне и горстка крайних правых и националистов, отколовшихся в этом вопросе от официальной позиции своих фракций.

Блестящий юрист, Щегловитов читал в Думе огромные лекции по поводу законопроекта.

Заявление 30 членов крестьянской группы

В начале общих прений 24 октября 1909 г. было оглашено заявление 30 депутатов-крестьян (Пахальчак, Андрийчук, Ермольчик и др.) о том, чтобы снять с очереди законопроект об условном осуждении и приступить к рассмотрению законопроекта о местном суде. Подписало подавляющее большинство членов крестьянской группы. В заявлении говорилось, что Г. Дума должна заниматься реформами «для честных граждан страны», а не «заботами о благосостоянии преступников».

От лица подписавших заявление выступил Тимошкин. Первый его довод был юмористический: «по данному законопроекту записалось 48 ораторов, разговоры которых, может быть, займут, по крайней мере, месяц или полтора (смех), и это я могу достоверно сказать, имея в виду, что по законопроекту записалось более дюжины присяжных поверенных, которые говорят не менее двух часов каждый. Вот вы, гг., и сосчитайте. (Справа рукоплескания и голоса: браво; смех в центре и слева; звонок Председателя)». Кроме того, оратор напомнил, что в Г. Думе лежат готовые к слушанию более важные законопроекты и что в 1908 г. Государь Император выразил представлявшимся Ему членам Г. Думы свое желание, чтобы Г. Дума в первую очередь занималась рассмотрением законопроектов, касающихся крестьян. Данный же законопроект не только «совершенно не касается крестьян с точки зрения полезности», но даже может им навредить».

Для возражения октябристы выставили тоже крестьянина Кузовкова, который приветствовал законопроект об условном осуждении и предложил продолжать его рассмотрение.

Заявление крестьян было отклонено. Позже в ходе прений крестьяне Дворянинов и Герасименко вновь высказались в духе этого заявления, призывая рассмотреть сначала законопроекты о безработных и об уравнении крестьян в повинностях с другими сословиями. «…преступность никогда от этого сократиться не может, коль масса безработных и голодных сидит», – заявил Дворянинов.

Чтобы привлечь к законопроекту симпатии крестьян, октябрист Андронов напомнил им об «аграрниках», участвовавших в недавних аграрных беспорядках. «Вы, гг., особенно крестьяне, к которым я исключительно обращаюсь, отлично сами знаете этих аграрников, и среди них, я уверен, каждый из вас мог бы указать людей совершенно честных, людей ни в чем не повинных, которые были вовлечены в те преступления, которые они совершили, той волной безумия, которая тогда накатилась на них и увлекла за собой. Неужели вы, гг., думаете, что эти крестьяне-аграрники лучшие, по крайней мере, из них элементы, пострадали бы, если бы им дано было условное осуждение?».

Доводы противников законопроекта

Самым ярым противником законопроекта был, пожалуй, Замысловский, который еще в комиссии голосовал против всех остальных за его отклонение, а сейчас назвал его «самым вредным» из всей группы. Впрочем, депутат признавал: «Идея, принцип его – хороши. Отправные точки законопроекта очень гуманны, против них ничего нельзя было бы возражать». Однако из дальнейшей речи Замысловского видно, что оратор возражает именно против идеи законопроекта – против расширения прав преступников. Вторили бывшему товарищу прокурора Пуришкевич, Марков 2, назвавший законопроект «крайне вредным», и некоторые другие.

Надо заботиться о честных людях, а не о преступниках

Противники условного осуждения находили, что Г. Думе следует в первую очередь заботиться о честных людях, а не о преступниках. «Да не насмешка ли, гг., над русской жизнью, – спрашивал Пуришкевич, – что в час, когда мы только что освободились от угара революции, когда мы только что вошли в рамки нормы обычного течения русской общественной, государственной жизни, в русском учреждении, которое должно начертывать русские законы, первое слово, или одно из первых слов раздается в защиту кого? Честных ли, стойких ли, верных своему долгу? Нет. В защиту тех преступников, которые создали тот угар, который мы пережили. А здесь комиссия пополняет еще это, как бы подчеркивает, как бы указывает и дает свободу политическим преступникам».

Репрессия уменьшается тогда, когда ее надо усилить

С обеих сторон признавали, что наша деревня переживает сейчас всплеск преступности. «…теперь в деревне стало жить совершенно невозможно», – говорил крестьянин Дворянинов. Того же мнения был и Министр Юстиции Щегловитов: «в деревне нашей творится нечто ужасающее. Это, гг., не новость для вас, это вы все прекрасно знаете».

Введение института условного осуждения именно теперь еще ухудшит положение, поскольку преступники будут не изолироваться, а, наоборот, возвращаться в ряды мирного населения. Сельскому населению, говорил Замысловский, «теперь и так житья нет от всевозможных преступников, а вот этими гуманными законами и та малая защита, которую оно имеет, окончательно устраняется». Дворянинов думал так же: «Ведь вы, гг., здесь ограждаетесь полицией, всевозможными слугами, а в деревне никакой охраны нет, и если всякое преступление будет сходить безнаказанно, то преступность будет еще более расти у нас».

Националист Клопотович даже полагал, что вместо уменьшения наказания следует его скорее усилить.

Защитники законопроекта возражали, что тюрьмы-то не помогают. «Но ведь строгость испытана, – говорил Щегловитов, – а однако она ничего не дает для деревни. Напротив того, разбойничество в деревнях увеличивается, а разбойничество это, между прочим, в числе причин своего возникновения знает нашу плохую, разваливающуюся тюрьму. … Достаточно нам было строгого и неуклонного применения начала непременного возмездия суда за каждое совершенное преступное деяние. Результаты этого положения мы знаем».

Условное осуждение в корне изменит положение благодаря тому, что в ряде случаев не даст начаться процессу порчи преступника тюрьмой. Этот процесс гр. Беннигсен метко охарактеризовал так: «Ведь мы, в сущности, попадаем в то положение, в котором был в басне медведь, отталкивающий бревно, висящее перед ульем. Бревно постоянно возвращается и ударяет медведя все сильнее и сильнее по лбу. То же самое получается и у нас. Мы отправляем преступника в тюрьму, где он портится, засим он совершает новое преступление, попадает в арестантские отделения, портится окончательно и уже идет и режет близких нам людей».

Между прочим, Замысловский упрекал центр Г. Думы в непоследовательности: в прошлом году октябристы голосовали за усиление наказания за конокрадство, а в этом – поддерживают ослабление уголовной репрессии в виде института условного осуждения. Ему возразили, что усиление наказания – это одно, а снисхождение к случайным преступникам – совсем другое.

Поймет ли народ? Христианские корни условного осуждения

Противники законопроекта утверждали, что народ не поймет принцип условного осуждения.

«Представьте себе, – говорил Замысловский, – положение сельского жителя, какого-нибудь крестьянина, которого обокрали, ограбили, изранили, у которого сожгли его хлеб или его лес. Он употребляет чрезвычайные усилия, чтобы найти преступника, изобличить его; тот увиливает, ссылается на всяких лжесвидетелей – алибистов; наконец, дело идет на суд. Обвинитель и все его свидетели приезжают туда, приезжает и вор, поджигатель или грабитель, и в результате что же? «Да, этот человек виновен, – говорит судья, – так как он действительно украл, так как он действительно сжег хлеб, так как он действительно покушался ограбить, но я его отпускаю на все четыре стороны и никакого наказания ему пока не будет!».

Гг., русский простой народ никогда не поймет этого закона, он всегда будет глубоко возмущен тем, что человек, которого изобличили, которым причинен в деревне огромный вред, едет с этого суда по той же дороге, тут же рядом, в соседней ближайшей таратайке с тем, кого он ограбил, сжег, обокрал».

Замысловский отметил различие в правосознании города и деревни. «Чем больше городской центр, тем больше и процент оправдательных приговоров у присяжных заседателей. Помню, например, как в Виленском окружном суде присяжные заседатели вынесли в одну из сессий восемь оправдательных приговоров подряд; в меньшем центре, в Гродне, такого случая за все существование суда не бывало ни разу. Объясняется это тем, что судит городская интеллигенция, люди, которые знают о преступлениях по газетным статьям, по различным книжкам, но которые сами не испытали, что такое преступление; если у такого интеллигента вытащили из кармана кошелек, то ему от этого, в конце концов, беда не большая; эта интеллигенция не видала воочию людей, разоренных преступлениями, и вот она судит так, что оправдания идут быстрым темпом. Наоборот, на выездных сессиях, на тех сессиях, где судит крестьянское население, где судит русская деревня, которая по себе знает, что такое преступление и что такое преступник, там на всю сессию приходится 2-3 оправдательных приговора, не больше; присяжные заседатели судят чрезвычайно строго».

Результатом введения условного осуждения, по словам противников законопроекта, будет усиление в деревне самосуда. Крестьяне, не видя, что преступники наказаны, будут карать их самостоятельно.

Убедительно звучала речь волостного писаря Пахальчака. Он рассказал, что многие «честные трудящиеся люди», живущие по соседству с его местожительством, сейчас сидят в тюрьме за самосуд. В соседнем селе крестьяне после кражи учинили на сельском сходе самосуд над четырьмя заподозренными односельчанами. «Двоих отправили на тот свет, одного так исколотили, что он больше красть не будет, а четвертый забежал в камыши и таким образом избег этой участи». По мнению оратора, со введением условного осуждения крестьяне «будут считать, что в суде судят как-нибудь, оправдывают по ошибке, и оправданный возвращен в деревню. Население ожидает за каждую кражу обязательно тюремного заключения, а раз люди будут возвращаться в деревню, то на основании тех событий, о которых я имел честь доложить вам, случаев самосудов будет очень много».

Не стоит относить указания на частые случаи самосуда в деревне к полемическим преувеличениям. Эту беду члены Г. Думы отмечали не только по поводу настоящего законопроекта. При третьем чтении законопроекта о местном суде кн. Волконский 1 тоже рассказал о двух поразительных случаях деревенского самосуда. В первом случае оратору даже показывали приговор сельского схода одной из волостей Рязанской губ., заверенный печатью старосты: крестьяне единогласно постановляют предать земле своего односельчанина. Чудовищный приговор был приведен в исполнение: односельчанин был убит и предан земле. На вопрос земского начальника «Отчего же вы это сделали?» крестьяне ответили: «Что, батюшка, от поджогов житья не стало». Во втором случае, произошедшем в уезде, где жил кн. Волконский 1, «всеми уважаемые крестьяне, богатые, зажиточные, работящие», по предложению одного из них, угостившего прочих водкой, казнили своего односельчанина: «Стащили они его, как котенка, за шиворот, вытащили и едва вышли из избы, как страшный крик послышался. Что же? Ножом ему сразу проткнули и легкое, и сердце, и Бог знает еще что, и потом палками добили, а потом пришли советоваться, как быть, как бы за это не ответить, к батюшке, к помещику».

Пуришкевич предсказывал, что настоящий законопроект вызовет такой самосуд, что «пойдет на каторгу честный крестьянин, пойдет на каторгу мужик, работающий на себя, которого выведут из терпения условно освобожденные, раз и, может быть, два».

Защитники законопроекта из числа юристов возражали, что идея условного осуждения издавна существует в русском правосознании, и в доказательство ссылались на примеры в Уложении Царя Алексея Михайловича и в приговорах волостных судов. Щегловитов указывал на то, что введение условного осуждения в других странах не привело там к росту самосуда. Не-юристы вспоминали, что пример условного осуждения есть в Евангелии, когда Христос говорит женщине, которую следовало побить камнями за прелюбодеяние: «иди и впредь не греши».

Впрочем, пример других стран и Уложения 1649 г. был не совсем уместен в Российской Империи 1909 г., где в деревнях жить было невозможно от нескончаемых краж, поджогов и потрав.

Технически не разработан

Замысловский утверждал, что законопроект следует отвергнуть из-за его технической неразработанности. В числе примеров юридических ляпов законопроекта оратор привел такой: если человек не отбыл наказания, то повторное преступление будет считаться первым, т. е. неправильно будет считаться рецидив, за который полагается усиление наказания.

Оратор ошибался. Министр Юстиции и докладчик его поправили: из ст. 7 видно, что преступление, по которому дано условное осуждение, учитывается для счета по рецидивам. Соображения Замысловского на эту тему, – говорил Щегловитов, – показывают, «что законопроект, вероятно, не был с достаточной ясностью усвоен прежде, чем сделать из него тот вывод, который был здесь заявлен».

Докладчик опроверг и еще одну техническую придирку Замысловского, вообще заметив, «что все те примеры, которые приводил депутат Замысловский, большей частью, если не все, оказываются совершенно не соответствующими общему его определению, что законопроект технически не разработан».

Забегая вперед, отметим еще один юридический ляп Замысловского. Он внес к ст. 1 поправку, чтобы условное осуждение применялось лишь в случае сознания обвиняемого. Однако, как пояснил Министр Юстиции, в современном праве подсудимого не вынуждают к сознанию, это начало устарело и отвергнуто уставами 20 ноября 1864 г.

Мы привыкли, что Замысловский всегда отличается четкой логикой и глубокими юридическими познаниями. В прениях же по настоящему законопроекту он оказался не в ударе, перебарщивал с критикой, видя недостатки там, где их не было. Возможно, законопроект просто пришелся ему не по душе, как бывшему товарищу прокурора. Маклаков намекал, что Замысловский нападает на законопроект ради карьеры: «в дикое время, когда господствуют дикие нравы, тогда, быть может, делают себе иногда карьеру и репутацию на демонстрации своей недоступности человеческим чувствам, но это могут делать отдельные судейские люди, а не государство». Рукоплескания в центре и слева показали, что намек был понят.

Вызовет расходы

Возражая против всего цикла либеральных законопроектов Министерства Юстиции, Замысловский говорил, что «все эти привилегии и гарантии ворам и грабителям стоят денег, а деньги, затраченные на обеспечение всяких удобств ворам и грабителям, ложатся также на мирное население». В настоящем законопроекте, казалось бы, никаких дорогостоящих привилегий преступникам не предполагалось. Наоборот, условное осуждение экономит казне ту сумму, в которую обошлось бы содержание преступника в тюрьме.

Однако Замысловский и тут нашел лишний расход. Согласно законопроекту, отсрочить наказание можно было в случае совершения преступления не по тунеядству и праздности. Поэтому оратор заявил, что-де на судебный персонал взваливается огромная дополнительная работа по исследованию вопросов о тунеядстве и праздности, а значит, придется увеличить штаты судебного ведомства. Более того, обвиняемые станут вызывать лишних свидетелей в доказательство того, что совершали преступление не по тунеядству и праздности, и транспортировка свидетелей тоже вызовет дополнительные расходы.

Изначально намереваясь таким путем доказать юридическую безграмотность законопроекта, оратор договорился до абсурдных выводов. Опровергать тут нечего, но Маклаков все же ухитрился это сделать, впридачу назвав такие аргументы Замысловского «бюджетной демагогией» и «testimonium papertatis» – «свидетельством бедности», в переносном смысле означающем свидетельство скудоумия.

Речь Пуришкевича: Оппортунизм

Пуришкевич охарактеризовал законопроект со свойственной ему эмоциональностью. Это и лабораторный опыт над русским народом, и «длительная, постоянная амнистия преступникам, которая вместе с тем подводит под нож весь русский народ», и «сдача на капитуляцию перед преступниками и государства и общества». Государству проще сразу расписаться в своем бессилии и сказать народу: «честный русский народ, строй выше стены около своего дома, ставь крепче решетки около своего дома, ибо государство не может создать гарантии твоей безопасности и спокойствия твоей жизни в дальнейшем твоем пути».

Оратор высказал любопытное мнение о законотворчестве нынешнего Правительства:

«Если мы всмотримся в целую массу законопроектов, которые буквально возами подвозятся к нам в Г. Думу в течение последних лет, то мы ужаснемся действительно безнадежности нашего прошлого положения, которое, очевидно, было так печально, что мы, существуя почти тысячу лет и представляя собой действительно мощную державу, руководились во всех областях государственного и общественного управления, очевидно, гнилыми законами, ибо все сразу оказалось подгнившим и недостаточно отвечающим запросам современного духа. (Рукоплескания на отдельных скамьях слева). Картина, наблюдаемая нами, действительно поучительна; в области земского самоуправления, в области местного суда, в области вероисповедной – отовсюду везут нам законопроекты, которые становятся или станут предметом рассмотрения Г. Думы».

С другой стороны, ряд законопроектов Правительство забирает назад и вносит вновь порой с противоположными изменениями. Налицо «крайне печальное желание приноровиться к общественными настроениям данного момента», «желание пойти навстречу тому настроению, которое кажется главенствующим в данный момент в Империи, и боязнь не попасть ему в тон». Эта зависимость направления Правительства от общественного мнения «является показателем отсутствия твердости правительственной власти, отсутствия правильного понимания государственных задач у него, безграмотности сплошь и рядом отдельных представителей Правительства, проводящих те или иные законы, несомненно оппортунистического характера деятельности этих представителей Правительства и отдельных ведомств. Это недопустимо».

Так было во времена Г. Думы II созыва. Настоящий законопроект именно тогда был внесен в Думу и потому он – выражение этого оппортунизма, потому он «отличается такой, в сущности, левизной, которую еще усугубила комиссия». Законопроект является «симптомом … малодушия правительственной власти» и «показателем неудачного заигрывания» Правительства с либералами.

С приходом III Думы положение изменилось, и левому законопроекту здесь не место. «Я нахожу, что Правительство сделало величайшую оплошность, не взяв обратно этот законопроект с оттенком, соответствующим духу второй Государственной Думы, подобно тому, как оно взяло много законопроектов назад. Ему место в архивах Министерства Юстиции и в его кладовых». Г. Думе остается лишь «этот законопроект вернуть тому Министерству, которое забыло, что имеет дело с третьей Г. Думой и передало нам законопроект, составленный соответственно духу второй Г. Думы».

Отметим, что Пуришкевич не обвинял Щегловитова. Оратор напомнил, как нынешний Министр Юстиции полгода назад произнес «свои смелые, свои правдивые, честные слова» о засорении инородцами русских судов. Такой человек, по словам оратора, не мог внести в Думу настоящий законопроект. К кому же тогда относилась филиппика об оппортунизме Правительства? Вероятнее всего – к Столыпину.

В том же смысле высказалась и «Земщина», слышавшая в законопроекте «резкий диссонанс среди спокойной тональности голоса правительства, начинающего все более чувствовать и проявлять в речах наших министров уверенность в своей силе и в своем праве, и ставшего, наконец, на путь широких экономических преобразований земледельческой России». «Самое внесение этого проекта в Думу есть уже торжество для врагов порядка».

Щегловитов не оставил речь Пуришкевича без ответа. По поводу обвинения в оппортунизме Министр сказал: «Правительство русское и всякое иное должно памятовать слова знаменитого флорентийца: «иди по своему пути, не смущаясь упреками, которые будут в это время раздаваться». Путь русского Правительства предначертан ему Монархом и имеет в своем основании пользу и благо родины». Обвинение в производстве опыта над народом – «это все, гг., слова, которые практического значения не имеют (голос слева: браво), и, скажу я, слова, в которых звучит отголосок старой, отжившей теории возмездия», требующей строгости законов. «Законопроекту об условном осуждении место не в архивах и кладовых Министерства Юстиции, а место, наконец, в русском законодательстве, подлежащем действительному применению в практической жизни».

Ответил Пуришкевичу и Гулькин, выступивший против союза русского народа – организации, которая «от нечего делать придирается к Правительству»: «Надо сказать, как знаменитый римский сенатор Катон: «или Рим, или Карфаген». Так должно быть и здесь – или русское Императорское Правительство, или союз русского народа. Правительство вносит законопроект, а ему предписывают из Одессы или из других главных отделов, что нельзя; ведь это есть посягательство на власть Правительства. В этом некого винить, гг., я, серенький мужик из села, разумею так: виновато само Правительство; или оно играет с этим союзом, как дети с куклой, или оно боится этого союза, я не понимаю. Я, гг., сам был председателем отдела союза русского народа, но до тех пор, пока нужно было, а кончилась революция, и я распустил эту организацию».

Постатейное чтение

Крепость (ст. 1)

Как писала «Земщина», комиссия окончательно испортила правительственный законопроект об условном осуждении, придала проекту ярко освободительный характер. Это, главным образом, произошло со ст. 1.

Ст. 1 определяла, на какие наказания распространяется условное осуждение: «По делам о преступных деяниях, за учинение коих виновный присужден к денежным пене или взысканию не свыше 500 р., к аресту или к заключению в тюрьме или крепости на срок не свыше 1 года и 4 мес., суд вправе постановить об отсрочке наказания, если признает такую меру целесообразной по свойствам личности виновного и особенностям учиненного им деяния».

Комиссия распространила законопроект на приговоренных к крепости. Что представляло собой заключение в крепость? Из-за отсутствия помещений такое наказание фактически отбывалось в той же тюрьме, но крепостные содержались особо от прочих заключенных и пользовались разнообразными льготами. Крепость назначалась за религиозные и политические преступления. Были и другие преступления, за которые могла быть назначена крепость, наряду с другими наказаниями по усмотрению суда, но о них речи сейчас не идет, поскольку если судья захочет осудить условно такого преступника, то достаточно вместо крепости назначить ему тюремное заключение, к которому применимо условное осуждение.

Казалось бы, распространять условное осуждение на крепость – совершенная бессмыслица, поскольку этот институт изобретен для тех, кто украл с голода кусок хлеба, а не на религиозных и политических преступников. Но большинство Г. Думы придерживалось иного мнения. Идеалисты Маклаков и Капустин в защиту комиссионной редакции говорили о несчастных юношах, которые попадают в крепость за увлечение нелегальной литературой. Политические преступления, за которые полагается заключение не свыше 1 года и 4 мес., говорил Капустин, – это часто ничтожные преступления.

В числе этих якобы ничтожных преступлений, подходящих под действие настоящего законопроекта, Замысловский называл, ни много ни мало, принадлежность к преступному сообществу, поставившему целью ниспровержение существующего общественного строя, преступные воззвания, призывы к бунту, создание революционных типографий.

Маклаков не соглашался. У него состоялся с Замысловским целый юридический поединок. Кадетский оратор доказывал, что крепость у нас назначается за совершенно незначительные проступки, которые напрасно квалифицируются как принадлежность к преступному сообществу.

«Найдут у какого-нибудь студента первого или второго курса литературу, которую ему подбросил тот, кого он не хочет назвать», и человек осуждается не по ст. 132 – хранение вредных сочинений без их публичного распространения, а по ст. 126 – принадлежность к преступному сообществу с целью ниспровержения существующего государственного строя. К крепости присуждаются «люди 18-19 лет, люди совершенно юные, люди, которые попали в ту горячку, в которой не устояли и более зрелые, стойкие люди, виноватые только в том, что были знакомства, которых они не отклонили, были разговоры, которых они не избегли. … Я вам скажу одно из последних моих жизненных впечатлений: студент 3-го курса, сын почтенного отца, принадлежащего к нашей московской магистратуре, осужден на 2½ года крепости по обвинению в принадлежности к сообщничеству только потому, что были знакомые, которых он не выдал, и были книги, которые к нему принесли. (Смех справа; звонок Председателя). Да, пусть скажет Замысловский, разве, когда он был прокурором, по этим признакам не предъявлял он обвинения по ст. 126?».

«Нет, член Думы Маклаков, – возражал Замысловский, – я подобных обвинительных актов не подписывал, потому что подобные обвинительные акты, конечно, составлены с полным нарушением законов». По уголовному уложению карается не хранение преступных изданий вообще, а хранение с целью распространения их. Потому за хранение 5-10 разнотипных листков студенту ничего не будет, а за хранение однотипных воззваний его привлекут не за принадлежность к преступному сообществу, а именно за хранение с целью распространения, за что полагается лишь 3 месяца тюрьмы.

– К трем годам, – не выдержал тут Маклаков и крикнул с места, за что Председатель напомнил Наказ ему, отцу Наказа, прося не говорить с мест.

Получив затем слово, Маклаков повторил:

– Не три месяца, а три года крепости полагается на основании ст. 132.

– Это максимальное, – уточнил Замысловский.

– Это максимальное наказание три года крепости, минимальное наказание не указывается в законе, это знает депутат Замысловский, и нельзя говорить о трех месяцах потому, что наказание, которое может быть назначено судьей, может быть меньше.

Видимо, Замысловский, говоря о трех месяцах, имел в виду, что практически суды назначают именно такое небольшое наказание. В таком случае, так как это срок менее 1 года 4 мес., на хранение нелегальной литературы тоже распространялось действие настоящего законопроекта. Равно как и на принадлежность к преступному сообществу, которая, однако, «должна быть доказана не только хранением литературы, но еще и иными весьма вескими уликами».

Маклаков так и не согласился и вновь говорил о том, что «на годы заключения в крепость» можно попасть за хранение нелегальной литературы, «только за то, что человек не выбирал достаточно своих знакомых, не запрещал себе мечтать и читать о том, что его интересует». «И мы видим на каждом шагу, если не гимназистов, то студентов, которых обвиняют в принадлежности к сообществу, поставившему себе целью ниспровергнуть существующий общественный строй, и достаточно, чтобы какой-нибудь юноша увлекался идеей национализации земли, которая подводится под ст. 126».

После годов, проведенных в крепости, «этой школе злобствования», человек выйдет озлобленным. «Я думаю, – говорил Маклаков, – что для нас всех ясно, что, помимо всех многочисленных грехов, душевных грехов, которыми болеет наше общество, которые сейчас не дают России возродиться, является [так в тексте] та злоба, то озлобление, которое не желает и не хочет примириться. Я думаю, что это озлобление против власти, озлобление против государства, это есть одна из величайших наших слабостей, и вот эту злобу вы порождаете крепостью».

Оратор закончил призывом подумать не только о ворах, мошенниках, уголовных рецидивистах, но и «о тех юношах, которых губит не их дурная природа, а губит вся совокупность нашей жизни». Спасать уголовных и допускать «гибель» политических – «это будет значить – да простит мне Министр Юстиции, – что вы в уголовное дело сами первые вносите политиканство».

В своей обычной наивности Маклаков даже не заметил, что если за хранение литературы несчастные юноши попадают на «годы заключения в крепость» (он дважды повторил, что речь именно о годах во множественном числе), то они уже не подлежат действию настоящего законопроекта, вне зависимости от того, оставят в ст. 1 слово «крепость» или нет, потому что в ст. 1 речь идет не о «годах», а об 1 годе 4 мес. и не более того.

Противники распространения законопроекта на крепость указывали на то, что в крепости осужденный содержится обособленно, а следовательно нельзя сказать, что он там развращается от общения с преступниками. Правые гр. Бобринский 1 и еп. Митрофан говорили о том, что народ не поймет условного осуждения политических преступников.

Вл.Митрофан, в частности, рассказал о случаях убийств священников в его Могилевской губ., убийств «на политической подкладке», за противодействие «освободительным явлениям». Владыка говорил, что в его Могилевской губ. «…грабежи и убийства совершаются почти каждую неделю, по губернии бродят целые шайки разбойников, захватывая соседние Черниговскую и Минскую губ. Местное население в тревоге, и многие не знают, что будет с ними завтра, увидят ли они свет Божий. И что же? При этом невыносимом положении неужели вы еще освободите агитаторов, которые потом натравят разбойников и преступников, а сами, конечно, останутся в стороне … Нет, гг., как вы ни рассуждайте, я не могу видеть элемента чистого милосердия в данном законопроекте, и именно в отношении преступников, присужденных к заключению в крепость. Разве это милосердие – оставить без защиты мирное население, разве будет гуманно сказать, что они вне всякой защиты? Нет, одно милосердие, как чувство, как эффект, красиво, пожалуй, но отрешенное от реальной почвы оно переходит или в слащавый сентиментализм, или – простите – в простое лицемерие».

Щегловитов призывал Г. Думу охранять русскую государственность, колеблемую именно теми, кого карает крепость. Пуришкевич предсказал, что распространение настоящего законопроекта на политических преступников «увеличит их энергию воли и поведет нас скорее по тому пути, на который нас хотят вовлечь, откуда – разложение нашей общественной нравственности и государственный переворот».

При втором чтении исключение крепости из ст. 1 было отвергнуто большинством 146 против 116. Фракция правых голосовала против распространения условного осуждения на крепость. Ст.1 была принята в редакции комиссии. При третьем чтении принята эта же редакция.

Предоставление присяжным заседателям права применять условное осуждение (ст. 16)

Помимо добавления в ст. 1 крепостного наказания, комиссия добавила в законопроект новую ст. 16 – о предоставлении права применять условное осуждение и присяжным заседателям. Как уже говорилось, присяжные заседатели-то как раз и просили о создании настоящего законопроекта.

Интересна речь Томашевича, который много раз был присяжным. «К стыду нашему, гг., – говорил оратор, – интеллигенция от этой высокой повинности уклоняется всякими возможными и невозможными путями. Нередко вы видите состав присяжных заседателей исключительно из одних крестьян, и если среди них есть два-три человека грамотных, то и то слава Богу. Таким образом, большинству присяжных заседателей в этих провинциальных судах вы даете в руки право разбираться в том, в чем трудно нередко разобраться еще мало опытному юристу». Кроме того, бедные присяжные-крестьяне, вынужденные сидеть в суде 10-12 дней, в городе, не имея средств к существованию, могут подвергнуться соблазну.

«Техническую неподготовленность наших присяжных заседателей» отмечал и Министр Юстиции. Смысл его длиннейшей речи-лекции по ст. 16 сводился к тому, что право применять наказания принадлежит не присяжным, а коронному суду. В том же духе высказался октябрист Скоропадский. Другой октябрист, Дмитрюков, наоборот, постарался опровергнуть этот принцип, а также сообщил, что 13 ноября 1904 г. И. Г. Щегловитов, будучи председателем петербургского юридического общества, выступил за предоставление присяжным права заявить об отсрочке наказания. Щегловитов подтвердил это обстоятельство, указав, что тогда он и впрямь так думал, но изменил свое мнение, когда ему довелось разрабатывать настоящий законопроект.

Против добавления вновь высказались Министр Юстиции и фракция правых. Отметим, что среди тех членов Г. Думы, кому доводилось быть присяжным, нашлись как сторонники (гр. Стенбок-Фермор 1 и Гулькин), так и противники (Скоропадский, Томашевич) добавления комиссии. Из сторонников добавления отметим от. Гепецкого.

При втором и третьем чтениях ст. 16 была принята в редакции комиссии.

Изъятия из закона (ст. 3)

Любопытные прения вызвала ст. 3, где перечислялись изъятия из закона. По п. 4 ст. 3 (добавленному комиссией) условное осуждение не применялось к осужденным за конокрадство. Максудов предложил исключить этот пункт, вставленный, по его мнению, «в виде уступки тому раздражению, которое проявляет крестьянское население по отношению к конокрадам».

Крестьяне рассуждали, конечно, наоборот. Юркевич предложил добавить к списку изъятий из закона кражу вообще всякого имущества крестьян. В центре засмеялись над такой простодушной поправкой, но оратор был непреклонен: «Вы, дворяне, защищаете всех воров, а я защищаю кражу у крестьян». К поправке присоединился и Фомкин.

Тимошкин предложил добавить к списку кражу крупного рогатого скота, верный своей идее фикс Челышев – тех, кто занимается тайной продажей спиртных напитков.

Министр Юстиции высказался за сохранение п. 4 и поддержал поправку Челышева. Что касается поправки Юркевича, то кражи крестьянского имущества, будучи ничтожными, подлежат ведению волостных судов, которых настоящий законопроект не касается. Дума так и голосовала: приняла дополнение Челышева, большинством 28 голосов, и поправку Тимошкина, отклонив поправку Юркевича.

Отношение фракций и групп

К самой идее условного осуждения правые отнеслись «сочувственно». «Великое дело поверить человеку, сказать, что он и в падении все же остается с некоторыми хорошими свойствами души, что для него возможно исправление», – говорил еп. Митрофан. Однако фракция поддержала только правительственную редакцию законопроекта, и то желая внести в нее поправки. Что касается комиссионной редакции, то с ней правые не согласились, «так как комиссионные поправки исказили самый принцип внесением политиканства и превратили его в безусловно вредный и крайне несвоевременный». Потому фракция голосовала против перехода к постатейному чтению.

Октябристы и трудовики поддержали законопроект в редакции комиссии.

Социал-демократы воздержались от голосования.

При баллотировке перехода к постатейному чтению произошел такой обмен мнениями:

– Эх, братцы, мало вас, голубчики, немножко, – сказал кто-то слева противникам законопроекта.

– Смеется хорошо тот, кто смеется последний, – возразил голос справа.

– Это правда, – согласились слева.

– Кутлер, стыдно, – сказал кто-то справа.

Единение Щегловитова с центром и левой

Во время выступления Щегловитова раздавались рукоплескания то центра, то даже левой. После заявления Министра, что высказывания Пуришкевича «практического значения не имеют», слева кто-то крикнул: «браво».

«Земщина» написала про «трогательное единение министра юстиции с явными революционерами и их вдохновителями», которое-де было нарушено лишь в вопросе о крепости. Впрочем, на следующий день после выхода этого номера газеты Щегловитов возражал и против второй важной комиссионной поправки (ст. 16). Говоря же по поводу крепости, Министр Юстиции дважды повторил любопытный тезис: сторонники законопроекта, «предъявляющие требования недостижимые», «требования, совершенно выходящие из пределов оснований, на которых условное осуждение может покоиться», гораздо опаснее противников. Видимо, подразумевается, что законопроект, испорченный поправками комиссии, принесет вред вместо пользы. Возможно, Министр опасался за участь такого исправленного закона в Г. Совете.

Правые: чем хуже, тем лучше

В рядах этих опасных сторонников комиссионных поправок неожиданно оказались Пуришкевич и Марков 2.

Пуришкевич при обсуждении ст. 1 заявил: «с моей личной точки зрения, чем больше вы внесете лишних наслоений в этот закон, тем лучше. Я лично приветствовал бы это, потому что верю, что все безобразие этих наслоений ясно и ярко скажется в Г. Совете; и тогда он внес бы в этот закон тот корректив, который здесь ввести невозможно».

Докладчик возмутился: «Такая оценка деятельности того учреждения, в котором имеет честь быть депутат Пуришкевич, по моему мнению, совершенно недопустима»

– Партия, любочка, а не учреждения, – заявил Пуришкевич с места под смех депутатов.

– Член Г. Думы Пуришкевич. Прошу вас так не выражаться, – вмешался Председатель.

Марков 2 был еще откровеннее, чем Пуришкевич, и по поводу ст. 16 заявил: «Как члену правой фракции, мне было бы весьма желательно, чтобы эта ст. 16 прошла именно в этом безумном, бессмысленном направлении, ибо ясно, что в таком виде законопроект несомненно провалится в дальнейшей инстанции». Оратор попытался было оговориться, что не будет становиться на эту «чисто партийную, хотя и совершенно верную, точку зрения: чем хуже в данном случае, тем лучше». Он-де сознательно будет голосовать за предоставление присяжным права применения условного осуждения – потому, что крестьяне против законопроекта и, попадая в число присяжных, никогда этим правом не воспользуются. Но в конце речи Марков 2 вернулся к своей обычной откровенности: «Я приглашаю вас пойти против желания г. Министра Юстиции, ибо я верю, что благодаря такому разумному вашему поступку, вы придете к желанному для меня результату, к тому, чтобы законопроект об условном осуждении никогда не стал законом. (Рукоплескания справа)».

Итак, оба они считали возможным голосовать со своими противниками, чтобы гарантированно испортить все дело!

«Земщина» выражалась осторожнее: «Надо надеяться, что Г. Совет исправит что можно в этом несчастном законе».

Крестьяне

Ранее уже говорилось про заявление 30 крестьян-депутатов о снятии законопроекта с очереди. Ряд крестьян были против условного осуждения. От. Гепецкий, обосновывая свое голосование, даже говорил: «я должен сказать несколько слов, тем более, что мне известно, что некоторые из крестьян возражают принципиально против этого законопроекта. И мне очень не хотелось бы, конечно, чтобы крестьяне, видя, что священник будет голосовать за министерский законопроект, соблазнились бы по этому поводу».

Как можно было ожидать, за законопроект выступил Гулькин. В конце своей длинной речи он напомнил, что противники вероисповедного законопроекта тоже грозили, «что нам достанется от крестьян за тот законопроект», но крестьяне, наоборот, «хвалили тех, которые голосовали за вероисповедный вопрос». «Вот где собака-то зарыта», – сказал кто-то справа, имея в виду, что обнаружились мотивы голосования Гулькина и по этому законопроекту.

Челышев «от имени крестьян» заявил, что те будут голосовать за принцип условного осуждения. Как можно было ожидать и тут, оратор от лица крестьян обратил внимание Правительства на отравление спиртными напитками как на главную причину, толкающую народ на преступления.

При третьем чтении выразительную речь против условного осуждения произнес Сторчак: «Почему это непременно нужно условное осуждение? Если я хороший человек, то я суда не боюсь. На что мне условное осуждение? Я прав, я никого не трону. Другое дело, если крестьянин крестьянина оскорбил – это ничего, а если дворянина, то, здравствуйте, напакостил, нагадостил, подают в суд и вдруг применять условное осуждение – я, мол, был пьян, простите, пожалуйста, сделайте милость. Члены Г. Думы все знают, что они неприкосновенны, это пока они сидят в Г. Думе. А что будет с вами, как вы придете домой, и вам набьют морду? Условное осуждение?».

Члены Г. Думы встретили эту речь дружным смехом, и выступавший следующим Марков 2 попытался их пристыдить за смех «над словами истинного сына народа», на что гр. Бобринский 2 заметил с места: «сам смеялся».

Партийная рознь заедает нашу Думу

Мудрую речь произнес гр. Бобринский 1, находивший, что сторонники законопроекта защищают его лишь из политических соображений.

«к величайшему сожалению, мы не избегли здесь той язвы, которая заедает нашу Г. Думу, той органической болезни, которой мы страдаем, той подводной скалы, о которую непременно рушится всякое пожелание, всякое доброе начинание, будь оно внесено Правительством, будь оно внесено кем-нибудь из нас: это наша постоянная и вечная партийная рознь. Под углом этой партийности ложно освещается всякий вопрос, и прения непременно вводят нас в совершенно другую область обсуждения, в которой поневоле приходится вращаться».

Указав на заявление 30 крестьян, оратор продолжал: «России, которая следит за нами и которая устала от наших распрей, совершенно безразлично, кто из нас бросит перчатку или поднимет эту перчатку; наши взаимные колкости, уколы, наше красноречие и споры, все это давно приелось, давно известно: мы нового ничего не говорим. Весьма понятно, что в крестьянских головах отзовется такая мысль: ах, опять началось политиканство. Оставим это и перейдем к более насущному требованию».

Если же ораторы, защищавшие законопроект, действительно являются сторонниками условного осуждения, то гр. Бобринский 1 советовал им отказаться от крепости, от политической окраски. «…если вы установите принцип условного осуждения – это будет полезный шаг в деле уголовного производства. Но, гг., если вы проведете закон так, как он вносится комиссией, то это будет мертворожденная мера, которая оправдывается политическими партийными целями, но не благом государства».

Инцидент с еп. Митрофаном

Вернемся к речи еп. Митрофана. Приветствуя сам принцип условного осуждения, владыка от лица своей фракции выступил против распространения законопроекта на крепость, рассказал о случаях политических убийств священников в его губернии и назвал милосердие к политическим преступникам сентиментализмом и лицемерием.

Сторонники поправки о крепости, особенно левые, пришли в ярость.

«Мы слышали, гг., – говорил Гегечкори, – сегодня из уст представителя Христа, наместника Христа, вместо проповеди любви, всепрощения, проповедь, клокочущую злобой и ненавистью; мы видели, гг., сегодня, как еп. Митрофан из политических побуждений, из чувства ненависти к своим политическим противникам забыл все, забыл о том, представителем кого его считает население; мы видели, что еп. Митрофан забыл, что он прежде всего епископ».

Караулов напомнил эпизод с митр.Филаретом и д-ром Гаазом: митрополит сказал, что невинно осужденных не бывает, Гааз возразил, что его собеседник забыл о Христе, на что митрополит ответил, что сейчас, наоборот, Христос о нем забыл. Оратор назвал вл. Митрофана «забывшимся клириком», который дал повод социал-демократам бросить упрек и себе, и православной церкви.

Гр. Беннигсен щегольнул цитатой из блж. Августина, где говорилось о милосердии, свойственном христианским правителям.

«Если глава церкви говорит, что нужно мстить, а не прощать, – спрашивал Кропотов, – то как же будут понимать это дело простые смертные?».

Больше всех сказал Гулькин, в речи которого, как обычно, нашла выход двухвековая старообрядческая неприязнь к представителям господствующей Церкви. Оратор поставил владыке Митрофану в пример святителей Амвросия Медиоланского и Иоанна Златоуста, которые заступались за народ перед правителями. Гулькин напомнил слова Спасителя, что прощать нужно до седмижды семидесяти раз, владыка же Митрофан «не хочет и один раз простить». Что до убитых священников, то они сами виноваты, что вступили в союз русского народа: «Если хочет владыка Митрофан и священники, чтобы народ их любил, то они должны прежде сами полюбить народ и тем показать пример людям, и не ввязываться в ту партию, которая не по совести служителю церкви. Спаситель наш Иисус Христос ни к какой партии не принадлежал. Это дело гражданское, дело Правительства, а не дело священников». Левые то и дело смеялись во время этой тирады.

Сам владыка отсутствовал при этих речах и потому ответил не с кафедры, а через газеты. Он объяснил, что мы обязаны прощать обиды, причиненные лично нам, но не можем распространять такое прощение на лиц, угрожающих безопасности наших ближних. «Едва ли можно сказать преступнику, покушавшемуся на ниспровержение общественного строя, организовавшему преступные сообщества и нисколько не раскаивающемуся: иди и впредь делай так же. Пусть скажет это кто-либо другой, а я не скажу и думаю, что, так поступая, я не сделаю чего-либо несоответствующего моему званию».

Сразу два протеста правых на действия Председателя 26.X

Правые подали протест против действий Хомякова, допустившего личные выпады в адрес представителей православного духовенства. Авторы обвиняли Председателя в «явном пристрастии», являющемся «одной из главных помех для плодотворной и мирной работы Г. Думы», «покровительстве определенным партийным вожделениям, направленным против святой Православной Церкви и ея достойных пастырей».

В том же заседании Хомяков заслужил и еще один протест. Председатель не сделал замечаний левым, кричавшим Замысловскому с мест, зато, когда оратор стал отвечать на возгласы, Хомяков попросил его «не нарушать порядка». Справедливость была восстановлена лишь после указания Замысловского, что его оскорбляют. Затем Гегечкори, не названный по имени, взял слово по личному вопросу и пояснил свой возглас о «бывшем кадете». Когда же Замысловский пожелал ответить, то Председатель не дал ему слово, ссылаясь на Наказ, не допускающий прений по личному вопросу. В итоге правые подали второй протест, отметив, что Хомяков «забывает свою главнейшую обязанность – беспристрастие».

Вскоре в «Земщине» появилось шуточное стихотворение о том, как Председатель просит левых соблюдать приличие, а Пуришкевича исключает на 15 заседаний.

Так правит Думою почтенный Хомяков
Под крик восторженный кадетов и жидов.

Курьезы

Маклаков даже обратился к депутатам: гг. судьи

При обсуждении этого юридического законопроекта адвокат Маклаков ощутил себя настолько в своей стихии, что даже заговорился: «И, гг. судьи (смех справа), гг. члены Г. Думы… да, говоря об этом законе я больше всего чувствую себя в обстановке судейского зала, ибо этот закон есть судейский закон, и вам за него скажут спасибо именно судьи».

Судейские душки

Марков 2 рассуждал о том, что неудивительно слышать защиту настоящего законопроекта от присяжных поверенных: «Когда вы видите на этой кафедре присяжного поверенного, одного из тех «судейских душек», при слушании которых у судейских дамочек бегают в пояснице мурашки». Председательствующий кн. Волконский остановил оратора просьбой не употреблять «таких выражений, совсем не подходящих в Г. Думе».

Антропологическое исследование типов преступников

Пуришкевич, между прочим, со ссылкой на науку объявил, что преступления являются результатом дегенерации. В доказательство он сослался на книгу о женщинах-убийцах, предками которых были пьяницы или преступники. «Я разбирался в этих типах, всматривался в них: сколько сходства между ними и левыми представителями», – заявил оратор под смех справа.

Гегечкори возвратил Пуришкевичу его аттестацию: «Мы думаем, гг., без всяких антропологических исследований можно уже установить – тут наука не при чем, тут факт сам по себе ясен – к какому именно типу может принадлежать этот дегенерат».

Проект стеклянной стенки

Доступ в зал заседания и кулуары посторонних, в том числе репортеров, был запрещен Высочайше утвержденными правилами 18.X.1907. В ноябре 1908 г. Высочайшим повелением 18 сотрудникам газет была предоставлена привилегия находиться в нижней ложе Г. Думы, где им было лучше слышно и видно, чем из верхней ложи. Они так и назывались – «нижние» журналисты.

Список таковых ежегодно устанавливался Главным управлением по делам печати. Например, на 4-ю сессию он выглядел так:

«Новое время»;

«Биржевые ведомости»;

«Голос Москвы»;

«Киевлянин»;

«Московские ведомости»;

«Россия»;

«Речь»;

«Русские ведомости»;

«Русское слово»;

«Земщина»;

«Санкт-Петербургские ведомости»;

«Торгово-промышленная газета»;

«Галичанин»;

«Письма к ближним»;

«Киевская мысль» (условно);

«Одесские новости» (условно);

«Южный край» (условно).

Нижняя ложа имела и другое преимущество перед верхней – из нее был свободный доступ в кулуары, чем журналисты, конечно, пользовались.

«Нам просто нет покоя от репортеров, – говорят члены Думы. – Войдите в наше положение… Мы по три, четыре часа сидим в комиссиях, заняты докладами… Выходим оттуда усталые, с пересохшим горлом… Хочется отдохнуть, выпить стакан чаю… А тут вас со всех сторон караулят, поджидают, ловят и засыпают всевозможными расспросами…».

Однажды Шубинский накричал в кулуарах на одного из левых журналистов: «Оставьте меня! Я не могу вам теперь давать никаких объяснений!. Я только что кончил доклад по 96 ст. Дайте мне отдохнуть…», однако, несмотря на усталость, дал сведения другому репортеру.

В мае 1909 г. группа правых протестовала против того, что «нижние» не просто проходят в свою ложу через помещения, отведенные членам Г. Думы, но и задерживаются в этих помещениях, беседуя с депутатами, чем их стесняют. Затем, вероятно, ввиду нашумевшего интервью гр. Уварова с передачей слов Столыпина, группа депутатов предложила устроить для журналистов особый вход, чтобы предотвратить их беседы с членами Г. Думы. «Земщина» рекомендовала давать газетам лишь официальные справки о работе комиссий, по вечерам, как это делается со стенографическими отчетами заседаний общего собрания.

По слухам, президиум поначалу постановил закрыть журналистам доступ в кулуары. Заговорили о предстоящем строительстве стеклянной стенки между кулуарами и ложей печати. Автором этого «архиреакционного» проекта был кн. Волконский.

Однако чем была бы третья Дума без журналистов? Фельетон «Биржевки» рисовал скучную жизнь народного представительства, лишенную освещения в печати. Трезвенник Челышев, по слухам, запивает горькую. Пуришкевич идет в редакцию прогрессивной газеты и просит написать о своих новых выходках: «Но, милостивый государь, к концу заседания я прошелся по залу Думы колесом, подкатился к трибуне и с высоты ее три раза прокричал: «ку-ка-ре-ку!». Милостивый государь, для кого я это сделал, я вас спрашиваю? Должны об этом знать мои избиратели или не должны? Обязана печать отражать государственную жизнь страны или не обязана?».

В конце концов президиум отказался от проекта стеклянной стенки, и «Земщина» поместила карикатуру, изображающую «единственный способ избавления членов Г. Думы от газетных иудеев», – помещение журналистов за решетку с табличкой: «Просим гг.депутатов близко не подходить!! Кусаются!!».

Запрос с.-д. о преследовании профессиональных союзов (28.X, 4.XI)

Внесенное социал-демократами заявление указывало на закрытие губернскими присутствиями по делам об обществах и союзах 81 профессионального союза. Запрос был адресован министрам внутренних дел и юстиции. Щегловитов письменно отказался дать объяснения, заявив, что о действиях его ведомства речи не идет. Выступил перед Г. Думой только представитель Министерства Внутренних Дел Курлов.

Политизированность профессиональных союзов

Курлов утверждал, что одни из перечисленных в запросе профессиональных организаций были закрыты за антиправительственную деятельность, а факты относительно других искажены интерпеллянтами.

В доказательство политического характера профессиональных союзов Товарищ Министра привел выдержки из постановлений социалистических партий о намерении использовать эти учреждения для борьбы с правительством. Также Курлов сослался на анкету, произведенную бюро при социал-демократической партии, откуда выяснилось, что из 36 зарегистрированных в 1907 г. профессиональных обществ 18 с-д, 9 с-р, 8 беспартийных.

Таким образом, закрывая рабочие объединения, «Министерство ведет борьбу не с профессиональным движением, а с антиправительственной пропагандой».

Замысловский назвал профессиональные союзы «филиальными отделениями эсдековских организаций». Ссылками на литературу социал-демократов оратор доказывал, что эта партия требует от всякого рабочего союза, чтобы он действовал в духе ее политической программы.

Социал-демократы опровергали партийность профессиональных организаций. Чхеидзе сослался на Штутгартский и Стокгольмский конгрессы своей партии, указывавшие на необходимость нейтральности рабочих союзов. Решительно отрицалось наличие при фракции комиссии, производящей анкеты, хотя Курлов говорил не о фракции, а о партии в целом. По мнению ораторов, Правительство борется с профессиональным движением как таковым, ополчаясь на него, «как Ирод ополчился на вифлеемских младенцев», устроив «мамаево побоище этих профессиональных союзов».

Пуришкевич остроумно сравнил социал-демократов с пойманной лисицей, которая «отгрызает свой хвост и убегает без хвоста». Под «хвостом» оратор разумел «политическую подкладку этого запроса», выведенную на поверхность Товарищем Министра.

В отместку Чхеидзе сравнил народное представительство с «волчьей думой, в которую был бы внесен запрос относительно действий крыловского волка» и которая «никогда не приняла бы запроса о том, что приключилось с теленком».

Против чисто экономических рабочих союзов никто не возражал. Замысловский заметил, что беспартийные профессиональные организации следует приветствовать. На всякий случай октябрист Протопопов все-таки посвятил часть своей речи описанию пользы профессиональных союзов как таковых с примерами из жизни Европы. «…лекцию вы нам, что ли, читаете», – не выдержал кто-то справа, но оратор остался неумолим.

Формальная сторона

Действия губернского присутствия по делам об обществах подлежат обжалованию в Правительствующем Сенате. На этом основании противники запроса утверждали, что присутствия не подчиняются Министру, а следовательно их деятельность не может служить предметом запроса согласно ст. 33 Учр. Г. Думы. Пострадавшим надлежит подать кассационную жалобу обычным порядком. Эту мысль старательно отстаивал с самого начала прений докладчик Гололобов. Ее разделил и Товарищ Министра Курлов.

«На самом деле, – говорил Гололобов, – если мы будем предъявлять такие запросы, которые не имеют признаков запроса, которые по закону, по ст. 33, нельзя считать запросами, а мы будем их предъявлять для того, чтобы здесь высказываться по каким-нибудь побочным обстоятельствам или для того, чтобы выругать Правительство и поругаться между собой, то, гг., из этого толку не будет». В таком случае «нам избиратели наши тоже могут предъявить запрос о том, что мы напрасно и бесполезно тратим время».

Бар. Мейендорф возразил на доводы противников запроса, что «подобная теория привела бы государство на край гибели». По мнению оратора, Министерство должно было вмешаться в деятельность присутствий по союзам и обществам и установить в этих учреждениях единообразную практику.

Гололобов ответил, что как раз рекомендуемый бар. Мейендорфом способ – издание циркуляров, то есть разъяснение законов административным порядком, – будет погибелью государства.

Отношение комиссии, фракций

Комиссия отклонила запрос, причем с ее докладом произошла какая-то загадочная история: он был написан и отпечатан неведомыми путями независимо от докладчика и лишь по его настоянию переделан.

Фракция «Союза 17 октября» постановила голосовать за запрос. Это решение было принято в совещании всего 13 членов, собранном второпях, за полчаса до начала заседания. Затем Люц прошел вдоль скамей центра и оповестил товарищей о постановлении фракции.

Гололобов в качестве докладчика не побоялся заявить, что его фракция в этом отношении ошибается.

Запрос был принят большинством 144 голосов против 92.

Осенью оратор центра Протопопов подверг власти нападкам за препятствование деятельности профсоюзов. Гололобов заметил, что изложенные этим депутатом мысли соответствуют «политике и туда, и сюда», что фракцией «допускается иметь лисий хвост и прикрывать его национальным флагом».

Замысловский указал на то, что октябристы, выдвигая настоящий запрос, держат в комиссии законопроекты, которые действительно могут облегчить участь рабочих.

Формулы и голосование 4 ноября

По словам «Земщины», октябристы намеревались начать свою формулу перехода словами «удовлетворяясь объяснениями правительства», но уступили требованию прогрессистов и не написали заветных слов. Внесенная центром формула составлена в лучших традициях фракции. Свобода союзов не признается нарушенной – однако ее осуществление затруднено. Действия присутствий не называются прямо незакономерными – однако следует принять меры для исполнения закона, именно временных правил 4 марта 1906 г.

Председатель объявил, что формула октябристов принята большинством 120 голосов против 106. Справа потребовали проверки выходом в двери. «Земщина» потом утверждала, что во время подсчета члены Г. Думы передвигались, вставали и садились, что среди октябристов были полусидевшие и полустоявшие. Однако Хомяков сделал вид, что понял крики как требование заканчивать, и заявил: «Внимания, гг., только на одну минуту». Объявив время и повестку следующего заседания, Председатель закрыл заседание нынешнее и торжествующе заявил правым: «А теперь, кому угодно, – в двери».

Последние слова Хомякова показывают, что он отлично расслышал крики правых. Возглас «В двери!» – это выражение из жаргона Г. Думы, которое может означать только требование проверки голосования и ничто иное. Правые восприняли поступок Хомякова как желание сыграть в руку своей фракции и, если верить «Земщине», дружно крикнули Председателю: «браво, рыжий!».

Переизбрание президиума (30.X)

Избрание Председателя и его Товарищей

30 октября состоялось переизбрание президиума Г. Думы. Вопрос был острым ввиду борьбы правых с Хомяковым, а либералов – с Замысловским. Говорили, что среди мнимых сторонников нынешнего Председателя немало «тайных Никодимов», которые его не поддержат.

«К вечернему заседанию Г. Думы были мобилизованы все парламентские силы фракций, – писала «Биржевка». -

В 9 часов вечера яблоку некуда было упасть. Депутаты, которых в самые боевые дни Г. Думы никогда не видишь, и те появились, чтобы выполнить партийный долг.

В ложе Г. Совета – кн. П. Трубецкой, М. А. Стахович и многие другие».

Социал-демократы, трудовики и кадеты воздержались от участия в выборах ввиду недопущения кандидата от оппозиции.

Поначалу провели предварительную баллотировку записками. По словам «Биржевки», правые голосовали за Родзянко вместо Хомякова, чтобы формально не нарушить старое соглашение с центром. Среди записок, поданных за Родзянко, была обнаружена «одна с какой-то странной надписью, во всяком случае неподобающей». Текст гласил:

Хоть на лицо, хоть на изнанку,
Переверни кругом Родзянку,
А как ни бейся, хошь не хошь,
Другого лучше не найдешь.

Автором был Пуришкевич. Кн. Волконский объявил, что считает эту записку пустой.

6 записок было подано за кн. Волконского, причем только 2 уточняли, о котором члене Г. Думы идет речь, и корректнейший Председательствующий засчитал за себя только эти две.

Хомяков заявил о согласии баллотироваться, и Пуришкевич крикнул: «Пол-Думы не голосует!». На самом деле в голосовании участвовали 305 членов Г. Думы. Неожиданно против Хомякова проголосовали «ex-октябристы» и часть националистов. «Биржевка» написала, что Гучков не скрывал своего изумления в эту минуту.

Хомяков был избран внушительным большинством 212 голосов октябристы, прогрессисты, поляки, мусульмане, 20-25 националистов) против 93, то есть двумя третями. Однако по сравнению с выборами предыдущих двух сессий 212 голосов – это очень мало.

«Он приобрел председательское место и на этот год, – писал «Колокол» о Хомякове, – но где те 160 голосов из 373, полученных им в первые выборы, а главное, где то доверие и уважение, с каким не Дума только, а вся Россия встретила его выбор и провозглашенный им девиз?», т. е. девиз о единой могучей неделимой России.

«Земщина» угрожающе предсказывала «трудный сезон» и для Хомякова, и для Думы ввиду непопулярности Председателя, которая будет тормозить работу.

Председатель Совета Министров направил Хомякову поздравительную телеграмму.

При выборах товарища председателя 6 записок оказалось за Пуришкевича, и Председатель, по правилам, спросил его о желании баллотироваться.

– Мне противно быть вашим товарищем, – ответил депутат.

Хомяков как ни в чем не бывало продолжил опрос всех лиц, за которых были поданы записки, а закончив, заявил, что не сделает Пуришкевичу замечания, «ибо для него то, что он сказал, хуже всякого замечания, сделанного Председателем». За свою мягкость Хомяков получил сразу два письменных протеста от лиц, жаждавших применить к нахалу высшую меру взыскания.

В выборах кн. Волконского участвовало почти столько же лиц, сколько в выборах Хомякова, но соотношение оказалось иным: 249 за (октябристы, националисты, крайние правые) и 44 против. Если за Председателя голосовало 70 %, то за кн. Волконского – 85 %.

Еще одним товарищем был избран Шидловский (190 против 101), который сразу уступил старшинство кн. Волконскому.

Избрание старшего товарища секретаря

Чтобы сместить Замысловского, его враги ограничили в новом Наказе срок полномочий старшего товарища секретаря 1 годом (§ 26). Поэтому вместе с переизбранием президиума были назначены и выборы этого должностного лица. Правые возражали, что закон обратной силы не имеет и потому изменение Наказа не может коснуться Замысловского, избранного в 1907 г. на 5 лет, как и весь секретариат.

Фельетонист «Земщины» утверждал, что вместо борьбы «законный старший товарищ плюнул и отступился». Однако ранее в той же газете появился письменный протест жертвы интриги против новых выборов, поданный Хомякову.

Правые заявили, что считают выборы товарища секретаря лишенными юридической силы, а Замысловского – по-прежнему занимающим свою должность. «…то же лицо, которое вам угодно будет избрать, будет для нас величиной мнимой, нечто вроде корня квадратного из минуса единицы».

Попытался что-то заявить по адресу Хомякова и Созонович, но был лишен слова.

Национальная фракция заняла двусмысленную позицию. Если «Свет» писал о нарушении права ради партийных целей, то в общем собрании националисты заявили, что выборы неправильны, но лишь ввиду нарушения былого соглашения правых и центра. Тем не менее, фракция решила принять участие в баллотировке. Возможно, своя рубашка оказалась ближе к телу: «Биржевка» писала, что на место Замысловского предполагалось избрать националиста Микляева.

Однако Гучков усмотрел в заявлении фракции бунт и решил поддержать кандидата прогрессистов Соколова 2. Кадеты, по-видимому, тоже голосовали за него, поскольку Кутлер и Некрасов обещали корреспонденту «Биржевки» померяться силами на этом вопросе, а Милюков тщетно уговаривал Гегечкори не воздерживаться от участия в выборах.

После предварительной баллотировки за Соколова 2 оказалось 144 записки, за Микляева 73, за Замысловского 72. Судя по последней цифре, крайние правые участвовали в этом голосовании вопреки своему заявлению. Микляев отсутствовал, но после объявления фракции о его согласии был подвергнут баллотировке заочно. Настойчивость националистов понятна: Соколов 2 набрал ровно половину записок, и дело зависело от нескольких голосов. Однако некоторые октябристы, наоборот, оскорбились баллотировкой Микляева и поддержали кандидатуру Соколова 2, которая и прошла (167 против 112).

В кулуарах Балашов поспешил заявить, что конфликт этого вечера не означает разрыва между его фракцией и октябристами.

«Биржевка» отмечала, что впервые в третьей Думе оппозиция заняла место в президиуме.

Итак, теперь в Г. Думе было сразу два лица на одной должности старшего товарища секретаря.

«Конечно, – заметил Шульгин 2, – можно утешаться тем, что история знает и не такие примеры: бывало, конечно, что и два папы существовало на свете в одно и то же время, но, гг., тогда, по крайней мере, выгода была в том, что было двойное отпущение грехов, а при двух Товарищах Секретаря, смею вас уверить, мы только нагрешим вдвое».

Передовая «Биржевых ведомостей» острила, что «г. Замысловского едва ли не придется вынести вместе с креслом, в котором он себя объявил несменяемым». Вскоре в газете появился фельетон о не покидающем свое кресло помощнике секретаря: депутаты изобретают разные сенсационные новости, чтобы хитростью заставить Замысловского встать.

На самом деле два помощника покуда ладили. Хомяков оказал Замысловскому любезность – велел присылать ему из своих билетов для входа в Г. Думу ежедневно по два, которые полагались старшему товарищу секретаря, как будто ничего не изменилось.

3 ноября националисты и правые устроили обед в ресторане Кюба в честь переизбранного кн. Волконского. Пуришкевич произнес стихотворный тост:

Волконский! В дни гражданских смут
Ты вышел на арену,
Держал в руке Ты русский кнут,
Мы взяли по полену.
Ярился враг. Ты в смертный бой
Вступил с поганой ратью,
Мы поспевали за Тобой,
Гордясь такою знатью! <…>
Прошли крутые времена…
Мы, к счастью, одолели,
Но даль грядущего темна,
Мерцает тускло нам она,
Кто скажет: мы у цели!
Волконский, за Тобою рать,
Живем глубокой верой!
Вернись былое, и опять,
Ты – вождь шинели серой! <…>
Ура Тебе! Я кубок мой
Заздравный поднимаю
И по статье, скажи, какой,
Впервые сам, спеша домой,
Собранье покидаю!

Шидловский как председатель

Заняв председательское кресло, Шидловский стремился быть корректен. Однажды он в лучших традициях беспристрастнейшего кн. Волконского сделал одно и то же замечание за обсуждение заявления о недобросовестности запроса нескольким депутатам различных фракций, в том числе своему софракционеру Гучкову, на что тот смиренно ответил: «Слушаю».

Однако в дальнейшем Шидловскому доводилось нарушать справедливость в пользу обоих флангов. Например, 16.XII.1909 он обратился вправо так: «Я покорнейше прошу, если можно, делать замечания так, чтобы я их не слышал». В другой раз, когда Милюков попросил Председательствующего остановить оратора Маркова 2, употреблявшего сильные выражения, Шидловский почему-то не согласился: «Член Г. Думы Милюков. Покорнейше прошу не давать мне наставлений, что мне делать», заслужив рукоплескания и одобрительные возгласы справа. 22.II.1910 Председательствующий, наоборот, несправедливо наказал Пуришкевича, что объяснял впоследствии причудливостью акустики думского зала.

Вспоминая свой председательский опыт, Шидловский писал, что было «очень тяжело и неприятно». Пришлось отказаться от работы в комиссиях и выступлений с кафедры. «Сидеть же на председательском месте и быть обязанным внимательно вслушиваться в то, что говорят ораторы с кафедры, следить за тем, что делается в зале, и быть готовым во всякую минуту принимать меры борьбы с могущими вспыхнуть беспорядками без всякого к тому основания, смею уверить – обязанность, далеко не привлекательная».

Законопроект о местном суде

Предыстория

Волостной суд существовал у русских крестьян издавна как третейский. В 1839 г. эта форма судопроизводства была официально учреждена для государственных крестьян. Судьей для крепостных крестьян был владевший ими помещик.

В эпоху Великих реформ Императора Александра II были созданы сначала крестьянская волость и, соответственно, волостной суд (1861 г.), а затем – мировой суд (1864 г.). Волостных судей (от 4 до 12 человек) избирал волостной сход. В компетенцию волостного суда входили гражданские иски не свыше 100 р. и некоторые другие дела.

Оба института работали не вполне удовлетворительно. Порой крестьяне избирали в волостной суд самых худших из своих собратьев, в качестве наказания за кражу, за неуплату податей и т. д.: «мы и оброк платим и подушные носим, а он только гуляет, да зубы скалит, его, ребята, и следует выбрать в судьи». Порядочный человек, наоборот, всячески стремился отделаться от избрания, иногда прямо откупаясь на волостном сходе, поскольку бросать хозяйство ради копеечного жалования, положенного судье, не с руки хорошему хозяину. Малограмотные, а то и вовсе неграмотные волостные судьи находились под влиянием волостных писарей. Бутылка или полубутылка водки была неофициальной платой за судебное разбирательство, а то и за решение в пользу дарителя. Решения волостных судов были неисчерпаемой темой для анекдотов.

Обстановку волостного суда один из земских начальников рисовал так: «четыре крестьянина, очень хорошо знакомые с порочностью своей среды и совсем мало освоенные с тем, что называется долгом, честью, совестью, вовсе незнакомые с законами, ничем не отличающиеся по уму от своего собрата, садятся за судейский стол, покрытый красным сукном, украшенный зерцалом и портретом Государя, и начинают судить своего собрата крестьянина, а то, еще лучше, мещанина, который умнее, образованнее и воспитаннее, чем этот суд. … Пьянство судей, подкуп их и свидетелей – обычное явление».

С какими исками приходилось сталкиваться волостным судам? По закону, это были иски до 100 р. На практике 85 % дел, разбиравшихся волостными судами, были менее 50 р. Курский крестьянин Белогуров, который прослужил в волостном правлении 21 год, приводил примеры обычных судебных процессов: «Пьяный, в ссоре или мести ради, разбивает два-три стекла оконной рамы, – иск 50-70 к. По ошибке или в форме кражи увозят копну сена или ржи, – иск 2-5 р. Сломал межу, поломал ростки, – иск 2-3 р., причем крестьянин просит попятить межу на ступень. Пастух, который пасет стадо по 20 к. с головы овцы или теленка, жалуется, что ему не заплатил кто 20 к., кто 40 к., кто 60 к., кто 80 к. и т. д. Перебита нога у племенной гусыни. Ее зарезали и съели. Как будто, вещь простая, но хозяин раздражен, хозяйка чуть не со слезами на глазах заявляет о том, что убита гусыня и с неподдельной грустью говорит: чем же я буду теперь подати платить, гусынька-то была хороша, по 15 яиц несла и все высиживала. Разбузовала кладушку корова, не выдержал хозяин, хлоп ее колом, и пошла кособокой с перебитым ребром домой; там целое несчастье и долго горюет хозяин семьи, плачет мать, приуныли дети. Идут в волостное правление жаловаться, один о том, что разбузована кладушка, вытащены 5-6 снопов, а он хотел оставить ее на год, а раз вынуты снопы, на год нельзя оставить. Другой жалуется на то, что убита корова, и дрожащим от слез голосом говорит: чудная была матушка-животинка и молоко хорошее давала, а ни што во время и т. д. [Так в тексте.] И вот таких-то дел, по-видимому самых простых, в волостном суде 70-80 %. … Нам, старшинам и волостным судьям, приходится терпеливо и участно выслушивать все эти истории, мы уж освоились с этим, а история ведь не так коротка, как вам кажется: нога-то перебита у гуся вечером, а историю извольте выслушивать с утра, как он был еще спущен с двора».

С другой стороны, в мировых судах дела рассматривались очень медленно, некоторые судьи держали дела по несколько лет. В мировые судьи попадал «так называемый, другой человек в виде мелкого чиновника, отставного канцеляриста и т.п.».

12 июля 1889 г. реформа крестьянских административных и судебных учреждений передала функции мировых судей в уездах (мировой институт остался только в нескольких городах и С.-Петербургском у.) земским начальникам. Одновременно был преобразован волостной суд, который отныне подчинялся земским начальникам. Сельские сходы избирали кандидатов в судьи, а земский начальник из них выбирал четырех судей, один из которых уездным съездом назначался председателем. Подсудность волостного суда была расширена: в частности, гражданские иски – без ограничения суммы для дел о надельном имуществе, по наследственным делам до 500 р., прочие до 300 р.; волостному суду подчинялись отныне и мещане. Крестьянский суд утратил свою независимость: земский начальник теперь имел право подвергать судей выговору, штрафу и аресту, временно устранять их, опротестовывать приговоры волостных судов в уездном съезде.

Однако время показало, что реформа была ошибкой. Вот уничтожающая характеристика, вышедшая из-под пера не члена оппозиции, а министра юстиции: земский начальник мало того, что совмещает в себе судебную власть с административной, так еще и административных обязанностей так много, они так интересны, что судебная деятельность «является для земских начальников побочной, мало интересной, и потому отправляется ими лишь постольку, поскольку это нужно для того, чтобы не навлечь на себя неприятностей по службе»; «по единогласным отзывам местных судебных деятелей, земские начальники постоянно стремятся вносить в судебное дело приемы административного усмотрения»; «некоторые земские начальники, в увлечении предоставленной им властью, не только приносят в жертву выработанному ими представлению о твердой правительственной власти толкования Кассационных Департаментов Правительствующего Сената, но даже простирают власть свою за пределы, предназначенные ей законом, заменяя последний личным усмотрением».

В 1902 г. редакционная комиссия по пересмотру законоположений о крестьянах под председательством Стишинского пришла к выводу о неудовлетворительности волостного суда. То же мнение выразили большинство комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Итак, реформа 1889 г. не спасла положение.

Не следовало ли отказаться от идеи крестьянского суда, признав, что по неграмотности народ не в силах выдвинуть из своей среды достойных судей? Отметим одно обстоятельство. Крестьяне участвовали не только в своем сословном суде, но и в обычном – в качестве присяжных заседателей. Вспомним, что дворянина Митю Карамазова судили присяжные – мещане и крестьяне, которые не поддались чарам талантливого адвоката. В обстановке обыкновенного суда малограмотные крестьяне зачастую отлично ориентировались и выносили мудрые решения.

Высочайший Указ 12 декабря 1904 г. (п. 3) признал неотложным «в целях охранения равенства перед судом лиц всех состояний, внести должное единство в устройство судебной в Империи части и обеспечить судебным установлениям всех степеней необходимую самостоятельность». Впрочем, мин.вн.дел кн. Святополк-Мирский циркуляром 31 декабря 1904 г. сообщил губернаторам, что идет речь не об упразднении сословного крестьянского суда, а об его исправлении, например, путем введения в строй общих судебных установлений. Первый шаг был сделан.

Законопроект

Вот как выглядели две первые статьи Учреждения Судебных Установлений на момент рассмотрения в Г. Думе законопроекта о преобразовании местного суда.

Ст. 1 Учр. Суд. Уст.: «Власть судебная принадлежит: мировым судьям, съездам мировых судей, окружным судам, судебным палатам и Правительствующему Сенату в качестве верховного кассационного суда».

Примечание к ст. 1, появившееся 12 июля 1889 г.: «В местностях, в которых введено Положение о земских участковых начальниках, судебные постановления образуются и действуют на основании Судебных Уставов с дополнениями и изменениями, изложенными в Правилах об устройстве судебной части и производстве судебных дел в означенных местностях».

Ст. 2 Учр. Суд. Уст.: «Судебная власть означенных в предшедшей статье установлений распространяется на лица всех сословий, на все дела, как гражданские, так и уголовные».

Примечание к ст. 2: «Судебная власть духовных, военных, коммерческих, крестьянских, станичных и инородческих судов определяется особыми о них постановлениями».

Как видим, существование волостных судов основано на примечании к ст. 2, а судебные функции земских начальников – на примечании к ст. 1. За исключением этих примечаний крестьяне подлежали бы не особому суду, а тому же, что и прочие жители Империи.

Принципиальное изменение судебной системы выражалось в законопроекте отменой примечания к ст. 1 и исключением слова «крестьянские» из ст. 2.

А земские начальники? В правительственном законопроекте указывалось, что этот институт, согласно одному из законопроектов Министерства Внутренних Дел, «подлежит коренному преобразованию», обязанности же земских начальников по судебным делам, равно как и волостных судов, возлагаются теперь на мировых судей. Шубинский и многие ораторы говорили, что законопроект упраздняет земских начальников. Замысловский полагал иначе: главные их функции административные, а не судебные, следовательно этот институт сохраняется. Как бы то ни было, отныне они по меньшей мере исключались из системы судебных инстанций.

Институт мировых судей восстанавливался, то есть законопроект возвращался к Судебным Уставам 20 ноября 1864 г., однако если ранее волостной и мировой суды работали параллельно, то теперь оставался один мировой, а волостные суды упразднялись совсем. Таким образом, на смену сложной системе судебных учреждений приходил единый всесословный суд. В компетенцию мирового судьи входили дела до 1000 р. Всего таких судей предполагалось создать около 4540 в 9622 волостях (481 уезд, 46 губерний), один судья на 2-3 волости. Каждому судье полагалось жалованье 3 000 р., соответственно, реформа требовала около 13,5 млн. р. расходов. Реформа в полном объеме вводилась только во внутренних губерниях, а окраин касалась лишь некоторых, и то частично. Впрочем, правительственный законопроект пояснял, что имеется в виду распространить реформу на всю Империю.

В ходе прений некоторые ораторы высказали мысль, что налицо, так сказать, лишь смена вывески. Националист Крылов видел идею законопроекта так: «Как по закону 1889 г. мировые судьи превратились в земских начальников, так и сейчас земские начальники превратятся в мировых судей». Масленников тоже находил, что если не изменить избирательный закон в уездные земские собрания, то вместо мировых судей Дума лишь «перелицует» земских начальников.

Волостной суд

Образование судей

Согласно ст. 115 Общ. Пол., «на должность волостного судьи избираются крестьяне-домохозяева, достигшие 35 лет от роду, пользующиеся уважением среди своих односельчан и, по возможности, грамотные». Не все судьи умели подписать свою фамилию, и докладчик Шубинский рассказывал с трибуны, что сам видел сотни подписей, которые волостные судьи ставили с помощью каучуковых штемпелей. Напротив, мировыми судьями, по законопроекту, предполагались лица со средним или высшим образованием. Если волостным судьей был свой же брат крестьянин, то в мировые судьи крестьяне не попали бы из-за имущественного и образовательного цензов.

Сторонники законопроекта придавали образованию судьи большое значение. Шубинский сравнивал неграмотных судей с неграмотными врачами: «Представим себе такой порядок вещей, когда сказали бы: пусть такое-то сословие лечится врачами, которые окончили университет, а для народа довольно знахарей и фельдшеров. Как бы вы к этому отнеслись?».

Противники мирового института доказывали, что волостной судья лучше поймет крестьянина, чем образованный судья. «Это верно: судьи неграмотны и народ неграмотен, и вот потому, что он неграмотный, ему и лучше в волостном суде разбираться», – говорил Новицкий 2. Павлович находил сравнение Шубинского неудачным: «сердце и легкие и у миллионера и у бедного одни и те же, а понятие, положим, о том же … рваном хомуте и интерес к нему у миллионера и у нищего далеко не может быть одним и тем же, и какой-нибудь корявый мужичонко, может быть, гораздо более удовлетворительно разберет спор о нем, чем самый заправский юрист».

Порой волостные судьи были знакомы с тяжущимися и с обстоятельствами дела. Челышев сослался на то, что волостной судья, «возвращаясь домой с поля, чрез баб узнает, кто виновен». Новицкий 2 привел из своей практики такой пример: кулак-мироед пришел в волостной суд, намереваясь вторично взыскать с крестьянина по векселю, но «председатель суда ему сказал: возьми ты обратно этот вексель, ты уже у крестьянина взял корову». В таких случаях волостной суд мог оказаться эффективнее мирового. Впрочем, мог и не оказаться – знание обстоятельств могло повлечь за собой пристрастие. Недаром пример Челышева с судьей, «подготовленным» бабами, вызвал негодование юриста Шубинского.

Любопытную ссылку сделал Министр Юстиции: Зарудный в своем труде «Закон и жизнь. Итоги исследований крестьянских судов» в результате исследования множества решений волостных судов пришел к выводу, «что в этих решениях занимает несравненно более видное место формальная и часто нелепая ученость писаря, чем, так называемый, здравый смысл русского народа».

Обычное право

С вопросом о том, нужно ли крестьянскому судье образование, тесно связан вопрос о так называемом обычном праве. По определению, данному Министром Юстиции, обычное право – это «совокупность юридических норм, которые иного происхождения, чем закон, но столь же определенны, обязательны и притом известны всему крестьянскому населению».

Закон предполагал, что крестьянская жизнь регулируется именно обычным правом. Ст.25 правил о волостном суде гласила: «волостной суд решает дела по совести, руководствуясь местными обычаями».

Несомненно, что местные обычаи волостные судьи-крестьяне знали куда лучше образованных юристов. С этой точки зрения мировой суд проигрывает волостному, тем более, что обычное право не было зафиксировано в виде какого-либо свода. Но хороши ли были эти обычаи и существовало ли обычное право в действительности?

Щегловитов утверждал, что обычного права для большинства правоотношений не существует. В доказательство он приводил материалы комиссии сенатора Любощинского (1872 г.), которая изучила книги приговоров волостных судов в 16 губерниях и выяснила, что многие крестьяне говорят: «обычаев теперь не существует, их перезабыли», «никаких обычаев у нас нет», «у всякой бабы свой обычай, где их знать».

Кн. Тенишев поделился выводом, к которому пришли корреспонденты, собиравшие по поручению его отца этнографические материалы в 21 губернии центральной России: ссылки на обычное право являются фантазией волостных писарей.

Бывший земский начальник Гримм полагал, что с отходом деревни от патриархального быта обычное право исчезает. Оратор привел случай с неким земским начальником Саратовской губ. (вероятно, речь шла о нем самом). К нему обратилась женщина вся в слезах, жалуясь, что ее разорили. Вытребовав дело, земский начальник узнал, что у нее после смерти мужа почти все имущество отсуждено в пользу деверя, поскольку не осталось сыновей-наследников, только три дочери. Эта вопиющая несправедливость основывалась якобы на местном обычае. Земский начальник поехал в ту деревню на сельский сход и выяснил, что такой обычай, действительно, раньше был, но теперь подобные дела решаются по закону: после смерти главы семьи имущество переходит к вдове и дочерям. Истец же опоил стариков сельского схода, и тот удостоверил для волостного суда существование такого обычая.

А там, где обычное право еще осталось, следовало ли его сохранять? Иные обычаи противоречили элементарным нравственным нормам. «…представьте себе, – говорил Павлович, – что человек трезвый встречается с пьяным и этот пьяный может его ударить с первых же слов по уху. Если трезвый обратится к суду, то из десяти волостей девять оправдают пьяного и скажут, что он был пьян и нечего было лезть». Где-то волостные суды оправдывали мужей, избивавших своих жен, где-то сохранялась покупка невест и даже похищение невест.

«По обычаю у нас крадут, жгут, буянят, и хотя это действительно так, но их будут оправдывать, – говорил Шубинский. – Я слышал такие рассуждения: помилуйте, праздник! Ну, что же, говорю, праздник! Нельзя же ребятам не погулять, не подраться, не поколотить друг друга, не попасть в больницу, а иным даже и на кладбище. Поэтому я думаю, об обычае можно говорить только в тех пределах, в каких мы уже установили – для наследственного и семейного быта, а в остальных, если вы хотите законного порядка, если вы хотите, чтобы закон действительно достигал своей цели, морализовал народную жизнь, для этого надо стоять за проведение закона общего для всех одинаково, не позволяющего ни по каким обычаям, ни по каким произволам совершать незаконные действия».

Отсутствие писаных законов ставилось волостным судам в вину. Правые возражали, что ничто не мешает составить кодекс крестьянского права. «Да, гг., с точки зрения римского права это уродство, это извращение; но, тем не менее, это то право, по которому живут миллионы людей; а вы этого права изучить не хотите, и до сих пор у вас нет ни учебников, ни законов, которые бы регулировали право нашего крестьянства», – говорил Замысловский. Между прочим, проект кодификации обычного права разрабатывался еще при Плеве.

Еп. Митрофан от лица, по-видимому, фракции правых заявил, что они не выступают за сохранение обычного права: «Нет, мы знаем, что обычай уже устарел, что новые формы жизни выдвигают новые потребности и необходимость новых юридических норм».

Обстановка суда. Словесные и письменные жалобы. Адвокаты

Противники законопроекта противопоставляли домашнюю обстановку волостного суда и простоту подачи жалобы в нем казенной обстановке мирового суда, в котором придется соблюдать формальности. «…на крестьян, – говорил Павлович, – казенная обстановка суда действует жутко, несколько угнетающе; там ему нужно будет отвечать на вопросы умеючи, а если он не умеет, то его могут и оштрафовать. Между тем в волостном суде он говорит, как умеет, он изливает свою душу, наплачется, наговорится по крайней мере и чувствует себя как дома».

Бывший волостной судья Коваленко 2 рассказал, что половина дел, которые ему в составе волостного суда приходилось рассматривать, кончалась миром, поскольку суду удавалось уговорить тяжущихся примириться ввиду ничтожности жалобы. «Например, две тяжущиеся женщины за одну курицу по целому дню сидели до 12 ч. ночи, а курица стоила 20 к.». Оратор выразил сомнение в том, что такое примирение сторон под силу мировому судье.

В волостном суде не требовалось письменного прошения истца, чтобы начать дело. Судьи записывали жалобу крестьянина в книгу с его слов. В мировом суде, по закону, существовавшему еще с 1864 г., тоже достаточно было словесной жалобы, но опыт показывал, что судьи для облечения своей работы предпочитали принимать письменные, а не словесные, прошения. Тимошкин полагал, что «мировой судья скажет: мне некогда с тобой возиться, напиши прошение, принеси письменную жалобу, я разберу твое дело».

Для обращения в мировой суд неграмотный крестьянин должен был найти адвоката или другое лицо, умеющее написать жалобу. За услуги такого лица следовало заплатить, и «Земщина» писала в связи с этим законопроектом об «отдаче русской деревни на прокормление адвокатам». Но это еще полбеды. Среди адвокатов было немало евреев, поэтому многие противники законопроекта выражали уверенность, что восстановление мирового института откроет широкую дорогу еврейской адвокатуре.

Крестьянин Волынской губ. Данилюк нарисовал яркую картину того, как адвокат берет с крестьянина сначала 1 р. за написание жалобы, потом 10 р. за передачу жалобу в суд и, наконец, 100 или 150 р. за защиту дела в суде. Гулькин назвал этот рассказ ложью: «Как это у крестьянина для еврея-адвоката растут рубли, как грибы в дождь, и из рубля доходит до 150 р.? А сколько же стоит все дело крестьянина-хлебопашца волынца в волостном суде?». В его Бессарабской губ., «где по местечкам еврей сидит на еврее», представители этой нации, будь они таковы, уже ограбили бы всех крестьян. Между тем, в их местности крестьяне обращаются для написания прошений именно к евреям, а не к писарям. «Крестьяне не пишут жалоб у сельских писарей, потому что им нужно дать 20 к. за написание, да еще 20 к. с ним пропить, да потерять день, а еврей напишет жалобу и в воскресенье и берет 10 к.; за прошение земскому начальнику 10 к. и за прошение в волостной суд тоже 10 к., за апелляцию 50 к., самое большее 80 к. Откуда же берется все, что говорит волынский депутат».

Замысловский коснулся в своей речи подпольной адвокатуры, где адвокаты нанимают «годовых свидетелей», чтобы те в течение года выступали по всем их делам, и вступают в соглашение с содержателями постоялых дворов, чтобы приобретать себе клиентов. «Волостной суд, при всех своих недостатках, хода подпольным адвокатам не давал, их в волостном суде не было, а в вашем суде их разведутся целые полчища».

Взяточничество и пьянство. Вообще плохой состав судей. Жалование судей

Общим местом было, что в волостных судах процветают взяточничество и пьянство и что вообще состав судей очень плох. «…там царствует полбутылка, царствует кабак, там накануне решения дел судья заседает с тем, кого надо судить, в кабаке, опивается, дает обещания. Это всем отлично ведомо», – говорил Шубинский. Тимошкин, впрочем, находил это мнение бездоказательным: «Можно только тогда утверждать, что в волостном суде действует полубутылка, когда вы сами принимали участие в распивании этой полубутылки вместе с судебными деятелями при волостном суде».

Гулькин, поддерживавший введение мирового суда, тем не менее и о волостных судьях отзывался хорошо: «Я не буду укорять волостных судей, что они пьяницы, что они взяточники, – ничего подобного я не знаю. … Волостной суд – это мой дед родной; я крестьянин и волостные судьи – это мои братья, и я их знаю. … я … 15 лет судился в волостных судах и смею вам сказать, что у меня бывало по 50 дел в день. Для меня волостной суд был очень хорош, но надо было бы спросить, может быть, тех, кому он не хорош. … Я, гг., ничего кроме хорошего не скажу о волостном суде в моей местности; скажу, что судьи честные».

Гримм и Мотовилов полагали, что волостной суд был плох до реформы 1889 г., а затем земские начальники его улучшили, и теперь «обвинять поголовно волостной суд в том, что он есть сонмище пьяниц и продажных людей, по-моему, не следует».

Причиной плохого состава волостных судей ораторы единодушно признавали низкое их содержание. Гулькин, например, говорил: «Если волостные судьи зло творят по своей темноте, то надо знать, что они получают грошовое жалованье, что они берут 15-20 к. за каждый день и нередко 10-15 вер. идут пешком в волостной суд и там ночуют где-нибудь у еврея в грязной избушке, где их клопы едят, и даже не имеют что поесть». Тимошкин спрашивал Думу: «Какой же на самом деле грамотный и хороший крестьянин пойдет в волостные судьи, когда чернорабочий получает 1 р. 20 к. в день, а волостному судье платят от 30 до 60 к. за каждое заседание».

По законопроекту, мировому судье полагалось, разумеется, хорошее жалование. Некоторые ораторы говорили, что вместо воссоздания мирового института лучше было бы выделить деньги на волостные суды.

Несамостоятельность волостного суда

Как уже говорилось, волостные судьи были подчинены надзору земского начальника. Зависели они и от волостного старшины. Поневоле подчинялись и делопроизводителю, каковым обычно был волостной писарь.

«Опытному в злоупотреблениях старшине нет даже надобности присутствовать во время суда и вмешиваться в самое разбирательство: суд может постановить какое угодно решение, – писарь, по своему усмотрению или по указанию старшины, запишет в книгу совершенно иное», – говорилось в обхяснительной записке.

Той же ничтожностью жалованья судей член Г. Думы Тимошкин объяснял их подчиненность волостному писарю. Писарь получал 25-40 р. в месяц, потому на эту должность шли «развитые» люди.

Кто были эти развитые люди, выполнявшие обязанности волостных писарей? Этого вопроса коснулся в своей речи Шубинский: «Я не сомневаюсь, что может быть между ними есть люди почтенные и прекрасные, но нельзя отрицать, что громадное большинство – это повыгнанные псаломщики, писаря, чиновники со слабой грамотностью в голове. Это скорее торговый класс с торговой совестью, что, разумеется, для правосудия является ужасающим явлением».

Кн. Тенишев привел несколько примеров злоупотреблений волостных писарей. Писарь, скажем, мог получить взятку с обеих сторон, написать решение в пользу одной стороны и составить протокол так, чтобы решение отменили в высшей инстанции – уездном съезде.

Среди членов Г. Думы были волостные писари, которые, разумеется, возражали против возводимых на них обвинений. Заступился за писарей и Образцов. Впрочем, и он упомянул, что среди революционно настроенных депутатов Г. Думы первого и второго созывов было немало волостных писарей. Затем оратор плавно перешел к их апологии:

«И вот я думаю: странную судьбу вместе с волостным судом испытывает волостной писарь. Человек, который вел безвозмездно ответственнейшую и сложнейшую государственную службу в течение многих десятков лет, исполняя труд, который в наших канцеляриях разделяется между тремя-четырьмя членами и оплачивается тысячными окладами, этот человек заслужил от нас только название взяточника и пьяницы. В 1905 г., когда распропагандированная деревня готова была разрушить едва ли не всю Русь, кто в тысячах случаев удержал деревню в границах законности и порядка? Именно сельский и волостной писарь. И вот мы благодарим его названием пьяницы и взяточника. Позднее, когда отбросы нашей интеллигенции составили бунтовское выборгское воззвание, которым наполнили все хижины и все дороги на святой Руси, кто первый отразил этот злодейский замысел, если не сельский и волостной писарь, в руках которого находилось обязательство, коего он мог и не исполнить – составить призывные списки и окладные листы? Кто, напротив, волновал нашу деревню? Земские учителя, агрономы, статистики, фельдшера, врачи и т.п. из сорта интеллигентных людей. И вот мы, в благодарность за услугу России, говорим всем сельским писарям – умрите и исчезните, – и говорим агитаторам, – плодитесь, размножайтесь, наполняйте деревню и развращайте ее. (Справа продолжительные рукоплескания и голоса: браво)».

Гулькин на это возразил: «Я знаю, что среди 15 волостных писарей моей местности едва ли окажется один союзник, а все остальные – члены партии народной свободы; они, конечно, ожидали во время революции, что будет, – куда перетянет, туда они и пойдут. Зачем же говорить, что волостные писари спасли Россию?».

Сословность. Волостной суд как право народа. Разрыв между крестьянством и интеллигенцией

Волостной суд был сословным – только для крестьян. Теоретически это неправильно. Как говорил кн. Тенишев, «всякий прогресс права ведет к его объединению, а не к расчленению его по отдельным классам и сословиям».

Законопроект, напротив, вводил бессословный мировой суд. Министр юстиции под аплодисменты заявил, что уничтожение сословного суда – это шаг на пути к уравнению крестьян в гражданских правах с другими сословиями. Шечков возражал, что от идеи равенства всех сословий перед судом в законопроекте делается скачок к «социальному эгалитаризму», к устранению самого сословного деления. Капустин же ссылался на существование собственных судов у других сословий или профессий – коммерческие суды, суды чести у офицеров, у дворян. Почему бы и крестьянам не иметь собственного суда?

Порой волостной суд называли привилегией крестьянства. Зачастую собственный суд был мягче, чем общегражданский. В Г. Думе I созыва гр. Гейден приводил такой пример: «если дворянин украдет стакан, он будет лишен дворянства и осужден весьма строго, а крестьянин за это отсидит один день при волостном правлении».

Вот и сейчас ораторы-крестьяне в один голос просили не лишать их права на собственный суд, дарованного крестьянству Императором Александром II. «Вы не думаете, гг., что вы крестьян обижаете: крестьяне это есть, так сказать, Россия, а Россия – крестьяне, и если вы обидите их, то вам будет грешно», – говорил Юркевич.

Однако сторонники законопроекта не соглашались. Кн. Тенишев привел пример, что крестьянин, укравший что-то у другого крестьянина, будет судиться волостным судом и получит небольшое наказание; в то же время если та же кража совершена крестьянином у помещика, то судить будет земский начальник, который по закону приговорит преступника не менее, чем на три месяца тюрьмы. «Это привилегия не крестьян, а привилегия меньшинства, высшего класса, привилегия меньшинства быть огражденным лучше в своих интересах и правах и быть судимым более совершенным законом и более совершенными судьями».

Щегловитов и вовсе заявил: «Относительно привилегий, гг., лучше не говорили бы здесь» – и напомнил, что до отмены телесных наказаний Манифестом 11 августа 1904 г. именно и только волостной суд имел право их применять.

В другой речи Щегловитов говорил о разрыве между крестьянством и образованными классами. «Наши земледелец и землевладелец должны протянуть друг другу руки, а не смотреть друг на друга как на враждующие силы». Шечков возражал, что этот разрыв порожден не крестьянским самоуправлением, а различием в духовной жизни: «Крестьянство никогда не поймет тех людей, которые проектируют вероотступнические законы, оно никогда не поймет тех людей, которые подкапываются под самодержавие и не ревниво к нему относятся, расширяя свои полномочия и концентрацию. Вот, гг., когда Министр приглашает подать руку этому изолированному крестьянству, русскому народу, тогда я боюсь, что этот русский народ будет иметь право не принять этой руки, т. е., конечно, руки интеллигенции. … Когда интеллигенция будет одинаково мыслить с народом, тогда интеллигентный класс не будет ему чужд».

Отметим, что и без восстановления мирового института суд вскоре стал бы бессословным ввиду того, что в комиссии по самоуправлению уже рассматривался правительственный законопроект о бессословной волости.

Самобытность

Защитники волостного суда видели в нем самобытное русское учреждение. «Ведь если есть какое явление, то именно идея волостного суда должна быть признана древнейшим и исконным началом русской жизни», – говорил еп. Митрофан.

Шубинский держался другого мнения: «Все эти разговоры о знаменитой самобытности едва ли заслуживают серьезного внимания; самобытность хороша там, где люди сколько-нибудь просвещены, имеют сколько-нибудь культурную жизнь, но там, где понятие о праве очень слабо, где, наоборот, скорее широко развито понятие о самоуправстве, там едва ли можно восторгаться какой бы то ни было самобытностью».

Приверженность к волостному суду сторонники законопроекта объясняли простой привычкой. «Народная привычка – служить Царю и служить родине по совести», – отвечал Челышев.

Волостной суд и справедливость

Щегловитов утверждал, что волостной суд на руку кулакам и мироедам. «Поэтому защитникам крестьянского суда я скажу: взвесьте приведенное соображение и скажите тогда по совести, нужно ли оставлять крестьянство в том беззащитном положении, в каком оно, по глубокому моему убеждению, в настоящее время находится?».

Тимошкин, наоборот, говорил, что волостной суд решает дела по справедливости, поэтому кулаки и мироеды в него не обращаются, а стремятся судиться в окружном суде, где можно нанять адвоката и благодаря этому выиграть дело.

Челышев именовал волостной суд «судом совести».

Гулькин пошел далее и объявил волостные суды «слишком верующими», «очень проникнутыми и воспитанными духом евангельского учения», что ведет к чрезмерной мягкости приговоров.

Преобразовать или упразднить?

Противники волостного суда полагали, что исправить его невозможно. «Вашим нуждам волостной суд, сколько бы вы его ни преобразовывали, не соответствует», – обращался Щегловитов к депутатам-крестьянам. Львов 1 утверждал, что путем реформ крестьянских учреждений 90-х гг. народное творчество было «раздавлено той сильной, крепкой рукой, которая скомкала и испортила все внутри России. Живого ничего не осталось. Говорить в настоящее время о том, что учреждение волостного суда может возродиться, уже, кажется, поздно. Произошли такие разрушения, которые привели к полному, можно сказать, правовому одичанию крестьянского населения».

Маклаков говорил, что волостной суд мог бы быть идеален в условиях патриархального быта, но самого этого быта больше нет.

Защитники волостного суда признавали, что он плох, но предпочитали преобразование, а не упразднение. Они утверждали, что путем повышения жалования судей и разработки кодекса для крестьян можно было бы добиться значительного улучшения этого суда. Как говорил Замысловский, «вы забраковываете волостной суд, указывая на те его недостатки, которые не составляют органической его принадлежности, которых легко избежать, которые зависят от современной несовершенной постановки суда, а вовсе не от его органических качеств».

По мнению Танцова, в деревне уже существует тип образованного и обеспеченного крестьянина, который может быть волостным судьей. Таких крестьян будет все больше. Со введением волостного самоуправления выборы в волости будут производиться более сознательно. Поэтому есть надежда на улучшение крестьянского суда без его отмены.

Слишком коренная ломка

Противники законопроекта говорили, что отмена волостного суда будет слишком коренной ломкой. «Мы, гг., слишком много ломали и вместо поломанного ставили то, успех чего всегда бывает более или менее проблематичен», – говорил Шечков.

Против поспешных решений высказался и Капустин: «Если в настоящее время в крестьянскую жизнь, которая сложилась тысячелетним опытом, тысячелетней мудростью, применяемой к потребностям жизни на нашей родной почве, принести готовый том законов, положим, наш т. X, и сказать: вот, живите по этому закону, это будет такой революционный акт, который может перепутать самые важные основные условия общежития в селе». Сейчас крестьянская жизнь поддерживается народным правосознанием. «Сказать, что раз народ некультурен, раз он неграмотен, то у него нет правового сознания и миросозерцания, это было бы непозволительное высокомерие и неправильное отношение к народной жизни. Жизнь эта сложилась в такие формы, которые одним почерком пера, предложением книжки т. X к руководству для жизни устранить нельзя».

Еп. Митрофан сравнил волостной суд со старым деревом-великаном, плодами которого пользовались многие поколения. «Срубить его с корнем и на месте его посадить новое молодое деревцо, сказал хозяин, который, кстати, до сих пор мало жил дома и привык питаться иностранными фруктами. И вот, гг., готов погибнуть великан и на его месте потянется новое, тощее деревцо, правда, из хорошего питомника; но вопрос в том, выдержит ли оно все невзгоды, привьется ли оно на почве, не всегда благодарной?». Волостной же суд «продолжает до сих пор творить свою мужицкую правду, правда, подчас, быть может, не совсем толково, но у него есть оправдание: вы не давали ему надлежащего руководителя. Теперь под тяжестью невзгод он готов зачахнуть, но, гг., корни и ствол его еще здоровы, и не сослужит ли он нам еще свою службу, как он служил многовековую службу русскому народу, если приложить к нему хотя небольшое попечение и заботу? Ведь рубить сплеча не хитро, но срубленное не отрастет. … Ведь не можем же мы поставить насмарку всю прежнюю жизнь русского народа, ведь не можем же мы сказать, что он до сих пор не умел жить, не умел управляться – а создал такое государство».

Шубинский не соглашался с владыкой относительно возраста волостного суда: «волостной суд 1889 г. возник 12 июля 1889 г., а в 20 лет развесистые дубы в России не вырастают, в особенности при таких садовниках, как волостные писари и земские начальники».

Мировой суд

В пользу мирового суда, безусловно, говорит наличие интеллигентных судей с хорошим жалованьем. Можно было надеяться, что в этом суде не будет верховодить писарь и что судья не будет пить с одной из сторон накануне заседания.

Не тот, что прежде

Гримм делился своими воспоминаниями о прежнем мировом суде: «Я видел, как мировые судьи в деревне пользовались громадным авторитетом у населения. К ним шли крестьяне со всякой своей бедой; крестьяне обращались к ним, как к третейскому суду, и даже по тем судебным делам, которые были подсудны не мировому судье, а волостному суду. При мне крестьяне, обращаясь к мировому судье, говорили: батюшка, разбери ты наше дело, а не передавай его в волостной суд» (оратор сразу оговорился, что речь о дореформенном волостном суде, действительно никудышном).

«"Пойду к мировому" – это были грозные слова, перед которыми нередко умолкали самые упорные нарушители мира и спокойствия», – говорил министр юстиции во II Думе.

Чтобы получить право обратиться в мировой суд, крестьяне то и дело прибегали к искусственному увеличению суммы иска для превышения установленного 100-рублевого порога.

Неудивительно, что в глазах интеллигенции мировой суд 60-х гг. был овеян романтикой. Но не поздно ли было к нему возвращаться в начале XX века? Два умных человека – Капустин и Маклаков – в одном заседании говорили о том, почему это возвращение не так-то легко.

Капустин, будучи человеком немолодым, еще помнил начало прежнего мирового суда. «Действительно, этот мировой институт того времени являлся воспитателем понятий о законности, понятия о праве и гуманного отношения к крестьянству и ко всем, так сказать, нижестоящим людям». Но в те годы мировыми судьями были местные землевладельцы. Теперь на эти должности землевладельцев не найдется.

Молодой Маклаков не помнил начало мирового суда, но своим острым умом без труда проник вглубь этого явления: «Что такое он был, этот первый судья? Он был первым, которого увидел только что освобожденный от крепостного права народ, он был первым помещиком, который был уже не крепостник, он был первый из начальства, но начальство не старого типа, он был первым судьей, но судьей не старой закваски. И когда эти судьи не оскорбляли народа, когда они воочию показали равенство всех пред законом, говорили вчерашнему рабу «вы», сажали рядом с генералом и отправляли правосудие у всех на глазах, то все, это видевшие, чувствовали то умиление, ту веру в будущее, то сознание, что делается что-то благое и крупное, ту надежду на лучшее время, которых, гг., мы не переживали, которое, быть может, мы все увидали бы в том случае, если бы после 17 октября наша власть была не ходячей насмешкой над основами манифеста». Теперь же этого мало, и реформа покажется подчинением крестьянства дворянству.

Павлович и от. Гепецкий отмечали, что прежний мировой суд работал одновременно с волостным судом, а новый будет работать вместо волостного суда. Таким образом, рассчитывать на легкое возвращение к старому доброму времени было неосмотрительно.

А судьи кто?

В своей первой речи по законопроекту Шубинский выразил надежду, что кадры для мировых судей найдутся: в земские начальники не шли, потому что это была чиновничья деятельность, а в мировой суд пойдут. «Я верю в Россию, – говорил докладчик в другой речи, – я верю, что найдутся люди и что они окажутся на местах и что они с охотой отдадут свои силы этому новому начинанию, за которым стоит, по моему мнению, громадное будущее».

«Это звучит гордо, – возражал Павлович, – но к сожалению это не соответствует действительности. Точно так же верили в Россию и те, которые вводили институт земских начальников: у них были чистые побуждения; они верили в Россию, но действительность так горько над ними посмеялась. Нужно считаться с тем, что есть».

По законопроекту, для занятия должности мирового судьи требовался имущественный ценз и образование. Едва ли на всю Российскую Империю нашлось бы 4500 крестьян с цензом и образованием. Кроме того, выбирать судей должны были земства, а крестьянские депутаты предполагали, что нынешние земства крестьян выбирать не станут. Как тогда выражались, «в земство крестьянин допущен только для запаха».

Потому неудивительно мнение ряда ораторов, что законопроект создаст суд помещиков. «Если мы примем этот закон, предложенный комиссией, – говорил Челышев, – крестьяне ясно поймут, что это не для народа закон, а это новые места для 5 000 чиновников, которых посадят на шею народную».

Но помещики, они-то для мировых судов найдутся в количестве 4500 лиц? В этом многие ораторы тоже сомневались.

«Я обращаюсь к здесь присутствующим уездным предводителям дворянства, – говорил Шечков. – Им прекрасно, конечно, известно, как трудно заместить какую-нибудь вакантную должность земского начальника. Приходится обыкновенно сталкиваться с таким обстоятельством, что все работоспособное в уезде уже является использованным на месте, приходится просить губернатора о присылке извне какого-нибудь лица».

Разорение дворянства и отток интеллигенции в города привели к тому, что на местах уже не хватало кадров для земств. Родичев напомнил, «что есть уезды, – и очень много стало таких в России, – где на съезде землевладельцев для выборов в земские собрания съезжается 19 чел. и выбирают 18, а то и все съехавшиеся объявляют себя гласными по закону».

По мнению Замысловского, законопроект дает мировым судьям большую нагрузку, несовместимую с ведением сельского хозяйства. «В самом деле, вы создаете мировые участки с пространством в среднем 900 кв. вер. и возлагаете на единоличного судью приблизительно в среднем 1500 дел. Это, гг., работа огромная, работа, которая в связи с разъездами, с местными осмотрами, отнимет все свободное время. Как только наступит весна, как только земля просохнет, мировому судье придется приниматься за массу накопившихся у него земельных осмотров, сложных, тянущихся по несколько дней. Как только он развяжется к осени с этими осмотрами, у него уже будет груда дел, которые он будет разбирать до следующей весны». Это означало, что прежних мировых судей, живших в своих имениях, прежних судей, связанных с местностью, уже не будет.

С другой стороны, как отмечал Танцов, государственная служба была обставлена лучше, чем предполагалось обставить службу в мировом суде, потому и более привлекательна для профессиональных юристов.

Противники законопроекта предполагали, что в таких условиях на должности мировых судей пойдут одни неудачники, «ужасающее море бездарности», «Митрофанушки из недорослей», как выражался Пуришкевич. Это облегчалось еще и простотой получения фиктивного ценза – достаточно было числиться собственником городской недвижимости, оцененной в 3 000 р.

Впрочем, наплыв бездарностей ограничивала ст. 38, согласно которой при недостатке кандидатов на должность мирового судьи вакансия заполняется первым департаментом Сената по представлению министра юстиции.

Сторонники законопроекта утешались тем, что когда-нибудь и народ сможет выставить достойных мировых судей.

Хорошо знавший деревню кн. Н. С. Волконский говорил, что как на старом пепелище со временем вырастают новые побеги, так и в нашем обществе после революционных лет уже начинают появляться новые люди. «Если вы всмотритесь внимательно даже в бесшабашную деревенскую молодежь, если вы с ней входили в сношения, то вы и там можете подметить такие черты, которых прежде не было и которые начинают развиваться в крестьянской среде. Мне, например, не раз приходилось наблюдать появление понятия о чести в том же смысле, какое сложилось в интеллигентной части общества, и которое совершенно различается от понятия о чести, бывшего у крестьян, и имеет значение для государства».

Впрочем, до того времени, когда крестьянин «Белинского и Гоголя с базара понесет», было очень далеко, так что результат судебной реформы вызывал большие опасения.

Мировые судьи – выборные или коронные (ст. 10)?

По законопроекту мировые судьи избирались земством. Щегловитов говорил, что выборная система необходима для проведения в судьи местных жителей. Кроме того, «суду выборному обеспечено доверие общества, что в высшей степени важно».

В поддержку выборного института высказывались кадеты и некоторые октябристы. Кн. Н. С. Волконский, в частности, выступил против введения на местах лишних чиновников в лице назначенных судей. «Судебная власть одна из тех, где, по моему глубокому убеждению, должна проявляться самодеятельность самого населения».

Другие октябристы выступали за то, чтобы судьи назначались Правительством. Интересно мнение прогрессиста Львова 1: после реформ 90-х гг. в земствах преобладают дворяне, поэтому введение выборных судей привело бы к возникновению «господского суда». А как же ненавистное всем давление Правительства? Андронов полагал, что в мелких делах оно не будет проявляться по отношению к назначенным судьям.

Октябрист Дмитрюков, выступая против назначения судей, говорил, что для этого кадров не хватит, поскольку кандидатов на судебные должности всего 1200. Мировых судей же, как мы помним, требовалось 4500. Октябрист Андронов, наоборот, в защиту назначаемых судей ссылался на нехватку кадров на местах.

Правые и примыкавший, как обычно, к ним Танцов выступали против выборности судей, ссылаясь на то, что сами земства охвачены партийной борьбой.

Пятнадцать лет участвовавший в земских учреждениях от. Гепецкий говорил: «Победа той или иной партии в земском собрании вовсе не ограничивается стенами того здания, где происходит земское собрание. Нет, она, как вы знаете, сейчас же отражается на выборе состава Управы, даже больше, она выходит за пределы этого здания и отражается на подборе служащих, которые составляют так называемый третий элемент. В настоящее время избираются, как вам известно, почетные мировые судьи. Я не знаю еще ни одного случая, при котором было бы избрано почетным мировым судьей лицо, которое не принадлежало бы по окраске к большинству земского собрания». То же самое, по мнению батюшки, будет происходить и при избрании земствами мировых судей.

Судья, избранный одною из партий, будет действовать под влиянием этой партии, а то и прямо в угоду ей. Независимость суда станет фикцией. Кроме того, как отмечал Танцов, «и без того крайне недостаточное число кандидатов в мировые судьи сократится, по крайней мере, вдвое, потому что партии будут проводить в мировые судьи исключительно своих сторонников в награду за партийные услуги».

Существовала также опасность того, что если земство настроено радикально, то и в мировые судьи выберет радикалов. Половцов попытался оспорить это опасение. После революционных лет, говорил он, общество станет «немножко благоразумнее», а если где-то все же такой выбор состоится, то это будет хороший урок. «Ну, что же, пускай попробуют, что значит поиграть в радикализм. Пускай их мировые судьи будут опровергать те институты права, которые в настоящее время существуют. Пускай они в известное время доведут временно до известной анархии данную местность. … Я полагаю, что те родители, которые запрещают ребенку коснуться свечки, боясь, что он обожжется, не отучат его от того, чтобы он на будущее время относился осторожнее к огнеопасным предметам. Пускай обожжется, впоследствии будет осторожнее».

Стационарная система – разъездные судьи

В то время как количество волостных судов соответствовало количеству волостей, по законопроекту на одного мирового судью должно было приходиться не более 3 волостей, причем судья должен был по возможности приезжать для разбора дела в ту волость, где оно возникло. Сторонники законопроекта находили, что таким путем будет достигнута близость мирового суда к народу.

Противники законопроекта выражали опасение, что крестьянин не сможет застать такого судью ни в камере – из-за постоянных разъездов, ни даже в своей волости – из-за несоблюдения расписания этих разъездов. «При наших расстояниях, при нашем климате и при наших дорогах составлять заранее подобные маршруты можно, но выполнять их нельзя, – говорил Замысловский. – В действительности эти постоянные разъезды несомненно будут производиться хаотически. Соблюсти здесь срок, последовательность, выдержать определенный маршрут едва ли представится возможным: то помешает метель, то распутица, то, наконец, судью задержат совершенно непредвиденно, потому что явятся новые свидетели, понадобится осмотр на месте, а в это время уже стемнеет и ехать дальше будет нельзя. … Одно из важнейших достоинств суда заключается в том, чтобы тяжущийся всегда имел уверенность, что он застанет судью в определенное время в определенном месте. … Вводя постоянные разъезды, вы создадите «судей-невидимок», и тяжущийся, когда ему нужно по неотложному делу видеть судью, будет беспомощно метаться, не зная, где судью застать».

Шубинский ответил на эти сомнения забавным доводом о том, что расписание выездов мировых судей будет устанавливаться на год вперед – ст. 41¹ законопроекта. «Поэтому все эти ссылки на распутицы, разную непогоду, метели, это только риторическая форма, которая лишена всякого значения для серьезного дела». Как будто расписание могло предусмотреть распутицу и метель, не говоря уже о всяких других неожиданностях!

Дороговизна

Если крестьянину пришлось бы, как опасались противники законопроекта, ездить к судье, возможно в другую волость, то судиться стало бы дорого. В этом отношении мировой суд проигрывал тоже волостному. «Поймите, милостивые государи, что население, когда оно судится в волости, тратит, можно сказать, ничто, ну, бутылку водки, – говорил Павлович. – Между тем у мирового судьи это обязательно обходится в десяток рублей». Оратор отметил, что обращение в суд из-за таких мелких исков бессмысленно, потому что станет дороже, чем сам иск. «И вот вам первое неминуемое следствие предлагаемого вами суда: те, которые в деревне дичают и наглеют, обнаглеют и одичают до конца».

Быт мирового судьи

Разместить судью-интеллигента в селе было не так-то легко. Судье требовалась квартира и камера из нескольких комнат. По законопроекту местное уездное земство обязывалось отвести судье помещение для квартиры и камеры, причем камеры не менее чем из 4 комнат – таких помещений в селах и не было.

«И вот, я вам нарисую картину, – говорил Челышев, – в Николаевском и Новоузенском у. крестьяне за неимением леса живут в мазанках; пришлют им судью из города, ему нужно для камеры пять комнат и себе на квартиру шесть комнат, да ведь он кизяком топить не может: от него воняет, ему нужны березовые дрова, а у них на 100 вер. березовых дров нет, и погонят крестьян за дровами».

Шубинский смотрел на этот вопрос оптимистично. По мнению докладчика, реформа даст экономию от передачи части дел мировых судам от окружных, от упразднения городских судей и земских начальников. Что до камер, то частные лица приспособят свои помещения и будут сдавать их судьям.

Цели, выводы, аллегории

Сравнение волостного суда с мировым

Подводя итог сказанному, перечислим преимущества волостного суда:

дешевый;

знает местные обычаи;

лучше понимает крестьян.

Недостатки волостного суда:

необразованные судьи;

взяточничество и пьянство;

плохой состав судей;

зависимость от волостных писарей.

А мировой суд? Благодаря образованию и неплохому жалованью судьи мировой суд не имел бы недостатков волостного суда, но не обладал бы и его преимуществами.

Место законопроекта в системе законов

Правые говорили о том, что этот законопроект – один из серии либеральных законопроектов Правительства графа С. Ю. Витте. Нынешнее же Правительство «не имело мужества» отказаться от него. «Этот законопроект, составленный в тайниках, недоступных, по крайней мере, настоящему Правительству и Г. Думе, составленный гр. Витте, как агентом особых сил, имевших особые цели относительно России, есть еврейская шимоза, направленная на русскую деревню, с целью разбить ее и поработить морально и материально», – говорил Образцов. – … берегись, православная деревня: от г. Витте ползет на тебя жид».

Несомненна связь законопроекта о местном суде с законом 9 ноября. «Крестьянин наш из общинного владельца переходит в личного собственника, – говорил Щегловитов, – ему сугубо понадобится судебная защита, и хотелось бы, чтобы он ее действительно находил».

Законопроект о местном суде был тесно связан с реформой местного самоуправления – законопроектом о волостном управлении, который рассматривался в комиссии Г. Думы. Мировых судей должны были избирать земства. Поэтому ряд ораторов говорили, что преждевременно обсуждать вопрос о судьях, пока не решено, кто будет избирать этих судей. Маклаков возражал против такого отлагательства судебной реформы.

Последствия законопроекта

Противники законопроекта предсказывали, что его проведение в жизнь приведет к плачевным последствиям. Еп. Митрофан говорил о «громадном потрясении в народном правосознании», Марков 2 – о «великом несчастье и бедствии для русского народа».

Сторонники законопроекта ожидали самых благоприятных последствий. 30 октября 1909 г. Щегловитов в конце своей речи говорил:

«Всем опасениям, высказываемым нередко относительно защищаемой мной реформы, мы противопоставляем глубокую веру в творческие силы России. Поучительны в этом отношении слова поэта: “умом России не понять, аршином общим не измерить, у ней особенная стать, в Россию можно только верить”.

Полное преобразование местного суда имеет громадное правовое, воспитательное и экономическое значение для нашего многомиллионного трудового крестьянства. Останавливаться в этом деле на перепутье нельзя, сохраняя в том или другом виде устарелый волостной суд – этот пережиток старого дореформенного времени. Пора, пора, думается мне, начать вспахивать необъятную ниву крестьянских интересов не сохой притупившегося и изъеденного ржавчиной волостного суда, а усовершенствованным получим [так в тексте. Явно имеется в виду: «плугом»] мирового суда. На этой впервые хорошо вспаханной ниве не заставят себя долго ожидать здоровые всходы права и справедливости, столь необходимые для обновляемой России».

Аллегория Образцова

Образцов в своей речи успел прочесть целое литературное произведение – свой диалог с волостным судом, изображенном в образе старика, приговоренного Думой к смертной казни.

«Я сказал ему: “старик, если ты еще веришь в Бога больше, чем в золото, если ты надеешься на правду больше, чем на протекцию и купленного адвоката, если ты ценишь совесть выше, чем лжесвидетельские показания, если ты, несмотря на свою старость, еще мечтаешь, что и в наше время могут быть одинаковы пред судом и богатые и бедные, и сильные и слабые, то умри – ты пережил свой век”».

Затем автор аллегории идет знакомиться с мировым судом. «Приятное производит впечатление. Платье с иголочки, по последней моде; мундир блестит золотом; состоит в чине коллежского асессора; не менее 30 лет от роду, потому что в учебных заведениях позадержался, так как больше бастовал, чем учился; имеет диплом кандидата юридических наук, диплом по-видимому не бердического производства, но и не вполне благонадежный; причисляет себя к партии кадет, но в формуляре этого не пишет; согласен поправеть и полеветь, смотря по убеждениям начальства (голоса слева: это Замысловский), которое будет его представлять к чинам и наградам; убеждений согласных с последними статьями передовых газет, однако твердый космополит; отечества не признает; слово «Россия» хочет неукоснительно изъять из употребления; не женат и не холост: был женат на русской, но развелся, теперь состоит в бюрократическом браке с еврейкой; в церковь не ходит, разве только к концу молебна в царские дни, чтобы реакционеры и бюрократы не могли придраться; строгий: если в прошении написано «высокоблагородию», а надо «высокородию» или бумажка помята или подмочена, то бросает прямо на пол; говорит хорошо по-еврейски, по-польски, несколько хуже по-русски; народной речи совсем не понимает; не любит многословия: «покажи – говорит – мне суть дела», а сзади стоят адвокаты, дергают и говорят: «у нас все сути: есть и на трешницу, и на пятишницу, и на красненькую, и на екатеринку, всех сортов сути у нас». Судебного кодекса не имеет; обычаев и обычного права не признает, считая это призраком; судит по ста томам решений Кассационного Департамента Правительствующего Сената, поэтому всегда согласен с мнением своего секретаря, конечно из евреев, или с мнением адвоката, который ему вынесет последнее, по его уверению, определение кассационного решения Департамента Правительствующего Сената. Поэтому в решении дел обнаруживает в высшей степени большую находчивость и разнообразие: одинаковое совершенно дело может решить на разные манеры, смотря по «сутям», которые в дело вложены, к которым, впрочем, сам он не прикасается. За напоминание о совести и правде обязательно штрафует как за оскорбление суда. Любит класть резолюцию: «возвратить просителю» и «оставить без последствий».» и т. д.

Статуя и фигляр

Докладчик сравнил мировой суд с мраморной статуей, лучшие части которой были отсечены молотом и заменены кусками самобытной глины (волостной суд), так что получилось нечто бесформенное. Комиссия постаралась отреставрировать эту статую в ее первоначальном виде.

Противники законопроекта подхватили этот образ. Еп. Евлогий говорил, что если не провести тот альтернативный проект судебной реформы, который поддерживали правые, то «эта прекрасная статуя, о которой нам говорил г.докладчик, будет, к сожалению, стоять на глиняных ногах».

Марков 2 полагал, что на «наших черноземных полях» «эта мифическая статуя немедленно разобьется вдребезги, и за эти негодные осколки будет платить миллион местное население».

Пуришкевич был, как всегда, самым красноречивым и сравнил судебную комиссию с горе-скульптором Паоло Трубецким, а статую – с неудачным памятником Императору Александру III на Знаменской площади. Извращение в законопроекте смысла Судебных Уставов 1864 г. оратор охарактеризовал словами, которые Пушкин вложил в уста Сальери: «Нет, мне не смешно, когда маляр негодный мне пачкает Мадонну Рафаэля, мне не смешно, когда фигляр презренный пародией бесчестит Алигьери. Пошел, старик». В той же речи, как уже говорилось, Пуришкевич предсказывал заполнение должностей мировых судей «Митрофанушками из недорослей».

Через несколько ораторов выступил Образцов со своей аллегорией. Не успел Шубинский начать свой ответ как докладчик, как Пуришкевич с места крикнул: «тише, гг., дельфийский оракул». Неудивительно, что докладчик был раздражен и высказал следующее:

«Если бы случайный пришлец в этот зал спросил, на какой скамье, на каком месте (Пуришкевич, с места: он на трибуне сейчас) в зале Г. Думы сидит фигляр, сидит ли он на четвертом кресле среднего ряда, то я уверен, что вся Г. Дума, а за ней вся Россия сказали бы: «нет, гораздо поправее». (Рукоплескания в центре и слева). Я забыл подвергнуть критике одну деловую подробность, которой коснулся депутат Пуришкевич. Он выразил опасение, что для будущего института не будет достаточно серьезных деятелей. Он боялся, что этот институт наводнится Митрофанушками. Г.Пуришкевич опасается напрасно – Митрофанушка рожден в 1782 г.; тогда ему было 15 лет, почти столетие отделяет нас от той эпохи, а по столетиям люди не живут. Митрофанушки умерли, а теперь остались сыновья их (смех; рукоплескания в центре и слева; шум справа; звонок Председателя) – только политические. (Рукоплескания в центре и слева)».

Пуришкевич в долгу не остался и ответил пушкинскими же словами: «он по когтям меня узнал в минуту, я по ушам узнал его как раз», а также припомнил другого персонажа «Недоросля»: «Тарас Скотинин, ударившись лбом в ворота, спросил: целы ли ворота? И мне кажется, что эта защита лбом депутата Шубинского законопроекта приведет к тому, что законопроект должен потопиться под его защитой».

Альтернативный проект

Крестьянская беспартийная группа внесла в Г. Думу собственный проект судебной реформы и заявление против правительственного законопроекта. Подписавшиеся 45 депутатов называли законопроект «неприемлемым, вредным для крестьян и несправедливым», поскольку 1) крестьянам не будет доступа в этот новый суд, 2) их мнение не спросили, 3) в мировом суде крестьянам придется прибегать к помощи адвокатов, которые «вконец разорят народ». Указывалось, что против законопроекта настроены все крестьяне-депутаты без различия партий.

Авторы заявления предлагали вместо мирового института ввести выборный коллегиальный суд по образцу гминных судов, существовавших в губерниях Царства Польского, и волостных судов прибалтийских губерний. Такой суд был бы коллегиальным, из трех местных жителей: председатель – с образованием, остальные двое заседателей («лавников») – крестьяне.

Вероятно, крестьяне не сами сочинили эту систему, в которой чувствуется рука интеллигентного человека. Им, вероятно, был Замысловский, которого левая печать обвиняла в давлении на крестьян членов судебной комиссии во время баллотировки вопроса о выборных мировых судьях. Кроме того, именно Замысловский подал в комиссию особое мнение также в защиту коллегиального суда. Депутат писал, что надлежит сохранить достоинства существующего волостного суда (отправление правосудия местными людьми, близость к населению, дешевизна, непосредственность сношения с тяжущимися) и избежать его недостатков (сословность, малограмотность судей, пьянство, взяточничество, зависимость от волостного писаря).

Комиссия рассмотрела крестьянское заявление и после речи товарища министра юстиции Гасмана отклонила проект коллегиального суда. Мнение 45 крестьян не вошло в доклад, поскольку только 6 из 45 подписавших были членами комиссии. Шубинский предложил крестьянам подать особое мнение, что они и сделали, и заявление было приложено к докладу. При начале общих прений Челышев прочел заявление 45-ти с кафедры.

Коллегиальный суд по образцу гминного: за и против

В защиту суда, устроенного по образцу гминного, выступали ораторы правой стороны, в том числе оба епископа и крестьяне. С точки зрения сторонников этого суда, он сохранял бы все преимущества волостного суда благодаря двум крестьянам в его составе, но и не наследовал бы недостатков волостного суда благодаря культурному председателю.

Еп. Евлогий, живя более десяти лет в Привислинском крае, не понаслышке знал о преимуществах гминного суда и горячо отстаивал устройство имперского суда по его образцу. Свою речь владыка построил на противопоставлении «крепкой русской сметки» крестьянина и беспочвенности образованного слоя. Недаром пословица говорит о русском мужике: «кафтан-то у него сер, а ум-то у него не волк съел». Судья-крестьянин хорошо понимает психологию своих собратьев. В то же время «надобно сознаться, к сожалению, в том, что наша жизнь еще не выработала типа народной интеллигенции, той интеллигенции, которая жила бы одной жизнью с народом, одной верой, одними идеалами. Надо сознаться, что между нашей интеллигенцией и народом до сих пор лежит еще довольно глубокая пропасть, что наша интеллигенция в значительной доле своей все-таки беспочвенна, оторвана от народа, и даже те дети народа, о которых здесь говорил депутат Люц, дети крестьян, которые потом проходят нашу среднюю и высшую школу, делаются интеллигентами, часто теряют связь с народом и делаются беспочвенными. Ведь надо сознаться, что мы очень мало знаем свой народ, что мы часто, окончив высшее учебное заведение, не умеем подойти к народу, не умеем заговорить с ним понятным ему языком». Если не придать мировому судье двух товарищей из крестьян, то «наша мировая юстиция, если не останется слепой, как здесь говорили, то она будет, так сказать, с одним глазом, и часто весы правосудия в этой юстиции будут склоняться не в сторону жизненной правды, а в сторону теоретического мудрования над жизнью».

Владыка выражал веру в то, что революция не уничтожила в народе нравственное чувство. «…я верю, что эта зараза проникла не глубоко в недра народной жизни, что она еще только на поверхности этой жизни, что настанет время, когда эта грязная накипь смоется с лица народной жизни, и она уже отчасти смывается, и опять заблестит тогда, как золото, душа народная, чистая, прекрасная и правдивая. Ведь нет, гг., страны, более чуткой к нравственным требованиям, чем наша святая Русь». Интеллигенция же нравственно пострадала от революции гораздо сильнее. «…посмотрите, разве революция не оставила своего следа среди интеллигенции, разве в настоящее время среди интеллигенции не перепутались нравственные понятия, разве не распространяется с ужасающей быстротой и безбожие, и легкость нравов среди интеллигенции, разве не привились в интеллигентной среде воззрения Ницше и Горького с оправданием святого эгоизма и святой плоти, со всей этой моралью «по ту сторону добра и зла?»».

Итак, только союз крестьянства и интеллигенции позволит осуществить «великое дело» правосудия.

Еп. Митрофан, отстаивая введение в состав суда местных представителей, видел кадры для них в старых учителях на пенсии, в нарождающейся сельской интеллигенции – крестьянах, получивших среднее образование. «Да, вообще, странно говорить, что восьмидесятимиллионный народ не нашел бы среди себя лиц, способных к этому нехитрому делу разбирательства мелких тяжебных дел. Г. Министр Юстиции говорил здесь о необходимости верить в творческие силы народа. А что, гг., если бы мы серьезно, на самом деле, поверили народу и дали ему возможность доказать на деле, к чему он способен? Верьте, что он оправдал бы наше доверие. Не сделать же этого – значит показать полное отсутствие в себе веры в народ, а тогда можно ли трудиться, можно ли законодательствовать?».

«Конечно, – говорил владыка, – в высшей степени ценно, что образованная интеллигенция готова идти к своему меньшему брату с горячим желанием осветить его темный быт, помочь ему и руководить им; но было бы, конечно, вдвойне лучше, если бы навстречу ей из среды народа выступили ей помощники и сотрудники. В общей работе они скорее поняли бы друг друга и слились бы в тесный органический союз. Вот тогда на самом деле произошло бы единение всех в одном общем государственном деле».

Выступая против гминного суда, министр юстиции Щегловитов произнес длинную речь-лекцию, изобиловавшую цифрами, историческими сведениями и другими фактами. Убедительная речь была направлена против трех типов судей, которые противники законопроекта признавали за образец: гминного суда в Царстве Польском, волостного суда в прибалтийских губерниях, суда шеффенов в Европе.

По словам Министра, гминный суд в губерниях Царства Польского действовал успешно по той причине, что там нет выборных общественных должностей и образованные лица идут в гминные суды. Однако лавники – те самые два малообразованные заседателя – играют в таком суде пассивную роль, находясь под влиянием образованного судьи-председателя или писаря. В волостных судах прибалтийских губерний тоже верховодит писарь. Наконец, относительно шеффенов Министр привел характеристику одного немецкого ученого: это лица «поддакивающие или хорошо дремлющие».

Ту же самую мысль немного ранее высказывал кн. Тенишев. В Царстве Польском, говорил он, население более образованно. Если перенести гминный суд на нашу почву, то «очевидно, что председатель, как более культурный, господствовал бы над заседателями, менее культурными». Создались бы «молчащие заседатели», которые говорили бы только тогда, когда затронуты крестьянские интересы, т. е. не беспристрастно.

Однако возникает любопытный вопрос: равноправны ли три судьи в такой форме суда? Если да (трудовики, например, требовали предоставить двум заседателям право решающего голоса), то возможна противоположная крайность: два крестьянина всегда будут иметь большинство против председателя. Поэтому Шубинский говорил, что «власть мирового судьи поглощается этими двумя судьями, и он низводится до волостного писаря, и будет предоставлять справочные сведения по законам, решать же будет даже не волостной суд нынешний, состоящий из трех лиц, а волостной суд, состоящий из двух лиц, являющихся представителями местного крестьянского населения».

Был у Министра еще один довод против гминного суда, не прозвучавший с кафедры, но увековеченный в объяснительной записке: во внутренних губерниях в гминном суде будут преобладать крестьяне, что «при подчинении местному суду лиц всех сословий могло бы вызвать справедливые нарекания со стороны более образованных классов». «Гг, – возмущался Челышев, прочитав эти слова Думе, – как налоги платить, страну защищать, так крестьяне вперед, от платных мест – осади назад. (Рукоплескания справа)».

Гнилые бревна

Шубинский образно сравнил сторонников упразднения волостного суда с теми, кто хочет уничтожить сгнившую постройку и создать новую, а сторонников преобразования суда – с теми, кто хочет «взять два гнилых бревна и между ними положить одно здоровое».

Тимошкин как крестьянин выразил свое возмущение таким сравнением. «Значит, по словам докладчика, 100 000 000-е русское крестьянство – гнилые бревна, а вот третье, проектируемое нами в качестве председателя, это есть здоровое бревно, потому что он дворянин или кто бы он там ни был». Оратор напомнил, что Дума будет рассматривать законопроект о призыве новобранцев, в основном из крестьян, и тогда их не будут называть гнилыми бревнами.

Шубинский пояснил, что под гнилыми бревнами он подразумевал волостных судей, а не все стомиллионное крестьянство. «Я не менее Тимошкина уважаю русский народ. (Пуришкевич, с места: но меньше его знаете). Я знаю ему цену. … Но, позвольте сказать, из того, что народ дает отличных солдат, следует ли, что эти солдаты могут быть полководцами? (Шум справа). Из того, что народ дает отличных каменщиков, можно ли из любого из них сделать архитектора? (Шум). Из того, что землекопы прекрасно роют землю на железных дорогах, можно ли создать из них инженеров? (Движение справа). Из того, что рабочие носят предметы, необходимые для химии, можно ли поручить им химические работы? Разумеется, нет, разумеется, нужны для этого люди образованные, подготовленные, ученые, какими является сословие юристов, недаром потративших известное число лет для того, чтобы занять те места, которые требуются для юриспруденции».

Цифры

Очевидно, что коллегиальный суд из трех лиц будет стоить дороже, чем единоличный. Насколько дороже? Арифметические выкладки пришлось проделать и Министру Юстиции, и докладчику, и членам Г. Думы.

Откуда взялась цифра в 13 500 000 р. – стоимость мирового суда для казны? Очевидно, 4500 судей × 3000 р. жалованья = 13 500 000 р. Если оплата квартиры, оборудование камер и другие расходы не входят в эту цифру, то стоимость реформы гораздо выше. В приложениях к законопроекту было указано, что для осуществления реформы в полном объеме потребовалось бы не менее 25 000 000.

При расчете стоимости альтернативной судебной реформы в ходе прений прозвучало несколько расчетов, основанных на различных схемах ее проведения.

Епископы Евлогий и Митрофан исходили из того, что председатель суда – один на несколько волостей, как и в законопроекте, а два заседателя избираются от каждой волости; периодически председатель объезжает волости, в каждой из которых разбирает дела с местными заседателями. Жалованье заседателю еп. Евлогий полагал в размере 5 р. за каждое заседание, причем суд происходит один раз в неделю; еп. Митрофан полагал по 200 р. жалованья каждому судье. Получается 4540 мировых судей × 3000 р. + 2 заседателя × 200 р. × 9622 волости = 13,5 млн. р. + 4 (5) млн. р. = не более 18,5 млн. р.

Щегловитов исходил из того, что помимо коллегиальных судов потребуется учредить и мировые суды, хотя в меньшем количестве, по 3 на уезд. Стоимость же одного коллегиального суда министр положил чуть более стоимости гминного – 2500 р. вместо 2330 р. В результате получилась огромная цифра 30 млн. р. Впрочем, присмотримся к цифре 2330 р. В нее, по словам министра, входит жалованье председателю от 700 до 1000 р., двум лавникам по 150 р. и писарю 500 р. Эти расходы дадут в итоге не более 1800 р., следовательно, министр включил какие-то дополнительные расходы, вероятно, неизбежные при любой схеме организации суда. Если же учитывать только жалованье судей, для корректности сравнения с предыдущим расчетом, то получим 1500 мировых судей × 3000 р. + (1 председатель × 1000 р. + 2 заседателя × 150 р.) × 9622 волости = 17 млн. р. Впрочем, министр говорил, что содержание гминного суда мало; положим жалованье заседателей по 200 р., тогда итог составит 18 млн. р.

Шубинский сделал, во-первых, расчет для той же схемы, что и епископы, но с жалованьем заседателей по 300 р., и получил те же дополнительные 5 млн. р., т. е. итог был бы 18,5 млн. р. Но докладчик на этом не остановился и сделал второй расчет, в поразительно нелепом предположении, что учреждаются одновременно и мировой институт в полном объеме, и коллегиальный суд – сразу две судебные реформы! Разумеется, получился огромный итог: 4540 мировых судей × 3000 р. + (1 председатель × 1000 р. + 2 заседателя × 300 р. + 1 письмоводитель × 500 р.) × 9500 волостей = 13,5 млн. р. + 18 млн. р. = 31,5 млн. р., но это фантастическая цифра.

Итак, на самом деле коллегиальный суд оказывался немногим дороже, чем мировой. Как бы то ни было, если нашлись средства на гминный суд в Царстве Польском, почему бы не найтись им на имперский суд? Тимошкин так и говорил: «Гг., позвольте быть откровенным: наше Правительство вообще для инородцев всегда не жалеет ассигновывать и расходовать большие деньги из государственного казначейства, например, в Польше, на Кавказе; но как только дело коснется центра России, то говорят: гг., у нас денег нет, это будет дорого стоить, одним словом, от этого откажитесь. Я считаю такое отношение со стороны Правительства к прямым своим верноподданным сынам земли русской несправедливым».

Голоса крестьян

В речах по поводу законопроекта депутаты-крестьяне, как правило, излагали взгляды своих фракций. Крестьяне из правых фракций выступали за коллегиальный суд по образцу гминного. Длинную и яркую речь произнес Челышев. Его поддерживали крестьяне из Западных губерний: Андрейчук, Данилюк, Пахальчак, Юркевич, Ермольчик. Как уже говорилось, мировой суд рисковал оказаться судом помещиков, но в Западном крае это был бы суд поляков-помещиков. За коллегиальный суд выступили также Дворянинов и Коваленко 2, причем последний даже предложил министру юстиции собрать крестьянскую группу, чтобы он убедился, что крестьяне настаивают на своем варианте судебной реформы. К министру юстиции особо обратился и Тимошкин: «Ваше высокопревосходительство, обратите внимание на ходатайство крестьян и откажитесь от вашего первоначального положения, т. е. оставьте нам и реформируйте волостной суд».

Крестьяне из фракций, поддерживавших законопроект, соответственно говорили против волостного суда. Еще в ходе заседаний судебной комиссии октябрист Александров назвал волостной суд шемякиным судом. При общих прениях в поддержку законопроекта произнес речь прогрессист Лукашин. Выделялась группа крестьян-старообрядцев – Гулькин, Ермолаев и Спирин, – также выступавших за мировой институт.

«Я стою за обсуждаемый нами законопроект, он полезен, – говорил Гулькин, – мировые судьи не пришли из Китая, они уже были, и большинство членов Г. Думы с ними знакомы, они застали мировых судей и помнят хорошо. … Я говорю не из пивной лавки, а с этого святого места и говорю на всю Россию, что народ ожидает проведения этого закона, хотя с сожалением, с болью на сердце, что крестьяне не могут участвовать в нем и на первых порах не будут мировыми судьями, но будь что будет, лишь бы правильно судили».

Не менее красноречив был Спирин: «От имени крестьян Московской губ. и от своего имени заявляю: долой волостной суд, да воскреснет мировой суд и расточатся (указывая направо) врази его».

Напрашивался резонный вопрос, сформулированный с кафедры Новицким 2: если большинство депутатов-крестьян за волостной суд, а старообрядцы – против, то «не платят ли они по учтенным октябристами векселям за вероисповедные вопросы?». Гулькин, конечно, возмутился: «Да будет члену Думы, упоминавшему мою фамилию, стыдно говорить, что я служу октябристам за какие-то векселя».

Каково же было подлинное отношение крестьян к волостному суду, не обусловленное партийными указаниями? В заявлении 45 крестьян утверждалось, что против законопроекта настроены все крестьяне-депутаты без различия партий. Гулькин говорил обратное: «дай Бог столько тысяч рублей моим детям, сколько крестьян-членов Г. Думы стоят за мировой институт, но не хотят говорить и не будут, очевидно, говорить, дабы избегнуть нареканий со стороны союзников». Действительно, почти все крестьянские голоса, прозвучавшие в ходе общих прений, высказывались за волостной суд, но не все записавшиеся крестьяне смогли высказаться ввиду сокращения списка ораторов.

Маклаков утверждал, что крестьяне стремятся отстоять волостной суд, и в доказательство напомнил о соответствующем законопроекте, который крестьянские депутаты левых фракций внесли в Г. Думу II созыва.

Кн. Тенишев, наоборот, со ссылкой на этнографические исследования доказывал, что крестьяне не уважают волостной суд, а если бы они и поддерживали этот суд, то «не увлекайтесь же демократическим предрассудком, отождествляющим желания народа с его нуждами».

Челышев, Гулькин, другие крестьяне и кн. Волконский

При начале первого чтения Челышев выступил с большой выразительной речью в защиту волостного суда. В частности, он противопоставил подвиг Сусанина измене московских бояр, а подвиги рядового Рябова и матросов «Стерегущего» во время японской войны – далеко не благородному поведению командиров – Рожественского, Небогатова, Ухтомского. Именно крестьяне служат Царю и родине по совести, а в судье важна совесть. Челышев прочел с трибуны заявление 45 крестьян и еще одно их заявление, в котором предлагалось вернуть законопроект в комиссию.

Речь Челышева вызвала отпор некоторых сторонников законопроекта. Гулькин обрушился на самую личность своего собрата: и держит-то он себя как кухаркин сын, потому что «ругает дворян», и не за свое дело взялся, потому что знает толк лишь в «казенке», и два года говорит о крестьянах как о пьяницах, и даже сам он не крестьянин: «Член Г. Думы от Самарской губ. с дорогим бриллиантом в перстне не кто иной, как содержатель самарских бань, – где идут попойки более, чем в какой-нибудь пивной лавке».

Докладчик Шубинский тоже напал на Челышева: «Я сказал бы, что это провокационная речь, если бы не верил искренности этого оратора, искренности бесшабашной, разгульной искренности, которая, действительно, обдала меня таким громом отсюда, что я некоторых выражений почти не слыхал. Вот уж воистину, по словам поэта, которого он так любит цитировать: «не страшат его громы небесные, а земные, – действительно, – он держит в руках». В голове моей носились свист и гам, удалая тройка, вихрь острот, начиная с раешника: «идет квартальный, на нем мундир сальный» – каких только сопоставлений я ни слыхал. Однако же, она имеет и внутренний смысл и определенную совершенно тенденцию натравить одно сословие, один класс, людей одного звания на другое (бурные рукоплескания в центре), за что союзники ему так горячо аплодировали, а они-то и есть тот класс, на который больше всего и энергичнее всего он натравливал своих друзей. … Резюмируя речь депутата Челышева, я разобрал только одно, что он проектирует какие-то новые суды, не то унтер-офицеров, не то фельдфебелей, учреждаемые в порядке улучшения земледелия и скотоводства».

«Коль ругнуть, так сгоряча, коль рубнуть, так уж сплеча», – прокомментировал еп. Евлогий горячность и Челышева, и Шубинского.

С другой стороны, противники законопроекта избрали в качестве мишени Гулькина.

«депутат Гулькин, – говорил Павлович, – лишь с весны этого года эволюционировал и вдруг превратился, по уверению газет, в самородок. Когда бессарабские мужики выбирали его, то они не имели представления о том, что это за умный человек. Если бы они это знали, то они, пожалуй, его и не выбрали бы. Поэтому голос Гулькина никоим образом не может быть принят во внимание».

Гулькин, между прочим, уподобил проектируемый крестьянами коллегиальный суд лебедю, раку и щуке из басни Крылова. Герасименко в ответ напомнил о свинье под дубом из другой басни, за что тут же был лишен слова председательствующим кн. Волконским.

В тот же день, 6 ноября, возражая Павловичу, Гулькин заступился за своих избирателей – бессарабских крестьян: мужики – не они, а Павлович, назвавший их мужиками. «Ведь они гораздо культурнее члена Г. Думы Павловича, ведь у них нет погромного духа и человеконенавистничества, как у того, который называл меня и моих избирателей мужиками. Напрасно член Г. Думы Павлович корчит из себя русского националиста…». Кн. Волконский вмешался, но Гулькин продолжал: «Он меня, как видно, считает теперь левым, но я вам говорю, что и фамилия его не русская…». «Гулькин, довольно», – не выдержал кн. Волконский и объявил перерыв. Это была вопиющая бестактность со стороны председательствующего: в Думе никогда не обращались друг к другу просто по фамилии, следовало сказать «Член Г. Думы Гулькин». К тому же, как отмечалось в поданном левыми протесте, кн. Волконский сопроводил обращение «соответствующим жестом рукой, допускаемым разве только в обращении «барина» к «мужику».». Через несколько месяцев кто-то из остряков на правой стороне крикнул: «Гулькин, довольно» при начале речи бессарабского депутата.

Когда еще и Новицкий 2 произнес свою фразу о векселях, Гулькин вновь взял слово: «Господа. Меня крайне удивляет, почему это Гулькин и только Гулькин должен платить за всю разбитую посуду по данному законопроекту. Как откуда союзник сорвется – Гулькин виноват и только Гулькин виноват. (Смех). Данный законопроект выработан г. Министром Юстиции, одобрен гг. Министрами и, затем, внесен в Г. Думу. Г. Министр Юстиции поддерживает его и защищает, г. докладчик защищает и большинство Г. Думы, как видно, с поправками примет его. Но надо поискать козла отпущения. Кто же им будет? Конечно, Гулькин. (Смех). Это прямо нападение на меня со стороны союзников».

Немного позднее, 22 января 1910 г., Тимошкин напомнил, что Гулькин прошел в Думу голосами союза русского народа, а теперь, «перебежав из его рядов в левые ряды, нападает на союз русского народа, будучи сам председателем отдела союза». Напрасно он это сказал – Гулькин за словом в карман не полез: «Я изменил, милостивые государи, авантюристам, а не союзу истинно-русского народа. Истинно-русскому народу, в полном смысле этого слова, я никогда не изменял, и я пойду за него в огонь и воду. Я горжусь, что я представляю лояльный, честный народ молдаван, который там честит меня на местах. Я имел больше чести в Бессарабской губ. от моих крестьян, чем французский президент республики от его французов, когда я ехал из провинции сюда осенью прошлого года. Меня провожало тогда около тысячи человек крестьян и все подносили хлеб-соль из каждого селения во главе с сельской и волостной администрацией, сердечно меня благодарили за мой труд и говорили: слава Богу, что наш Гулькин немного полевел. Я не скрываю, гг., что я вышел из союза, я был председателем отдела, но в моем отделе никогда не было ни одной резинки, что имеется в нынешнем союзе. Я распустил свой отдел, а теперь не распускать нужно, а надо взять хворостину и разогнать все отделы».

Совещание у Столыпина

Между первым и вторым чтениями Столыпин частным порядком беседовал с лидерами центра, добиваясь отказа от таких поправок, которые не имеют шансов в Г. Совете. 26.XI перед началом постатейного чтения Председатель Совета министров устроил общее совещание всех видных юристов центра и министра юстиции, продолжавшееся с 10 ч. вечера до 2 ч. ночи. Было решено проводить во втором чтении комиссионную редакцию, а при необходимости внести изменения при третьем чтении.

Поворот националистов

По словам «Земщины», 30.XI, когда решалась судьба волостного суда, националисты, ранее его поддерживавшие, почти в полном составе проголосовали вместе с октябристами. Так поступил даже еп. Евлогий, недавно выступавший за гминный суд.

Постатейное чтение

Избирать или назначать председателя мирового съезда (ст. 17)

Помимо вопроса о том, избирать или назначать самого мирового судью, обсуждение вызвал также вопрос о выборности председателя мирового съезда – апелляционной инстанции мирового суда.

Согласно законопроекту, председатель назначается Высочайшей властью по представлению министра юстиции. Этот вариант поддержали октябристы и правые. Впрочем, «Земщина» на эту тему написала, что законопроект уже настолько испорчен, «что как и чем его исправлять и можно ли вообще его исправить – уравнение со многими неизвестными».

Кадеты и левые выступали, наоборот, за выборного председателя.

Как только не называли назначенного председателя – и гувернером, и дядькой, и нянькой, и «ухом Министра», и казенной головой, навинченной на прекрасную статую. Черносвитов договорился до того, что такой председатель будет следить не за работой мировых судей, а за их поведением и убеждениями.

Люц возразил: «принимая во внимание, что в таких коллегиях съезда подчас будет отсутствие специалистов, юристов с высшим образованием, я лучше хотел бы видеть уши Министра, чем некомпетентные уши в разрешении сложных норм гражданского права».

Пуришкевич подметил, что, очевидно, докладчик мало полагается на будущих мировых судей, раз приставляет к ним председателя, назначенного Правительством. «И как бы ни подслащал, так сказать, эту пилюлю докладчик, г. Шубинский, нам совершенно становится ясным, что Ваня, Петя, Коля, собравшись вместе, умной бумаги по юридически тонкому вопросу не напишут, и нужно будет поручить человеку, который был бы не избран, а был бы по назначению от Правительства, а Правительство дурака не назначит, и человек напишет хорошую бумагу по юридически тонкому вопросу, облечет его в форму совершенно другую, в форму, недоступную Пете, Ване, Коле, и приемлемую. Тем не менее, факт остается фактом и председатель местных учреждений, не выборный, а назначенный Правительством, это есть лучшая расписка non posumus».

При втором чтении поправка Ломоносова – председатель избирается мировыми судьями из своей среды – провалилась. При третьем же чтении, 27 марта 1910 г., аналогичная поправка, внесенная трудовиками, была принята голосами крайних правых, оппозиции и значительной части октябристов, большинством 18 голосов. Повторная баллотировка выходом в двери дала 154 голоса за и 127 против. Председатель стал выборным.

Гучков внес поправку о том, чтобы право избрания сохранилось в Москве, Петербурге и некоторых других крупных городах. Докладчик согласился с этой поправкой, и она была принята, равно как и поправка Захарьева, который предложил добавить к гучковскому списку область войска Донского. При третьем чтении обе поправки отпали в связи с принятием вышеупомянутой поправки трудовиков.

Имущественный ценз (ст. 19 п. 3 Учреждения Судебных Установлений)

Статью 19 Ефремов назвал «душой законопроекта». Облик будущего мирового судьи тесно связан с наличием у него имущественного ценза. Этот ценз для судьи устанавливался еще в Уставах 1864 г. Как считали составители Судебных Уставов 1864 г., если ценз есть, то судья материально независим и потому не поддается сторонним влияниям. Впрочем, Министр Юстиции, защищая ценз, признавал эту мысль устаревшей. Противники ценза тоже говорили, что в настоящее время он перестал означать материальную независимость, что землевладельцы не живут в своих усадьбах, почти все земли заложены, а незаложенные приносят только расходы.

Однако Щегловитов особенно подчеркивал необходимость ценза для обеспечения связи судьи с той местностью, где этот ценз находится. Судья должен быть из числа местных жителей. «Нельзя же в самом деле требовать от уездного земского собрания, чтобы оно было в состоянии правильно определять свойства лица, которое проживает вне уезда».

Устранение имущественного ценза расширит круг кандидатов в мировые судьи, но в то время как «все сливки» отберет себе Правительство, на долю земских собраний останутся только «юристы-неудачники». Поэтому необходима «нравственная цензура», для обеспечения которой земство должно знать, кого оно выбирает.

Дважды Щегловитов привел мнение юриста Анциферова: мировой институт по идее Судебных Уставов есть отрасль самоуправления. Следовательно, мировым судьей может быть только то лицо, которое вправе участвовать в земском самоуправлении, т. е. имеет земский ценз.

Противники ценза не верили в то, что он обеспечит связь судьи с местностью: можно быть местным жителем, не имея там полного ценза, а можно, наоборот, иметь полный ценз в совсем чужой для себя местности.

Маклаков уверял, что земскому собранию виднее даже в случае кандидатуры, не связанной с местностью: «если земское собрание выбирает данное лицо, то оно ему не чужак».

Как уже говорилось, земские собрания сталкивались с нехваткой кадров на местах. Если бы земство не нашло местных кандидатов в мировые судьи, то вакансии должны были заполняться по назначению от Правительства. Щегловитов указывал на «соблазн» для земств: «очень легко производить выборы», лишь бы не допустить приезда судей, назначенных сверху. Земское собрание могло бы предпочесть позвать судью со стороны, чем получить его от Правительства. Поэтому вопрос о цензе означал еще и выбор между заполнением мирового института либо посторонними лицами, либо судьями по назначению. Ценз не позволит избрать постороннего человека, но в то же время сузит круг кандидатов так, что, по предсказанию Львова 1, мы получим суд, выборный по названию и назначаемый в действительности. По этому поводу кн. Волконский 1 говорил, что «лишний тормоз» в виде ценза не помешает. Оратор предпочитал назначенных судей малоизвестным лицам со стороны.

Гулькин «со слезами на глазах от имени крестьян» просил отказаться от ценза. «А сколько тысяч молодых людей, которые могут и рады служить, но не имеют имущественного ценза, и как они прислушиваются сегодня к вашему голосу! Я вижу студентов в потертых пальтишках и кривых сапогах, они кончают учиться, они ищут хлеба, а вы им говорите: дайте нам имущественный ценз».

Классовое начало

Родичев выступил с речью, доказывая, что установление ценза придаст мировому институту классовый характер. «Можно ли вообще организовать правосудие классовое?» – спрашивал оратор.

Щегловитов возражал, что речь идет не о крупной дворянской собственности, а лишь о земском цензе – 125 дес. Рассуждения Родичева – «только известная угрожающая этикетка, которой желают затормозить дальнейшее правильное прохождение настоящего законопроекта». Министр отрицал классовый характер будущего мирового института. «…не на классовом начале построен настоящий законопроект и не страшны нам те угрозы, которые здесь раздавались».

Родичев не остался в долгу: «я думаю про нашу этикетку, что она не этикетка, а флаг, а про этикетку Министерства Юстиции – что это есть не этикетка, а, выражаясь парламентски, листовое прикрытие».

Другие ораторы отмечали, что классовая принадлежность будущего мирового судьи в законопроекте не оговаривается. Ныне землевладельцем может быть и крестьянин, и купец, поэтому имущественный ценз не означает, что судьями будут исключительно дворяне.

Всероссийский или погубернский ценз. Величина ценза

В правительственном законопроекте требовался всероссийский ценз, но комиссия установила погубернский, чтобы в мировые судьи могли попасть только местные жители. Октябристы выступали за возвращение к всероссийскому цензу (поправка Опочинина).

При втором чтении поправка Опочинина была принята, но тут же был отклонен весь п. 3 ст. 19. При третьем чтении (поправка Скоропадского) Дума вернулась к погубернскому цензу.

Величина ценза в правительственном законопроекте устанавливалась в таком же размере, какой был необходим для избрания в земские гласные, – 125 дес. Комиссия остановилась на том же.

По словам Дмитрюкова, при определении размера ценза в комиссии начали с незначительных величин в 10, 15, 25, 75 дес. и т. д. Это бы позволило крестьянам-землевладельцам попасть в мировые судьи. Но восемь крестьян – членов комиссии голосовали против этих малых величин, а затем проголосовали за нормальный земский ценз. Дмитрюков поинтересовался у крестьян о причинах такого странного голосования. Оказалось, что они действуют против помещиков, желая преградить доступ в мировой институт тем из них, кто вследствие распродажи земель имеет малое количество земли. Это оборачивалось и против крестьян-землевладельцев, но те восемь членов комиссии не беспокоились: Замысловский обещал им провести полное отсутствие ценза для крестьян. Замысловский, действительно, внес предложение о том, чтобы для крестьян в качестве ценза выступали надельные земли в любом количестве, но эта поправка в комиссии провалилась.

Один из тех самых крестьян – членов судебной комиссии Юркевич возразил: «член Г. Думы Дмитрюков, может быть, спал в комиссии и ему во сне показалось, что крестьяне баллотировали; это вернее всего – крестьянин никогда не мог баллотировать против себя». В доказательство оратор сослался на то, что крестьне голосовали за ту самую поправку Замысловского. О причинах провала малых цензов от 10 дес. Юркевич ничего не сказал.

При втором чтении (25.I.1910) под рукоплескания правой и левой была принята поправка Андрейчука об установлении 1/6 земского ценза. Однако затем, как уже говорилось, весь п. 3 ст. 19 был отклонен. При третьем чтении была принята поправка Скоропадского – ½ земского ценза.

Условия освобождения от ценза

Согласно правительственной редакции (ст. 34) от ценза освобождались лица, избранные земскими собраниями единогласно. Для лиц с высшим юридическим образованием достаточно было избрания большинством 2/3 голосов.

Поначалу октябристы внесли поправку о том, что лица с высшим юридическим образованием освобождаются от требования имущественного ценза при избрании простым большинством голосов. 22 января фракция заявила, что изменяет эту поправку и теперь предлагает другое условие освобождения от ценза: избрание квалифицированным большинством – ¾ голосов, что соответствовало видам правительства. Кн. Тенишев тут же сказал, что вносит поправку в первоначальном виде от себя лично.

Министр Юстиции выступил как за единогласие, так и за квалифицированное большинство, но категорически против других послаблений. «Нельзя предоставлять земствам полную свободу комплектовать судей из всех юристов без ценза», – говорил он.

Условие о единогласном избрании и даже о квалифицированном большинстве было трудно исполнить из-за партийной борьбы, охватившей земства. С другой стороны, подобные условия все же представляли собой лазейку, открывавшую путь в мировой институт для посторонних людей, не связанных с местностью.

Некоторые ораторы возражали против того, чтобы образование давало такие большие права, поскольку дипломы часто подделываются. Гулькин возражал: «Откуда мы знаем, что с имущественным цензом не будет фальшивых дипломов?». Ссылаясь на пример некоего «крестьянина, у которого сын и дочь учатся на пятерках в гимназиях», Гулькин заявил, что бедные в отличие от богатых не покупают себе дипломы и учатся лучше.

При втором чтении была принята поправка октябристов о квалифицированном большинстве ¾ голосов, но тут же отклонен сам п. 3 ст. 19. При третьем чтении комиссия предложила принять поправку Скоропадского в измененном варианте: лица с высшим юридическим образованием освобождаются от ценза; на смену квалифицированному большинству голосов приходило простое большинство, т. е. просто условие избрания земским собранием.

Голосование

Правые заявили, что, находя самый законопроект неприемлемым, будут голосовать против ст. 19 и против поправок октябристов. Все понимали, что это хитроумный маневр: исключение имущественного ценза лишало проект шансов пройти через Г. Совет, поэтому правым было выгодно проведение радикальной редакции без ст. 19.

Кадеты, прогрессисты, социал-демократы и трудовики высказались против имущественного ценза.

Польское коло голосовало за местный имущественный ценз, но против поправки Опочинина о всероссийском цензе.

Позиция октябристов любопытнее всего. В декабре 1909 г., как уже говорилось, они внесли поправку об освобождении от ценза лиц с высшим юридическим образованием. Эта поправка приближалась ко взглядам кадетов. В январе фракция отказалась от этой поправки в пользу избрания квалифицированным большинством ¾ голосов, что соответствовало видам Правительства. Сопоставив эти две поправки, разделенные столь коротким отрезком времени, Щепкин задал Думе вопрос: «Скажите, какая это партия, если вы примете во внимание, что между этими двумя поправками она выпила много чаю? (Рукоплескания слева)».

Поправка о квалифицированном большинстве прошла при втором чтении (25.I.1910) вместе с поправкой Опочинина, однако в ту же минуту голосами крайних правых и оппозиции была принята поправка Андрейчука об 1/6 ценза. Теперь ценз стал так ничтожен, что условие о квалифицированном большинстве теряло свое значение. Вслед за этим п. 3 ст. 19 с принятыми поправками был отклонен большинством 164 (крайние правые и оппозиция) против 128 (октябристы и националисты), и ст. 19 была принята в редакции комиссии, без п. 3. Ценз провалился полностью благодаря союзу левого и правого крыла.

Еропкин допускал, что, возможно, некоторые октябристы «умышленно отстутствовали» при этом голосовании.

При третьем чтении вопрос об имущественном цензе решался 29.III.1910. После исторического голосования 25 января утекло много воды. А. И. Гучков стал председателем Думы, октябристы были на вершине своего могущества и могли позволить себе вернуться к первоначальному декабрьскому варианту. К тому же фракция заключила соглашение с поляками – они поддерживают имущественный ценз, получая взамен льготы в будущем западном земстве. Голоса октябристов, поляков и части националистов перевесили голоса правых и оппозиции.

Так небольшой перевес голосов менял характер законопроекта то в одну, то в другую сторону. Отметим союз левых с крайними правыми. Что до октябристов, то их очень метко охарактеризовал при втором чтении Белоусов: судя по результатам голосования о цензе, партия центра – «это, выражаясь попросту, ни Богу свечка, ни известному деятелю кочерга».

Образовательный ценз (ст. 19 п. 2)

Что касается образовательного ценза, то по правительственному законопроекту, мировой судья должен был удовлетворять одному из следующих условий:

высшее юридическое образование

любое высшее или любое среднее образование + судебный стаж не менее 3 лет

любое высшее или любое среднее образование + сдача экзамена

Комиссия смягчила эти условия следующим образом:

любое высшее образование

любое среднее образование + судебный стаж не менее 3 лет

любое среднее образование + сдача экзамена

Замысловский подозревал, что экзамен введен для проверки не столько грамотности кандидата, сколько его убеждений. Таким образом, это требование позволит втихомолку ввести институт назначаемых судей.

При втором и третьем чтениях п. 2 был принят в редакции комиссии.

Могут ли евреи быть мировыми судьями (ст.ст. 10, 19, 21)

Еще при общих прениях Гримм предложил поправку о запрещении евреям занимать должности мировых судей. По некоторым данным, подобное положение намеревался проводить в Думе Щегловитов, но Столыпин ему запретил.

При обсуждении преосв. Митрофан процитировал слова из 6 главы первого послания апостола Павла коринфянам, где христианам категорически запрещается судиться у нехристианских судей. «Не дан ли, гг., в этих словах раз навсегда ответ на то, имеют ли право нехристиане проникать в христианские суды?».

Гулькин возражал, что апостол Павел сам потребовал для себя кесарева суда, т. е. языческого. Причем «римский сенат не умел установить черту еврейской оседлости, и потому апостола Павла увезли в Рим. А у нас из Бессарабии не имели бы права еврея повезти в Петербург. (Слева смех и голоса: браво)». Справа ему заметили: «Павел был римский гражданин».

Оратор договорился до того, что волостные суды слишком верующие и милостивые, а нехристианин-де лучше разберет дело, чем христианин, который скажет: «не судите, да не судимы будете».

Нисселович заступился за своих единоплеменников и прочел слова гр. Толстого: юдофобство – «страсть, ближе всего подходящая к области половых низменных страстей, с особым извращенным оттенком». Оратор заявил свой протест «против опозорения этой высокой кафедры проповедью той дикой страсти».

Основной бой по еврейскому вопросу разгорелся при постатейных чтениях.

4 декабря 1909 г. при втором чтении правые (первый подписавший – Марков 2) внесли примечание 2 к ст. 10: «мировыми судьями не могут быть евреи». Но не тут-то было: поступило за 30 подписями предложение поставить вопрос (§ 121 Наказа) о том, надлежит ли вообще принимать это примечание к рассмотрению Думы.

Не надо такой коренной вопрос разрешать попутно, говорил Шубинский, отстаивая предложение 30-ти.

Березовский 2 не соглашался: вопрос о евреях нужно выяснить до голосования всего законопроекта, иначе «я должен буду голосовать с закрытыми глазами, не зная, буду ли я голосовать за судей, в числе которых будут жиды, или там их не будет».

– Нельзя ли так не выражаться, – попросил с места Милюков.

– Да, жиды, – подхватили правые.

– Член Г. Думы Березовский 2, – вмешался Председатель. – Прошу вас не употреблять таких выражений. Вы говорите по серьезному вопросу и не на митинге, где от таких слов только страсти разгораются.

– Я должен сказать, что слово это встречается в св.Евангелии, – возразил Березовский 2.

Затем оратор призвал Думу «не прятать, подобно страусу, голову под крыло при опасности, а открыто пойти навстречу этому роковому вопросу».

В тот же день правые подали протест против того, что Председатель остановил Березовского 2 за безобидное слово «жиды», да еще и с подачи Милюкова. «В силу § 125 Наказа руководство заседанием возложено не на г. Милюкова, а на Председателя. Та же статья запрещает говорить без разрешения Председателя. Следовательно, замечание должен был получить г. Милюков, а не Березовский 2».

В декабре острый вопрос был отложен: Гримм заявил, что его поправка внесена к ст. 19, а не к ст. 10. Тимошкин от лица подписавших поправку согласился, что она относится к ст. 19. Из числа первых подписавших поправку Марков 2 отсутствовал, а Новицкий снял свою подпись.

22 января 1910 г., при обсуждении ст. 19 и поправок к ней, по заявлению 30-ти был поставлен вопрос о поправке Гримма и большинство проголосовало за признание этой поправки не подлежащей рассмотрению.

25 января история повторилась со ст. 21. Коваленко 1 предложил добавить примечание 3: мировыми судьями не могут быть лица иудейского исповедания. Вновь было внесено предложение о том, чтобы признать поправку Коваленко 1 не подлежащей рассмотрению.

Автор поправки попытался прибегнуть к формальному отводу: § 121 Наказа говорит, что предварительный вопрос о возможности принятия к рассмотрению может быть поставлен по делу, а не по вопросу. Потому такое заявление можно было вносить только при внесении самого законопроекта, а для одной из поправок «внесение такого предложения равносильно зажиманию рта».

Речь Маркова 2 быстро перешла в скандал. «Вы отлично знаете, – говорил он, – что русский народ в его массе не желает стать подчиненным рабом иудейскому паразитному племени; потому-то вы и боитесь говорить здесь громко об отношении к нему, ибо вы сами, быть может, слишком от него зависите, от этого паразитного племени…». Председательствующий остановил оратора, попросив его не забывать, что он находится в Г. Думе. Марков 2 заявил, что обращается не к Г. Думе, а к некоторым ее членам. Кн. Волконский посоветовал оратору прочесть Наказ, согласно которому обращение к отдельным членам Г. Думы с кафедры не допускается.

– Наказа я читать не буду, ибо он незаконен, – ответил Марков 2, откровенно идя на конфликт.

– … это по меньшей мере невежливо, – прокомментировал кн. Волконский, – а потому во избежание дальнейшего выслушивания подобных речей лишаю вас слова.

Получив наказание от своего же единомышленника, Марков 2 был оскорблен. Спускаясь с трибуны, он крикнул фразу, которая попала в стенограмму в таком виде:

– Поздравляю Думу с Председательствующим шабесгоем.

Позже Марков 2 заявил, что его слова искажены стенографами, которые восстанавливают падежные окончания слов по памяти. На самом деле было сказано:

– Поздравляю Думу с председательствующим.

И в ответ на крики с мест:

– Шабесгои, вы шабесгои.

А в стенограмме оба возгласа слились в один. Впрочем, второй там тоже отмечен.

Депутаты потребовали исключить Маркова 2, и кн. Волконский сразу предложил высшую меру – 15 заседаний. Почему так много? Корреспондент «Земщины» (не сам ли Марков?) предположил, что князь принял словечко «шабесгой» на свой счет.

Получив слово для объяснений, скандалист не остался в долгу:

– Вам угодно было зажать рот русскому человеку в угоду презренному жидовскому племени. Я рад с вами расстаться на 15 заседаний, жидовские прихлебатели.

Слева потребовали удвоить кару, но кн. Волконский пояснил, что по Наказу можно исключать члена Г. Думы не более как на 15 заседаний.

Марков 2 был исключен.

– Конец Думе, – кричали правые.

Затем к кафедре подошел Замысловский и попросил предоставить ему слово, но кн. Волконский отказал: по Наказу, против заявления о предварительном вопросе могут говорить только два лица, говорили Коваленко 1 и Марков 2. Замысловский начал просить что-то поставить на голосование, но Председательствующий пресек и это: «Позвольте Председательствующему знать то, что он должен делать» и поставил на голосование предложение 30-ти, которое и было принято 167 против 57.

«Можно быть юдофилом или юдофобом, но нельзя не быть приличным человеком», – комментировал Пиленко в «Новом времени».

Любопытно, что тот же «Голос Москвы», который когда-то сокрушался о кн. Волконском – как-де он будет председательствовать в Думе, если он как крайний правый ее отрицает, – теперь с удовлетворением отмечал: Марков 2, произнося скандальные слова, упустил из виду, что на председательской трибуне не Хомяков, а кн. Волконский, который его и исключил на 15 заседаний.

На страницах же «Земщины» появилось подозрение, высказанное ее корреспондентом: дескать, князь погнался за популярностью среди левых газет.

Через несколько дней в Русском собрании Марков 2 прочел доклад на тему «Могут ли быть иудеи судьями?» и получил в награду лавровый венок с национальными лентами, надпись на которых гласила: «Русское Собрание – русскому богатырю Николаю Евгеньевичу Маркову». «Земщина» долго печатала сочувственные телеграммы провинциальных монархистов на имя депутата.

Итак, поправка, касающаяся евреев, была снята с обсуждения, но прения по п. 2 продолжались. В тот же день Замысловский ухитрился-таки выступить по еврейскому вопросу. Произошло это следующим образом. Председательское кресло занял Хомяков. Замысловский вышел на кафедру и начал невинную речь по ст. 21. К Хомякову подошел кто-то из октябристов. Председатель заговорил с ним, а затем «задумался», как имел обыкновение делать. Получив полную свободу слова, Замысловский кратко высказался по поводу евреев, между прочим назвав их «жидами». В частности, оратор сказал: может возникнуть положение, когда мировой судья-еврей будет председателем съезда и, за отсутствием духовного лица, должен будет приводить свидетелей к присяге. Хомяков заметил свою оплошность лишь тогда, когда к его кафедре подскочили Искрицкий и Шубинский.

Зато когда следующий оратор – Тимошкин – тоже завел речь о евреях, упомянув «гг. либеральствующих, кадетствующих, жидовствующих деятелей», то его Хомяков остановил за «оскорбительное выражение».

– Какое же это оскорбление? – удивились справа.

– Я вас покорнейше прошу меня не учить, – ответил направо Хомяков, – я знаю, что здесь оскорбительно и что не оскорбительно. …

Отвечая на речь Замысловского, Фридман обвинил его в фальсификации: никакой председатель, по словам оратора, не имеет права приводить к присяге православных свидетелей, это могут делать только священники.

25 января 1910 г. Коваленко 1 подал особое мнение относительно судей-евреев, «чуждых» «мировоззрению» народа. «Остается, следовательно, с отклонением моей поправки, русскому народу, сдвигаемому с его исторических основ, уповать или на принятие ограничения евреев Г. Советом, или же на применение Монархом ст. 18 Зак. Осн., по которой судебные права евреев в судебной деятельности могут быть ограничены в порядке верховного управления».

Тот же член Г. Думы внес и в одну из следующих статей поправку о том, что судьями не могут быть нехристиане. Шечков поддержал: «судьями русского народа жидам не бывать». На сей раз обошлось без заявлений о постановке предварительного вопроса. Поправка была сразу отклонена большинством 127 против 61.

В третьем чтении законопроекта ст. 21 обсуждалась 29 марта 1910 г. Вновь появилось заявление 30-ти с предложением поставить вопрос о снятии поправки с рассмотрения. Следовало выслушать две речи за и две против.

Параллельные речи сказали Замысловский и кн. Тенишев – о существе § 121 и о мотивах своих оппонентов.

Замысловский неубедительно попытался доказать, что § 121 в данном случае неприменим: сомнителен вопрос, может ли § 121 применяться к отдельным поправкам; он распространяется только на те поправки, которые не меняют действующего закона; он относится только к тем делам, обсуждение которых еще не началось. Оратор обвинил авторов предложения 30-ти в намерении «заткнуть рот меньшинству», что «является актом возмутительнейшего насилия».

Кн. Тенишев рассеял сомнения о применимости § 121, прочтя отрывок из объяснительной записки к Наказу: «Предварительный вопрос может быть выдвинут против законов, против поправок, против запроса, против формулы перехода и т. д.». Этот вопрос применялся ранее к поправкам в адресе первой и третьей Думы, к осуждению террора, к принятию формулы перехода. Оратор находил, что поправка о евреях выходит из рамок вопроса и что ее авторам следует особо внести соответствующий законопроект.

– Лучше быть страусом, – прокомментировал с места Крупенский.

Поправка Маркова 2, по мнению кн. Тенишева, внесена с целью «срывания законопроекта в целом», поэтому не следует идти в эту «ловушку».

Другая пара оппонентов – Марков 2 и Караулов, не стесняясь, посвятили свои речи существу еврейского вопроса, хотя имели право говорить только о предложении 30-ти. Председательствующий кн. Волконский на этот раз не ограничивал ораторов.

Марков 2 произнес всю заготовленную по поправке речь. «Если вы хотите доставлять русскому народу действительно хороших, добросовестных, справедливых судей, – говорил оратор, – то вы не должны впускать в суды иудеев, ибо не должны допускать туда преступников, ни коллективных, ни единичных. Если же ваши цели иные, – скатертью дорога; тогда отвергайте нашу поправку, не соглашайтесь с нами разговаривать о нашей поправке! Но помните, кроме этой кафедры есть другая кафедра, и эта кафедра называется великой Россией. О той кафедре я советую вам помнить, ибо на той кафедре вы, гг., не замолчите иудейского вопроса, и на той кафедре вы получите заслуженный ответ, если пустите в русский суд явно преступный и недопустимый иудейский элемент. И суд народа, суд Божий будет над вами».

В ответ Караулов произнес речь против антисемитизма.

Докладчик Шубинский тоже высказался против обсуждения поправки Маркова 2 как неуместной: правые-де могли бы внести такие поправки про все существующие в мире национальности, и Дума вынуждена была бы рассматривать их «до бесконечности».

За обсуждение поправки Маркова 2 выступили националисты и правые октябристы.

Большинством 3 голосов было принято поименное голосование предложения о снятии с обсуждения поправки Маркова 2. Каждый член Думы получил записку, на которой были написаны его имя, отчество и фамилия. Кроме того, слева было написано «да, согласен», справа – «нет, не согласен». За снятие поправки с обсуждения высказалось 164, против 134, воздержалось 3. Обсуждение поправки Маркова 2 было отклонено.

«Свет» предполагал, что это возмездие за враждебное отношение правых к законопроекту о местном суде и, в частности, за провал ст. 17, когда союз правых и левых провел поправку Ломоносова о выборном председателе мирового съезда.

Компетенция мирового судьи (ст. 29)

Согласно законопроекту, в компетенцию мирового судьи переходили дела, подсудные

волостным судам

городским судьям

земским начальникам

нынешним мировым судьям

уездным членам окружных судов

Если ранее гражданские дела по искам от 500 до 1000 р. подлежали ведению окружных судов, то теперь предполагалось, что мировой судья будет решать дела по искам ценой до 1000 р. включительно. От такого расширения компетенции суда выигрывали те, кто вел дела от 500 до 1000 р., потому что судиться в окружном суде, располагающемся в губернском городе, для жителя деревни было дорого)

Сторонники законопроекта настаивали на том, что расширение компетенции мировых судей позволит приблизить суд к народу. Однако очевидно, что те, чьи иски не превышали 500 р., наоборот становились дальше от суда по сравнению с волостным. «Можно ли меня удовлетворить тем, – говорил Павлович, – что вместо того, чтобы ездить за три версты в суд, я должен буду ехать за 30 вер. только потому, что раз в жизни, а скорее всего никогда, мне придется предъявить иск более 500 р.».

Мелкие иски – удел крестьянства. 86 % крестьянских исков не превышали 50 р. Маклаков справедливо указывал, что от объединения мелких и крупных дел в одном суде пострадают именно те, кто ведет мелкие дела – «о самоваре, о плуге, о бороне». Мировой судья будет уделять больше внимания крупным делам, чем мелким. По мнению оратора, такая реформа – продолжение ставки на сильных: «это ставка не на миллионеров, а на будущего хуторянина, который может судиться от 500 до 1000 р., и интересам этого хуторянина, интересам этих сильных вы приносите в жертву всю ту мелкоту, которую вы уже принесли в жертву законом 9 ноября, о которой вообще мало думаете, считая, что это материал, который подлежит, как слабый материал, уничтожению и у которого вы в настоящее время этим законом отнимаете и последнее – только о нем заботящийся суд».

Сторонники законопроекта не соглашались. Гр. Беннигсен заявил, что расценивать дела по их весу свойственно не судьям, а адвокатам (намек на Маклакова-адвоката). Шубинский сослался на статистические сведения, согласно которым лишняя нагрузка на мировых судей, полученная от окружных судов, составляет 74 900 дел, что при делении на 4 500 судей составит всего по 18 дел в год.

Маклаков ответил, что даже в столичных окружных судах очень крупные дела, как правило, заслоняют очень мелкие. На крупное дело приезжают стороны и присяжные поверенные, оно рассматривается в первую очередь, в то время как мелкие дела – только поздно вечером. Что до статистики, то она не учитывает удельный вес отдельных дел. К тому же количество земельных дел повысится благодаря закону 9 ноября.

Поправка Маклакова – оставить в компетенции мировых судей только дела по искам до 500 р. – была отклонена.

Надзор за мировыми судьями (ст. 64 Учр. Суд. Уст.)

Правительство в лице товарища министра юстиции Веревкина говорило о большом значении этой статьи. Министерство Юстиции отказалось от начала правительственного назначения будущих мировых судей только при двух условиях – возрастного, образовательного и имущественного ценза и действительного надзора за деятельностью судей.

По Судебным Уставам 1864 г. надзор за мировыми судьями принадлежал мировым съездам, а высший надзор – Правительствующему Сенату и Министру Юстиции. Опыт показывал, что такого надзора недостаточно: мировые съезды – это те же самые мировые судьи, а Сенат слишком далеко. Если председатель мирового съезда назначается Правительством, то надзор съезда, возможно, и будет более существенным, но, тем не менее, необходимы дополнительные инстанции. По мнению Правительства, таковыми должны были являться окружные суды и судебные палаты.

Комиссия приняла надзор судебных палат, но не согласилась на окружные суды. Прогрессисты предлагали исключить и судебные палаты. Правительство настаивало на окружных судах, поскольку на долю одной судебной палаты приходилось несколько губерний и требовалась еще одна инстанция.

При втором чтении ст. 64 была принята в редакции комиссии, а при третьем чтении исключены еще и судебные палаты. Как мы помним, при третьем чтении председатель мирового съезда стал выборным, а не назначаемым. Очевидно, настоящего надзора за мировыми судьями не предвиделось.

Язык судебного производства (ст. 11¹)

«Русский язык есть язык общегосударственный и обязателен в армии, во флоте и во всех государственных и общественных установлениях. Употребление местных языков и наречий в государственных и общественных установлениях определяется особыми законами». Это ст. 3 Основных Законов Российской Империи. Нужен ли такой особый закон для судопроизводства? Октябристы полагали, что нужен. К ст. 11¹ была внесена поправка Антонова о допущении в мировом суде местных языков в тех местностях, где значительная часть населения не говорит по-русски, причем мировой судья объясняется со сторонами через переводчика.

Возражали, что это неудобно технически, поскольку потребует множество переводчиков. Щегловитов приводил в пример Астраханскую губ., населенную, помимо русских, татарами, калмыками и армянами. Если судятся армянин и татарин, то, с принятием поправки Антонова, им потребуются три переводчика – с татарского языка на русский (для судьи), с армянского языка на русский (для судьи), а также с армянского языка на татарский язык и обратно (чтобы сами стороны понимали друг друга). Замысловский сказал, что при пестроте инородческого населения в иных местностях судьями надо назначать «не юристов, а лингвистов». Еп. Евлогий говорил, что будет «смешение языков», что суд превратится в «столпотворение вавилонское».

Докладчик ответил, что в прим.3 к ст. 59 как раз говорится, что при каждом съезде должен быть переводчик, которым вправе пользоваться мировой судья. По подсчетам докладчика, основанным на заявлениях представителей ряда местностей, переводчики потребуются лишь в 36 уездах, что не вызовет значительных расходов. Как мы помним, законопроект не касался окраин, где жило много инородческого населения.

Однако по точному тексту прим. 3 к ст. 59, которое в обоих постатейных чтениях было принято в редакции комиссии, т. е. не изменялось, – переводчики не «должны быть», а лишь «могут состоять», причем не вообще «при каждом съезде», а при съездах «в отдельных местностях». Мировые съезды могли командировать своих переводчиков в отдельные мировые участки. Достаточно ли этих командированных переводчиков там, где значительная часть населения не говорит по-русски?

Щегловитов говорил и о том, что переводчик в суде всегда будет подозреваться в том, что неверно переводит. По его словам, так называемая система разноязычия обычно требует знания языка судопроизводства от самого судьи, что является дополнительным цензовым условием. Как мы помним, многие ораторы и без того опасались, что на местах попросту не найдется необходимого количества мировых судей.

С другой стороны, разрешение пользоваться в суде местным языком могло бы подтолкнуть инородцев говорить на своем языке даже тогда, когда они понимают русский, и тогда 36 уездов, о которых говорил Шубинский, на практике могли оказаться гораздо большим количеством. Замысловский, в частности, рассказал, как в Западном крае недавно присяжные заседатели – поляки заявили, что не желают присягать по-русски, будучи католиками, но когда прокуратура пояснила, что таким образом присяжные уклоняются от исполнения своих обязанностей и должны быть оштрафованы, то поляки согласились принять присягу на русском языке. Бывало, что свидетели заявляли на суде, что не понимают русский язык, хотя ранее были допрошены по-русски и хотя их знакомые свидетельствовали, что они говорят по-русски. «Другими словами, эти свидетели лгали во славу инородческого сепаратизма».

Другой, идеологический довод противников поправки Антонова заключался в том, что русский язык является общегосударственным (ст. 3 Основных Законов). Каждый русский гражданин обязан знать русский язык. Капустин, не возражавший против поправок Антонова, тем не менее, высказал мысль о том, что суд наряду с образованием и с военной службой способствует распространению русского языка, поэтому языком суда должен быть государственный язык. Замысловский говорил, что при допущении в суде местных языков русские окажутся в ущемленном положении, поскольку не будут понимать, о чем речь. «Вот в какое положение, угождая инородцам, вы ставите русских обывателей». Оратор нарисовал красочную картину:

«И вот, гг., представьте себе: город Западного края, битком набитый евреями, и в нем прогрессивнейший мировой судья, творящий суд преимущественно по-еврейски – с русскими, положим, он говорит по-русски, но с огромным еврейским большинством он говорит по-еврейски, и жалобы тоже написаны на еврейском языке; на базар приезжают из деревень русские крестьяне, которые тут же попутно обираются еврейством, играющим роль мишурисов … На таком базаре возникает целый ряд судебных дел и поступает на рассмотрение мирового судьи. Изумленные крестьяне, приходящие в суд, видят, что судопроизводство идет по-жидовски. (Ляхницкий, с места: что это за слово?). Это очень хорошее слово, хотя вам оно и не нравится. (Шум слева). … Итак, гг., в какое положение вы ставите это крестьянское население? Ведь оно, конечно, никогда не поймет тех прогрессивных начинаний, благодаря которым в русском суде идет жидовское судопроизводство».

Еп. Евлогий выражал опасение «за судьбу своей многострадальной Холмской Руси» с ее и без того активной полонизацией. Впрочем, губерний Царства Польского законопроект не касался, но Холмская губерния, как предполагалось, вскоре должна была быть выделена из их числа, так что неудачно отреставрированный Думой мировой институт угрожал и ей.

Любопытна и другая мысль еп. Евлогия: в коллегиальном суде по образцу гминного проблема местных языков не стояла бы, поскольку в состав суда входили бы представители местного населения, понимающие «все те жаргоны, все те языки, которые существуют в той или другой местности». В местностях с разноязычным населением, однако, и двух местных представителей могло бы не хватить, чтобы представить в суде все имеющиеся народности.

Голосование поправки Антонова

При втором чтении поправка Антонова была поддержана, как ни странно, националистами. «…как националистам голосовать за поправку, которая является отрицанием национализма – для меня совершенно непонятно», – удивлялся Замысловский при третьем чтении. Против поправки Антонова выступили только правые. И во втором, и в третьем чтениях поправка была принята.

Присяга на родном языке

Во втором чтении Завиша внес дополнение к ст. 11¹, где, в частности, говорилось, что иноверцы вправе принимать присягу на родном языке. Выступая с кафедры, этот член Г. Думы сказал, что присяга – это «своего рода молитва». «Для многих же, а для простолюдина в особенности, молиться немыслимо иначе, как на родном языке». Поправка была отклонена.

Перед третьим чтением от. Мацеевич внес к ст. 11¹ подобное же добавление – о разрешении лицам, не владеющими русским языком, принимать присягу на родном языке, а при отсутствии духовного лица своего вероисповедания – допрашиваться без присяги, с обещанием говорить правду. В защиту своей поправки от. Мацеевич сослался на ст. 67 Основных Законов, звучавшую так: «Свобода веры присвояется не токмо Христианам иностранных исповеданий, но и Евреям, Магометанам и язычникам: да все народы, в России пребывающие, славят Бога Всемогущего разными языки по закону и исповеданию праотцев своих, благословляя царствование Российских Монархов, и моля Творца вселенной о умножении благоденствия и укреплении силы Империи».

В заседании 26 марта 1910 г. против поправки от. Мацеевича возражали Министр Юстиции и Замысловский. Последний рассказал, что в Западном крае в 1905 г. свидетели-католики начали требовать, чтобы их приводили к присяге на польском языке, а толкали их на этот шаг ксендзы, угрожавшие им религиозными карами, например, недопущением до исповеди. Оратор напомнил, что в католической церкви все богослужение происходит не на родном языке, а на латинском (так было до реформ II Ватиканского собора). Цель поправки, по мнению оратора, – подорвать авторитет православия в глазах народа: сейчас, когда иноверец обязан принять присягу, он может ее принять у православного священника, но с принятием поправки этот иноверец у этого священника присягу принимать не станет.

В третьем чтении поправка от. Мацеевича была принята, что расценивалось как следствие соглашения октябристов с поляками: первые поддерживают поправку, вторые – восстановление имущественного ценза.

Скандал с Родичевым (слова о незаконности акта 3 июня)

В речи 11 ноября 1909 г. Родичев упоминал закон 3 июня: «руки, не остановившиеся перед актом 3 июня, не устанут покушаться и на независимость суда, и там, где не будет надлежащего сопротивления, там они ее уничтожат». Тогда эти слова не вызвали особого шума. Но когда 4 декабря при обсуждении ст. 11¹ тот же оратор упомянул тот же закон, произошел скандал.

Не успел еще Родичев начать свою речь, как справа послышались голоса: «весьегонец Родичев». По ходу выступления справа так шумели, что Председательствующий заявил, что не слышит речи оратора. Родичев привел упомянутые выше примеры непонятных малороссийских выражений, потом рассказал, как Петр Великий объявил, что не будет нарушать права малороссийского народа. Затем оратор, как бы между прочим, напомнил, как Министр Юстиции весной 1909 г. откровенно выразился по адресу поляков, как избирательные права поляков были значительно сужены в результате закона 3 июня. Вот слова Родичева, совпадающие в подлинной и в печатной стенограмме: «отрицание права за поляками, признанное за ними Основными Законами и избирательным законом и незаконно отмененное». После этих слов разразился скандал.

«После слов Родичева справа раздался оглушительный треск пюпитров. Крайняя правая фракция ревет, кричит, гогочет, топает ногами, ударяет кулаками по пюпитрам, воет, шипит, свистит…», – писал корреспондент «Биржевых».

– Остановите оратора! – кричали правые председателю. – Это безобразие! Долой, вон!

Родичев оставался на трибуне, с наружным спокойствием пил воду, оправлял пенсне. Левые аплодировали.

– Я смею вас уверить, гг., что оратор сойдет с кафедры только тогда, когда я его об этом попрошу, – заявил Председательствующий Шидловский. Слева зааплодировали теперь уже ему.

– Просим попросить, – закричали справа.

– Я удалю оратора только тогда, когда увижу для этого основание, – возразил Председательствующий.

«Боже, что тут поднялось! Отдельные лица бросились с угрожающими жестами к председательской кафедре, а галдеж достиг невероятных размеров».

– Это же издевательство, опять они оскорбляют… – кричал Замысловский.

– Удаления Родичева требует фракция, а не я один, – заявил Белогуров.

– Вон, безобразники! – отстаивал Шингарев своего товарища по фракции.

Родичев попытался продолжать речь, но правые шумели. Стенограмма отметила: «окрики слева в сторону правой усиливаются».

Председательствующий попросил тех членов Г. Думы, которые желают сделать какое-либо заявление, соблюсти установленный порядок: «Криками вы ничего не добьетесь».

– Протесты не помогают, – ответили справа.

Родичев сделал последнюю попытку окончить речь, но правые кричали и стучали пюпитрами. Павлович, наконец, сорвал крышку своего пюпитра и начал ею размахивать «с видом победителя», как написали «Биржевые». «Земщина» написала, что Павлович намеревался швырнуть крышкой в Родичева.

– Павлович, оставьте пюпитр. Павлович, вон, вон!. – крикнул бар. Мейендорф со своей скамьи.

Товарищи удержали неистового депутата, и он, наконец, успокоился и оставил несчастную крышку.

В этот же момент, по словам «Света», раздался крик Павловича по адресу Шидловского:

– Один другого стоят! Сообщники! Крамольники!

Родичев попытался самостоятельно усмирить разбушевавшихся депутатов. По стенограмме, он адресовался к центру и левой:

– Позвольте, гг., обратиться к вам с просьбой…

Корреспондент «Биржевых» передавал совсем другие слова оратора:

– Мне хотелось сказать, обращаясь к правым: «Скверное ваше дело, господа, если вы прибегаете к таким деревянным аргументам»…

Шум не прекращался. Правые и националисты с одной стороны, кадеты и левые с другой бросились к трибуне: одни – чтобы прогнать с нее Родичева, другие – чтобы его защитить.

– Родичев мерзавец, – кричал Березовский 2.

– Да как ты смеешь, нахал, – бросился к нему Аджемов. По словам корреспондента «Земщины», Аджемов размахивал кулаками и теснил Березовского 2. На помощь товарищу бросился Тимошкин и замахнулся на Аджемова кулаком:

– Ты это что, нахичеванская крыса!

– Нахал, нахал, – возмущался Аджемов.

Слышались крики:

– Удержите меня, а то я его изобью.

По словам корреспондента «Света», Тимошкин и Аджемов успели даже засучить рукава.

Помощник пристава Даниельбек и несколько депутатов бросились между Тимошкиным и Аджемовым, предотвратив неминуемую драку. Противников увели.

Тут же, по словам левых газет, состоялся еще один скандальный инцидент. К месту событий подбежал и секретарь Г. Думы Созонович. Крестьянин Лукашин якобы ему крикнул:

– Уходи, Созонович, а то я тебе дам в морду!.

А Созонович якобы сказал по адресу стоявшего спокойно неподалеку В. С. Соколова:

– Это все эта кривая сволочь их подзуживает! (у Соколова одна нога была короче другой.)

И ушел.

Председательствующий, наконец, убедился, что его звонки и просьбы тщетны, и объявил перерыв в 10 ч. 25 м. вечера. Националистический «Свет» намекал, что перерыв был объявлен с подачи лидера националистов Балашова: «Балашов идет на кафедру к Шидловскому, и тот объявляет перерыв».

«Необыкновенное возбуждение» отметили «Биржевые» в кулуарах – Екатерининском зале.

– Ничего страшного не было. Правые буянили. Да это не первый и не последний раз, – объяснял Родичев в кулуарах.

– Дело не в этом, – возражал В. А. Караулов. – Важно то, что все их выходки свидетельствуют о подкопах и борьбе против Г. Думы. Это скандал не Родичеву, а народному представительству. Это война не с оратором, а с существованием 3-й Г. Думы.

– Во фракцию… – кричали октябристы. Они ушли на фракционное совещание. Как и подобало парламентскому большинству, октябристы должны были определить дальнейший ход событий.

«Речь» писала, что в кабинете Шидловского произошла такая сцена. Националисты настаивали, чтобы он сделал Родичеву замечание. Вошедший Созонович сказал: «Наши не успокоятся до тех пор, пока Родичеву не будет сделано замечание». Соколов 2 и Каменский сказали, что замечание вызовет протест слева и предложили другой выход: возобновить заседание и объявить прения прекращенными ввиду наступления 11 часов. На том и порешили. Что до Родичева, то ему следовало продолжить свою речь в следующем заседании.

В 11 ч. 07 м. вечера Председательствующий возобновил заседание. Стояла полная тишина. Депутаты ждали, сделает ли Шидловский замечание Родичеву. Но тот объявил о прекращении прений ввиду наступления обычного времени окончания заседания, попросил разрешения поздравить Государя с днем тезоименитства от лица Г. Думы, объявил о поступивших протестах на действия Председателя, доложил повестку и закрыл заседание.

Пока Шидловский читал повестку, Родичев поднялся на трибуну. Правые зашумели, но тот, оказывается, просто хотел забрать свои бумаги. Шум сменился общим смехом.

В следующем заседании Шидловский, заметно волнуясь, вновь вызвал Родичева, и тот благополучно окончил свою речь.

С другой стороны, отметим, что и к скандалившим правым не было применено никаких санкций. Говорили, что октябристы решили так поступить ради националистов. «Биржевые» в передовой статье осуждали тактику октябристов щадить скандалистов справа и советовали исключать их на 5-10-15 заседаний.

Правые полагали, что в условиях поддержки октябристами левых скандал остался единственным способом исправить положение.

«Посмотрите и поймите, – говорил в кулуарах Замысловский в перерыве того злосчастного заседания. – Мы вносили протест. Мы боролись легальным путем, но, наконец, нам надоело, стало невмоготу».

«Правым в пятницу ничего не оставалось больше делать, как то, что они сделали – сами согнали Родичева с кафедры», – писала «Земщина».

Вернемся к инциденту между Созоновичем, Соколовым и Лукашиным. Созонович утверждал, что не говорил фразы про «кривую сволочь» по поводу «его уважаемого товарища». «Земщина» устроила целое расследование. Оказалось, что эти слова попали в газеты с подачи самого Соколова, тут же рассказавшего о ней некоторым журналистам и депутатам. Сам он ее не слышал, говорил с чужих слов. С чьих? На месте событий находились Аджемов, Максудов и Лукашин. «Земщина» полагала, что виноват Максудов, поскольку Аджемов в тот момент «лез с кулаками на правых», а в левых газетах появилась не только угрожающая фраза Лукашина по адресу Созоновича, но и придуманный разговор Максудова с несколькими священниками. Максудова-то, писала «Земщина», «и должен благодарить г. Соколов за аттестацию».

«Как курьез, – писала та же газета днем раньше, – следует отметить, что непоэтическая кличка уже вчера довольно бойко пошла в ход в залах думы и грозит сделаться прочным псевдонимом г. Соколова».

Несколько загадочно было, что новичок Шидловский оказался наедине со скандалом, а прочие члены президиума остались в тени. Больной инфлюэнцей кн. Волконский лежал в постели. «Биржевые», явно со слов уважаемого ими Хомякова, написали, что Председатель Г. Думы, как только начался скандал, приехал в Таврический дворец и совещался в своем кабинете с Шидловским и представителями фракций.

Что, в сущности, страшного сказал Родичев? Как случилось, что такой серьезный скандал разразился из-за мимоходом сказанной фразы, не имевшей особой связи с речью оратора? Ведь левые всегда твердили, что акт 3 июня – это государственный переворот. Это мнение уже стало общим местом – так, по некоторым данным, выразился Шидловский. Один из лидеров октябристов говорил в кулуарах: «Господа, в общем Родичев не сказал ничего необычного. Левые по поводу акта 3 июня говорили более резкие вещи: форма Родичева наиболее допустима…»

Правые объясняли свой «взрыв негодования» защитой Царского манифеста: «для русских людей Царское слово никогда не станет «общим местом», а всегда будет их святыней, касаться которой нечистыми руками они не позволят». К стенографическому отчету заседания 4 декабря приложен протест правых против того, что Председатели неоднократно не останавливали ораторов за недопустимые выражения о манифесте 3 июня, даже когда 2 декабря в вечернем заседании Чхеидзе назвал «переворот» 3 июня «величайшим преступлением». О родичевском инциденте в протесте не говорится – видимо, он был составлен до скандала.

Но только ли в манифесте 3 июня корень негодования? Вероятно, причина скандала была глубже. Во-первых, сама речь Родичева, произнесенная во славу украинского сепаратизма, не могла не вызвать законного возмущения патриотически настроенной части Г. Думы. Во-вторых, законопроект о местном суде правые находили неприемлемым, чувствовали, что не смогут ни провалить его, ни, тем более, улучшить. Потому их нервы были на пределе.

«Свет» отозвался на прения по ст. 11¹ отличной передовой. Прения по этой статье, писала газета, не могли пройти спокойно. «Могли ли депутаты из инородцев и русские депутаты, готовые каждую минуту принести интересы России в жертву интересам инородческим, не воспользоваться случаем обнаружить свои истинные чувства к народу, представителями которого так нагло себя именуют? Разумеется, грузинский социал-демократ Чхеидзе понес обычный революционный вздор, закончив его диким воплем: «долой черносотенцев (т. е. русских людей, осмеливающихся помнить, что они русские), долой черносотенных министров (т. е. представителей правительственной власти, твердо сознающих свой долг перед Государем и страною)». Разумеется, выступил г. Родичев и, разумеется, произвел скандал, едва не кончившийся дракой.

Все это необыкновенно печально, ибо доказывает, что плодотворная работа Думы будет и впредь тормозиться далеко не малочисленной группой озлобленных инородцев и полоумных интеллигентов «без отечества», в стиле г. Родичева. В одном из высших русских гос.учреждений нельзя произнести слова в защиту русской национальности, русской государственности, преимущественных прав русского языка, чтобы не вызвать ряда оскорбительных выходок, грубейшей брани, цинического издевательства и, главное, клеветы, клеветы без конца.

Принять сколько-нибудь всерьез то, чего хотят инородцы и их прихвостни – нет возможности. Волей-неволей остается считаться со скандалами, в реве которых тонут дикие требования, чтобы Россия говорила на пятидесяти языках, исключая родного. Где, в какой стране, в каком либеральнейшем парламенте мыслимо выступать с подобными требованиями, не рискуя быть осмеянным и выгнанным?».

В заключение «Свет» призвал дать инородцам и их единомышленникам отпор в Г. Думе.

От.Гепецкий призвал докладчика к публичной исповеди

Последней речью в первом чтении законопроекта, не считая речи еврея Нисселовича против антисемитизма, было выступление от. Гепецкого. Он отметил, что законопроект представляет собой не реставрацию мирового института, а совершенно новую реформу – уничтожение волостного суда и небывалое расширение компетенции мирового суда. Оратор обратился к докладчику, призвав его доказать, что будущий мировой суд не будет страдать партийностью. Отдавая должное большой работе, проделанной и докладчиком, и всей судебной комиссией, батюшка говорил Шубинскому с кафедры: «вы предлагаете нам принять от вас устроенное вами здание судебных реформ в то время, когда по взгляду многих членов Г. Думы, членов разных фракций, входивших сюда, имеются несомненные несовершенства, несомненные дефекты». Правильнее было бы вернуть законопроект в комиссию, как осторожный хозяин не принимает у подрядчика плохо выстроенное здание. Но, не надеясь, что большинство Г. Думы поддержит эту мысль, оратор призвал комиссию исправить законопроект ко второму чтению с учетом замечаний, высказанных в ходе общих прений. Чем крупнее реформа, говорил батюшка, тем внимательнее следует относиться к замечаниям не сторонников, а противников. По основам же этого законопроекта не согласны между собой не только фракции, но даже какие-нибудь два-три случайно сошедшиеся депутата.

Выступивший через несколько минут докладчик, обстоятельно ответив на ряд возражений других ораторов, заявил, что о частных вопросах говорить не будет и уклоняется от «публичной исповеди», которую желал от него услышать от. Гепецкий.

Ход прений

Перед началом общих прений, вероятно, предвидя большое количество ораторов, председательствующий кн. Волконский попросил ораторов записываться до начала доклада, хотя это противоречило Наказу.

В тот же день кроме докладчика выступили с большими речами Щегловитов, прочитавший целую лекцию о недостатках волостного суда, и Челышев, который в ходе речи прочел заявление 45 крестьян-депутатов, приложенное к докладу, и заявление крестьянской группы, выражавшее просьбу вернуть законопроект в комиссию для рассмотрения альтернативного крестьянского законопроекта и «для получения от Правительства сведений, собранных с мест, какой именно местный суд желателен для многомиллионного русского крестьянства».

За возвращение законопроекта в комиссию высказывались также Капустин и Марков 2, который требовал еще и переизбрать членов этой комиссии.

6 ноября к концу вечернего заседания оказалось, что осталось выслушать 133 оратора. Внесено два предложения: 32-х – сократить речи до 10 минут, 121-го – выслушать 35 ораторов. Дворянинов отметил, что большинство записавшихся крестьян еще не успели высказаться. Принято было предложение 121-го.

Когда 9 ноября кн. Волконский прочел составленный в результате соглашения фракций список 35 ораторов, оказалось, что в него не включены депутаты из группы беспартийных крестьян, состоявшей под председательством Челышева. В прежнем списке эти депутаты были, причем числились в начале. Они, конечно, стали протестовать и просили дать им возможность высказаться в числе пяти или хотя бы трех ораторов. Кн. Тенишев возражал, указывая, в частности, что от этой группы в список 35-ти включен член Г. Думы Дворянинов. Голосованием предложение крестьян было отклонено, причем за голосовали правые и трудовики, а против – октябристы, кадеты и с-д.

«Земщина» на следующий день написала, что-де таким путем центр сорвал злобу на крестьянах, высказывающихся против упразднения волостного суда.

Кн. Волконский, впрочем, напоминал после протеста одного из беспартийных крестьян Попова 4, что по § 162 Наказа ораторы могут уступать свое слово другим. Из сопоставления списка 35-ти со стенографическим отчетом видно, что ни один оратор из этого списка не уступил свое слово представителям группы беспартийных крестьян.

30 ноября при начале второго чтения 30 правых депутатов (Тимошкин и др.) предложили отложить голосование, отпечатать и раздать поправки, чтобы в них разобраться. Предложение было отклонено.

7 декабря перед переходом к ключевой для законопроекта статье 19 по предложению докладчика было решено приостановить обсуждение, чтобы успеть выполнить срочную работу. Второе чтение законопроекта продолжилось только после каникул, 22.I.1910.

29 января к вечеру почти все важные статьи были окончены рассмотрением. При одном из голосований выяснилось, что нет кворума. Председатель не смог поставить на голосование не только очередной пункт очередной статьи, но и внесенное предложение о том, чтобы не устраивать вечернего заседания. В 5 ч. 32 м. был объявлен перерыв до 8 ч. 30 м. вечера. В 9 ч. вечера кворума также не оказалось, потому Председатель объявил вечернее заседание несостоявшимся. «Помилуйте, разве можно составлять так повестки, – негодовал Маклаков, выйдя в кулуары. – Волостной суд, да волостной суд… Тут кого хотите одурь возьмет!. Хотя бы с концертных вечеров пример брали и разнообразили программу…».

5 февраля закончилось второе чтение основной части законопроекта. Центр аплодировал докладчику Шубинскому, справа шикали. Шли такие громкие разговоры, что председательствующий попросил вести эти разговоры вне залы. 8 февраля второе чтение окончено полностью.

К третьему чтению была представлена поправка Мотовилова, предлагавшая оставить волостной суд для самых небольших дел. Поправка, которая могла бы спасти положение, была отклонена.

Законопроект не сделается законом

При втором чтении Замысловский выражал убеждение, что законопроект с принятыми поправками к ст. 11¹ «не сделается никогда законом». А «Земщина» назвала законопроект «трупом».

Из речей других ораторов понятно, на чью помощь надеялись правые, чтобы помешать проведению законопроекта. Во-первых, как и ранее, они рассчитывали на поддержку правых членов Г. Совета. «…раз мы чувствуем, что мы здесь слабы, что наше мнение одолеть здесь не может, – говорил Пуришкевич, – то естественно, что с первых же моментов рассмотрения того или другого законопроекта мы подсчитываем ряды правых в Г. Совете, приветствуя момент провала тех законоположений, которые принимаются Г. Думой недостаточно обдуманными и недостаточно защищающими интересы русской жизни».

Во-вторых, правые намеревались обратиться непосредственно к Государю. «Сколько вы этот законопроект ни утверждайте, – говорил Тимошкин, – мы его будем протестовать [так в тексте], доводя об этом даже до самого трона Государя Императора». Коваленко 2 грозил Г. Думе, что если она не проведет крестьянский альтернативный законопроект, то они, георгиевские кавалеры – крестьяне, пойдут к Государю и будут его просить, «чтобы это было так, как крестьянам необходимо». Наконец, при третьем чтении 26 марта 1910 г. Тимошкин от имени крестьян вновь сказал, что они «постараются найти другие пути, где, может быть, послушают наш крестьянский голос». Правые встретили это заявление рукоплесканиями.

Черно-красный блок

Отметим единодушие левого и правого флангов, проявившееся при ряде выступлений и голосований. Пуришкевич высказывал солидарность с Маклаковым, после речи Булата раздались рукоплескания не только слева, но и на некоторых скамьях справа. При важнейших голосованиях (принятие поправки Ломоносова к ст. 17 о выборном председателе мирового съезда в третьем чтении, принятие поправки Андрейчука об 1/6 ценза к ст. 19 во втором чтении; отклонение п. 3 ст. 19 об имущественном цензе во втором чтении) правые шли вместе с левыми против центра.

«Голос Москвы» назвал это явление «противоестественным, но прочным союзом черно-красного блока», «трогательной солидарностью Маркова 2-го, Родичева и Покровского». Если роль левых понятна – они поддерживают радикальные поправки, – то зачем так голосуют правые?

Поначалу они отговаривались то желанием дать «щелчок гг.гучковцам», то отрицательным, наравне с левыми, отношением «к опытам законодательного творчества господ октябристов». Но после очередного совместного голосования флангов (27.III) «Земщина» раскрыла карты и откровенно заявила: «законопроект настолько исковеркан и испорчен комиссией и Думой, что единственное, что можно с ним сделать, – довести до абсурда его недостатки и сделать законопроект совершенно неприемлемым для Г. Совета». Поэтому правые решились на «шаг отчаяния». Чем прогрессивнее проект, тем меньше у него шансов пройти в консервативном Г. Совете. Особенно важно отсутствие ценза, которое губит всю реформу. «Общими усилиями правых и левых мы так испортили закон, что он никуда не годен», – говорил Гололобов после второго чтения.

Октябристы обвиняли правых в стремлении сорвать не только судебную реформу, но, возможно, и Г. Думу: испорченный подобными голосованиями законопроект обречен на провал в Г. Совете, и тогда со стороны будет казаться, что Дума ничего не делает. Корреспондент «Голоса Москвы» утверждал, что после объявления результатов голосования справа кто-то крикнул: «Это конец Думе!». Правда, судя по стенограмме, этот возглас был совсем при другом голосовании – при исключении Маркова 2 на 15 заседаний 22 января 1910 г. Между прочим, и Родичев в кулуарах говорил о походе правых на Думу.

Голосовавшим против ценза кадетам вовсе не улыбалась роль пешек в руках реакционеров. После провала п. 3 ст. 19 Милюков признался, что «тактический сегодняшний успех его не радует».

«Речь» подозревала, что правые действуют в интересах Правительства, желающего отказаться от либеральных реформ, свалив «одиум отвержения закона на Г. Думу».

У центра все похищают кадеты

Новицкий 2 отметил любопытную черту во взаимоотношениях октябристов и кадетов. При рассмотрении законопроекта об условном осуждении октябристы с подачи кадетов распространили его действие на крепость, что сделало закон из гуманного опасным. При рассмотрении законопроекта о местном суде комиссия приняла было большой ценз, но кадеты выступали вообще против ценза, и октябристы вновь пошли у них на поводу.

«по всем законопроектам у вас (обращаясь к центру), центра, все похищают кадеты, – говорил Новицкий 2. – Мне это напоминает следующее: Министерство, как рудокоп, изыскивает, трудится и приготовляет руду, золото перемывают октябристы, а похищают его кадеты».

Шубинский ответил, что левые и впрямь иногда стремятся отнять у них намытое золото «для того, чтобы сделать его достоянием народа, а иногда, чтобы сказать, что вот, что сделали они». Но к тому же стремятся и правые, для другой цели. «Если первые – для раздачи народу, то вторые – для того, чтобы свалить золото в могильный склеп, для того, чтобы оставить народ среди того мрака и невежества, которое представляет из себя волостной суд». Яркое окончание речи докладчика было встречено продолжительными рукоплесканиями в центре. Марков 2 съязвил с места: «Доклад о золотопромышленности окончен».

Курьезы

Характерная ошибка в законопроекте

Правительственная редакция ст. 61¹ гласила: судебные пристава получают вознаграждение по таксе, Высочайше утвержденной 24 мая 1871 г. Очевидная нелепость: такса 1871 г. успела устареть к 1910 г. Комиссия не заметила ошибку и механически скопировала ее в свою редакцию. Маклаков предложил написать: по таксе, приложенной к сему Учреждению. Докладчик согласился, но Володимеров неожиданно выступил против поправок к этой статье, поскольку статья в том виде, как она вышла из комиссии, «необыкновенно характерно отмечает общее построение и общую обдуманность этого законопроекта, она вполне подтверждает, что к числу подробностей относятся комиссией такие части законопроекта, которые свидетельствуют о совершенном нежелании составителей считаться с практической жизнью, считаться с теми условиями, в которых находится крестьянство, и что такая мелочь может свести к нулю всю реформу по отношению к громадному большинству населения. Мне кажется, что эта характерная поправка должна остаться, как наиболее яркое доказательство качества той работы, на которую, к сожалению, потрачено так много времени».

Соломонова мудрость

В одной из своих речей по законопроекту докладчик Шубинский в качестве одного из аргументов против широкого применения обычного права рассказал анекдотический случай, якобы произошедший в одном из волостных судов после Японской войны. Жена пропавшего без вести солдата вступила в новый брак, но первый муж неожиданно вернулся. Волостной суд будто бы проявил «Соломонову мудрость», предоставив жену обоим мужьям понедельно. Анекдот рассмешил слушателей, но был совершенно неуместен в серьезной речи по важнейшему законопроекту. «Веселый докладчик», – прокомментировал кто-то справа, но Шубинский, узнавший этот случай от гр. Бобринского, настаивал на достоверности своих слов.

Следующим оратором, после перерыва, был Капустин, который как раз и оценил юмор докладчика: «Я не могу понять и не могу, конечно, сочувствовать такому легкому и, я сказал бы, легкомысленному отношению, к такому, например, вопросу, как обычное право, а решать вопрос об обычном праве на почве шуток, улыбок и анекдотов, мне кажется, недостойно юриста и серьезности этого дела».

Шубинский нападает на Замысловского

Противники законопроекта говорили, в частности, что мировые судьи будут изобретать какие-то способы ради того, чтобы удержаться на своем месте. Шубинский ответил, что хороший судья всегда будет переизбран, а затем добавил: «Способов нечего изобретать для удержания, способы для удержания изобретают только те, которых гонят вон, а они не умеют понять, что их гонят вон, и остаются на своих местах». Очевидный намек на одного из противников законопроекта – Замысловского, не желавшего покидать свою должность в президиуме, был встречен смехом и рукоплесканиями в центре и слева.

Дружина Святослава, половецкий хан и мухи на дуге

По сравнению с томами, написанными по законопроекту Министерством Юстиции и занимающими свыше пятисот страниц, доклад комиссии значительно проигрывал. Собственно объяснительная записка комиссии состоит из трех частей общим объемом 30 страниц, а остальную часть доклада занимают сравнительные изложения, постатейные объяснения, особые мнения и т.д.

«По-моему, – заявил Марков 2, – это не доклад судебной комиссии, а объявление войны: «иду на вы». Комиссия объявила войну волостному суду, земским начальникам и целому ряду давно существующих судебных учреждений». Так, говорил оратор, без объяснения мотивов начинала войну дружина великого князя Святослава, но судебная комиссия Г. Думы на нее «весьма мало походит». «По крайней мере, в лице ее председателя, с его отвагой, наскоком, покриком и посвистом судебная комиссия напоминает скорее повадку удалого половецкого хана».

Совершенно другое дело, говорил Марков 2, хорошо разработанная объяснительная записка Министерства Юстиции. «Правда, представители судебной комиссии и здесь, с кафедры, и в докладе очень гордо к этому министерскому законопроекту присосеживались и все время говорили: «мы пахали», но я думаю, что как в басне, работа комиссии была только сидением мух на дуге – не более; мухи, конечно, могут засидеть дугу, но это вовсе не значит, что мухи пахали; и вот от этой-то засидки мухами судебной комиссии министерского законопроекта я постараюсь его немного очистить».

Шубинский согласился с «титулами», которые дал ему Марков 2. «Да, смысл этого доклада таков: мы объявляем войну, мы идем (обращаясь вправо) на вас; только он не выяснил вам подробно, на кого? Не на народ, не на его права (голос справа: конечно, на народ), не на его интересы, а на ту тьму народную, которая загнездилась в волостном суде, на ту грязь, которая его замарала, на тот позор, которого никакие марковские наждаки не отмоют. (Смех в центре). Вот, мм.гг., чему мы объявляем войну. Может быть, на этот законопроект следует смотреть шире и, может быть, некоторые справедливо смотрят так, что он объявляет войну не только недостаткам волостной юстиции, но и всякому политическому мракобесию, всякому политическому кликушеству в России; с этим я тоже совершенно согласен и такую войну поддерживать готов (рукоплескания в центре) и в этом смысле явиться половецким ханом тоже вполне готов. (Голос справа: здорово). Меня (обращаясь вправо) не смутите нисколько своими шуточками».

Что касается мух, то докладчик намекнул, что на таковых больше похож сам Марков 2: «Действительно, я не могу отрицать, что из правой фракции были члены Думы, которые прилетали к нам в комиссию на несколько минут, – посидят и улетят (в центре и слева смех; шум справа; звонок Председательствующего), и даже делали иногда попытки оставить следы своего посещения (шум справа; смех в центре и слева; звонок Председательствующего), но это им редко удавалось».

– Хороший раек делаете, – прокомментировал Марков 2 с места.

– Не знаю, – возразил Шубинский, – вы, кажется, этим больше меня занимаетесь.

Затем докладчик все же оговорился, что другие члены комиссии из правой фракции «не представляли из себя мух, напротив, очень усидчиво сидели на своих местах» и видели тяжелый труд комиссии. В доказательство оратор сослался на слова Новицкого 2 о намытом золоте.

Кузькина мать

В том же заседании 6 ноября 1909 г., где кн. Волконский лишил слова Герасименко за упоминание свиньи под дубом, а также Гулькина своей краткой фразой «Гулькин, довольно», произошел и еще один курьез. Белоусов, сравнивая помещика и разночинца в качестве мировых судей, сказал: «Этот мировой судья из землевладельцев, несомненно, создаст такой приговор, попросту покажет кузькину мать тем, кто совершает такого рода поступки, а тот мировой судья, который без ценза…». Тут кн. Волконский внезапно лишил оратора слова. Слева удивились: «За что?». «Я повторить не могу того, что сказал член Г. Думы Белоусов», – заявил кн. Волконский.

Очевидно, Председательствующий услышал нечто гораздо худшее, чем произнесенные слова. «Во Владимирской губернии, – рассказывал в кулуарах Щепкин, – существует поговорка: «Вот тебе кузькина мать в белом сарафане». Это значит – «тебе грозит смерть в белом саване». Отсюда вывод, что неприличия в этом выражении никакого нет».

Левые подали протест, доказывая со ссылкой на словарь Даля и другие примеры, что «выражение «кузькина мать» относится к так называемым эпическим характеристикам и приобрело право гражданства в русской литературе».

Дилетантство Тимошкина и образование Шубинского

Законопроект поступил на рассмотрение общего собрания Г. Думы в виде набора тех статей действующего законодательства, которые предполагалось изменить. В частности, текста важнейшей ст. 10, говорившей о том, что мировые судьи избираются земскими собраниями, в законопроекте не было вообще, поскольку комиссия не изменяла ее. В законопроект попало лишь примечание к этой статье. В результате большинство членов Г. Думы не поняло, о чем речь, и по примечанию к ст. 10 записалось говорить всего несколько человек. Кн. Волконский 1, отмечая это недоразумение, говорил: «Из того, что комиссия не сочла нужным изменять ст. 10, вовсе не значит, чтобы эта статья не подлежала рассмотрению Думы».

Тимошкин ухватился за эту мысль, заявив, что ст. 10 известна «гг. юристам», но не известна всем остальным, она «где-то в тайниках библиотеки Г. Думы сохраняется, а в настоящем законопроекте ее нет». Шубинский выразил свое негодование по поводу подобного дилетантства, напомнив, что ст. 10 содержится не в «тайниках библиотеки», а «в Учреждении Судебных Установлений, изд. 1882 г., на стр. 4, так что всякий депутат, который желал бы серьезно говорить с этой кафедры о реформе Учреждения Судебных Установлений, обязан был бы прочесть и знать ее». Депутат Тимошкин ранее называл себя совершенно неосведомленным в законах человеком, «однако чрезвычайно странным представляется, что этот неосведомленный человек вбегает по поводу всякого вопроса на кафедру высказывать свои суждения, прямо расписываясь в собственном невежестве, ибо он не знает того закона, о котором он говорит».

Тимошкин парировал: ему-де простительно «в некоторых случаях проявлять неточное понятие о предмете», потому что он крестьянин, «не получивший образования в университете». Шубинский же – «получил образование в университете за счет русского народа, и я думаю, ему делать упреки крестьянину не следует».

Министерство Юстиции в плену

Маклаков, высказываясь против назначения судей министерством юстиции, заявил, что оно само находится под влиянием политиканствующего министерства внутренних дел, что «политика вошла в суд в открытые двери». Пуришкевич заметил, что лучше пусть министерство юстиции будет «во временном пленении» у другого министерства, чем у партии народной свободы, что может случиться при будущей реформе земских учреждений.

«Министерство Юстиции не в плену, – возразил Щегловитов, – его Министр перед вами и следует, как и следовал всегда в своих действиях, не указаниям какого бы то ни было более сильного Министерства, а велениям своей совести и закона».

Гулькин: мы ничего не сделали для народа

Гулькин, выступая против имущественного ценза, сделал любопытное признание:

«Что же мы, крестьяне, сделаем? Мы приезжаем уже не первый год домой, нас спрашивают, что мы сделали для народа, а мы прячемся. Я на дачу удираю, потому что я не могу показаться народу».

Участие женщин в выборах

Трудовая группа выступала за допущение на выборы женщин. Любопытный ответ на это дал Коваленко 2: «Тут есть, конечно, такие интеллигентные женщины, которые могли бы и больше понимать, но ведь собрать деревенских баб со всеми этими щетками и веретенами, которыми они прядут, весьма неудобно; я думаю, что такой суд будет хуже волостного, это совсем нехорошо. Я думаю, это напрасно, так это может говорить пьяный, но не трезвый».

Дуэль Гучкова с гр. Уваровым

На протяжении почти целого года гр. Уваров числился беспартийным. В сентябре в отделе библиографии (!) «Голоса правды» появилась загадочная заметка: «еп. Гермоген и его присные далеко не такая величина и не такое общественное явление, чтобы руководящая в Г. Думе партия из-за них лишалась одного из наиболее блестящих и трудолюбивых сочленов и чтобы гр. А. А. Уваров из-за них же урезывал поле своей богатой и плодотворной деятельности». Неужто октябристы сожалели об уходе своего собрата? Как бы то ни было, вскоре произошел эпизод, который навсегда отрезал ему путь к отступлению.

Политиканство

Еще 23.IX в беседе с сотрудником саратовской газеты Столыпин кроме знаменитых слов «Дайте государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего. И вы не узнаете нынешней России!» также упомянул мельком о «партийном политиканстве, руководимом весьма часто закулисными интригами».

17.X гр. Уваров посетил Председателя Совета министров, как делал и ранее, а затем передал сотрудникам газет «Речь» и «Новая Русь» услышанные слова. Из заметки в последней газете складывалось впечатление о полном разрыве правительства с октябристами. Столыпин будто бы назвал полевение центра «политиканством, и притом невысокого качества, недостойным серьезных государственных людей». Опора же Правительства на октябристов вызвана не совпадением политических программ, а лишь случайным совпадением взглядов на отдельные вопросы.

Газеты и кулуары обезумели. Столыпин дал отставку октябристам, весь октябрический режим рушится, значит, грядет роспуск Г. Думы!

О чем так много толков, шуму
Вокруг «парламента» звучит?
О чем печать теперь твердит?
– «Левеет «центр»!.. Распустят Думу»!

Гучков получил удар в самое сердце. Любовно задуманный исторический шаг центра налево, долженствовавший открыть новую эпоху в жизни Г. Думы, был аттестован как всего-навсего «политиканство». Впрочем, тут октябристам следовало бы вспомнить пословицу «Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива». Но то, что меткая характеристика была приписана дорогому для Гучкова человеку – Столыпину, то, что она была передана не кем-нибудь, а гр. Уваровым, который, следовательно, вновь претендует на роль доверенного лица премьера, – это окончательно взбесило главу октябристов.

В позднюю ночь над усталой столицею
Сон непробудный царит…
Только Гучкова о «новой позиции»
Тяжкая дума томит.
Мечется лидер наш, охает, мается,
Лидерский жребий кляня:
Сам Петр Аркадьевич «центра» чуждается,
Знать он не хочет меня!

«Голос Москвы» не преминул заявить, что, дескать, и у центра с Правительством лишь случайное совпадение взглядов. 28.X газета напечатала заметку с угрозой, что октябристы лишат Столыпина своей поддержки, если над ним возьмут верх закулисные веяния: «Два пассажира, из которых один едет в Бологое, другой – в Москву, едут до Бологого вместе. Поезд дошел до Бологого – вот и все». «Картинно, – отвечали «Биржевые ведомости», – но недоговорено, хотя по намеку и понятно: кто же это назначил себе слезть в Бологом, где нет даже и порядочной гостиницы, кто именно слез, кто поехал дальше? Не слезли ли, ради компании, оба?», т. е. не откажутся ли и Правительство, и октябристы от предстоящих законопроектов о свободах, которые «Голос Москвы» и называет нынешним «Бологим».

Наглая ложь

Тем же вечером Гучков спросил Столыпина, действительно ли он обвинил центр в политиканстве. Премьер энергично отрицал, уполномочив собеседника передать гр. Уварову, что эти слова – «наглая ложь».

Точно такое же опровержение появилось по приказу Столыпина в «России»: «якобы отзывы председателя Совета Министров об отдельных группах и, в частности, о думском центре – наглая, отвратительная ложь».

После публикации в «России» замять резкое выражение премьера было невозможно. Оно грозило стать поводом к дуэли между гр. Уваровым и Столыпиным. Гучков решил вмешаться. 23.X он перехватил своего обидчика в полуциркульном зале, позаботившись о присутствии свидетелей – своих верных соратников Звегинцева и Савича. При появлении гр. Уварова все трое направились ему навстречу. Тот, улыбаясь, подошел к ним, протянул руку. Гучков не подал руки в ответ и передал от имени Столыпина роковые слова: «наглая ложь».

Собеседник принялся объяснять, что тут недоразумение, а затем спросил: «Но к кому, собственно, следует отнести фразу: «наглая ложь…» К журналисту или ко мне?..».

В ответ глава октябристов повторил оскорбление уже от себя: «Так вот, граф… Все, сказанное вами, есть наглая ложь…». По замыслу Гучкова его следующая реплика была: «Я к вашим услугам, граф!». Однако собеседник молча повернулся и ушел.

Очевидно, Гучков разыграл эту беседу по собственному сценарию, не интересуясь оправданиями гр. Уварова и ломясь напрямик к намеченной цели – к поединку. Зачем? Чтобы спасти от дуэли Столыпина, «принять огонь на себя»!

Впоследствии гр. Ф. А. Уваров, казачий офицер и член Г. Совета, указывал брату, что ответить Гучкову надо было иначе: «развернуться и дать по морде со словами «передай пославшему»». А фельетонист «Земщины» полагал, что оскорбленному достаточно было сказать: «хорошо, я сам переговорю с вашим барином», и дуэли бы не было.

Позже секунданты Гучкова и Савич отрицали, что в этой беседе прозвучало обвинение лично гр. Уварова в искажении истины. Дескать, было всего лишь сказано, что в газете – «наглая ложь». «…имею честь сообщить, что, передавая слова П. А. Столыпина в пределах данного мне полномочия, я выражение «наглая ложь» относил не к определенному лицу, а к искаженному изложению беседы. Что же касается моего личного взгляда на это дело, то он достаточно известен», – официально заявил Гучков 13.XI. То ли газеты ошиблись, то ли октябристы решили выгородить Столыпина.

Однако у гр. Уварова должно было сложиться впечатление, что Председатель Совета министров его оскорбляет, добиваясь вызова на дуэль. В ту минуту граф едва ли понял намерения Гучкова, видя в нем лишь посредника, избранного премьером для нанесения оскорбления. Потому, видимо, беседа и оборвалась так внезапно.

Гр. Уваров – Столыпин

Чтобы выяснить намерения Столыпина, гр. Уваров написал ему, прося признать, что он действительно произнес слово «политиканство», хотя и без связи с какими-либо группами или лицами. Вопреки очевидности, граф уверял, что в газетном изложении он так и говорит, не относя «политиканство» к кому-либо конкретно.

Последовала передышка. Председатель Совета Министров уехал в Ливадию для доклада Государю, гр. Уваров – в Саратовскую губ. на земское собрание.

Ответ был написан лишь 2.XI, и не Столыпиным лично, а канцелярским чиновником Кнолем. Вместо слова «политиканство» удостоверялась подлинность выражения «наглая ложь», преданного огласке двумя путями – в «России» и через Гучкова. Но к кому эти слова относились? Столыпин «охотно узнал бы о вашей непричастности в предвзятом извращении его слов в «Новой Руси», если вы сделались жертвой недобросовестной и злой воли сотрудника этой газеты». Наконец, Кноль отрицал, что гр. Уваров оказывал премьеру какие-либо «услуги», о которых напоминал в своем письме.

Адресат тщетно искал и даже как будто нашел в этом кратком письме признание достоверности публикации. Но его там не было. Столыпин настаивал на «наглой лжи» газетной заметки, но готов был примириться на ее опровержении. Однако для гр. Уварова, изначально заявившего, что статья достоверна, этот выход был неприемлем.

Что касается нанесенного графу двукратного оскорбления, то письмо Кноля, в сущности, приравнивает слова, переданные через Гучкова, к заметке «России». Это очень важно. Официозное сообщение не оскорбляло лично гр. Уварова. Поэтому он отметил: «П. А. Столыпин признает, что он давал А. И. Гучкову полномочие передать мне только, что говорила «Россия», и не более».

Тем не менее, адресат сокрушался о неясности этой части письма. «Ваше высокопревосходительство, конечно, забронировано от более настойчивых требований удовлетворения, – писал гр. Уваров, – но быть забронированным еще далеко не значит доказать справедливость безнаказанно брошенного тяжелого обвинения.

Вот что я считал необходимым высказать вашему высокопревосходительству ранее, чем прекратить навсегда всякие отношения к вам».

Странно после случая с Родичевым обвинять Столыпина в том, что он «забронирован» от поединков! Но повод для дуэли так и не появился, поскольку премьер не отнес слова о «наглой лжи» лично к гр. Уварову.

Гр. Уваров – Гучков

С самого начала гр. Уваров попросил Гучкова изложить их беседу письменно, – все гадая, к кому относятся роковые слова. Тот, оказывается, был недоволен, что его оскорбление осталось незамеченным. «Охотно исполняю вашу просьбу, тем более, что поведение ваше во время и после нашего объяснения вынуждает меня с большой настойчивостью и определенностью подчеркнуть ту часть нашей беседы, в значении коей вы, видимо, не отдали себе отчета».

Гучков написал (25.X) подчеркнуто оскорбительное письмо: вы, дескать, всегда лжете, вот и теперь солгали, – не журналист, а именно вы. В конце заключалась не произнесенная в полуциркульном зале реплика: «Само собою разумеется, что если вы найдете в моих словах или в настоящем письме что-либо для вас обидное, то я ставлю себя в полное ваше распоряжение. Примите уверение в совершенном уважении. Ваш покорный слуга А.Гучков».

Переговоры секундантов

Теперь намерения Гучкова были ясны как день. Однако гр. Уваров долго не присылал секундантов. Газеты писали, что он ждет приезда брата, что выбрал посредниками гр. Д. А. Олсуфьева и Львова 1. Законный двухнедельный срок для вызова подходил к концу.

Хорошо знавший своего брата Федор Иванович Гучков написал ему, прося не обострять положение и воздержаться от дальнейших активных действий. Для верности он заручился поддержкой брата Николая и в тот же день (6.XI) написал второе письмо от лица обоих: «Дорогой Сашенька, сейчас мы совещались с Колей о твоем образе действий по отношению к Уварову. Мы решили сказать тебе откровенно, что оно производит очень невыгодное для тебя впечатление: оно недостаточно солидно и начинает смахивать на бретерство». Федор Иванович был особенно недоволен оскорбительным письмом брата к гр. Уварову: «Твои заключительные слова, по-моему, лишние. Пожалуйста, не настаивай на них и не оглашай их в печати».

Больше всего автор письма был озабочен, как бы Александр Иванович не ухудшил свою нынешнюю позицию, которая «очень хороша»: «ради Бога не припирай Уварова к стене. Ведь самого отъявленного труса можно заставить драться. Но, право, в этом случае лучше, чтобы обошлось без дуэли. Какой бы исход ни был, – все будет не ладно». «Но пойми ты, наконец, что дуэль, какой бы исход она ни имела, будет проигрышем для тебя (если ты его убьешь или ранишь, то это конец твоей политической карьере, придется отсиживаться в крепости; если оба промахнетесь – обычный материал для юмористики с выигрышем для него (ореол героя, полная реабилитация)». Добрейший Федор Иванович умолчал о том исходе, которого боялся больше всего.

«Саша, я не берегу тебя в ущерб твоей чести, ты знаешь». Но здесь для нее опасности нет, зато дуэль спасет доброе имя гр. Уварова, который покамест «проглотил жестокое и вполне заслуженное оскорбление и заявил себя трусом». Лучше всего так и оставить дело: «ты должен молчать и не провоцировать».

Но провокация как раз входила в намерения Александра Ивановича. В тот самый день, когда в Москве встревоженные братья писали эти письма, Гучков поторопил своего противника новым письмом: «Позвольте этими несколькими строками напомнить вам, граф, о вашем долге и просить вас принять уверения в совершенном уважении».

Письмо возымело успех: на следующий день Гучкову назвали имена секундантов. Он же пока остановился на кандидатуре бар. Мейендорфа. «Биржевка» писала, что секундантом будет, «безусловно», Савич, но ему так не понравилось поведение Гучкова, что тот его не пригласил.

Начались переговоры между посредниками. Выяснилось, что гр. Уваров предпочел бы начать с третейского суда. Гучков не согласился.

Тогда посредники гр. Уварова ухватились за установленное письмом Кноля равенство между словами, переданными через лидера октябристов, и заметкой «России». Гучков признал, что 23.X оскорбление не было нанесено его собеседнику лично. Так за чем же дело стало? Повторите свое заявление официальным порядком – и разойдемся миром! Гучкову поднесли на подпись проект опровержения: «наглая ложь» относилась к газете, а не к гр. Уварову. Однако вместо этого появилось приведенное выше заявление от 13.XI: дескать, по мнению Столыпина – так, и я так и передал, но сам я думаю, что солгал именно граф.

Страхи и насмешки

Товарищи по Г. Думе не препятствовали поединку. Только Шингарев обратился ко всем депутатам с воззванием, прося их осудить дуэль и напоминая о предложении ген. Бобянского относительно организации третейского суда, внесенном в Г. Думу в 1908 г. Но Дума предпочла остаться зрительницей.

«Со дня на день все ждали кровавого поединка. Когда на заседании отсутствовали оба рыцаря – с уверенностью говорили: «дерутся!» Когда являлся один – друзья другого отправлялись справляться по телефону, жив ли их лидер. Кровавый кошмар висел над Думой». Этот фельетон «Земщины» настолько точен, что может считаться историческим документом.

В кулуарах отмечалась каждая отлучка противников из Таврического дворца: то Гучков отсутствовал почти целый день, то гр. Уваров вдруг покинул вечернее заседание. Но время шло, а дуэли все не было.

Совещания посредников шли с 8 по 16 ноября, то есть вся история затянулась на срок больше трех недель. Газеты уже начинали подшучивать над дуэлянтами. «Драма превращается в комедию, комедия – в водевиль», – писал Азра.

В уже цитировавшемся фельетоне один из посредников сообщает королю репортеров Пейсаху Остроухому, что будт образовано совещание из 40 лиц для выяснения 215 вопросов, последний из которых – «Могут ли слова «наглый лжец» считаться оскорблением?». С этой целью «вопросы будут разбиты на группы, а совещание посредников выделит из себя комиссии, а те – подкомиссии для каждой группы. И в комиссиях, и в совещаниях будут вестись подробные протоколы заседаний».

Затем в той же «Земщине» появился стихотворный фельетон Шпильки, предрекающий, что из дуэли выйдет лишь балаган. Остроумный рассказ опубликовала и «Биржевка», изобразив некоего персонажа, который в страхе перед дуэлью срывает ее, уведомив о ней полицию.

Пока газеты смеялись, Крупенский исколесил окрестности Петербурга, выбирая место для поединка.

Дуэль

Наконец, 16.XI секунданты (вторым посредником Гучкова стал Крупенский) определили условия дуэли.

Согласно дуэльному кодексу Дурасова 1908 г. оскорбление, нанесенное гр. Уварову, было квалифицировано как оскорбление второй степени. Руководителем дуэли избрали Крупенского. По выбору гр. Уварова оружием стали пистолеты. Было решено, что это будут гладкоствольные пистолеты без мушки, что противникам предоставляется право сделать по одному выстрелу и что стоять они будут на 25 шагах.

Назначено время поединка – 17 ноября, в два с четвертью часа, – и место, выбранное Крупенским, – при выезде из Старой Деревни.

Несколькими днями ранее в заседании одной из комиссий Г. Совета Крыжановский, услышав об отсутствии гр. Олсуфьева, с улыбкой сказал: «Граф Олсуфьев, очевидно, занят дуэлью. Впрочем, никакого поединка, вероятно, и не будет, так как за каждым из будущих дуэлянтов и их секундантов следят не только газетные репортеры, но и чины полиции, которым на счет дуэли даны вполне определенные инструкции».

Однако оба дуэлянта стремились к сохранению полной тайны, памятуя о фарсе, в который вылился поединок Маркова 2 и Пергамента. «Ручаюсь вам, что повторения автомобильных поездок и дежурств вам не придется пережить», – с самого начала заявил Гучков сотруднику «Биржевки».

Тем не менее, гр. Уваров все-таки проговорился. Вероятно, поэтому дата и условия дуэли просочились в газеты.

Если бы все шестеро покинули Таврический дворец одновременно, то были бы мгновенно замечены журналистами и полицейскими. Поэтому Крупенский составил хитроумный план – кто и как добирается до Старой Деревни.

«Вчера, в 12 час. утра, по этому плану гр. Уваров выехал со своей дочерью в академию художеств для осмотра выставки картин.

Гр. Олсуфьев в половине двенадцатого обязан был явиться в ресторан «Вену» и лишь оттуда вызвать себе таксомотор.

Что касается секундантов, решено было так.

Бар. Мейендорф спускается по черному ходу своего дома, прячась даже от швейцара, во избежание какого-либо наблюдения со стороны полиции.

Затем барон должен был сесть в электрический трамвай, доехать до конца Васильевского острова и оттуда на извозчике ехать по направлению к Лахте.

Н. Н. Львов в другое время, чем бар. Мейендорф, тоже спокойно выходит из своего дома, садится в трамвай по другой линии и направляется по тому же пути.

А. И. Гучкову было назначено сидеть в комиссии по государственной обороне, не подавая вида, и затем пешком пойти по Шпалерной, где его должен был захватить Крупенский.

Весь этот план до мельчайших подробностей был выполнен всеми участниками дуэли».

То заседание комиссии по государственной обороне Савич запомнил навсегда! «Я сидел рядом с Гучковым, – пишет он, – который как ни в чем не бывало руководил самым хладнокровным образом прениями, сам принимал в них деятельное участие. Против нас сидел ген. Поливанов, который как-то вопросительно на нас смотрел. За полчаса до перерыва Гучков вдруг сказал мне, что ему необходимо на время удалиться, что он передает председательствование Хвощинскому. После этого он встал и ушел, никто не обратил на это большого внимания, только ген. Поливанов нервно задергал плечом, повернулся всем корпусом на стуле и смотрел вслед уходящему Гучкову. Видимо, он что-то знал». Однако из дневника ген. Поливанова видно, что и он ничего не знал. Он был изумлен выдержкой Гучкова, проявленной в этот день: «председательствовал, предлагал вопросы, показался даже в столовой, и все это перед заранее назначенной дуэлью».

В назначенный час все участники поединка съехались к Старой Деревне. Там, на тропинке у забора, были отмерены 25 шагов. Гр. Уваров, которому в качестве оскорбленного лица принадлежал выбор оружия, взял первый попавшийся пистолет из двух. От волнения секунданты забыли предложить противникам примириться. Дуэлянты встали на места, доставшиеся по жребию.

– По команде «раз! два! три!» будете стрелять. Раз…

Гучков прицелился. Гр. Уваров «с полуулыбкой» держал пистолет дулом вверх.

– Остановитесь! – скомандовал Крупенский. – Граф, вы, кажется, не поняли условий дуэли? Вы имеете право стрелять!

– Да, знаю, знаю… – был ответ.

Дуэль возобновилась. Согласно составленному секундантами протоколу, первым выстрелил Гучков. Его пуля попала в правое плечо противника. Почти одновременно гр. Уваров разрядил свой пистолет в воздух.

Гучков не подошел к раненому, не пожал ему руку, как полагалось. Оделся и уехал. Гр. Уваров покачнулся, но удержался на ногах и был в силах идти. Присутствовавший врач тут же сделал перевязку. Рана была легкой, вскоре граф уже не ощущал никакой боли и уехал в Москву к матери, а оттуда за границу.

О том, как в Думе узнали об исходе поединка, сведения противоречивы. Савич вспоминает, что Гучков сразу же сообщил ему новость по телефону. Депутат как раз завтракал рядом с тем же Поливановым. Гучков сказал, что он цел, однако ему «как следует не удалось продырявить Уварова». Савич вернулся за стол, и Поливанов спросил только: «Цел?» и, услышав утвердительный ответ, перекрестился. Сам Поливанов записал ход событий совершенно иначе. По словам генерала, он и депутаты спускались вниз, когда «навстречу бежал Крупенский и кричал: «все кончено, Уваров ранен в лопатку, ни полиция, ни репортеры не знали, никого не было»».

Итак, хотелось «как следует» «продырявить», но не удалось. То же впечатление сложилось и у Львова 1, который, вернувшись в Таврический дворец прямо из Старой Деревни, рассказывал, «как хладнокровно и с намерением убить противника Гучкова выцеливал Уварова». Наконец, само место ранения свидетельствует о намерениях лидера октябристов: газеты писали, что при малейшем отклонении пули положение могло быть очень серьезно.

Как же Гучков, имевший репутацию меткого стрелка, промахнулся? По-видимому, за это следует благодарить секундантов, принявших ряд предосторожностей, – гладкоствольные пистолеты без мушки и крупные шаги. Но и при этих условиях, писал кн. Е. Н. Трубецкой, «цель была намечена удивительно верно».

Потом, однако, лидер октябристов утверждал, что целился в руку противника, чтобы нанести ему легкую рану и отвести обвинения в буффонаде. Это объяснение, противоречащее всем остальным фактам, смахивает на оправдание и промаха, и самой дуэли.

Что до гр. Уварова, то он еще в автомобиле на пути к Старой Деревне сказал гр. Олсуфьеву, что будет стрелять на воздух. По дуэльному кодексу такой выстрел является высшим оскорблением для противника. Гр. Уваров объяснял свой поступок желанием «выдержать принцип, выставленный им с самого начала», и «поставить Гучкова и Столыпина в положение inferior morale».

Отношение общества

Исход поединка был неожиданным для всех, кроме, пожалуй, самих дуэлянтов.

«Ведь всякий понимает, – писал поначалу Дорошевич, – что ни гр. Уваров г. Гучкова убивать не станет.

Ни г. Гучков из-за неправильной передачи отзыва начальства убивать людей не будет.

Много дыма и две дыры в воздухе.

Обычный результат девяти дуэлей из десяти».

Но пролитая кровь привела всех в ужас. Тон задал Львов 1. Примчавшись после дуэли в Думу, он «весь еще был под впечатлением только что пережитого, потрясен тем, что произошло». Он обвинял Гучкова и даже отмечал, что неспроста, дескать, лидер октябристов не популярен в обществе. Обвинял и себя как соучастника, заявляя, «что если его не посадят в тюрьму, то он сам будет настаивать на том, чтобы ему было назначено самое строгое наказание». Словом, человек был не в себе.

Действия Гучкова встретили общее осуждение. Размышляя о поединке, кн. Е. Н. Трубецкой спрашивал: «Неужели же опасность для жизни графа Уварова была сама по себе целью?». Сравнивая политическую дуэль с «политическим убийством», автор статьи горестно восклицал: «В каком противоречии и со своими политическими принципами оказался уже теперь лидер партии, ведущей борьбу против политического террора!».

Октябристы, правда, поддерживали своего лидера и даже подумывали устроить в его честь банкет. Но следует иметь в виду их жесткую фракционную дисциплину. По совести же и некоторые софракционеры Гучкова, например, тот же Савич, его осуждали.

Говорили, что Столыпин поздравил Гучкова после дуэли. Это сродни крестному знамению, наложенному на себя Поливановым. Но у премьера тут роль особая. Он не мог не понимать, что Гучков стреляется вместо него.

Глава октябристов был уверен, что поступает красиво, но в итоге оказался справедливо уподоблен политическим террористам.

Зато великодушие гр. Уварова, который, рискуя жизнью, исполнил навязанную ему роль и даже не попытался в отместку ранить своего противника, вызвало общее восхищение. Многие члены Г. Думы, включая Милюкова, нанесли визит раненому, и он уверял, что в день дуэли таковых было 160. Первое появление гр. Уварова в Г. Думе было встречено рукоплесканиями видных членов оппозиции.

О самом институте дуэли говорили с осуждением. Появилась мысль о разработке законопроекта против поединков. В Юридическом обществе прочитали доклады Набоков и Львов 1, причем последний заметил, очевидно, о гр. Уварове: «На это мерзкое дело люди не идут, их тащат…». «Биржевка» в передовой статье написала, что вопрос-то, из-за которого стрелялись, так и не разрешен.

На партийном банкете об институте дуэлей «полтора часа» спорили Маклаков и Родичев.

– Бывают, наконец, случаи, когда двум людям становится тесно жить на свете, – кричал московский депутат.

– Если мне с вами будет тесно, я просто убью вас. И постараюсь сделать это из-за угла, – кричал в ответ Родичев.

От.Никонович кратко записал, что «его лично мало интересует это греховное дело», а старообрядческий епископ Иннокентий прислал Председателю Г. Думы великолепную телеграмму «для дуэлянтов»:

«Очень печально, что народные представители, обязанные служить примером всем гражданам России, не могут решить спора между собой иначе, чем путем драки.

Да будет стыдно драчунам».

Суд

Гучков был привлечен к суду по ч.1 1505 ст. (вызов на дуэль), а грУваров – по ч.2 (согласие на дуэль). В марте 1910 г., как раз когда главу октябристов избрали Председателем Г. Думы, оба посетили судебного следователя, признав себя виновными, но отказавшись от дачи показаний. Дело слушалось в мае.

– Вы Александр Иванович Гучков, дворянин, 47 лет? – спросил судья, невольно задев подсудимого за живое.

– Нет, не дворянин, – ответил тот.

Гучков пришел с Шубинским в качестве своего защитника и с обоими секундантами в качестве свидетелей. Сначала произнес речь сам. Затем говорил адвокат, отметив одностороннее освещение дела в обвинительном акте и призвав суд смягчить приговор.

Гр. Уваров пришел один и кратко заявил, что подтверждает данные обвинительного акта и ничего не может к ним добавить к ним.

Гучков был приговорен к заключению в крепость на 4 недели, а гр. Уваров к 2-недельному аресту на военной гауптвахте.

– Что же, будете отсиживать, Александр Иванович? – спросил сотрудник «Нового времени».

– Я большой сторонник дуэли, но и сторонник того, чтобы дуэли наказывались…

На сей раз Гучков поступил действительно красиво – сложил полномочия Председателя Г. Думы, ничего, впрочем, не теряя ввиду наступивших летних вакаций, и явился в крепость отбывать наказание, чем «показал пример уважения к закону». «Во всей этой печальной трагикомедии это будет первый жест, за который г. Гучков заслужит похвалы», – писал Дорошевич.

Запросы о незакономерной сдаче участков нефтеносной земли на Кавказе (11, 18.XI)

По представлению Министра Торговли и Промышленности принадлежащие казне заведомо нефтеносные участки земли Апшеронского полуострова были сданы ряду лиц в высоких чинах. Государь согласился с крайней неохотой. Интерпеллянты указали, что при этом не было торгов и вообще не соблюдались установленные законом правила. Печать усмотрела в запросе о нефтяных землях новую панаму.

Давая разъяснения Г. Думе, Тимирязев прикрылся волей Верховной власти, сославшись на ее решение. «Разъяснение его было до такой степени цинично, – писал Шидловский, – что впечатление на Думу произвело ужасное. Я помню выражение лиц всех без исключения членов Думы, от одного фланга до другого … Омерзение и ужас были написаны на лицах всей Думы, слушавшей столь развязно дававшего ей объяснения царского министра, верного слуги своего государя». Гр. Бобринский 1 заметил, что Министр не пожелал быть тем «утесом», о который «должна была разбиться волна народного негодования». Зная, что Тимирязев уходит в отставку из-за кончины супруги, правые не скандалили, но в перерыве «рассказывали, каких страшных трудов им стоило это молчание».

В этом заседании по рукам пошла эпиграмма:

Прости!

В последний раз тебе внимаю,
О Тимирязев дорогой!
В последний раз я засыпаю
Под равномерный голос твой.
Когда другой тебя заменит
В кругу столыпинских друзей –
Верь, наша память не изменит
Блаженной памяти твоей.
И будут жить в воспоминаньи
Ехидный блеск твоих очей
И бесконечное журчанье
Твоих «парламентских» речей.

Очевидно, правые были рады уходу Министра, имевшего репутацию либерала.

В следующем заседании гр. Бобринский 1 назвал отдачу нефтяных участков «домашним распоряжением государственным добром». Предупредив администрацию, что «фонарь Г. Думы осветит ярким светом самые темные закоулки нашего отечества», оратор высказал приговор «народной совести»: «ваши высокопревосходительства, вы поступили нехорошо!».

Шингарев выразил изумление «тем чувством гражданского мужества, которое раздалось, быть может, впервые здесь в Г. Думе со стороны крайней правой».

При обсуждении запроса в Думе царило редкое единодушие. Почти на всех скамьях аплодировали нападавшим на министра Дмитрюкову и гр. Бобринскому 1. Формула октябристов, признававшая действия министров незакономерными, а объяснения Тимирязева неудовлетворительными, была покрыта продолжительными рукоплесканиями центра, справа и слева и, конечно, принята.

Разделяя взгляд гр. Бобринского 1, Балаклеев от себя лично высказался против запроса. Очевидно, оратор ошибся и подразумевал формулу перехода, поскольку запрос был принят в предыдущем заседании. Балаклеев отметил, что неправильно называть незакономерной саму отдачу участков, поскольку таковая совершилась после Высочайшего повеления, которое Министр обязан был исполнить. Точнее было бы написать, что незакономерно поднесение Министром на Высочайшее утверждение соответствующего доклада.

Законопроект о неприкосновенности личности (13, 16, 18, 20.XI)

Манифест 17 октября объявил «действительную неприкосновенность личности», и на соответствующий законопроект Министра Внутренних Дел смотрели как на «пробный камень» для Правительства и Г. Думы: насколько они готовы осуществить этот принцип.

Комиссионная редакция законопроекта почти совпадала с правительственной и приводила оппозицию в негодование. Маклаков, например, сказал сотруднику «Нового времени»: «это не комиссия, а одна срамота», а на упрек Гололобова стушевался: «я не хотел ругаться, сорвалось как-то это слово, а сотрудник «Нового времени» напечатал».

Октябристы поначалу поддерживали законопроект. Он был одобрен особой фракционной комиссией. Однако осенью на одном из московских предвыборных собраний (24.IX.1909) Гучков заявил, что его фракция не примет «гололобовский» проект. В октябре на всероссийском съезде октябристов было решено добиваться проведения законопроекта, а в кулуарах кн. А. Д. Голицын заявил Азре: «Мы сделаем во фракции все возможное, чтобы закон о неприкосновенности личности прошел в Г. Думу до рождественских каникул. Для нас более не обязателен гололобовский закон. Мы им больше не связаны. Гололобов не состоит ныне членом нашей фракции, и все сделанное им может быть совершенно изменено». Ныне для фракции пришло время «уплаты по векселям выборного характера, выданным в Москве».

Новшества законопроекта

Законопроект содержал несколько гуманных гарантий, неизвестных прежде русскому законодательству. Устанавливалось, что лишение свободы составляет прерогативу судебной власти. Без ее постановления полиция вправе совершить арест или обыск только если подозреваемый ловится на месте преступления или жилище этого лица служит местом сокрытия его преступления. При этом составляются и вручаются заинтересованным лицам письменные постановления. Арест, произведенный без судебного определения, может продолжаться не более 24 часов, причем за это время судебная власть обязана проверить основательность задержания подозреваемого. Затем она вправе издать приказ о дальнейшем содержании арестованного под стражей не более чем на 2 недели. За это время должно последовать формальное привлечение обвиняемого к следствию. Словом, аресты происходят либо решением судебной власти, либо под ее строгим контролем.

Защитники законопроекта придавали большое значение перечисленным выше гарантиям от произвола. «Я скажу одно: такого рода законоположения не было в России до сих пор, – говорил Мотовилов. – Это, конечно, большой шаг вперед к свободе личности». «…ведь, гг., это небывалое в России явление», – отметил Гололобов.

Однако слева мало ценили достижения законопроекта, которыми так гордились его сторонники. Аджемов сказал, что комиссия «изменила в редакционном отношении три статьи Устава Уголовного Судопроизводства. Не правда ли, какая великая историческая заслуга?». Бобянский заявил, что в проекте только два «новаторства»: 1) «что при арестовании судебный приказ не только предъявляется, но и вручается»; 2) 24-часовое задержание. В остальном законопроект лишь повторяет существующие законодательные нормы. На таком скромном уровне неприкосновенность личности обеспечивали и прежние законы, например, Устав Уголовного Судопроизводства, но они оставались мертвой буквой. Поэтому пользы от нынешнего проекта – «пустого листка нестоящей бумаги» – не будет.

Формальное жандармское дознание и другие атавизмы законопроекта

Внося мало нового, законопроект сохранял в силе многое старое, ненавистное либералам: исключительные положения (согласно ст. 22 исключительные и военные положения доминировали над принципом неприкосновенности личности), действующий порядок ответственности должностных лиц (ст. 18), черту оседлости. Соколов 2 находил, что в ст. 15 негласно признается право административной высылки, но Гололобов возражал, что и высылка, и полицейский надзор потребуют ареста, а арест отныне обставлен рядом гарантий.

Между прочим, против черты оседлости выступил Родичев: «Что бы вы сделали с Андреем Первозванным, если бы он в настоящее время явился в Россию?».

Впоследствии Нисселович назвал плод работы комиссии «законопроектом о неприкосновенности черты еврейской оседлости».

Больше всего нареканий вызывала сделанная комиссией вставка ст. 1035 Уст.Угол.Суд. в ст. 12, то есть исключение из сферы действия законопроекта формального жандармского дознания. Именно по этому поводу Маклаков произнес свои слова о «срамоте». В общем собрании он говорил: «пока существует эта оговорка, никакой неприкосновенности нет», в таком виде закон станет «прямо вредным и нежелательным».

Оппозиция не скупилась на краски, описывая ужасы формального жандармского дознания – альтернативы судебному следствию. Тут нет никаких гарантий: сроков, обжалования, судебной проверки. Для ареста достаточно подозрения в любом преступлении. От.Титов красноречиво описывал, как жандармы врываются в дома, «похищают ваших детей», «бросают ваших жен в тюрьмы».

«Гг., что это, жандармы людоеды, что ли, что похищают ваших детей?», – удивился Тимошкин.

Подкрепляя свои слова ссылками на ст. 1035, Замысловский пояснил, что жандармские дознания не так страшны, как их малюют левые. По подозрению можно арестовать лишь в порядке усиленной и чрезвычайной охраны, и этот тип дознаний отсекается законопроектом. В порядке же формальных жандармских дознаний по ст. 1035 право ареста ограничено некоторыми условиями и все-таки подлежит некоторому надзору судебной власти: до взятия под стражу следует постановление о привлечении, после – уведомление прокуратуры. Аджемов возразил, что прокурор – не суд и не властен над Отдельным корпусом жандармов.

Бобянский подверг нападкам не только процедуру дознания, но и само сословие жандармов. «…это все офицеры, кончившие юнкерское или военное училище; затем в жандармском штабе они проходят так называемый курс полк. Добрякова в продолжение шести недель, обучаясь всем юридическим наукам». Жандармы «занимаются шпионством и провокацией, ибо других средств для исследования преступлений у них нет; у них нет ни таланта, ни ума, нет и знания той среды, в которой им приходится работать»; «эти необразованные люди, действующие в пустоте, без всякой подготовки держат в руках развитие целого общества». «Я твердо убежден, что революция последовала только от жандармов».

Пуришкевич заступился за столь огульно оскорбленных лиц, напомнив их заслуги по водворению порядка: «Мне приходится работать над изданием «Книг русской скорби», где нами издаются биографии всех тех, которые потерпели, и на каждые три, четыре биографии непременно жандармский чин». Товарищ Министра Курлов предположил, что именно деятельность корпуса жандармов во время смуты вызвала нынешний натиск на него. «Я слишком слаб, чтобы защищать его, его защитят те сотни павших от руки убийц наших товарищей. Корпус жандармов кому-то мешает, а кому – на это вам ответил член Г. Думы Гегечкори, повествуя о второй российской революции». Действительно, представитель социал-демократов заявил, что неприкосновенность личности «будет победоносно вынесена второй русской революцией на своих могучих плечах».

В качестве командира Корпуса жандармов Курлов считал своим долгом заступиться за подчиненных, но не слишком преуспел, доказывая достаточность их подготовки тем, что автор курса полк. Добряков окончил ту же самую Военно-юридическую академию, что и Бобянский, что курс не 6-недельный, а 4-месячный, и т. д. Оппонент возразил, что юриста и в 4 месяца не подготовишь.

Вскоре после думских прений некий жандармский ротмистр Немысский подал ходатайство о разрешении ему вызвать Бобянского на дуэль за оскорбление жандармерии. Прочитав это сообщение в «Новом времени», кадеты заявили, что их товарищ не примет вызова, так как его речь не касалась отдельных лиц,.

В комиссии не нашлось ни одного сторонника формального жандармского дознания. Даже консерватор до мозга костей Замысловский «первый сказал», «что не худо этот порядок изменить». Комиссия единогласно приняла пожелание об отмене жандармского дознания. Антонов даже составил законопроект об исключении ст. 1035. Почему же ее сразу не отменили? Чтобы не решать столь важный вопрос попутно. Но ведь комиссия еще и подчеркнула сохранение формального жандармского дознания в ст. 12! Для ясности, чтобы не замалчивать, – оправдывались кн. Тенишев и Гололобов. Маклаков находил, что указание в законопроекте на ст. 1035 санкционирует ненавистный порядок.

Первый шаг

Таким образом, законопроект повторяет многие законодательные нормы дореформенных лет – «все то, чем старый строй отличался от нового и что привело к той неслыханной смуте, которая родила манифест 17 октября», говорил Аджемов. Этот законопроект – «политическая контрабанда», красивые по внешности нормы, «под которыми скрывается вся старая рухлядь». От.Титов сравнил авторов законопроекта с теми мертвыми, которым известное евангельское изречение предоставляло погребать своих.

От проекта не только не будет пользы, он принесет даже вред, закрепив существующее положение вместо его реформирования. Будет утверждена неприкосновенность не личности, а «административного усмотрения и произвола». Маклаков говорил о «новом поводе к беззаконию». Вообще риторика левого лагеря была такова, что Марков 2 охарактеризовал ее как «плачи и вопли», а многие лица, прочитав законопроект, спрашивали Гололобова: «Да скажите, в чем же эти ужасы и страхи, о которых очень много писали?».

Вероятно, следовало бы дать законопроекту более скромное название и не вводить оппозицию в заблуждение. С ее точки зрения законодательное установление настоящей неприкосновенности личности требует пересмотра всех 16 томов Свода законов в соответствии с актами 17 октября и 17 апреля. Не «три статьи Устава Уголовного Судопроизводства» надо пересмотреть, а 16 томов! Вот тогда будет настоящая неприкосновенность личности, а сейчас этого принципа нет.

В ответ возражали, что «16 томов дай Бог переработать в 16 лет». Нельзя уместить принцип неприкосновенности личности в широком смысле слова в один акт: предстоит рассмотрение законов об отмене жандармских дознаний, об ответственности должностных лиц. Настоящий же законопроект – это «первый шаг». «Почему непременно надо все заплевать, все загадить, все растоптать, – спрашивал Гололобов своих оппонентов, – когда совершенно свободно спокойной, беспристрастной работой сделать теперь можно начало».

Отношение фракций

Таково мнение левых. Законопроект пришелся не по душе и правым, усмотревшим в нем гарантию неприкосновенности личности преступников и ограничение прав полиции, которая и так плохо справляется. Правые заявили, что мирным гражданам прекрасно живется и без этого законопроекта, причем Тимошкин уверял, что их неприкосновенность уже обеспечена, – «ко мне, прожившему на свете 36 лет, никогда не приходили ни жандармские, ни какие бы то ни было полицейские чиновники с какими-либо злыми намерениями», а Марков 2 – что крестьянам она вовсе не нужна.

Однако фракция решила голосовать за переход к постатейному чтению, «выбирая из двух зол лучшее», обусловив введение законопроекта реформой полиции и карательной системы. Поскольку в тексте уже было условие одновременного введения реформы местного суда, можно с уверенностью сказать, что с поправкой правых неприкосновенность личности еще долго оставалась бы на бумаге.

Октябристы теперь были против законопроекта. «…это всемогущий центр хвостом виляет», – острил Новицкий 2. Бар. Мейендорф отметил, что «исправление этого законопроекта путем поправок почти немыслимо». Впрочем, не все члены фракции разделяли это мнение: кн. Тенишев высказался за переход к постатейному чтению.

Октябристы и оппозиция предложили передать законопроект в комиссию и «там его просеять, провеять», как выразился Гулькин. Речь шла не о возвращении в комиссию о неприкосновенности личности, а о передаче в другую. Пуришкевич отметил, что это будет «полное неуважение» к членам прежней комиссии и попытка центра свести счеты с отступником Гололобовым.

Разногласие между противниками законопроекта заключалось только в том, в какую комиссию его передать: октябристы предлагали судебную, а прогрессисты и кадеты – в особо избранную. Передача в комиссию была принята большинством 204 голосов против 113 (правые и националисты). Затем баллотировалось предложение оппозиции, которое демонстративно поддержали правые и националисты: пусть победит кто угодно, только не октябристы! В итоге против передачи в особую комиссию оказалось всего 73 лица. «Земщина» поспешила написать, что это и есть нынешняя численность фракции Гучкова.

Милюков заверил сотрудника «Биржевых ведомостей», что кадеты не радуются «случайной победе», не собирались осуществить «демонстрацию бессилия руководящей думской фракции» и лучше бы вообще поддержали октябристов.

Заявив, что переизбрание комиссии «вызвано не государственными соображениями, а партийными и личными счетами», фракция правых отказалась от участия в новых выборах (30.XI).

Председателем комиссии II созыва, «комиссии № 2» стал Дмитрюков. Первые 5 заседаний (3.X.1909, 26.I.1910, 30.I.1910, 6.II.1910, 13.III.1910) ушло на обсуждение ст. 1. О ней, однако, не смогли сговориться, и на том и бросили дело. С марта 1910 по февраль 1911 г. ни одного заседания комиссия не имела. В декабре 1910 г. Замысловский высказал предположение, что она, «вероятно, закончит свои занятия лет через десять».

Все и ничего

В качестве докладчика Замысловский высказал мысль, очень важную для характеристики думской правки всех правительственных реформ:

«Это первый большой законопроект, который вышел из думской комиссии в таком виде, в каком его предложило Правительство; все остальные крупные законопроекты думскими комиссиями были изменены, так что правительственные очертания законопроекта становились почти совершенно неузнаваемы. Это – первый законопроект, который прошел приблизительно в правительственной редакции. И вот этот первый законопроект Дума находит настолько неприемлемым в политическом отношении, что его даже нельзя поправить отдельными поправками, что надо внести его в особую комиссию для коренной, радикальной переработки. Это очень характерно, и если законопроект, действительно, будет передан в комиссию, а вероятно оно так и случится, то такая передача явится несомненным оппозиционным шагом. Но такие шаги, гг., уже делались неоднократно и первой, и второй Г. Думой: им предлагали очень много; они хотели взять все и не получили ничего. Я думаю, что когда вы не примете этого законопроекта, не примете того, что вам дают, то вы ничего не получите».

Перебранки

Нападки на левых

Тоска по портфелям

Очередная речь Маклакова об административном произволе заставила Замысловского и Половцова предположить, что таким образом проявляется тоска кадетов по министерским портфелям.

«"приемы" будут соответствовать принципам тогда, когда эти принципы будут осуществляться кадетами, и вот эту тему из раза в раз воспроизводит член Думы Маклаков», – говорил Замысловский.

«Это те же носящиеся в воздухе перед вами министерские портфели, но они, гг., канули в вечность, и вы никогда их больше не увидите; они носились перед вашим носом, но вы перессорились между собой и портфели эти уплыли, канули в бездну и никогда к вам не вернутся», – вторил Половцов.

Безобразная речь Маркова 2 20 ноября

Марков 2 воспользовался прениями по законопроекту, чтобы выбранить его противников. В этот день депутат особенно не стеснялся в выражениях. Тут и «либерально масонская интеллигенция всех национальностей, ибо она потеряла всякую национальность», интеллигенция, которая ведет Россию к республике, «т. е. к господству публичных людей: публичных мужчин, публичных женщин – res publica, – ведет Россию к республике, хочет распродать ее с публичного торга». Тут и «социалисты, анархисты, которые мечтают о всеобщем грабеже, об истреблении всех вас вместе со мной». Тут и «злобно щелкающие зубами социал-разбойники», и «осатанелые до косноязычия иудеи», и «сверхпрыткие нахичеванские лаятели», и «прикровенно издевающиеся над государственной и церковной властью прогрессивные батюшки», и «сам профессор Императорского Петербургского университета пан Дымша», один из тех, кто продолжает «развращать» студентов и «науськивать» их на Правительство. «И все эти силы, гг., со скрежетом, злобой и воем, мечут и рвут против оберегателей св. Руси».

«Более циничной и возмутительной речи белый зал заседаний Г. Думы еще не слышал», – написал парламентский корреспондент «Биржевых ведомостей». По сведениям газеты, речь Маркова 2-го была согласована с его фракцией. По-видимому, правые договорились и с кн. Волконским, потому что он почти не пытался помешать оратору и лишил его слова на совсем скромном замечании, как будто дождавшись, пока Марков 2 закончит свои оскорбления. В стенограмме запечатлен эпизод, когда Председательствующий в лучших традициях Хомякова почему-то успокаивает слушателей, а не оратора.

Оппозиция негодовала. «…слева и отчасти центра поднялся невообразимый гвалт, ругательство, угроза кулаками». Особенно был задет за живое названный «нахичеванским лаятелем» Аджемов, твердивший: «я не позволю меня оскорблять». В конце концов ряд левых депутатов покинул зал заседания, причем Караулов на ходу крикнул: «я в кабаке не привык сидеть».

Следующий оратор фон Анреп начал с упрека Маркову 2, не почитающего данных Г. Думе прав. Справа начался такой шум, что кн. Волконский не выдержал и крикнул во всю глотку:

– Гг., здесь Г. Дума: покорнейше прошу здесь не орать.

– Покорнейше прошу на членов Г. Думы не орать, – парировал Вязигин.

После фон Анрепа говорил Пуришкевич. Здесь следовало ждать полного скандала, но, вопреки обыкновению, несдержанный депутат произнес совершенно приличную речь. Либо стенографы ошиблись, либо этот случай – очередное доказательство, что при желании Пуришкевич мог управлять своим темпераментом.

Нападки на октябристов

Новицкий 2, между прочим, назвал Антонова «одним из тоскующих господ октябристов, стоящих у разбитого конституционного корыта».

Нападки на правых. Резинка

Гегечкори вернулся к теме союза русского народа, назвав эту «преступную во всех отношениях организацию» «гнойником на нашей общественности». Новицкий 2 заметил, что в медицине гнойник – признак оздоровления организма.

Шульгин 2 дал повод к насмешкам над своими единомышленниками, сообщив, как в некоем «богоспасаемом местечке Российской Империи» стражники в целях исправления несовершенства уголовного законодательства бьют арестантов «резинкой», не оставляющих следов на теле, бьют «пытательским образом», «по два, по три дня».

Горячие головы в левом лагере готовы были принять эту неудачно выдвинутую Шульгиным «резинку» за идеал Союза русского народа. Тимошкин попытался спасти положение, простодушно заявив, что «резина – это самая лучшая вещь», чтобы проучить преступника. Отныне это орудие стало прочно ассоциироваться с крайними правыми.

Гулькин сравнил Тимошкина и полицию с расхваливающими друг друга кукушкой и петухом, а Новицкий 2 то же сравнение применил к Милюкову и самому Гулькину, причем последнего уподобил именно кукушке за то, что он «нес яйца в кадетское гнездо».

Повесть Гололобова

В поисках доводов против законопроекта оппозиция обнаружила даже рассказ «Вор», написанный Гололобовым в 1887 г., когда автор был народником. Аджемов посоветовал председателю комиссии прочесть свою же повесть – «чудесную иллюстрацию прикосновенности русского обывателя», чтобы отказаться от законопроекта. «…очень польщен», – крикнул автор, успевший за 22 года изрядно поправеть.

Новый виток кампании правых против руководства Г. Думы

Совет старейшин

Осенью правые начали кампанию против совета старейшин Г. Думы. «Земщина» отмечала, что способ его формирования из представителей всех фракций выгоден оппозиции, делящейся на множество мелких группок и благодаря этому располагающей здесь половиной мест. Например, в одном из заседаний оказалось 7 левых из 15 членов.

17.XI фракция подала протест Председателю Думы, указывая, что совет старейшин превращен в «особую руководящую комиссию». Будучи незаконной, она руководит занятиями Г. Думы и ходом ее работ. Решающий голос принадлежит оппозиции. Фракция заявила об отказе от участия в совещаниях совета старейшин.

Хомяков (24.XI) оправдывался тем, что, дескать, это не особое учреждение, а совместные заседания Совещания Г. Думы вместе с приглашенными депутатами, допускающимися согласно § 222 Наказа. О том, что упомянутый параграф дает приглашенным лицам лишь право совещательного голоса, умалчивалось. Хомяков указывал на осведомительный характер таких заседаний и на отсутствие каких-либо постановлений. Правые (28.XI) без труда разбили эти доводы: «все члены Г. Думы отлично знают, что определение «плана» думской работы всецело зависело от «решений сеньорен-конвента»».

Хомяков отдал дело на суд президиума Г. Думы, который принял сторону Председателя и единогласно одобрил его действия – не зря отсюда исключили Замысловского!

Политические реформы вместо экономических

Второе заявление правых против сеньорен-конвента затрагивало и другие любопытные темы. По мнению авторов, руководящее в этом учреждении меньшинство «лишило думские занятия стройной планомерности, обусловило их малую производительность и придало им, во многих случаях, не деловой, а прямо агитационный характер». «…множество срочных, необходимых и полезных законопроектов лежит без движения, а Г. Дума недели месяцы тратит на общие прения по декларативным законопроектам, не начиная даже обсуждения бюджета в установленный для его принятия срок».

Разделение законопроектов на «полезные» и «декларативные» часто делалось правыми. На страницах «Земщины» С.Глинка призвал правительство «отказаться от масонско-либеральных бредней и стать на почву исключительно социально-экономических преобразований», а Марков 2 упрекнул думское большинство за проведение политических реформ, «чисто интеллигентных», «явно направленных во вред народу», вместо экономических. Березовский 2 приводил ряд примеров: Г. Дума выдвигает вероисповедный вопрос и местный суд, в то время как в «кладовых», «под сукном» лежат законопроекты о страховании рабочих, о прогрессивном подоходном налоге, а проект о праве застройки дважды снимался с повестки.

Задержка бюджета

Что касается задержки рассмотрения бюджета, то правые боролись с ней особо. 13.XI они предложили перейти к обсуждению росписи по отдельным сметам, как в предыдущие две сессии. К тому времени были готовы доклады бюджетной комиссии по 17 сметам. Согласно § 83 Наказа это предложение, касающееся отступления от правильного порядка рассмотрения государственной росписи, было передано на заключение бюджетной комиссии.

Лишь 14 декабря заявление фракции правых попало на повестку. Мотивируя его, первый подписавший Березовский 2 предложил заняться рассмотрением бюджета если не вместо рождественских каникул, то хотя бы сразу после них. Однако предложение правых было отклонено.

Спи, бюджет ты наш несчастный, -
Баюшки-баю!
Позабыл парламент красный
Про судьбу твою… -
Что – народное хозяйство,
Что – страны бюджет,
Коли нам от красно-байства
Времени, мол, нет?!

Позднее, 3.II, Пуришкевич сделал внеочередное заявление, обращаясь от имени фракции к центру «с почтительной просьбой ускорить рассмотрение бюджета». На следующий день «Голос Москвы» сообщил, что октябристы как раз накануне приняли решение поставить бюджет на ближайшие дни. Газета отмечала, что правые, словно упрекающие октябристов, редко посещают бюджетную комиссию, за исключением «энциклопедиста» Тимошкина.

Запрос о тюремном циркуляре (25.XI, 2.XII)

Два циркуляра и Г. Дума

Согласно ст. 569 Уст.Угол.Суд., защитник имеет право на свидания с подзащитным, содержащимся под стражей, наедине.

Ввиду многочисленных злоупотреблений этим правом 18.I.1908 начальник главного тюремного управления Курлов направил губернаторам циркуляр, предписывавший не допускать в места заключения тех защитников, которые будут изобличены в передаче подзащитным или в приеме у них для передачи «писем и других недозволенных предметов».

Вскоре в Киеве произошел следующий случай. Присяжный поверенный Оголевец при свидании с подзащитным Жуковцом передал ему чистый лист с пометкой, содержавшей имя, звание и адрес защитника, а также 50 к. денег. Предполагалось, что на этом листе Жуковец напишет сведения, необходимые для объяснения в суде. Есть данные, что передача была разрешена тюремной администрацией. Тем не менее, формально передача неких предметов состоялась. Поэтому циркуляр сработал: генерал-губернатор предписал начальнику тюрьмы не допускать Оголевца к подзащитному.

В Г. Думе решили внести запрос по поводу этого случая и вообще предписания Курлова. В числе интерпеллянтов оказались такие видные октябристы, как Гучков, Шубинский и кн. Тенишев. Узнав об этом запросе, власти спохватились, и последовал второй циркуляр, от 15.VI.1908: защитников, у которых имеется ордер от председателя окружного суда на свидание с арестантом, следует допускать в места заключения даже при наличии в их биографии случаев передачи подзащитным недозволенных предметов.

Несмотря на появление второго циркуляра, комиссия Г. Думы все же приняла запрос. Он был принят и общим собранием, после чего последовала речь Министра Юстиции.

Значение циркуляров

Центр и оппозиция утверждали, что циркуляр от 18 января незакономерен, поскольку противоречит ст. 569. Если судебная власть дала разрешение защитнику на свидание с арестантом, то никакое другое учреждение не может отменить это разрешение. Циркуляр же его отменяет. Таким образом, административное распоряжение противоречит закону.

Министр Юстиции Щегловитов объяснял, что циркуляр касается нарушения защитником тюремного порядка, а не права защиты объясняться с подсудимым наедине, поэтому не нарушает ст. 569. Министр указал на другой закон, возлагающий на тюремное начальство обязанность охранять порядок в местах заключения. По этому-то закону можно закрыть доступ в тюрьмы даже тем защитникам, которые имеют ордер, если они нарушают порядок.

Замысловский развил эту мысль. Сама ст. 569 противоречит Уставу о содержащихся под стражей и ссыльных, согласно которому тюремное начальство не должно допускать недозволенных сношений с арестантами. Налицо коллизия законов, поэтому «твердая правительственная власть» должна отдать первенство тому закону, который ограждает более важные права, т. е. права мирного населения, а не «тюремных сидельцев».

Еще один довод Замысловского отдает казуистикой: циркуляр запрещает защитникам встречаться с арестантами лишь в тюрьмах, так что остается возможность встреч «в каких-либо иных местах». Что за «иные места», оратор не уточнил.

Закономерность второго циркуляра, в отличие от первого, очевидна, поскольку в этом втором утверждается первенство ордера судебной власти над административным запретом. Почему же этого указания не было в первом документе? Власти уверяли, что-де это положение подразумевалось и там. Второму циркуляру придана форма уточняющего, а Министр Юстиции говорил, что при издании первого циркуляра не имелось в виду запрета на посещение тюрем защитникам, допущенным судебной властью. Речь шла лишь о тех, кто приходит в качестве простого посетителя.

Однако члены Г. Думы видели в первом циркуляре лишь то, что в нем написано, поэтому не соглашались с Щегловитовым: «либо он разучился читать по-русски, либо думал, что мы этого не умеем». Бар. Мейендорф указывал, что второй документ противоречит п. 3 первого: «В одном циркуляре говорится одно, а в другом разъясняется противоположное». Следовательно, второй циркуляр не уточняет первый, а отменяет его, замаскировав отмену под «разъяснение» из соображений «престижа администрации».

Напротив, бар. Черкасов не видел противоречия, но отмечал, что второй документ ограничивает первый, вычеркивая из сферы его действия защитников, имеющих ордер от председателя окружного суда. Иными словами, вторым циркуляром вычеркнута незакономерная часть первого.

Словом, юридическая правота была, скорее всего, на стороне интерпеллянтов. Выступая после Министра Юстиции, докладчик Люц сказал: «я полагаю, что ответа все-таки на нарушение ст. 569 нам не дано».

Теория хозяйского произвола

Настаивая на закономерности циркуляра, Щегловитов не стал прибегать к тезису о первенстве целесообразности над законностью. Тем не менее Министр начал говорить прежде всего не с юридической точки зрения, а с «обывательской». По мнению Министра, администрация тюрьмы наравне с любым хозяином дома имеет право распоряжаться в своих владениях и не допускать тех посетителей, которые нарушают порядок. «Почему, когда защитнику угодно пожаловать в тюрьму, тюремное начальство должно быть устранено, а защитник временно, на время своего посещения, должен делаться хозяином тюрьмы?».

«Обывательский» довод Щегловитова вызвал возмущение и оппозиции, и центра.

Маклаков сравнил речь Щегловитова с выступлением Председателя Совета Министров во II Г. Думе. Если Столыпин обосновывал необходимость иногда отступать от закона ради блага государства, то Министр Юстиции пошел далее и отказался различать закон и беззаконие, выставив «теорию хозяйского произвола». Ныне «прошло время закона и наступило время неограниченного хозяйничанья по праву хозяина».

Выступление Маклакова, названное кем-то из его сочленов по Думе «защитой защиты и прокурорской речью против генерал-прокурора», было награждено 5-минутной овацией центра.

Другие ораторы не делали таких глубокомысленных выводов и просто требовали ставить закон превыше всего.

Соколов 2, например, находил правильным вместо устранения изобличенного защитника из тюрьмы заменить его властью председателя окружного суда. «…будет поздно», – заметили справа.

Призывая соблюдать закон независимо от очевидности преступления, оратор привел такой пример. «Представьте себе, что завтра вы здесь не досчитаетесь 10 чел., и вам скажут, что они посажены в тюрьму». Незаконность была бы в том, что во время сессии неприкосновенность депутатов может быть нарушена только с согласия Думы. «Вы сделаете запрос Министру Юстиции, а вам на это Министр Юстиции скажет, что среди вас есть такие архаровцы, что их прямо в острог тащи, о чем же тут еще и Думу спрашивать, а вы (обращаясь вправо) будете хохотать, ликовать, будете с восторгом слушать. … Поздравляю, гг., с такого рода отношением к закону».

Оратор закончил свою речь намеком, что, мол, пора бы Министру Юстиции прочитать в Основных законах, что Российская Империя управляется на точном основании закона.

К оппозиции примкнул и центр. «…г. Министр Юстиции развил целую доктрину, целую теорию, я бы сказал, незакономерности, – говорил Гучков. – Он объяснял необходимость издания циркуляра целым рядом соображений, которые он называет обывательскими, он старался с точки зрения целесообразности, практичности, необходимости доказать, что он в данном случае был вынужден нарушить закон».

Подвывали и левые ослы: «Мы думаем, что закон законом, министерская квартира министерской квартирой, а тюрьма тюрьмой. В тюрьме действует закон, а из министерской квартиры можно удалять и посредством физического воздействия».

Напротив, правые, находя циркуляр закономерным, заявили, что будь он и незакономерен, не усмотрели бы в нем «ничего предосудительного» ввиду опасного положения в тюрьмах. Иными словами, правые провозгласили то самое первенство целесообразности, о котором не стал говорить Министр Юстиции.

Положение в тюрьмах

Обосновывая необходимость запрещать иным защитникам доступ в тюрьмы, Щегловитов указывал на злоупотребления правом свиданий с подзащитными наедине. По словам Министра, это «хроническое явление» наблюдается с 1906 г. Защитники приносят не только письма с воли, но и левые газеты, «чтобы подсудимые не отставали от событий общественной жизни», – острил Министр.

Щегловитов привел целый ряд примеров, указав, в частности, что Лапина, обвинявшаяся в организации покушения на убийство военного министра Редигера, вела через защитника переписку с северным летучим отрядом, а в Одессе арестанты утверждали, что защитники принесут им бомбы и оружие.

Примеры Министра не произвели никакого впечатления на центр и оппозицию. Довод о газетах был признан смешным, сведения об одесских арестантах – вымышленными, причем Маклаков заявил, что вынесение на думскую кафедру ложных сведений, полученных от секретных агентов, – это «государственный скандал». В целом злоупотреблений со стороны защитников так мало, что Министр не смог собрать более веский фактический материал для своего выступления. Случай с Оголевцом, послуживший основанием настоящего запроса, – не преступление, а «анекдот», и «ни один самый остроумный юморист не придумает более комической обстановки, чтобы применить этот циркуляр». Посему в нем не было и необходимости.

Замысловский возражал, что указанный Министром случай с Лапиной очень серьезен ввиду опасности организации, с которой она сносилась через защитника, – северного летучего отряда социалистов-революционеров, совершившего покушение на убийство Председателя Совета Министров Столыпина и Министра Юстиции Щегловитова.

Правые указывали, что защитники выступают пособниками побегов, сопровождающихся убийствами тюремных надзирателей. «Знаете ли вы, – спрашивал Тимошкин, – сколько их гг. арестанты расстреляли из браунингов, сколько бомбами взорвали, сколько кинжалами распороли?». Замысловский рассказал о побеге 10 арестантов из Виленской тюрьмы, произошедшем весной 1909 г.: «если бы кто-нибудь из вас вошел после этого в тюрьму и увидел бы там лужи крови, искалеченные трупы тюремных надзирателей, которые пострадали только за то, что верно исполняли свой долг, тогда, может быть, он переменил бы свое мнение о ст. 569. Гг., тюремная стража стала каким-то убойным мясом, на которое идет охота».

Правительство идет! Щегловитов не намерен считаться с Г. Думой

Даже в стенографическом отчете обращает на себя внимание манера речи Щегловитова при выступлении с думской кафедры. Во-первых, Министр словно приноравливается к низкому уровню слушателей и потому переводит сложные понятия на язык упрощенных примеров (вспомним сравнение с хозяином дома) и анекдотов. Порой тон выглядит чересчур шутливым. Например, свои юридические доводы Щегловитов предварил следующим стихотворением, описывающим, по словам Министра, безвозвратно минувшее время:

Мы совсем не снабжены
Здравым смыслом юридическим,
Сим исчадьем сатаны.
Широта натуры русская,
Нашей правды идеал,
Не влезает в формы узкие
Юридических начал.

Это стихотворение Б. Н. Алмазова. Возможно, Министр прочел этот текст в статье Б. А. Кистяковского «В защиту права», вошедшей в сборник «Вехи».

Во-вторых, Министр не скрывает ни своих консервативных убеждений, ни своего пренебрежения к Г. Думе.

Объясняя, что защитники не должны распоряжаться в тюрьмах, Щегловитов рассказал о случае, произошедшем в октябре 1905 г. Группа адвокатов явилась в Сенат, и один из сенаторов воскликнул: «вон», после чего они ретировались. Министр не стал комментировать этот эпизод, но слушатели отлично поняли намек.

Конец речи, посвященный формальной стороне запросной процедуры, – это откровенная насмешка над думскими либералами:

«Заканчивая мои объяснения, гг., я отвечу кратко на те два вопроса, которые мне предложены. Во-первых, мне, Министру Юстиции, было известно о циркуляре, который последовал 18 января 1908 г. со стороны начальника Главного Тюремного Управления. Во-вторых, признавая этот циркуляр вполне закономерным, я не только не мог, но и не должен был принимать никаких мер ни к его отмене, ни к тому, чтобы подчиненные Министерству Юстиции должностные лица противодействовали исполнению этого циркуляра».

Переходя к вопросу о формуле перехода, в которой Г. Дума, вероятно, желает указать на незакономерность циркуляра, Щегловитов сообщил: «того положения, которое лежит в основе запроса, формулой перехода к очередным делам вы не достигнете, ибо Министр Юстиции, который является «оком Царевым», по завету Великого Петра, долженствующим быть отверстым для пресечения всякого рода злоупотреблений, не отступит от закона перед злоупотреблениями защитников». Слушатели поняли эти слова как отрицание парламентаризма.

Министр посоветовал Г. Думе добиваться беспрепятственного доступа недобросовестных защитников в тюрьмы не путем формулы перехода, а законодательным порядком. Щегловитов любезно составил для Думы соответствующую законодательную норму в таком виде: «на время пребывания защитника в тюрьме власть тюремного начальства от наблюдения за тюрьмой устраняется».

И шутливый тон Щегловитова, и пренебрежительное отношение к слушателям разительно отличаются от манеры выступлений Столыпина, говорящего с Думой на равных, как с сотрудниками или друзьями.

Правые в восторге

Правые наградили Министра Юстиции бурными рукоплесканиями и затем выражали свой восторг с кафедры.

«После долгих ожиданий, – восхищался Пуришкевич, – с этой трибуны впервые раздалась такая русская речь, как будто говорил представитель правой фракции Г. Думы, и за эту славную, русскую, патриотическую, прямую речь, за словами которой последуют дела, мы можем только низко поклониться г. Министру Юстиции и просить и надеяться, чтобы деятельность его в этом отношении соответствовала тем словам высоким, чистым и честным, которые были им сказаны с этой трибуны».

«Давно русский народ не слышал такой настоящей правительственной речи, – вторил своему товарищу Марков 2. – Едва заговорил человек, держащий в руках власть, мы почувствовали, гг., что с нами говорит Правительство, а не те, кто (обращаясь влево) перед вами некогда пресмыкался. (Голос слева: он же самый)».

«язык, которым говорил г. Министр Юстиции, – присоединился Келеповский, – это язык, который мы желали бы всегда слышать в устах человека, говорящего по указу и от Имени Его Императорского Величества и который, к сожалению, в последнее время перестал раздаваться здесь в Думе».

Наконец, и Замысловский отметил «прекрасный» тон речи Министра: «это был властный тон, которым Правительство должно говорить с членами Думы, которые идут по оппозиционной дорожке, хотя бы этим членам такой тон разговора и не нравился».

Правые горячо приветствовали заявление Министра о том, что он не намерен считаться с пожеланиями, которые Г. Дума выскажет в формуле перехода. Келеповский противопоставил заявление Щегловитова со словами Редигера, «который так более или менее странно говорил здесь, ссылаясь на какую-то близость с Александром Ивановичем или Александром Николаевичем, очевидно, одного [правильно: «одним»] из членов Г. Думы. Не находили ли вы это не совсем приличным от представителя Императорского Правительства?».

Ораторы крайней правой с удовлетворением отмечали, что Министр не идет на поводу у их оппонентов. «И вам, гг., Маклакову, выборгским ходильцам и всякой компании, которую назвать не хочу, ибо буду остановлен, вам, гг., ходу не дают», – говорил Пуришкевич, а Замысловский от лица фракции выражал одобрение «тенденции сильной власти, не потакающей революционерам и их потатчикам».

Наконец, правые с удовольствием повторяли за Министром словечко «вон».

О либеральных законопроектах министерства юстиции

Однако в предыдущей деятельности Щегловитова на министерском посту были эпизоды, которые правые не одобряли, и Келеповский счел нужным напомнить об этом. Министр вносил в Г. Думу либеральные законопроекты – о условном досрочном освобождении, об условном осуждении, о допущении защитника на предварительное следствие. Первые два, принятые Думой, «тяжким грехом лягут на душу его высокопревосходительства».

Тем не менее, оратор готов был простить Щегловитова, поскольку он-де не то, чтобы «внося эти законопроекты, думал логически, по-кадетски», а, наоборот, вовсе «не думал о том, что делал», неудачно скопировав свои проекты с Запада.

Ныне из речи Министра оратор убедился, что Щегловитов сошел с этого пути. «Что же сказать нам г. Министру Юстиции? Одно, по-моему: лучше поздно, чем никогда».

Личные побуждения Пуришкевича

Булат обвинил Пуришкевича в том, что тот защищает Министра из личных побуждений – в благодарность за помилование по делу с г-жой Философовой. Оратор прибавил, что старания Пуришкевича не увенчались успехом, по пословице: «заставь молодца Богу молиться, он и лоб разобьет».

В свою очередь Пуришкевич напомнил, что никогда не отличался угодничеством перед кем бы то ни было и, в частности, критиковал законопроект о местном суде, внесенный именно Щегловитовым. Оратор заявил, что не желает ответить «не-барчукову сыну Булату» по одной причине: «только потому, что я отсюда до него доплюнуть не могу».

Председателю пришлось выступить в той самой роли гувернера, которой его наградил Дорошевич в своем фельетоне. «Член Г. Думы Пуришкевич, – сказал Хомяков. – Как бы ваш пыл велик ни был, но, простите, того, что вы сказали, говорить нельзя. Это элементарное правило благовоспитанности, которое следует соблюдать вообще, а в Г. Думе в особенности».

Оппозиция и центр возмущены

Центр и оппозиция не без оснований увидели в речи Министра Юстиции вызов, брошенный Г. Думе. Как выразился Гучков, в последних словах своего выступления Министр бросил Думе перчатку.

Отвечать начали в том же заседании (25.XI.1909), где, между прочим, Булат заявил, что слово «вон» можно применить к самому Министру. К следующей среде (2.XII.1909) противники Щегловитова мобилизовали все силы. От центра решил ответить сам Гучков. Оппозиция выставила оратором Маклакова, несмотря на то, что у него в этот день было большое судебное дело. Зал заседаний был переполнен. Почти все члены Г. Думы на своих местах. Заполнены ложа журналистов, дипломатическая, все места для публики. Из ложи Председателя Совета Министров за заседанием следила супруга Щегловитова.

Сам Министр Юстиции, которого это заседание не беспокоило, на экзекуцию не явился, и Пуришкевич неудачно выразился, что оппоненты Щегловитова увидят в министерской ложе «только пустое место». Левые приветствовали это выражение рукоплесканиями, но оратор прибавил: «Они аплодируют на слово «пустое место», а я скажу, что Министр на их речь не находит ничего лучшего, как отсутствовать, ибо признает, что они недостойны ответа».

Отсутствовали и все остальные Министры. Пустота правительственной ложи бросалась в глаза на фоне переполненного зала. Лишь несколько чинов Министерства Юстиции находились в полуциркульном зале, за председательской трибуной.

Маклаков согласился с Пуришкевичем в том, что Щегловитов говорил, как член правой фракции. «Эту речь мог сказать и сам депутат Пуришкевич: в ней и его мысли и даже его стиль, в этой речи и ничем не стесненная прямолинейность, и то же пренебрежение к закону, когда он охраняет чужие права, и, наконец, то же глубокое неуважение к Г. Думе». Действительно, Щегловитов в лучших традициях Пуришкевича проявил небрежение к Думе как шутливой формой речи, так и отрицанием парламентаризма.

Объявление Министра, что он не будет исполнять пожелания формулы перехода, вызвало негодование либералов, прежде всего ввиду огромного значения, которое придавалось ими этим формулам. Маклаков провозгласил, что Министры подлежат контролю Думы: «в настоящее время не министры контролируют Думу и ее решения, а на Г. Думу возложена обязанность контролировать действия министров». «…браво», – одобрили в центре и слева. Отказавшись прислушаться к думской формуле, Щегловитов демонстративно нарушает этот порядок. Чхеидзе говорил, что Министр «глумится и издевается над правами Думы», Гучков упомянул о «злорадной насмешке» Министра над кажущимся «бессилием Думы».

С другой стороны, оба крайних фланга – правые с радостью, левые с озлоблением – высказали, что никакого права контроля у Думы нет. Замысловский продолжил фразу Гучкова так: «злорадная насмешка Министра Юстиции над бессилием Думы в тех попытках захватного права, в область которых ведут ее некоторые ее руководители, и мы, член Г. Думы Гучков, эту злорадную насмешку приветствуем и злорадно смеемся вместе с Министром Юстиции!». Чхеидзе подтрунил над «теми людьми, которые во что бы то ни стало хотят доказать, что у нас, слава Богу, есть конституция», которые «поддерживают эту иллюзию в себе» и «все время верят, что с их желаниями Правительство и его агенты будут считаться».

Независимо от вопроса о правах или обязанностях Думы заявление Министра казалось и попросту невежливым. По мнению Маклакова, «это не язык, которым говорят с Г. Думой. Ибо не нужно быть сторонником парламентаризма, чтобы понимать, что государственное дело не может идти при таких боевых отношениях между Правительством и народным представительством». Министр «афиширует свое пренебрежение» к Думе, и «этими словами он добивает то, чего и так немного осталось в России – последние остатки доверия и уважения к власти».

Бар. Черкасов усматривал в речи Министра «нервность». «Я думаю, что человек государственный, человек, имеющий известные чрезвычайно высокие задачи и совершенно соответствующую этим задачам ответственность, сохраняя полное самообладание, в состоянии хладнокровия не мог сказать той речи, которую мы здесь слышали от г. Министра Юстиции».

Среди октябристов родилась мысль о вопросе председателю Совета Министров в порядке ст. 40: составляет ли речь Щегловитова «партизанское выступление» или выражает взгляды кабинета. Однако этот замысел не был осуществлен.

От простого вопроса к политическому событию

Слева и справа отметили, что Министр Юстиции выбрал для своей декларации малозначительный повод. Маклаков сказал, что Щегловитову «было угодно очень простой вопрос превратить в политическое событие», а Келеповский – что Министр выступил «решительным тоном» по делу, которое, «право, не стоит выеденного яйца».

Вообще о присяжных поверенных

Справа воспользовались случаем, чтобы высказать свою неприязнь к присяжным поверенным. Тимошкин заявил, что из них «по крайней мере половина самые отъявленные негодяи», Замысловский – что это сословие все более становится «потатчиками революции», а Марков 2 дал такое определение: «институт присяжных поверенных – это есть организованное сообщество наемных пособников преступлению». Правые подчеркивали, что этот институт наводнен евреями – «современными и развращенными еврейскими брехунцами». Необходимо исключить этих евреев и вообще «очистить авгиевы конюшни нашего института присяжных поверенных». Только тогда можно будет применять ст. 569. До тех пор следует, по мнению правых, полностью закрыть защитникам доступ к арестантам. У Маркова 2 был и еще один рецепт: допускать адвокатов в тюрьмы, но не выпускать оттуда.

Кроме того, между Министром Юстиции и Маклаковым состоялся спор о защитниках, которые участвовали в недавних политических процессах. Министр утверждал, что с 1906 г. защита перестала оправдывать доверие, оказанное ей составителями Судебных Уставов 1864 г. Оскорбленный и за себя, и за своих товарищей по адвокатуре Маклаков заявил, что поднимает брошенную «перчатку», и провел целую апологию адвокатов, защищавших подсудимых в тысячах политических процессов недавних лет.

О гуманности и влюбленных перепелах

Правые настаивали том, что благополучие мирного населения важнее, чем гуманное отношение к арестантам. «Да, права подсудимого священны, – говорил Замысловский, – когда они не противоречат правам мирных граждан и когда право подсудимого не влечет убийства тюремной стражи».

Однако большинство Г. Думы слишком увлекается, по мнению правых, гуманизмом. Это заметно по обсуждению не только настоящего запроса, но и недавних либеральных законопроектов Министра Юстиции. «Перед нами прошло много законов, из которых уже достаточно выяснился взгляд большинства Думы на то, что интересы тюремных сидельцев ему дороже интересов мирного населения, но народ вас за это не поблагодарит», – отмечал Замысловский.

Марков 2 призвал «достопочтенных либералов» думать не о красивых принципах, а о благополучии мирного населения. Оратор сравнил либералов с перепелами, которые идут на зов мелодии, сыгранной охотником, принимая ее за «перепелиную любовную песню». «…перепел, ослепленный любовью, услышал чудные фразы, чудную песнь о неприкосновенности, о свободе, о равенстве, братстве и тому подобном вздоре, идет и попадает в сеть».

Сравнение с вопросом о мировых судьях в I Думе

Щегловитов напомнил, что в I Думе возник вопрос о допуске в тюрьмы мировых судей с целью ревизии. Министр отозвался об этом эпизоде в пренебрежительных выражениях: мол, такие «странствования» мировых судей стали одним из способов «штурма власти». Однако Сенат разъяснил, что закон не предоставляет этим лицам права ревизии тюрем. Тем более нельзя «хозяйничать» в местах заключения и защитникам.

Поскольку Министр упомянул, что давал по этому поводу объяснения в I Думе, то Маклаков взял на себя труд просмотреть соответствующие стенографические отчеты. Оказалось, что в 1906 г. тот же Щегловитов признал обревизование тюрем мировыми судьями назревшей потребностью и распорядился допускать их в места заключения. «Как после этого, гг., можно упрекнуть г. Министра Юстиции, что его взгляды недостаточно гибки и недостаточно переменчивы», – заключил Маклаков.

Скандал с Пуришкевичем 2 декабря

Выступая в Г. Думе 2 декабря, Пуришкевич, по обыкновению, произнес несколько крепких выражений. Поначалу оратору удавалось сдерживаться, и, говоря о левых, он прибегнул к эвфемизму: «всякая компания, которую назвать не хочу, ибо буду остановлен». Но пыл одержал верх над сдержанностью, выражения стали ярче (о Думе: «заржали налево»).

Наконец, заканчивая речь, Пуришкевич выразил возмущение хлесткими речами по адресу Министра Юстиции. «…мне думается, что, как-никак, Г. Дума в большей и лучшей своей части не пойдет за этими господами, налево сидящими и изрыгающими хулу на того или другого Министра. Это не либерализм, а хамство».

Справа поддержали, а слева закричали: «долой, вон».

– Меня вон? – удивился оратор. – Да, хамство, и вы хамы, – крикнул он левым.

Здесь Хомяков допустил ошибку. Не остановив оратора, не сделав ему предупреждение, Председатель сразу же предложил исключить Пуришкевича на пять заседаний, сославшись на какие-то свои «неоднократные» замечания неистовому депутату. Однако, судя по стенограмме, во время этой речи ни одного замечания оратору сделано не было.

Получив слово для объяснения, Пуришкевич заявил, что не возьмет своих выражений обратно, но пока не относит их к центру, откуда еще не выступали ораторы. Председатель попросил «прекратить подобного рода объяснения» и поставил на баллотировку исключение Пуришкевича. После голосования правые успели выразить уходящему товарищу поддержку: многие пожали ему руку, а Марков 2 даже расцеловался с ним. Пуришкевич ушел героем – под бурные аплодисменты товарищей по фракции и крики «Браво!». Оставшиеся в зале пришли в такое возбуждение, что помешали следующему оратору начать свою речь.

В кулуарах Пуришкевич поспорил с Маклаковым:

«– Если меня исключили, то и вас следовало исключить за оценку Щегловитова…

– Я был парламентарен.

– Ну, ничего, – отвечает Пуришкевич, – мне-то все равно. Нужно ехать на бессарабское земское собрание».

Формулы и голосование

Как раз перед своим исключением Пуришкевич сделал попытку отговорить центр от союза с кадетами. «…меня удивляет, меня возмущает и действительно оскорбляет то отсутствие государственного понимания, государственного чутья, которое проявляется вами в тот момент, когда заржали налево», – обратился он к октябристам.

Но те, конечно, не вняли. У них была выработана формула перехода из трех пунктов:

1) циркуляр начальника Главного Тюремного Управления от 18 января 1908 г. незакономерен;

2) Министр Юстиции не вправе отменять закон циркуляром;

3) в своих объяснениях с думской кафедры Министр Юстиции заявил, что будет продолжать нарушать закон.

Кадеты и социал-демократы присоединились к этой формуле, а правые внесли свою, признающую закономерность действий Министра Юстиции и необходимость издания пресловутого циркуляра.

У новой фракции – националистов – произошел раскол. Одни выступали против формулы октябристов в целом, другие – лишь против третьего пункта. Переговоры с центром по поводу смягчения редакции ни к чему не привели. Почему-то решили не прибегать к баллотировке по частям. В итоге многие националисты (Балашов, гр. Бобринский 2, Сазонов), чтобы не голосовать со своими товарищами против формулы, заранее покинули зал заседания. Поэтому против оказалось всего 30-40 националистов из 110 членов фракции. Некоторые другие националисты голосовали с правыми.

Правые октябристы тоже разделились. Бар. Черкасов и Гололобов голосовали с правыми, Шейдеман и некоторые другие – с оппозицией.

Наконец, в половине первого ночи формула центра была принята большинством 176 против 80, поэтому формула правых отпала, и яркое заседание завершилось.

Крайние правые решили, по-видимому, подстрекнуть Г. Думу к бунту – добиться представления дела на Высочайшее благовоззрение согласно ст. 60 Учр. Г. Думы. Для этого ряд правых нарочно покинули зал заседания, чтобы набралось необходимые две трети голосов против Министра. В стенограмму занесена просьба националиста Коваленко 1 посчитать голоса «на основании § 60 Наказа». Очевидно, оратор ошибся и подразумевал именно ст. 60 Учр. Г. Думы, поскольку § 60 Наказа к этому делу не относится. Возможно, некоторые националисты уклонились от голосования не из-за фракционных разногласий, а по той же причине, что и правые.

Как видим, две трети голосов присутствующих были собраны. Тем не менее, постановления о направлении дела в порядке ст. 60 Учр. Г. Думы не состоялось. Правые подумывали даже особым заявлением побудить Хомякова выполнить эту обязанность. Говорили, что соответствующий запрос сделает Акимов. Однако замысел не получил осуществления.

В кулуарах некий видный член правой утверждал, что Щегловитов сам подал в отставку. Как бы то ни было, Министр остался на прежнем месте.

«Ни в одной парламентской стране ни один министр не остался бы на своем месте после того, что 2 декабря высказано было по адресу г. Щегловитова и подтверждено вотумом Думы, – сокрушались «Биржевые ведомости». – Но у нас, «слава Богу, нет парламента»» и т.д.

Красноречие Г. Думы было потрачено впустую, чем подтвердилось то ее «бессилие», которое пытался отрицать Гучков.

Крестьяне о пустых речах с думской кафедры

В забавной форме об этих бессмысленных речах высказались два крестьянина.

«русский народ от этого сегодняшнего вашего заседания нисколько не будет ни богаче, ни сытее, – заявил Тимошкин. – наоборот, лишний раз только он узнает, что Г. Дума занимается пустыми делами».

Сушков напомнил своим товарищам по Г. Думе, что они стоят народу денег. «Зачем записываться 20-30 ораторам? Не так, как следует, сделал Министр – поставьте ему это на вид, и довольно, но не бранитесь, а что-нибудь делайте».

Курьезы

Гучков и Цицерон

Гучков прибегнул к оригинальному приему, заявив, что не будет говорить ни о тоне речи Министра Юстиции, ни о политической тенденции этой речи, ни о критике Щегловитовым института присяжных поверенных, ни о вызове, брошенном Министром Думе в конце выступления. Словом, оратор ухитрился сказать все, что хотел, под видом того, о чем не будет говорить.

Замысловский сравнил это выступление с речами Цицерона против Катилины, которые будущий товарищ прокурора изучал в VI классе гимназии: «я не буду говорить, Катилина, что ты грабитель, я не буду говорить, Катилина, что ты развратник, я не буду говорить, Катилина, что ты тогда-то и там-то украл столько-то денег у статуи Юпитера».

Соколов 2 грозил кулаком

Выступая с речью, Соколов 2 погрозил в сторону Щегловитова кулаком. По этому поводу Келеповский насмешливо отметил, что хотя слова оратора были неразборчивы ввиду отсутствия у него достаточного количества зубов, однако благодаря жестикуляции речь была «красочная»: «он даже корявым кулачищем помавал в сторону Министра». Оратор утверждает, что позабыл фамилию этого члена Г. Думы, но говорит, что тот выступал первым после министра и что он именует себя Секретарем. По этим признакам личность вычисляется без труда.

Погладить по головке

Бар. Мейендорф употребил неудачное выражение: правые, сказал он, приветствовали речь Министра и «погладили его по головке».

Марков 2 признал эту фразу «вульгарной и фамильярной». «Мы гладим по головке домашних, близких, детей, но чтобы мы позволили себе погладить по головке Министра Его Императорского Величества, то, да простит нам бар. Мейендорф, это по-нашему неуместно и по-нашему такие выражения неуместны».

Бар. Мейендорф согласился с замечанием, заодно отметив «отрадное явление»: Марков обнаружил неуместные слова, значит, он «умеет отличить, что можно сказать и чего нельзя сказать. До сих пор, – продолжил оратор, – я в этом сомневался, но теперь у меня луч надежды, что он этот свой критерий применит и к себе».

Серия совещаний и встреч на Фонтанке

В ноябре-декабре прошла серия встреч и совещаний Столыпина с членами Г. Думы в его новом жилище – доме Министерства внутренних дел на Фонтанке.

«Роскошная квартира в министерском доме, в два этажа, отделана и омеблирована была еще при Д. С. Сипягине. Дорогая мебель и украшения комнат выполнены были по вкусу этого знатока и барина в лучшем смысле слова. …

Ко времени переезда П. А. Столыпина комнаты отремонтировали и мебель освежили. Однако П. А. Столыпин запретил покупать что-либо вновь и вообще предложил тратить казенные деньги как можно экономнее».

Сюда Председатель Совета министров приглашал лидеров Г. Думы и министров для обсуждения законопроектов и других политических вопросов.

29.XI лидеры Г. Думы и Г. Совета и министры собрались на парламентский чай, где шел оживленный обмен мнениями, главным образом о положении на Дальнем Востоке. Сам хозяин убеждал депутатов поддержать ассигновки на усиление флота, а также сокрушался о том, что согласительная комиссия между палатами по вопросу о попудном сборе не дает результатов. Встреча привела в «восторг» всех депутатов, кроме Хомякова, который потом ворчал, что они и без того каждый день видятся в Таврическом дворце и что проще Столыпину чаще посещать Думу (чем Думе посещать его).

Второй парламентский раут прошел 12.XII, причем на него получил приглашение представитель оппозиции прогрессист Ефремов.

Испорченный звонок в Екатерининский зал

9.XII после голосования одной из поправок к законопроекту о городском налоге посредством выхода в двери выяснилось, что звонок в Екатерининский зал испорчен. Многие опоздали на голосование. Милюков не слышал звонка, впрочем, Келеповский, находившийся в библиотеке, слышал. Алексеев заявил, что члены Г. Думы должны быть на своих местах, а если «кто-то чай кушал в буфетной комнате», то это не лишает голосование законности. Председательствующий Шидловский говорил, что по Наказу требуется дать звонок за 5 минут, однако на самом деле такое требование установлено лишь для начала заседания, а не для голосования.

Запрос об убийстве полк. Карпова (9, 14, 16.XII)

Предыстория

Убийство

В ночь с 8 на 9 декабря 1909 г. был убит начальник Санкт-Петербургского охранного отделения полковник С. Г. Карпов. Убийцей оказался эсер Петров, принявший псевдоним Михаил Воскресенский. Обстоятельства преступления поразительны. Воскресенский был сотрудником охранного отделения, а квартира в доме № 25 по Астраханской улице – конспиративной. Заманив полк. Карпова в эту квартиру под предлогом сообщения важных сведений, преступник посредством хитроумной системы электрических проводов привел в действие адскую машину и бросился бежать.

Разорвав полк. Карпова, бомба пробила отверстие в полу, и оторванные ноги жертвы были найдены в нижней квартире. Позже судебный следователь прислал пакет с этими или другими обнаруженными частями костей убитого в часовню, где должна была состояться панихида. «Нервная дрожь пробежала по лицам сгруппировавшихся около гроба, – писал корреспондент «Биржевых», – когда священник при рыданиях вдовы и детей дополнил гроб подобранными костями».

Одноногий Петров далеко не убежал и был схвачен дворником. Ночью же судебные власти начали следствие на месте взрыва.

Внесение кадетами запроса

Утром Г. Дума уже бурлила. «Повсюду, – рассказывал гр. Бобринский 2 через несколько дней, – уже в передней вы встречали людей, которые нас встречали и говорили то, что это несомненно была фабрика бомб».

«Совместное нахождение в одном и том же месте, во-первых, преступника, во-вторых, взрывчатых веществ и, в-третьих, начальника охранного отделения» вскружило кадетам голову. Наконец-то, подумали они, на устройстве террористического акта попался не только провокатор (как было в деле Азефа), но и руководивший им чин охраны!

Уверенности придавали некоторые неточные сведения газет, а также то обстоятельство, что в левых кругах псевдоним «Михаила Воскресенского» был на слуху: в ноябре 1909 г. «Общее дело» Бурцева объявило это лицо провокатором.

Не дожидаясь более точных сведений, фракция партии народной свободы в тот же день внесла заявление о запросе Председателю Совета Министров по поводу «преступного участия чинов охраны в подготовке террористических актов». Ввиду заявленной спешности предстояло выслушать две речи против и две за (§ 103 Наказа), поэтому четыре члена Г. Думы получили право голоса.

В форме «мы не знаем того, другого, третьего» Милюков сыпал предположениями, намекая, что, возможно, на Астраханской ул. охранное отделение устроило фабрику бомб и лишь «этот случайный взрыв» прервал подготовку к преступлению. В случае отклонения спешности кадеты соглашались на срочность с тем расчетом, чтобы запрос стал на очередь до праздников.

Националисты выразили возмущение цинизмом кадетов. «Я не знаю, гг., – сказал Сазонов, – какой особый психоз мы переживаем, что мы, люди XX века, в момент, когда совершается новое безобразное преступление, когда кровь невинного человека пролита, когда мы знаем, что он оставил детей, жену, знаем, что этот человек погиб так доблестно, как дай Бог каждому, мы могли задавать вопрос о какой-то провокации».

Особенно красноречив был гр. Бобринский 2: «Еще убитого не похоронили. Г. Дума не последний раз заседает перед Рождественскими каникулами, казалось бы, можно еще внести запрос, когда немножко дело выяснится. Но ведь какая беда: вдруг окажется, что все это неправда, что тут нет ни малейшей провокации, и запрос пропал, между тем, как огненные, отравленные передовые статьи заказаны и теперь строчатся по редакциям. Неужели все это должно пропасть? Нет, скорее вносите запрос. Скорее вносите запрос, пускай это клеймо позора будет на Правительстве в течение двух месяцев за время праздников. Скорее вносите запрос, дайте нам поглумиться над трупом того, которого мы так ненавидели и так боялись, скорее вносите этот запрос, дайте нам, дайте нам потерзать ту женщину, которая нынче бьется над трупом своего мужа, дайте этих детей потерзать, которые хватаются за ее платье и плачут у этого гроба. Вот мотивы вашего запроса, стыдно, гг., вам».

Гучков высказался с осторожностью: «мы даже не знаем главного – имеем ли мы перед собой преступника, о котором мы должны вносить запрос, или же имеем перед собой жертву преступления, которую, может быть, надо было бы почтить вставанием». Поэтому оратор предложил средний путь – передать запрос в комиссию, но назначить ей срок по усмотрению интерпеллянтов.

Выступил перед Г. Думой и прокурор Петербургской судебной палаты Корсак, проведший часть ночи на месте взрыва. Он кратко объяснил обстоятельства дела, заключив: «полковник Карпов был честный исполнитель своего служебного долга и был злодейски убит при исполнении своих служебных обязанностей».

Итак, говорили четыре члена Г. Думы. Но от кадетов – один Милюков, так кто же второе лицо, поддерживавшее спешность? Это лицо – гр. Бобринский 2, настаивавший на том, что надо ответить на обвинение.

За время этих кратких речей Милюков раздумал и снял спешность. Только что он просил, чтобы запрос стал на очередь до праздников, теперь, наоборот, предложил рассмотреть его после праздников.

Однако такому отступлению воспротивился гр. Бобринский 2, мгновенно черкнувший заявление о трехдневном сроке, что и было принято. Более того, в конце следующего заседания было решено переставить обсуждение запроса двумя днями раньше – вместо среды (запросного дня) на понедельник . «…вы хотите казнить наш запрос», – возмущался Милюков, как будто не сам поначалу просил о спешности.

За 5 дней оппозиция не успела собрать почти никаких материалов. В комиссии Милюков говорил о новых документах, которые, возможно, будут предъявлены при рассмотрении запроса. Однако в те же дни «один из самых видных членов оппозиции» допускал внесение нового запроса «по тому же делу, но уже с документальными данными», когда «Дума узнает о том, был или не был Воскресенский на Полтавских торжествах и был ли он близок к руководителям охранного дела в Петербурге…». Судя по этим словам, оппозиция боялась, что не успеют подготовиться к назначенному сроку. Так и случилось. При рассмотрении запроса Милюков сознался, что сегодня интерпеллянты застигнуты «врасплох», и объявил, что «в свое время» они предъявят Г. Думе переписку Герасимова с убийцей Карпова. «…только мальчишки могут так действовать, а не члены Г. Думы», – прокомментировал Тимошкин это заявление лидера оппозиции.

В комиссии по запросам

Комиссия рассматривала настоящий запрос 10 декабря. В ее заседании оказалось, что кадеты внезапно сменили аргументацию, воспользовавшись лазейкой в тексте запроса.

Вот ключевые фразы этого текста: «полковник Карпов состоял в каких-то сношениях с лицом, нанявшим квартиру, в распоряжении которого находился взрывчатый снаряд. Устанавливаются и еще более тесные отношения полковника Карпова с лицом, называвшимся лакеем, раненым при взрыве. Случаи участия чинов охраны в подготовке террористических актов общеизвестны. Продолжительное пребывание полковника Карпова в квартире, где такой акт, по-видимому, подготовлялся, и обстановка смерти Карпова дают серьезные основания предполагать, что и в данном случае налицо имеется факт подобного же рода». Далее говорится, что безымянные «чины охранного отделения» имеют отношение ко взрыву на Астраханской ул. и вообще участвуют в подготовке террористических актов. Кто эти чины? Очевидно, интерпеллянты подразумевали полк. Карпова и его лакея – агента охранного отделения.

«Однако гг. Родичев и Милюков в комиссии по запросам настаивали на том, чтобы мы понимали запрос не так, как он написан, а так, как они его будут толковать». Теперь кадеты перенесли тяжесть обвинения на Петрова, который является типичным провокатором, поскольку, будучи сотрудником охраны, готовил террористический акт. Выходило, что безымянные «чины» – это и есть Петров, хотя его можно отнести к чинам охраны лишь с большой натяжкой. Маневр интерпеллянтов тут же был отмечен гр. Бобринским 2.

Впрочем, Родичев сначала еще рассуждал в русле теории о фабрике бомб, обвинив чинов охранного отделения в заготовлении динамита на Астраханской улице. Однако затем тот же Родичев вместе с Милюковым заявили, что никогда о таком не говорили, «чем вызвали недоумение и сострадание членов комиссии по запросам».

Более умеренные участники обсуждения не поддержали интерпеллянтов. Шубинский находил, что авторам запроса следовало бы взять запрос обратно, выждав результаты следствия, а вместо того кадеты стараются нашуметь. Гр. Бобринский 2 предложил комиссии необычную меру – признать запрос недобросовестным. Решили, однако, сделать такое заявление не от лица всей комиссии, а частным порядком, что и выполнили 11 ее членов. Сам же запрос был отвергнут большинством 18 голосов октябристов и правых против 6.

Сообщение агентства «Рейтер»

Точка зрения кадетов перекочевала и в сообщение агентства «Рейтер»: охранное отделение в провокационных целях создало грандиозную фабрику бомб. В таком виде новость опубликовали английские газеты, после чего русские бумаги понизились на лондонской бирже.

Ход прений

Прения как будто обещали превзойти по сенсационности прения по азефскому запросу. Потому и ажиотаж был не меньший, чем в тот раз. За два дня до начала рассмотрения запроса об убийстве полк. Карпова «Биржевые» писали: «ни одного билета на этот парламентский «гала-спектакль» уже не имеется, а приставская часть завалена просьбами и ходатайствами от высших кругов общества, дипломатического мира и т. д.».

Разумеется, при обсуждении запроса зал был полон. На трибунах для публики дошло до давки, как и при азефских прениях. Но правительственные скамьи были пусты в обоих заседаниях по настоящему запросу. По обыкновению, несколько чиновников следило за прениями из полуциркульного зала.

Во втором заседании было принято неполное прекращение прений. При этом Крупенский напомнил, что один час работы Г. Думы обходится народу в 6 000 р.: «пора бы оппозиции это понять и не стоить так дорого русскому народу».

Гипотеза Милюкова

Карпов

Отстаивая спешность, Милюков осмотрительно не стал развивать мысль о «фабрике бомб». Однако в кулуарах оппозиция была откровенна, и ее доводы мы можем узнать из выступлений более умеренных членов Г. Думы.

Вернемся к речи гр. Бобринского 2. «Повсюду, – вспоминает он утро 9 декабря в Г. Думе, – уже в передней вы встречали людей, которые нас встречали и говорили то, что это несомненно была фабрика бомб, что подготовлялись бомбы, чтобы подбросить их куда следует, чтобы устроить, организовать фиктивный заговор, от которого обещались особенно богатые и великие милости организаторам оного ввиду ожидавшегося приезда Государя Императора в Петербург».

Точно так же передавал доводы интерпеллянтов Гучков: «Вот авторы запроса в тот день, когда предъявлялся запрос, нам охотно раскрывали ту бытовую картину, которую они предполагали. Квартира на Астраханской ул. нанята была охранным отделением; она нанята была с целью фабрикации бомб. И мы спрашивали, для чего фабрика бомб, с целью производить взрывы? Нет. Нам авторы запроса объяснили: для того, чтобы эти бомбы подкладывать в квартиры тех мирных граждан, где предполагаются в ближайшее время усиленные обыски».

Итак, полк. Карпов, желая выслужиться перед начальством, устраивает квартиру для производства бомб, которые намеревается подбросить каким-нибудь лицам, чтобы торжественно затем эти улики у них найти и доложить о раскрытии заговора.

Такова была версия кадетов, которую, впрочем, они излагали только в частных беседах. Как уже говорилось, в заседании комиссии по запросам интерпеллянты пытались бросить эту версию и сосредоточиться на личности Петрова. Но к началу рассмотрения вопроса в общем собрании Милюков все-таки вернулся к обвинению полк. Карпова.

Лидер кадетов выражался очень осторожно: «имеются вероятия», что полк. Карпов «заготовил квартиру со взрывчатыми веществами», тем самым вступив на «путь провокации», причем «предполагались» «более важные террористические акты». Взрыв на Астраханской ул. кадеты объясняли случайностью.

Почерпнутые из газет основные доводы Милюкова в пользу виновности полк. Карпова были следующие:

1) он сам нанял квартиру на Астраханской ул.;

2) он интересовался устройством электрических проводов;

3) Петров в последнее время прекратил общение с другими революционерами, поэтому не мог получить динамит от них.

Однако наем так называемой конспиративной квартиры для встреч с секретными сотрудниками был правилом всех охранных отделений. Крупенский утверждал, что провода были устроены для сигнализации между Петровым и полк. Карповым, поэтому последний мог не догадываться о другом их назначении. Относительно динамита Сазонов возражал так: если бы убитый знал, что в квартире находятся взрывчатые вещества, то догадался бы о ловушке.

Что касается целой фабрики бомб, то следствие не обнаружило в разрушенной квартире по Астраханской ул. инструментов для такого производства.

Случайность взрыва Милюков доказывал столь же слабыми доводами. Забавно выглядела ссылка на показание самого Петрова, сделанное во время допроса: убийце, разумеется, выгоднее заявить, будто произошел несчастный случай. Факты свидетельствуют об обратном: готовясь бежать из квартиры, Петров припас одежду и нанял извозчика, который ему не помог, поскольку испугался взрыва и уехал.

Самое очевидное опровержение версии Милюкова – это то обстоятельство, что в злополучной квартире взорвалась не обычная бомба. По разъяснению прокурора петербургской судебной палаты Корсака, лично производившего расследование, взрыв произведен адской машиной, то есть бомбой замедленного действия. Ее приводили в действие электрические провода. Очевидно, такая система устроена неспроста. Кто-то заранее наметил эту квартиру как место совершения убийства. Тем меньше вероятность, что она служила складом бомб или лабораторией.

Петров

Словом, вину полк. Карпова интерпеллянты доказать не могли. Поэтому становится понятным их маневр в комиссии по запросам. Доказать участие Петрова в подготовке террористического акта легче. Если же это лицо одновременно состоит на службе охранного отделения, то получаем все признаки провокации.

Роль Петрова удалось выяснить благодаря осведомленному Бурцеву, которому Милюков, по собственному признанию, верил в области революционного движения больше, чем представителям Правительства. На страницах газеты «Matin» публицист раскрыл всю подноготную дела. Автор удостоверял, что убийца полк. Карпова Петров и провокатор Михаил Воскресенский – разные лица. Петров – известный революционер, который решил стать сотрудником охраны, чтобы таким путем помочь делу революции. Герасимов охотно принял его, надеясь найти в нем «нового Азефа». Однако эмигранты-единомышленники Петрова не одобрили его поступок. Чувствуя себя отверженным, неудачливый двойной агент объявил им о намерении совершить террористический акт «для отмщения» (очевидно, полиции). «В ноябре Петров вернулся в Санкт-Петербург, чтобы осуществить свой план мести. Остальное известно».

Эту статью Родичев прочел с трибуны почти без сокращений. Видимо, кадетам пришлись по вкусу нескрываемая ненависть, с которой Бурцев пишет об охране, патетическое описание вербовки Петрова охраной и, главное, указание на «нового Азефа». Ослепленные желанием обличить охрану, интерпеллянты не заметили, что вся их аргументация по запросу уничтожается этой статьей. Бурцев, правда, использует слово «провокатор» применительно к той роли, на которую полиция пригласила Петрова, но из дальнейшего изложения не видно, чтобы речь шла именно о «провокаторстве», а не об «осведомительстве». В то же время автор статьи подразумевает, что убийство на Астраханской ул. – следствие того намерения, с которым Петров ехал в Петербург. Следовательно, и тут преступник действует не в качестве «провокатора»: он готовит террористический акт в интересах не охраны, а революции. Наконец, не приходится говорить и о случайности взрыва.

Преображенский

Окончательно «специалист» Бурцев сбил с толку Милюкова указаниями на то, что Михаил Воскресенский фигурирует на некоей фотографической карточке среди прочих агентов тайной полиции, стоящих в шпалере на пути следования царя во время одной из его недавних поездок. Объявление самих революционеров о провокаторстве Воскресенского называло место нахождения этой карточки – «Искра», № 36, обстоятельства снимка – полтавские торжества, а также изображенных лиц – Воскресенский в цилиндре стоит «против полицейского и рядом с курским провокатором Жоржем Милевским».

Милюков нашел эту карточку и заявил в комиссии по запросам, что полк. Карпов и Воскресенский запечатлены вместе на полтавских торжествах при охране Государя. «Понимаете, какой ужас нас обуял при этом: вот как охраняется Государь!», – рассказывал гр. Бобринский 2. По его словам, лидер кадетов обещал предъявить эту карточку общему собранию Г. Думы, но Милюков возразил, что такого обещания не было.

Однако Бурцев, как мы помним, различал провокатора Воскресенского и революционера Петрова. По словам публициста, на той фотографии был изображен первый из них. Следовательно, из нее никак нельзя было заключить, что охрана Государя на полтавских торжествах была поручена будущему убийце полк. Карпова. Со своей стороны, Милюков показал карточку лицам, видевшим преступника, и те не признали его на фотографии.

Итак, документ не имел отношения к взрыву на Астраханской ул. Но идти на попятный было поздно. Все ждали от Милюкова карточки. Лидер кадетов вышел из положения так: не найдя на фотографии ни полк. Карпова, ни его убийцы, он обнаружил на ней некоего Преображенского, причастного ко взрыву в кафе «Централ». Милюков уверял, что Преображенский и Воскресенский – одно и то же лицо, и в эту теорию гармонично вписывалось то обстоятельство, что Бурцев видит на карточке Воскресенского, а лидер кадетов – Преображенского.

Но если на фотографии нет ни Карпова, ни Петрова, а есть только какой-то Преображенский, то будь он хоть трижды провокатором – при чем тут взрыв на Астраханской улице?

Справа не воздали должного милюковскому расследованию и рассмеялись. Граф же Бобринский 2 предложил выразить в формуле перехода пожелание о стенографировании заседаний комиссии по запросам.

Обвинение в том, что охрана Государя была поручена убийце, было настолько серьезно, что Правительство опровергло это измышление через «Осведомительное бюро», указав, что во время полтавских торжеств полк. Карпов был в столице, а его убийца – за границей. Но провокатор «Воскресенский» (агент М. Н. Верецкий) действительно был, по легкомыслию Петербургского охранного отделения, командирован для охраны Его Величества не только в Полтаву, но и в Ялту. Лишь благодаря речи Милюкова Курлов запретил использовать настоящего Воскресенского для этой цели.

Система провокации

Как и в деле Азефа, кадеты обобщали факты и свои предположения в гипотезу о системе провокации, принятой Департаментом полиции.

Милюков связывал в одну логическую цепочку убийство полк. Карпова и взрыв в кафе «Централ». Здесь участвует Воскресенский, а там – Преображенский. Как уже говорилось, лидер кадетов объединял эти лица. Говорил он и о другом сотруднике охранного отделения – Сатунине, взорвавшем ту бомбу в кафе и являющемся членом Союза русского народа.

Родичев указал на три скандала, произошедшие в течение одного года: дело Азефа, дело Гартинга, дело Карпова. Оратор утверждал, что кроме этих «голиафов провокации» есть и бесчисленная «мелкая сошка», которой посвящены внесенные в Думу запросы и опубликованные во всех газетах сведения.

Между прочим, Милюков и Родичев предполагали, что путем провокации охранное отделение дает Правительству повод продлить чрезвычайную охрану в Петербурге. Указывали, что взрыв в кафе «Централ» в декабре 1908 г. и будто бы готовившиеся полк. Карповым события в декабре 1909 г. как будто нарочно приурочены к дате ежегодного продления чрезвычайной охраны (8 января), причем каждый раз некоторый след ведет к охранному отделению.

Нет фактов

Голословность обвинения полк. Карпова бросилась в глаза членов Г. Думы. «…все это – предположения, все это нанизано, все это писание каких-то романов», – говорил Крупенский. «…подробная, тщательно разработанная гипотеза», – так отозвался фон Анреп о речи Милюкова. «В этом ее сила. Но я боюсь, что в этом и ее слабость». Гучков говорил, что не нашел в этой речи материала в подтверждение запроса о полк. Карпове. По мнению лидера центра, «если можно охарактеризовать настоящий запрос при его возникновении актом легкомыслия, то когда пытаются поддерживать этот запрос, защищать его здесь при тех данных, какие теперь выяснились, то тут является уже некоторое сомнение и в самой добросовестности».

Чувствуя дефицит фактов, кадеты собирали в свои речи все, что хотя бы косвенно относилось к делу. Милюков вспомнил послужной список полк. Карпова. В Ростове-на-Дону он будто бы установил «весьма виртуозно проводимую систему сыска, граничащую с провокацией», а в Баку в начале этого года произошла некая история с бомбами в гостинице. В «Биржевых» тут же появилось разъяснение от некоего высокого чиновника: полк. Карпов, получив назначение в Баку, почти сразу был переведен в Петербург, поэтому в Баку и не был. На это обстоятельство гр. Бобринский 2 указал в комиссии по запросам, но Милюков возразил: «я не говорил, что он был в Баку». Так и есть: лидер кадетов говорил лишь о назначении полк. Карпова в этот город. Зачем же Милюков напомнил о бомбах в гостинице, если он знал, что убитый тут не при чем?

Родичев за неимением доказательств заявил, что интерпеллянты и не обязаны ничего доказывать фактами, долго рассуждал об Азефе, Лопухине, Гартинге, затем наконец стал читать статью Бурцева из «Matin», но тут подошел к концу часовой срок. Оратор попросил добавить ему еще столько же. Крупенский высказался против: «Я хочу сказать, что в этот истекший час можно было сказать хотя бы один аргумент в пользу этого вопроса. Мы просидим еще один час и ни одного аргумента за запрос не услышим». Тем не менее, центр уважил просьбу Родичева, вероятно, чтобы не получить упрека в затыкании рта интерпеллянтам ввиду уже принятого в тот день неполного прекращения прений.

Выдвинулась и артиллерия в лице отставного генерал-майора кн. Шервашидзе. Ориентируясь по фотографическим снимкам из «Нового времени», депутат указал на воронкообразное отверстие в полу и заключил, что взрыв произошел от падения бомбы на пол, то есть случайно. Но справа тоже сидели знатоки. Бывший артиллерийский лаборант Тимошкин обвинил кн. Шервашидзе в «полном незнании артиллерийского дела» и пояснил, что повреждения, нанесенные убитому, могли быть причинены только адской машиной, но не бомбой. По словам Тимошкина, бомба разорвала бы жертву на части, а у полк. Карпова были оторваны ноги, и так сработали газы адской машины. Затем бывший артиллерийский офицер гр. Бобринский 2 откровенно указал старику кн. Шервашидзе на его годы: «я учился гораздо позже, когда наука дальше ушла, я его моложе и, следовательно, лучше помню; я скажу, что показания кн. Шервашидзе никакого значения, с точки зрения артиллерийской, не имеют».

Возмущенный кн. Шервашидзе в ответ рассказал гр. Бобринскому о своей службе в Севастопольской артиллерии, а Тимошкину сообщил, что, действительно, в школе канониров не учился, а кончил курс Михайловского артиллерийского училища.

Удивительная экспертиза, недостойная законодательного учреждения, – случайные эксперты дают заключения, основываясь на газетных материалах!

Ответ центра и правых

Версия событий

Центр и правые придерживались официальной версии событий, считая взрыв умышленным убийством, а полк. Карпова – героем, погибшим при исполнении своего долга. «На войне много героев наших заслуживают Георгиевский белый крест, – говорил гр. Бобринский 2, – но тому, кто пал в бою, поставят крест деревянный. Такой деревянный крест ныне осеняет могилу полковника Карпова. На этом кресте мы вырежем слова: «спи в мире, мученик долга. Ты сложил свою голову за своего Царя и за своих братьев»».

Слева хоть и не верили в эту версию, но не упустили случая посмеяться над охраной в лице полк. Карпова, проявившего такую неосторожность и доверившегося вчерашнему революционеру. Родичев сравнил погибшего с наивной институткой. Справа признавали неосторожность и ошибку полк. Карпова, но отрицали незакономерность его действий. Однако интерпеллянты и тут нашли, что поставить в вину Правительству: назначение в начальники охраны неспособных лиц – это бездействие по службе, предусмотренное ст. 34, поэтому Родичев советовал Министру Внутренних Дел подать в отставку.

О кадетах

Тактика кадетов вызывала у их противников ряд ассоциаций почему-то с животным миром: «гиены» «набросились» на труп «в намерении его волочить и терзать» на думской кафедре; «змеиный свист»; «стая диких воронов и коршунов» желает расклевать труп.

Не обошлось без традиционных обвинений партии народной свободы в сотрудничестве с крайними левыми. Напомнив смысл постановления парижского съезда революционных и оппозиционных партий, где Милюков заседал с Азефом, гр. Бобринский 2 заявил: «Пакт этот, я вижу, соблюдается до сих пор: они убивают, – вы вносите такие запросы». Крупенский вторил: «гг.иудействующие кадеты» «хотят опять протянуть руку той революции, которую они поддерживают. … Я бы считал со стороны Милюкова черной неблагодарностью попивать в 1905 г. в Париже чай с этими же господами, а ныне не поддержать их. Ведь охранные отделения попирают их вчерашних друзей – надо встать на защиту их и на попирание охранных отделений».

Даже Гучков обратился к левым в том же смысле: «Если вы хотите истребить нечистые приемы борьбы, мы вам союзники, но если вы хотите разоружить государство и Правительство в борьбе с революцией, то нет, слуга покорный».

Как и при обсуждении запроса про Азефа, обвинение в провокации было обращено на самих кадетов. Перечислив случаи их потворства революционерам, – статья братьев Гессенов в журнале «Право» о праве убивать, отказ первых двух Дум осудить террор, «красный смех» во второй Думе, – гр. Бобринский 2 спросил интерпеллянтов: «гг., нет ли у вас на совести крови?».

Сотрудничать с революционерами значит сотрудничать и с евреями. Как уже говорилось, Крупенский назвал кадетов «иудействующими», а когда Родичев выразил убеждение, что исполняет свой «долг пред истиной и пред родиной», справа подхватили: «и пред жидами».

Голосование и правда о взрыве

Последней речью была речь Гучкова, в которой он не поддержал интерпеллянтов. Оппозиция осталась в меньшинстве, и запрос был отклонен большинством 151 против 88.

Месяц спустя Петров сознался, что взорвал полк. Карпова умышленно, чем окончательно была разбита версия Милюкова.

Петров предложил жандармам свои услуги в начале 1909 г. и был направлен за границу, где, попав под подозрение Бурцева, заявил, что договор с охраной – фиктивный и заключен в интересах террора. Для проверки искренности Петрова эсеры командировали его в Петербург с поручением убить Герасимова. Здесь агент вооружился популярной легендой о том, что генерал в свою бытность главой Охранного отделения сам прибегал к террору в политических целях. Вот и сейчас Герасимов будто бы подстрекает его, Петрова, убить товарища министра внутренних дел Курлова, на пост которого претендует. Чтобы это доказать, агент предлагал Карпову и его начальству прийти подслушать его разговор с Герасимовым. Таким образом все ключевые фигуры политического розыска собрались бы в одной квартире, и оставалось бы лишь привести в действие адскую машину, соединив электрические провода. Однако Карпов случайно вмешался в этот замысел, пожелав снять со стола скатерть, скрывавшую динамит, поэтому Петров поспешно взорвал только одну жертву вместо всего начальства.

Знатоки охранного дела объясняют трагедию на Астраханской улице непредусмотрительностью убитого. Конспиративной квартирой должен заведовать «хозяин» – проверенный служащий и только ему должен принадлежать ключ. В настоящем же случае, располагая квартирой, Петров воспользовался ею для революционных целей.

Кроме того, сам полк. Карпов, по свидетельству А. П. Мартынова, «едва ли был нормальным человеком», производил «странное» впечатление. «Рассказывали, например, что Карпов принимал подчиненных для доклада в совершенно голом виде».

Революционная книжечка

Милюков показал слушателям только что вышедшую за границей книгу Лонге об Азефе и Гартинге. Крупенский пошел к кафедре посмотреть, но оратор убрал книгу в портфель и обещал сообщить ее заглавие позже. Затем Крупенский посоветовал кадетам вместо чтения «революционных книжечек» заниматься законодательным трудом.

Столыпин пришел в Думу защищать интересы мелких чиновников (11.XII)

Законопроект об усилении средств канцелярий губернаторов и губернских правлений был отклонен бюджетной комиссией из-за несоблюдения каких-то формальностей. Пострадавшей стороной оказались бы мелкие канцелярские служащие, чьи оклады были установлены штатами 1876 г. и с тех пор не повышались.

Защищать проект пришел сам Столыпин в качестве министра внутренних дел. Он заступился за бедных чиновников, указывая, что они получают 10-15 р. в месяц. «Недавно один губернатор представил в Министерство подробный расчет, показывающий, что его курьер, лакей и повар гораздо лучше обеспечены, чем канцелярские служители его канцелярии». Нет средств и на обстановку помещений: «часто, в силу невозможности приобрести какой-либо лишний шкаф, важные дела, важные бумаги валяются на столах и даже прямо на полу».

Октябристы в лице фон Анрепа смягчились и предложили поправку, почти совпадавшую с поправкой Столыпина и тут же принятую Правительством.

Тогда докладчик Годнев нашел новый формальный повод, чтобы застопорить дело. Дескать, с поправкой опоздали, и потому докладчик в соответствии с § 75 Наказа имеет право не дать свое заключение и не дает такового, вследствие чего поправка отпадает.

Однако Годнева никто не слушал и законопроект был принят с поправкой фон Анрепа.

Загадочно, что Столыпин, с начала текущей сессии не произносивший в Думе программных речей, теперь появился в связи с вермишельным законопроектом. Впрочем, какова бы ни была подоплека отказа от программных выступлений, поддержка Столыпиным мелких служащих – красивый шаг. Действия премьера одобрили даже «Биржевые ведомости»: «Решительно нельзя понять кадетских подсмеиваний на счет того, что премьер-министр, как министр внутренних дел, «побеспокоился» явиться в Думу, чтобы защищать интересы маленьких чиновников. Да, глава ведомства должен был поступить именно так, как он поступил, а большинство Г. Думы очень хорошо сделало, что пошло навстречу министру, защищавшему интересы меньшой канцелярской братии, не делая вопроса из-за некоторых неправильностей процессуального, так сказать, направления законопроекта».

Симптомы председательского кризиса и аудиенция Хомякову

В декабре пошли слухи, что Хомяков намерен покинуть свой пост. Что его так взволновало? Протесты правых против существования сеньорен-конвента? Очередной скандал Пуришкевича?

Нет, Хомяков объяснял свою обиду ссорой с Гучковым. Поводом стало очередное интервью председателя Г. Думы «Биржевке», где Хомяков сказал, что в Думе не чувствуешь «веры в плоды своего труда»:

«Законодатели мало верят в результаты своей работы.

Я ставлю только диагноз. Причин такого явления я указать не могу».

Крупенский забил тревогу, подав в бюро фракции заявление по поводу этого интервью. Бюро решило частным образом указать председателю Г. Думы на некорректность его действий. Впрочем, указания не последовало. Однако симптомы неудовольствия были налицо. Глава фракции перестал встречаться с Хомяковым иначе как по обязанности. Некоторые октябристы гласно выражали неодобрение деятельностью Председателя Г. Думы, в том числе Шубинский во всеуслышание заявил: «Давно пора переменить».

Официозная «Россия» уже напечатала подборку негативных мнений членов Г. Думы о Председателе и даже назвала кандидата на его место – кн. Волконского.

В «Голосе Москвы» появилась заметка против Председателя. Дескать, он не только «стал позволять себе очень резкие, хотя и совершенно неосновательные отзывы о Г. Думе», но и «слишком сам снисходительно стал относиться к своим председательским обязанностям» – не читает законопроекты, не собирает председателей комиссий на заседания совета старейшин и не направляет прения. Глинка-Янчевский назвал эту статью «неприличной, чисто хамской выходкой».

Но по случаю окончания сессии Хомяков поехал в Царское Село с докладом и вернулся окрыленным. Приехав одновременно с Щегловитовым и другими сановниками, Председатель Г. Думы был принят первым. «Крайне милостивый прием» затянулся более чем на час. Беседа коснулась, между прочим, поездки в Англию, любезной сердцу либералов. Государь сочувственно отнесся к предстоящему визиту в Россию английских и французских депутатов. Положение Хомякова окрепло, и кризис закончился, не начавшись.

Хомяков в Смоленске

В конце сессии Хомяков выехал на несколько дней в свое имение Сычевка (Смоленская губ.). Находясь проездом в Смоленске, Председатель Г. Думы дал интервью «Смоленскому вестнику», между прочим сообщив, что лично видел на столе у Столыпина законопроект о печати.

«Вот и пускайте председателя Думы в кабинеты к сановникам!. – негодовал Глинка. – Он высматривает, что у них лежит на столах, и затем делится своими наблюдениями с петербургскими или смоленскими жидками…».

Противодействие Г. Совета

Кажется, первый упрек Г. Совета в медленности работ раздался в октябре из уст Хомякова. По его словам, в верхней палате накопилось уже 32 поступивших из Г. Думы законопроекта. Если политические вопросы затягиваются умышленно, то ведь никто не мешает рассматривать экономические.

В следующем месяце некий член верхней палаты заявил сотруднику «Речи», что Г. Совет «занял по отношению к Г. Думе положение земского начальника, бесцеремонно исправляющего действительные и воображаемые ошибки в протоколах волостного схода», что грозит образованием «законодательной пробки».

Начало противодействия Г. Совета народному представительству любопытным образом совпало с началом совещаний между правыми членами обеих палат в помещении Русского собрания (21.XI.1909).

Медлительность

Одной из причин, замедлявших работу Г. Совета, был характер его Наказа. Работа верхней палаты была организована с расчетом на неспешный темп. Если Дума манием руки распределяла поступившие министерские представления по комиссиям, то Г. Совету требовалось на это три заседания: 1) объявление о постановке дела на повестку; 2) предложение одного из членов образовать особую комиссию или передать дело в одну из имеющихся; 3) выборы в эту комиссию. Поскольку заседания были редки, то вся эта процедура растягивалась надолго. Когда, наконец, комиссия собиралась, то первое заседание было техническое – для выбора председателя, и лишь со второго начиналась работа. Если в Г. Думе имело значение только мнение большинства, то здесь особо регистрировалась редакция меньшинства комиссии в виде длинных таблиц, на составление и печатание которых у канцелярии, должно быть, уходило немало времени.

С другой стороны, большой бюрократический опыт многих членов Г. Совета помогал им не тратить время впустую. Постатейное чтение начинали сразу с наиболее спорной статьи, третье чтение как таковое отсутствовало, заменяясь короткой процедурой установления окончательной редакции по своду статей, заготовленному канцелярией. С кафедры говорили кратко и по существу, не перебивая друг друга, чему способствовал Наказ, ограничивавший продолжительность речей получасовым сроком и запрещавший знаки одобрения и порицания. Никаких программных заявлений, никаких отвлеченных рассуждений. Никаких брошенных стаканов и сломанных пюпитров. Запросто могли уложить всю повестку в один-два часа или даже совсем смешной срок – например, заседание 22.IV.1911 продолжалось всего две минуты!

Мелочи

Получая из Г. Думы очередной законопроект, Г. Совет ужасался.

«Я не помню заседания комиссии законодательных предположений, в которой бы по любому вопросу работа не начиналась с разноса того, что сделано было Думой, в смысле непринятия ею в расчет целого ряда общеобязательных норм, несовершенства редакции, наличности противоречий, отсутствия последовательности в проведении основного положения и т. д., и т. д.», – писал член Г. Совета Ковалевский.

Ст.49 Учр. Г. Совета не позволяла верхней палате самостоятельно вносить поправки – надлежало либо вернуть законопроект в Думу, либо образовать согласительную междупалатную комиссию. Разумное для крупных изменений, нелепое для мелких, это непродуманное правило дало повод к бесчисленным недоразумениям между двумя законодательными учреждениями. «Голос Москвы» видел в согласительной комиссии по бюджету «какую-то странную формальность, какой-то бессильный призыв к соглашению и к примирению таких лиц, которые призваны лишь автоматически выполнить свой долг; делегаты согласительных комиссий – это те же авангарды неприятельских войск; не в их руках заключение мира, как бы они ни пожимали рук друг другу». Сотрудник «Земщины» иронически советовал образовать согласительную комиссию на постоянной основе «и тем завершить прочное здание незыблемой российской конституции».

Г. Совет ухитрялся оспаривать думскую редакцию даже в самых незначительных случаях. Например, были возвращены законопроекты об учреждении заводской конюшни в Калмыцкой степи Астраханской губ., отклонены – о приобретении судна для обслуживания морской границы Бакинского нефтяного района и о приобретении в казну двух участков земли в г. Шавлях Ковенской губ. Особые согласительные комиссии рассматривали законопроекты о борьбе с филоксерой и другими виноградными вредителями, о пользовании проточными водами в Крыму и упомянутый проект о паровых котлах.

Нередко проекты приходилось возвращать из-за одной поправки – изменения начального срока действия ввиду задержки рассмотрения дела.

Многие другие изменения, сделанные Г. Советом, носили редакционный характер: «не числящихся в служилом составе» вместо «неслужащих», «либо» вместо «или», «ожидаемые» остатки от сметы вместо «возможные», «водяные» пути сообщения вместо «водные». В законопроекте о дополнении ст. 270 Положения об управлении Туркестанским краем Г. Совет потребовал вместо ссылки (в отд. II) на п. 2 прим. к ст. 124 Правил о переселении на казенные земли привести полностью текст статьи, поэтому дело было возвращено в Г. Думу без образования согласительной комиссии, как новый закон, по ст. 49.

«Очевидно, – писала «Земщина» по этому поводу, – Г. Дума и ее комиссии, а равно и руководящее думское большинство еще не скоро войдут в курс законодательной техники и освободятся от обывательской привычки составлять законы в форме постановлений уездных земских собраний».

Особенно недолюбливал Думу за ее редакционные промахи «выдающийся стилист устного и письменного родного слова» член Г. Совета Стишинский.

Если Г. Совет не сдавался нижней палате даже по мелочам, что говорить о важных вопросах? Здесь возникло течение против законопроектов вероисповедных и по Указу 9 ноября.

Вероисповедные проекты

Получив от Г. Думы три вероисповедных законопроекта, Г. Совет избрал по комиссии для рассмотрения каждого из них (для старообрядческого и о лишении сана – 24.X, о переходе в другое исповедание – 19.XI). На деле работала поначалу только старообрядческая комиссия, в которой члены остальных двух участвовали с правом совещательного голоса. Поэтому законопроекты об отмене ограничений, связанных с лишением сана, и о переходе в другое исповедание ждали своей очереди. Впрочем, по первому из них комиссия запросила в Св. Синоде статистические сведения, которые были тут же присланы.

В старообрядческой комиссии при выборах председателя из 20 членов 19 проголосовали за высокопреосвященного Арсения, а 20-м был он сам. Однако он отказался, и тогда председателем избрали ярого консерватора Дурново, что ничего хорошего ни для законопроекта, ни для старообрядцев. Дурново начал с того, что затребовал (1.XI) у государственной канцелярии ряд справок. У чиновников оказалась наготове книжечка «Распределение старообрядцев и сектантов по толкам и сектантов по толкам и сектам», которую они мигом доставили в 30 экземплярах. Сама комиссия работала не спеша. В ноябре и декабре состоялось всего по три заседания. «Биржевка» обвинила председателя и правых членов комиссии в обструкции, предсказывая, что работа комиссии «обещает затянуться, по крайней мере, до летних каникул».

«Земщина» объясняла медленность работы старообрядческой комиссии прежде всего несовершенством самого законопроекта, не содержащего четких опредений используемой терминологии, отличающегося противоречиями ввиду думских поправок. Кроме того, правое крыло комиссии не может примириться с левыми в лице Стаховича, кн. Оболенского, Таганцева и др., которые будто бы нарочно прибегают к обструкции. Наконец, прот. Горчаков затягивает дело скучными историческими и каноническими справками.

По некоторым, частично опровергнутым, сведениям, Столыпин объяснял задержку старообрядческого законопроекта внесенными Думой поправками.

Закон 9 ноября

Сторонники законопроекта по Указу 9 ноября очень беспокоились за судьбу дела в Г. Совете. Некий расчет показывал, что большинство членов верхней палаты будет против этой меры. Впрочем, еще до начала думских аграрных прений прошлой сессии Ф. Д. Самарин, ярый идеолог сохранения общины, предсказал: «В Г. Совете у нас почти не будет союзников», и затем сложил с себя звание члена Г. Совета – по словам гр. Витте, именно из-за несогласия с законом 9 ноября. Действительно, оказалось, что даже правые члены Г. Совета были «в большинстве готовы примкнуть ко всякому мнению, которое в принципе за закон 9 ноября».

Особая комиссия, избранная 20.X, начала работу с организационных заседаний. Председателем был избран лидер центра кн. П. Н. Трубецкой. Первое деловое заседание состоялось 2.XI. Главный защитник общины Стишинский высказался за правительственный законопроект, но против думских поправок. Затем комиссия единогласно проголосовала за приемлемость проекта. Ст. 1 – о механическом уничтожении тех обществ, в которых 24 года не было переделов, – прошла даже в думской редакции, большинством 16 против 12, причем правые Карпов и Бутлеров голосовали за. Вскоре Ковалевский написал Самарину, что в комиссии «дело наше, кажется, уже проиграно». Однако Столыпин продолжал беспокоиться и потому решил добиваться увеличения числа своих сторонников в Г. Совете путем назначений.

Другие законопроекты

Законопроект о попудном сборе с грузов в пользу городов определял порядок сборов с товаров, перевозимых по железным дорогам. Эти сборы имели специальное назначение – на устройство подъездных путей к железнодорожным станциям, которые обыкновенно находились на городских окраинах, так что доставка от станции до города зачастую обходилась дороже, чем от станции до станции.

Споры вызвал вопрос о порядке разрешения этого налога (ст. 8) – административном или законодательном. Вопреки думской редакции, Г. Совет остановился на последнем варианте – всякий налог обязан проводиться только в законодательном порядке! После двухдневных прений законопроект был передан в согласительную комиссию.

Законопроект о введении состязательного начала в обряд предания суду, быстро прошедший комиссию законодательных предположений, был принципиально одобрен 19.XII шатким большинством всего 4 голосов.

Методы борьбы с Г. Советом

Самым простым способом противодействия настоящей или кажущейся обструкции Г. Совета был отказ от либеральной правки министерских представлений. «У нас, в третьей Г. Думе, водворился чрезвычайно опасный предрассудок, – говорил

Родичев, – вам вносят законопроект, и многие из вас сознательно портят его, потому что, говорят, если его настолько-то не попортить, не уступить враждебным внеправовым влияниям, то в таком случае этот хороший законопроект не сделается никогда законом. Нам говорят: лучшее есть враг хорошего, а поэтому попортите несколько законопроект для того, чтобы он приобрел проходимость».

Но был и обратный путь, очень остроумный – нарочно вносить либеральные поправки, чтобы иметь куда отступить в согласительной комиссии. Г. Совет останется доволен своей победой, а важная законодательная мера будет спасена. Этот прием был применен к законопроекту по указу 9 ноября, а также к одному из земских законопроектов.

– Александр Иванович! Почему вы проектируете ввести столь многочисленное представительство от одной только крестьянской курии? – спросил Гучкова член Г. Совета Наумов.

– Было бы о чем торговаться с вами! – ответил собеседник как заправский «купеческий сын». – Г. Совет набавит, тогда и мы сбавим – иначе с вами не сладишь!

Впрочем, подавляющее большинство левых поправок вносилось октябристами всерьез.

О скандалах

Скандалы прочно вошли в обиход нашей парламентской жизни. Конец сессии ознаменовался сразу двумя эпизодами, произошедшими почти одновременно, – с Пуришкевичем (2.XII) и с Родичевым (4.XII).

«…третья Дума живет в атмосфере скандалов, – говорил Покровский 2 в январе 1910 г. – … вся страна рассматривает третью Г. Думу, так сказать, с точки зрения скандала, как арену скандалов, приходят в третью Г. Думу для того, чтобы понаблюдать скандалы, и всякий, приходящий в Г. Думу, непременно отыскивает глазами депутата Пуришкевича и никого больше; и никогда, куда бы вы ни поехали, в стране не спрашивают: что депутаты, что Дума, как вы там – ничего подобного, а спрашивают: как там Пуришкевич? Третья Г. Дума довела до того, что Г. Думу – этот дом народного представительства, идею народного представительства – отождествили с депутатом Пуришкевичем».

Парламентские столкновения давали обильную пищу газетным острословам. Фельетон «Биржевки» описывал, будто бы Хомякову взамен его колокольчика дарят под елку Царь-колокол. В числе юмористических предсказаний на 1910 год, напечатанных «Светом», были такие:

«20. Возобновится послепраздничная сессия Думы. Будет внесен законопроект о Финляндии. Среди горячей речи Милюкова за Финляндию Пуришкевич крикнет: «сколько вам заплачено, чухонские вейки?». Хомяков предложит исключить несдержанного оратора на 15 заседаний с лишением харчевых денег, но в это время начнется общее побоище. Родичев навалится на Маркова 2-го, Гучков с криками «теперь ты от меня не уйдешь?» насядет на гр. Уварова. Чхеидзе и Гегечкори набросятся на Пуришкевича. Освободившийся Марков 2-й выломит челюсть у председателя 2-й Думы Головина и ею проломит голову Нисселовичу. Затем наступит общая свалка, во время которой кафедра председателя будет опрокинута и из-под нее извлекут Н. А. Хомякова. У многих будут вытащены кошельки и бумажники. Наконец догадаются погасить электричество и открыть пожарные краны.

21. «Новое время» в прочувствованной передовой статье скажет: «а мы так верили в русский парламент!». «Речь» воскликнет: «вот результат выборов по закону 3 июня!». Кн. Мещерский заявит: «не даете старику и умереть спокойно». «Россия» укажет, что это обычное явление парламентской жизни и никакой опасности для Думы не представляет. Уличные газеты выйдут с иллюстрациями».

В сущности, после такого предсказания Думе можно было не заседать, ибо юморист за подписью «Тпррру» попал в самую точку!

В одной из передовых статей «Свет» задался вопросом: почему те же люди, которые сейчас того и гляди схватятся врукопашную, совершенно спокойно беседовали на разнообразных съездах и совещаниях последних лет, даже на съездах земских и городских деятелей 1904-1905 гг.? «Там шла идейная и умственная борьба, борьба за убеждения, здесь в Думе идет борьба за власть». Поэтому «Россия с ее реальными нуждами, страданиями и упованиями забыта и приносится в жертву торжеству партий. … Вот ключ к той картине, которую являет нынешняя Г. Дума».

Корень зол газета усматривает в «несчастной формуле»: «Дума призвана к участию в законодательной власти». По-видимому, «Свет» намекает, что народное представительство должно иметь законосовещательный, а не законодательный характер.

Новые ревизии. Эпоха сенатора Гарина

После Москвы Гарину была поручена ревизия интендантства. Обнаружилось много злоупотреблений. В конце 1909 г. в Казани состоялся первый судебный процесс над группой интендантов, причем все, кроме двух, были признаны виновными. Затем полномочия Гарина были расширены. Всего к 1.I.1910 сенаторские ревизии дали свыше сотни судебных дел с привлечением до 500 подсудимых, в том числе около 20 генералов.

Гарин уже не справлялся, и в январе 1910 г. Государь повелел назначить четыре новые сенаторские ревизии, возлагавшиеся на сенаторов Д. Б. Нейдгарта (шурина Столыпина), Н. А. Дедюлина, гр. О. Л. Медема и А. А. Глищинского. Между ними и Гариным были распределены для обследования военные округа. Одновременно расширены и полномочия ревизоров. Стремоухов вспоминал, что ревизия Привилинского края велась «с большим размахом, с исключительными полномочиями, предоставленными ревизующему сенатору, огромным персоналом и с затратой больших денежных средств». Вероятно, то же самое было повсеместно.

Новые обследования приносили новые скандальные результаты. Например, оказалось, что за 5 лет киевские интенданты получили взяток на 8 млн. р.. Многие чины ведомства подали прошения об отставке. В Киеве сенатор Нейдгарт отдал под суд более 30 лиц, главным образом высшего начальства, а в Варшаве – 66.

Вслед за Гариным, другие ревизоры тоже бесстрашно добирались до самых высоких лиц. Сенатор Нейдгарт, например, распорядился произвести обыск у начальника 1-го отделения главного интендантского управления полк. В. В. Акимова, близкого помощника ген. Шуваева. Главный интендант лично провел расследование и убедился в преступной деятельности подчиненного. Акимов был арестован. Тот же сенатор обнаружил злоупотребления и в петербургском самоуправлении.

Громкие разоблачения и судебные процессы заслужили ревизорам огромную славу. Консервативный «Свет» признавал: «нельзя тем не менее сомневаться, что ревизии популярны и что общество, в массе своей, очень благодарно правительству за его все новые и новые ревизии». Некий анонимный корреспондент «Голоса Москвы» даже говорил об «эпохе Гарина».

Однако и Гарин, и сам Председатель Совета Министров нажили своим бесстрашием немало врагов. Гарина обвиняли в печати в необоснованном привлечении к ответственности некоторых лиц. При одном из судебных разбирательств вроде бы даже оказалось, что ревизор основывался на оговорах клубных шулеров и некоего содержателя домов свиданий Стволова. Стремоухов, попавший под ревизию Д. Б. Нейдгарта как сувалкский губернатор, недоумевал по поводу и ее причин, и выбора ревизора, чье имя молва связывала с одесским погромом, а острословы – с Борисом Годуновым, «царским шурином». «…по совести, должен отметить, что вся ревизия велась под знаком крайне предвзятого и незаслуженно отрицательного отношения к Скалону. Производило впечатление, что последнего, во что бы то ни стало, хотят выжить».

В 1910 г. правые стали открыто призывать к сворачиванию ревизий, указывая на их чрезмерное затягивание до формы «хронической ревизионной лихорадки» («febris revizionica chronica») и обрастание «ракушками», как то происходит с судном, долго находящимся в океане. Кн. Мещерский негодовал по поводу применения ревизорами приемов «жандармского сыска», воскрешающих «ужасные времена бироновской инквизиции и бироновского сыска» и тем самым настраивающих народ против правительства. «Боже, избави Царя и Русь от таких ревизоров!». 7.IV.1910 Тимошкин с думской кафедры напал на сенатора гр. Палена. Вероятно, под влиянием всех подобных упреков в мае Государь повелел закончить ревизии Гарина, Дедюлина и Нейдгарта к июлю.

Судя по масштабу нападок, ревизоры добрались до слишком высоких лиц. Очевидно, Столыпину это не простили. Он сам говорил, что проверки нажили ему «миллионы врагов», а в кулуарах Г. Думы порой прямо отмечали связь между назначением ревизий и интригами против главы Правительства. Нельзя не заметить странное совпадение: Столыпин был убит в том самом Киеве, где ревизия привлекла к ответственности множество интендантов; более того, убийство совершилось спустя всего два месяца после громкого интендантского процесса. Любопытно, что прибывшие к одру умирающего А. Б. и Д. Б. Нейдгарты настаивали на поручении следствия какому-либо сенатору, следовательно, доверяя только такому порядку расследования.

Реформы в интендантстве

На посту главного интенданта Полякова сменил ген. Шуваев, настроенный реформаторски. При обсуждении сметы своего ведомства он сообщил Г. Думе, что оно «как светлого праздника» ждет преобразований, предложенных комиссией в виде пожеланий. «Лично, относительно себя я могу сказать только, что я, как говорится, сплю и во сне вижу осуществление этих реформ».

Ген. Шуваев составил программу преобразований, удостоившуюся Высочайшего утверждения. На смену системе торгов приходили наличные покупки и срочные заказы, к заготовкам привлекались земства и биржи. Товар предлагалось принимать самим войсковым частям при участии общественных учреждений. Предельная открытость интендантских операций обещала уничтожить почву для того «почти повального воровства», о котором говорил Гучков.

В следующем году глава октябристов имел случай лично убедиться в преимуществах новых интендантских порядков, когда предпринял большое путешествие на Дальний Восток. «Я посещал воинские части, расположенные в захолустных местах, и везде встретил крупные улучшения: сапоги, белье, пища солдат – все это уже иного качества», – рассказывал Гучков «с чувством большого нравственного удовлетворения», оговариваясь, впрочем, что желательный уровень еще не достигнут.

Положение в Г. Совете в январе

Зимой либеральная печать делала все более и более резкие выпады против Г. Совета, из-за медлительности которого «воз законодательной работы все еще «и ныне там»».

«Половина жизни нынешней Думы ушла. На что? На единственную реформу – о старообрядцах, не пропускаемую Синодом, Г. Советом и правительством?».

Вскоре «Биржевка» писала уже об «итальянской забастовке» верхней палаты и призывала Правительство освободить правых от присутствования в Г. Совете на 1910 год. «Родина ничего не проиграет, если матадоры дореформенного режима окажутся на отдыхе от своих трудов по препятствованию обновления ее».

Гучков, по слухам, заявил, что если верхняя палата не примет думскую редакцию старообрядческого законопроекта, то Г. Дума не пропустит ни одной сметы. «Очевидно, тактика усвоена чисто-купецкая», – смеялись правые.

Положение Акимова пошатнулось. Пошли слухи об его уходе, немедленно опровергнутые Телеграфным агентством. Однако 24.I на рауте у Столыпина говорили о переутомлении Председателя Г. Совета. Затем в кулуарах утверждалось, что Государь указал Акимову на медленный ход работ верхней палаты.

«Земщина» ответила на упреки либералов, что они валят «со своей больной головы на здоровую, делая Г. Совет козлищем отпущения за их же прегрешения».

Старообрядческий законопроект

Слухи пошли в конце января, но еще после каникул старообрядческая комиссия заметно взбодрилась. Если в прошлом году на месяц приходилось по три заседания, то теперь комиссия трижды собралась почти подряд – 13, 15 и 18 января. Дурново произнес речь, призывая правых пойти на уступки. Тем не менее, комиссия не только затянула дело до конца февраля, но и существенно изменила характер законопроекта в консервативном духе.

Были ограничены права старообрядческих общин по ведению метрических книг , открытию монастырей, владению недвижимым имуществом, торгово-промышленной деятельности. Порядок регистрации общин заменен на ограничительно-разрешительный. Отменено пресловутое право проповеди (ст. 1). Иерархические именования по существу запрещены (разрешены только для беспоповщинского согласия, как раз лишенного иерархии). Комиссия отказалась от введенного Г. Думой термина «священнослужитель по старообрядчеству» (ст. 29). Запрещены и религиозные процессии, а ношение облачения вне храмов и кладбищ допущено лишь по особому разрешению министра (ст. 36).

Впрочем, по некоторым статьям комиссия оказалась неожиданно согласна с Г. Думой (регистрация духовных лиц явочным порядком, перемена мирского имени при постриге), а нравственный ценз для священнослужителей и вовсе был исключен.

Март ушел на кодификацию поправок комиссии. Доклад был отпечатан лишь в начале апреля, перед пасхальными каникулами, а направлен Председателю Г. Совета после них – 25.IV. В этом докладе комиссия подвергла нападкам не только думскую, но и правительственную редакцию законопроекта, ушедшие влево от Указа 17 апреля.

Слухи об упразднении поста Председателя Совета министров

В начале года пошли слухи о грядущем упразднении должности Председателя Совета министров. Иными словами, Столыпин якобы теряет свое главенствующее положение в кабинете и становится рядовым его членом.

«Россия» опровергла слух в резких выражениях: «не только такого проекта нет, но и не было, и не только в «кругах», которые с «оппозиционной» точки зрения считаются «влиятельными», но и просто в «кругах». Весь разговор об этом является наглой, явно недобросовестной, достойной лишь газеты «Речь» и ее руководителей выдумкой, рассчитанной на то, чтобы было с чего начать серию политических сплетен, этого единственного, чем живет и дышит жалкая русская «оппозиция»».

Этот резкий выпад выглядит еще оскорбительнее, чем «наглая ложь» в адрес «Новой Руси», но никаких последствий не было.

Съезды

Зимой 1910 г. в Петербурге состоялся I всероссийский съезд по борьбе с пьянством. Крайние левые элементы решили воспользоваться им для вынесения политических резолюций, рассчитывая, что Правительство побоится закрыть собрание такого рода. Съезд вынес революционные резолюции с требованием социальных реформ. Некоторые предложения не имели никакого отношения к противоалкогольной тематике – например, о необходимости исключить из программы учебных заведений Закон Божий.

В ночь на 7.I охранное отделение произвело аресты членов столичного комитета социал-демократической рабочей партии, многие из которых участвовали в противоалкогольном съезде. По официальному сообщению репрессии произошли для предотвращения митингов, намеченных на 9 января. Прогрессивные круги, однако, усмотрели здесь преследование именно членов съезда. В Думу даже был внесен соответствующий запрос (22.I).

Предстоял еще съезд писателей, но министр внутренних дел предусмотрительно исключил из программы пункт о правовом положении печати. В знак протеста редакция журнала «Русское богатство», а за ней комитет литературного фонда решили воздержаться от участия в работах съезда. Чуть было не сорвали все дело, но съезд все же состоялся чуть позже, в апреле.

Апрельский пироговский (врачебный) съезд тоже вынес ряд политических резолюций. «Право, – писал сотрудник «Земщины», – не нужно быть врачом, чтобы эти резолюции сочинять. … Плох врач, который лечит сифилис республикой, а трахому – грабежом».

По замечанию министра торговли и промышленности Тимашева, «наши съезды, созываемые по специальным вопросам, нередко уклоняются в сторону рассмотрения общих вопросов. Бывает, что специальные вопросы так и остаются неразрешенными».

«Россия» отмечала, что «флагом общественного дела» прикрываются политические демонстрации. После антиалкогольного съезда официоз писал о попытке возобновить «эпоху съездов».

Новые рауты и совещания у Председателя Совета министров

После каникул началась новая серия парламентских раутов у Столыпина, на которых министры и члены законодательных учреждений обсуждали вопросы, находившиеся на рассмотрении Г. Думы и Г. Совета, а также внешнеполитические. Подобный вечер прошел 19.III и у Акимова.

Продолжались и частные совещания Столыпина с членами Г. Думы.

У монархистов

Союз русского народа

Пока Дубровин находился в Ялте, его сподвижники переизбрали состав главного совета Союза русского народа. В январе председатель заявил, что покидает главный совет, оставаясь в Союзе, и принял титул «почетного председателя».

«Грозившая рухнуть дырявая декорация хоть с большим трудом и издержками кое-как водружена на место, – писал Громобой. – Ее почистили по мере сил, убрав Дубровина и вообще внушив не скандалить без толку».

Однажды под очередной статьей Дубровина в «Русском знамени» по недосмотру появилась подпись «действительный председатель» Союза. Пуришкевич немедленно вызвал бедолагу к телефону, ошеломив собеседника «такими выражениями, которые вряд ли кто решился бы запечатлеть на бумаге». Дубровин иронически заявил, что на Пуришкевича он не обижен: «Есть такие счастливые люди, которым все прощается и на которых серьезно никто не может сердиться; к таким-то счастливцам я отношу и глубоко почитаемого Владимира Митрофановича, предоставляя ему ругать меня сколько угодно и по телефону, и в печати, в стихах и прозе».

Временно исполняющим обязанности председателя главного совета Союза был избран бывший ярославский губернатор А. А. Римский-Корсаков. Ходил слух, что новый руководитель намерен укреплять отношения с Председателем Совета министров.

12.II воссоединились две ветви когда-то единой монархической организации – Союз русского народа и Союз имени Михаила Архангела.

Националисты

29.XI.1909 в Петербурге состоялось учредительное собрание Всероссийского национального клуба. Задачу нового движения «Свет» определил так: «Русскому человеку нужно напоминать, что он русский и что в этом не только нет ничего дурного, но дурно, наоборот, отрекаться от своей национальности, предавать ее».

Клуб был внепартийный. На церемонии его официального открытия председатель совета старшин кн. Б. А. Васильчиков говорил, что русское общество разочаровано в партийной политике и должно объединяться на национальной почве. Из свыше 1200 членов клуба больше всего было беспартийных, а остальные принадлежали к различным политическим течениям. В совет старшин вошли 10 беспартийных, 2 октябриста, 8 националиста, 3 правых, а сам кн. Васильчиков был беспартийным.

Дело было поставлено на широкую ногу. Под клуб снят особняк (Литейный пр., 10), в котором устроены сцена, гостиные, библиотека, биллиардная, комнаты для карточной игры, столовые, гостевые комнаты, а также, как с завистью отмечала «Биржевка», – «хороший буфет и отличный погреб».

Предполагалось, что клуб будет вести просветительскую и издательскую деятельность, а также что в нем будут проводиться собрания Императорского всероссийского аэроклуба и русско-галицкого общества.

Торжественное открытие состоялось 21.II. Еп. Евлогий совершил молебен, после которого в «сильном слове» назвал клуб храмом русского дела.

Не успев открыться, новое движение потерпело первое фиаско. Совет старшин пригласил в клуб офицеров и моряков, но участие военнослужащих в политических организациях и даже присутствие на политических собраниях запрещено законом. В самый день учредительного собрания Крупенский, будучи приглашен к Столыпину на парламентский чай, попросил министров освободить клуб от этого запрета. Депутат произнес свою просьбу со свойственным ему юмором, подойдя к Столыпину, ген. Сухомлинову и адм. Воеводскому вместе с Балашовым и заявив: «Выражаясь «социал-демократическим» слогом, ненавистное правительство стоит на нашем пути…». Министры обещали, что препятствий в этом вопросе не будет. Однако Государь не дал своего согласия.

Спустя восемь месяцев после открытия национального клуба Громобой с сожалением характеризовал его как «дорогостоящую игрушку». Однако эта «игрушка» развила широкую деятельность. Клуб занялся увековечением героев русско-японской войны, устройством празднеств в день 50-летия отмены крепостного права, изданием патриотической литературы. В декабре 1910 г. Государь пожертвовал издательскому фонду клуба 15 тыс. руб.. К сожалению, столь хорошо задуманное и широко поставленное начинание просуществовало не больше года.

В начале 1910 г. произошла еще одна важная перемена – переворот во Всероссийском национальном союзе. В отличие от одноименного клуба, этот союз, созданный в 1908 г., был нищим. Один из его основателей публицист Меньшиков признавался, что у них нет ни председателя, ни налаженного совета, ни организованной деятельности, ни средств. Сейчас по заявлению 25 членов произошли перевыборы совета. Новым председателем совета был избран (2.II) Балашов. Он возглавил единый Всероссийский национальный союз, в который вошла партия умеренно-правых.

Заговорили о предстоящем слиянии двух союзов – национального и русского народа, но это были организации чересчур разных взглядов.

Законопроект 39-ти об отмене административной высылки в Европейскую Россию (20.I)

Законопроект крайних правых о прекращении высылки административным порядком в местности Европейской России был внесен 15.XII.1908. Душой этого проекта был Клочков, представитель Вологодской губ., непонаслышке знакомый с вредными последствиями появления в каком-либо крае ссыльных. Депутат сравнивал этот институт с «керосином, усердно разливаемым во время пожара по надворным постройкам».

Комиссия по судебным реформам расширила законопроект на Азиатскую Россию, сохранение в которой института ссылки было бы его «усугублением», по мнению Аджемова. В таком виде предложение правых было признано Г. Думой желательным.

Однако ведомство не сочувствовало этой мысли. По каким-то причинам и судебная комиссия умерила свой пыл. Когда Клочков попытался ее поторопить, она прибегла к формальному отводу: законопроект 39-ти поглощается более общим, об исключительных положениях. Забавно, что этот самый отвод десятью месяцами ранее прозвучал в речи представителя ведомства, но никого не смутил. Хорошо, поставьте на повестку этот общий законопроект, попросил Клочков, но ответа не получил, в конце концов придя к выводу, что центр действует в интересах Правительства.

Законопроект о чистоте нравов (29.I)

По поручению фракции бар. Мейендорф разработал законопроект о наказании за скандал. По мысли автора проекта, следовало наказывать буянов рублем, присовокупляя к устранению от заседаний лишение денежного довольствия на соответствующий срок. Пуришкевич окрестил эту законодательную инициативу «lex Meiendorfi de puritate morum» («закон Мейендорфа о чистоте нравов»).

Выход, предложенный центром, не пришелся по душе ни правым, ни левым, которые в один голос заявили, что законопроект посягает на их свободу слова, стараясь «рублем и копейкой взвесить силу и стойкость человеческих убеждений». Пуришкевич изложил свой взгляд на скандал как на естественное выражение «того нервного, того возбужденного состояния», в которое правых приводят речи, направленные против православия и русской национальности. Если устранить причину скандалов, то их и не будет. Однако октябристы находили, что беспорядки крайних флангов – это их самоцель. Кн. Тенишев возразил: «нет, мы стараемся рублем бить не убеждения, а скандалы».

Чтобы свести на нет действие законопроекта, Пуришкевич предложил своей фракции организовать фонд для вспомоществования оштрафованным членам Г. Думы.

Большинством 139 голосов против 99 законопроект был передан в комиссию по Наказу для представления заключения о желательности.

Между прочим, Пуришкевич пригрозил разгоном Г. Думы, для которого, по словам оратора, будет достаточно некоторого количества правых депутатов и членов Союза русского народа.

Приезд французских депутатов

После посещения группой русских депутатов Парижа состоялся ответный визит французской делегации в Россию. По приглашению председателя русской группы междупарламентского союза Ефремова в Петербург приехали несколько депутатов и сенаторов.

Правительство, заинтересованное в укреплении франко-русского союза, сочувствовало этой идее. Столыпин несколько раз совещался с Ефремовым, а при встрече с гостями сказал им: «Мы вас уже давно ждали».

Визит начался 5.II и продолжался неделю. На следующий день французы получили аудиенцию в Царском Селе. Дважды (6.II, 8.II) гости посетили Г. Думу. В первом случае заседания не было, во втором присутствовали на заседании. В Таврическом дворце гости появились, «конвоируемые Азрами, Поляковыми и прочими представителями «русской» печати», по выражению сотрудника «Земщины». Обсуждались кредиты по переселенческому управлению.

«На думской трибуне с.-д. Чхеидзе убеждает Думу в бесполезности ея ассигнования на переселенческое дело на Кавказе. Оппонентом г. Чхеидзе является деп.Тимошкин… Тимошкина сменяет на трибуне депутат Андрейчук, который никак не может выговорить фамилию деп. Чхеидзе. Затем опять Чхеидзе… Одним словом, весь «цвет» Думы.

Хорошо, что французские гости не понимают русского языка, а то какого они были бы мнения о русском парламентском красноречии».

Посмотрев на заседание из дипломатической ложи, в перерыве гости обменялись любезностями и рукопожатиями с членами Г. Думы, сфотографировались и покинули Таврический дворец.

Делегацию отвезли (8.II) и в Зимний дворец, где показали комнаты Александра II, драгоценности и регалии Императорского Дома. Затем в Государственном банке Коковцев воспользовался случаем, чтобы наглядно продемонстрировать Франции русское финансовое благополучие. Министр провел гостей в сопровождении Звегинцева, Ефремова и М. Стаховича в кладовые, где хранились золотые запасы в виде пудовых слитков и мешков с монетами. Коковцев даже распорядился вскрыть печати некоторых мешков, чтобы показать их содержимое своим экскурсантам. Не напомнил ли он русским спутникам французов Кощея, чахнущего над златом?

Рвение министра было связано с недавно заключенным им во Франции займом. Коковцев напомнил о нем слушателям, сообщив, что сейчас заимодавцы получают по нему «чуть ли не 17 % на капитал».

«деньги ваши целы» и «ваши деньги не пропали, смотрите и любуйтесь», – так Пуришкевич выразил мысль Коковцева. «Только у нас в России наезжим депутатам показывают государственные закрома», – негодовал депутат.

В тот же день французы встретились и со Столыпиным на чашке чая.

Делегация посетила парадный спектакль в пользу пострадавших от наводнения в Париже. Присутствовала вдовствующая Императрица с Великими Княгинями. По требованию всего зала была исполнена Марсельеза.

Из столицы делегация направилась (8.II) в Москву, где посетила древний кремль. Экскурсии сменялись банкетами в «Эрмитаже», в городской думе и в «Стрельне». «Москва нас не только встречала, но нас носила на руках с утра до ночи», – отмечал д’Эстурнель де Констан. Роль хозяев играли кадеты, твердившие в ресторанах о русской конституции. Любезность Маклакова дошла до двусмысленного признания, что, как и вся молодежь, он «был сформирован чтением, изучением, восхищением той эпопеей исполинов, которая называется великой революцией». Затем оратор заявил, что хотя «за революцией всегда следует реакция», но всякое поражение – начало победы, а победа – начало поражения.

Французы приняли все услышанное к сведению. Глава депутации д’Эстурнель де Констан тут же предложил отпечатать и раздать всем присутствующим этой текст речи, а при отъезде с Курского вокзала (12.II) крикнул: «courage, Маклаков!», т. е. «…мужайтесь!».

Вероятно, общество видело в этом визите доказательство существования у нас конституции. Выступая на том же банкете, Маклаков назвал целью приезда французских «коллег» «приветствие со стороны Франции новому режиму, конституционному режиму в России», а сам д’Эстурнель де Констан в интервью «Temps» провозгласил: «Да здравствует французский парламент, первый, который явился приветствовать русский парламент!..».

Крайние правые негодовали по поводу «пропаганды конституционных идей французскими депутатами», прибывшими «на подмогу левым течениям русского общества» «с родины революций, переворотов и всякой нравственной и политической порчи». Пуришкевич находил такое обращение к западу унизительным для России: «Неужели мы в последние годы сошли на ступень маленьких или меньших держав, меньшего цикла, которые нуждаются в покровительственной опеке? Неужели, гг., мы все, общественные деятели, работающие в нижней и верхней палатах, как вы говорите, можем быть рассматриваемы, как турецкий флот, которому посылают английского адмирала, или как Китай, которому посылают немецкого инструктора в войска? … Вы не уверены в существовании у нас парламентского режима, и вот, чтобы создать этот парламентский режим, вы призываете из-за моря не варягов, а французов, которые бы вам указали, что у вас есть парламент». Один из членов «Русского собрания» предложил напечатать, что русские монархисты отплатят иностранцам той же монетой – будут посылать за границу делегации для пропаганды Самодержавия. «Земщина» видела в чествовании французов «прямую пощечину русскому народу».

О русской группе междупарламентского союза

В русскую группу междупарламентского союза входило около 150 членов Г. Думы и Г. Совета.

Еще в декабре «Земщина» негодовала по поводу того, что собрания этой группы проходят прямо в кабинете председателя: «По какой статье думского Наказа?». В конце февраля правые, воспользовавшись повесткой на заседание группы, обратились к министру юстиции как к генерал-прокурору с просьбой не допустить «преступного сборища» и возбудить уголовное преследование против участников группы. Авторы заявления утверждали, что ее создание противоречит п.б ст. 6 Правил об обществах и союзах, коим запрещается устройство политических сообществ, управляемых учреждениями, находящимися заграницей. Вскоре «Земщина» уточнила, что именно правым не нравится в междупарламентском союзе: это-де «ни что иное, как учреждение масонское с масонской организацией».

«Голос Москвы» назвал заявление правых «доносом» на все 150 членов группы. Однако судя по настойчивому, чуть не в каждой строке, подчеркиванию, что «сборище» будет происходить не где-нибудь, а в кабинете Председателя Г. Думы, – главной мишенью снова был он. Вскоре и «Р.Знамя» писало о «сообществе г. Хомякова».

Правительство ответило и непосредственно, и в «России», что образование особой группы междупарламентского союза не противоречит п.б ст. 6, поскольку она не политическое сообщество и пользуется автономией.

«Прямо не верится, чтобы официозная газета могла себе позволить такие наивные объяснения, прикрывая явные подкопы под Царский престол…» – писал Глинка в «Земщине», усматривая подоплеку действий правительства в его нежелании допустить роспуск Думы, который «практически» последовал бы в случае привлечения к ответственности всех участвующих в союзе депутатов.

Запрос о храме в Ополе (27.I, 3, 10, 17, 24.II, 3.III)

Официальные и частные расследования на месте событий

Ополе – село во Влодавском у. Седлецкой губ., на территории так называемой Холмской Руси. Оно относилось к Холмской епархии, епископом которой был тот самый владыка Евлогий, которого мы уже хорошо знаем как члена III Г. Думы. В качестве правящего архиерея он являлся участником некоторых событий, описанных в запросе. Владыка хорошо знал судьбу опольского прихода, а в 1908 г. лично его посетил.

События, произошедшие в этом селе, вызвали в обществе такой интерес, что на месте был произведен целый ряд расследований. Во-первых, официально командирован один из чинов Министерства Внутренних Дел. Кроме того, по меньшей мере три лица независимо друг от друга съездили в Ополе частным образом – члены Г. Думы поляк Дымша и националист гр. Бобринский 2, а также подполковник Волжинск, начальник военной охраны Радомского и Влодавского у. Благодаря этому Г. Дума получила ряд свидетельств из первых рук.

Любопытно, что если местный католический священник побеседовал с представителем враждебного ему лагеря гр. Бобринским 2, то православный священник не согласился показать Дымше спорное здание храма, ссылаясь на то, «что посторонние лица не должны туда ходить, что это наносит вред православию и русскому самосознанию».

История опольского храма

Строительство

Согласно «визитам» – ревизорским отчетам униатских духовных властей – история строительства опольского костела была следующей. Вернемся в XVIII в., когда Ополе еще входило в состав Речи Посполитой. Жители села – униаты, а его владелец, русский помещик Копоть, женится на католичке и переходит в ее веру. Новообращенный католик строит деревянный костел, в котором молятся семья и несколько слуг помещика. Местное население молится в другом храме – униатском, во имя свт. Николая Мирликийского.

Но вот сгорает униатский храм (1763 г.). Ктитором по тогдашним законам является помещик. К тому времени селом владеют уже не русские Копоти, а поляки Шлюбовские, и они не торопятся строить новый храм. Местные жители самостоятельно копят средства: в 1787 г. имеется 400 злотых и 15 грошей, в 1803 г. приобретено и обделано 470 деревьев. К тому времени на месте сгоревшей церкви появляется маленькая часовня, причем строит ее не помещик, а униатский священник Василий Дорошевский за свой счет (1798 г.). На колокольню средств уже не хватает, поэтому отец Василий вешает колокол на соседнюю липу.

Таким образом, к началу XIX в. опольские греко-католики располагают этой часовней – «в три окна с соломенной крышей», а римо-католики – развалившимся деревянным костелом с такой же соломенной крышей.

Помещик Шлюбовский отбирает у сельчан скопленные ими гроши и обделанный лес и… строит каменный костел (1811). «Визита» утверждает, что помещик обманул сельчан, заявив им, что строится униатская церковь, и правда открылась только в день освящения постройки католическим епископом. Старый костел передали униатам, а часовню закрыли.

«Не правда ли, гг., что это любопытная, много говорящая страница из истории нашей Холмщины?», – спрашивал Г. Думу еп. Евлогий.

Владыка и Львов 2 указывали, что Шлюбовские не выполнили свой ктиторский долг. Один из потомков Шлюбовского в протесте против речи владыки опровергал это обвинение: «в то время, когда два брата моего деда строили костел в Ополе, мой родной дед строил большую униатскую церковь в Головне»; «в Ополе костел, спорный теперь, был тогда нашей фамильной усыпальницей; он только тогда был сделан приходским костелом, когда прежняя униатская церковь сгорела и когда вследствие сего костел приходский, католический был моим дедом передан в пользование униатской церкви». Однако Шлюбовский не уточнил, что униатская церковь сгорела в 1763 г., а передали униатам старый костел лишь в 1811 г. Ссылка на храм в с. Головня, в 5 верстах от Ополе, не меняет дела.

Как владыка Евлогий, так и Львов 2 видели в действиях Шлюбовского не просто притеснение униатов, но и попытку «силой навязывать костел», создать такое положение, при котором им придется перейти в римо-католическую веру.

На основании истории, изложенной в униатских «визитах», оба оратора указывали, что нынешние ополяне имеют нравственное право «на то здание, которое было построено трудами их рук на кровные средства их предков». Караулов возражал, что при таком ходе рассуждений следовало бы передать и старообрядцам те храмы, которые они строили для своих православных помещиков. Сравнение неточно: старообрядцы работали в силу крепостной зависимости, а ополяне вложили свой труд и средства добровольно, думая, что стараются для себя, а не для католиков.

Закрытие

Со ссылкой на документы ксендз от. Мацеевич утверждал, что в последующие годы костел не пустовал: в 1822 г. насчитывалось свыше 800 прихожан, в 1875 г. были построены новый престол и главный алтарь. Но Ополе только что было полностью населено униатами? Откуда же взялись 800 католиков? Видимо, справедливы слова еп. Евлогия: «Костел, построенный, конечно, с целью пропаганды, исполнял успешно свою миссию».

В 1875 г. Холмская униатская епархия воссоединилась с господствующей православной церковью. Как до, так и после этой даты процесс протекал неспокойно, кое-где произошли столкновения. Католики не сдавались. «…весь край наш, – рассказывал еп. Евлогий, – наполнился разными темными агитаторами, которые употребляли все меры и все усилия к тому, чтобы оторвать этих несчастных русских униатов, только что воссоединившихся, от православной России». Но обратной дороги у греко-католиков уже не было: их церкви стали православными. Тогда бывшие униаты обратились к римо-католическим храмам.

Наличие в Ополе костела и, очевидно, какая-то деятельность его ксендза вводили бывших униатов в соблазн. Они стали приходить молиться в костел. Власти приняли меры. В 1876 г. Варшавский генерал-губернатор Коцебу не позволил назначить нового администратора прихода, а в следующем году запретил совершать в Ополе богослужения и ксендзу из соседнего села. Костел был закрыт, причем официальным поводом послужила малочисленность прихожан, которых было всего 42 лица.

С думской кафедры этот повод ставили под сомнение обе стороны. Дымша уверял, что власти сами же запрещали населению ходить в костелы, чтобы искоренить унию. Еп. Евлогий находил, что костел закрыт ввиду ведшейся им религиозной и политической пропаганды.

Передача православному духовному ведомству

В течение 13 лет костел оставался закрытым. 22 февраля 1890 г. был Высочайше утвержден доклад Министра Внутренних Дел Дурново по ходатайству Варшавского генерал-губернатора И. В. Гурко: опольский римо-католический приход упраздняется, а здание костела вместе с постройками передается в ведомство православного исповедания (ниже будет показано, что в те годы такая участь постигла множество католических храмов).

Польские депутаты Г. Думы оспаривали закономерность этого Высочайшего повеления. Чтобы понять хитрый довод поляков, повторим, что речь идет об акте 1890 г., изданном в то спокойное время, когда не существовало ни Манифеста 17 октября, ни Г. Думы. Настанет 1906 г., и в Основных Законах появится ст. 44: «Никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного Совета и Государственной Думы и восприять силу без утверждения Государя Императора». А в 1890 г. правовая система была патриархальна: в ряде случаев Монарх мог даже не подписывать свое повеление, ограничившись словесным его изъявлением. Такое Высочайшее повеление именовалось объявленным или объявляемым указом (ст. 55 Зак. Осн. изд. 1892 г.). Ст. 66 Зак. Осн. изд. 1892 г., восходящая к повелению еще Екатерины II, накладывала на объявленный указ два ограничения: 1) он не может отменить закон, подписанный Государем собственноручно; 2) он не может иметь силы в делах о лишении жизни, чести или имущества, об установлении и уничтожении налогов.

Высочайше утвержденный всеподданнейший доклад о передаче опольского костела является таким объявленным указом. На этом основании поляки утверждали, что нарушена вторая часть ст. 66, относительно лишения граждан имущества. В ответ еп. Евлогий и Львов 2 указали, что костел не является частной собственностью, следовательно, ст. 66 в этом случае неприменима. После этого поляки поменяли аргументацию, и Парчевский заявил, что ст. 66 Зак. Осн. применима и к имуществу католической церкви как юридического лица, поскольку в указе Екатерины II, соответствующем этой статье, не говорится, относится ли запрет только к имуществу физических лиц.

Однако нельзя не заметить, что остальные элементы триады «жизнь, честь или имущество» сложно отнести к юридическим лицам, поэтому более вероятно, что законодатель подразумевал людей, а не учреждения. Кроме того, интересен довод Львова 2: та же Екатерина II отобрала у православной церкви часть имущества в казну, поэтому вступила бы в противоречие с самою собой, если бы одновременно запретила лишать учреждения их имущества посредством Высочайших указов.

Львов 2 отметил, что не была нарушена и первая часть ст. 66, поскольку никакого письменного повеления по поводу опольского костела не было. Парчевский возразил, что такое повеление заключается в Высочайшем указе от 14 (26) декабря 1865 г. об устройстве римско-католического духовенства в Царстве Польском. Таким образом, по мнению оратора, словесный указ 1890 г. отменил письменный закон 1865 г., и налицо нарушение ст. 66.

Указ 1865 г. устанавливает, что светскому (епархиальному, в отличие от монашествующего) римско-католическому духовенству в Царстве Польском назначается из казны постоянное содержание, но взамен все недвижимые имущества и капиталы, принадлежащие духовенству и духовным учреждениям, поступают в распоряжение казны с тем, чтобы доходы от этих имуществ обращались на содержание их бывших владельцев (ст. 24, 25). Параграф 1 дополнительных правил к этому указу поясняет, что в казну передаются все земли, здания и капиталы, за исключением земель под церковными зданиями, домов духовенства и некоторых других имуществ. Парчевский усматривал в этом исключении закрепление указанных имуществ за католическим духовенством, но это неточно: сказано лишь, что определенные объекты не передаются в казну, но нет ни слова о правах собственности на них. Кроме того, вопреки указанию Парчевского, в списке исключений костельные здания вообще не упоминаются, а называются лишь земли под ними.

Сама постановка вопроса поляками – незаконность Высочайшего указа – не укладывалась в голове у националистов, для которых всякое Высочайшее повеление было законом.

Отметим и еще один довод левых: вплоть до 1905 г. в смету Министерства Внутренних Дел ежегодно вносилось 300 р. на содержание католического причта при опольском костеле. Из этого обстоятельства докладчик Соколов 2 ухитрился сделать вывод, что, значит, в то время еще не состоялась передача храма ведомству православного исповедания. Правительство-де платит жалованье ксендзу, следовательно, считает храм католическим. Удивительно, что докладчику не пришло в голову, что строчка в росписи расходов, противоречащая Высочайшему указу, – это недосмотр, ошибка, но никак не опровержение указа. В этом вопросе сошлись во мнениях обе стороны в лице Дымши и еп. Евлогия.

Итак, с 1890 г. ведомство православного исповедания владеет зданием опольского храма и полагает, что владеет им законно. Поляки же оспаривают это владение.

Неиспользование костела

Долгое время указ 1890 г. оставался на бумаге. Опольский храм стоял запечатанным. Националисты объясняли это обстоятельство постановлением Варшавского генерал-губернатора кн. Имеретинского о запрете православному ведомству пользоваться переданными ему зданиями католических храмов. Замысловский назвал постановление кн. Имеретинского «оппортунистическим» актом: «Все действия подобных администраторов проникнуты одним духом: в инородческих вопросах Высочайшие повеления полуисполняются», «в угоду инородцам».

Гр. Уваров возразил, что в 1890 г. генерал-губернатором был еще не кн. Имеретинский, а ген. Гурко, суровый к полякам. Таким образом, постановление кн. Имеретинского состоялось не ранее его вступления в должность Варшавского генерал-губернатора (1897). Что же мешало православному духовенству воспользоваться зданием до этого постановления? Трудно согласиться с гр. Уваровым, что новый храм был не нужен: известно, что православная церковь в Ополе обветшала. Возможно, препятствовала та вторая причина, которую называли и Харузин, и еп. Евлогий – недостаток средств. Отметим свидетельство владыки, что православное духовенство пользовалось в этот период костельной землей и приходскими зданиями.

Как бы то ни было, заброшенный костел понемногу разрушался. Нетрудно представить чувства опольских католиков: православные-де и сами не используют здание, и нам не отдают!

Католики возвращают костел

Местным помещикам наверняка был известен прецедент, когда костел в Колодне Волынской губ. с фамильной усыпальницей Грохольских, переданный ведомству православного исповедания, был возвращен католикам с согласия даже такого консерватора, как Победоносцев. Значит, имелись некоторые шансы на возвращение опольского храма.

Когда же вышел указ 17 апреля 1905 г. о веротерпимости, то в Министерство Внутренних Дел посыпались ходатайства католиков о возвращении им отобранных костелов. В частности, опольские прихожане указывали, что православное духовенство не использует здание. С думской кафедры еп. Евлогий возражал, что провозглашение веротерпимости не касается ничьих имущественных прав, а также что при передаче костела не ставилось никаких условий (т. е., в частности, условия использования здания).

Заработал тяжелый бюрократический механизм. 21.I.1906 генерал-губернатор передал просьбу прихожан Министерству Внутренних Дел, которое, в свою очередь, запросило мнение Св. Синода.

Тем временем опольские католики предприняли странный шаг: 2 декабря 1905 г. они свезли к костелу строительный материал, как будто намереваясь начать перестройку здания. Но в тот раз дело дальше не пошло. Началось долгое ожидание ответа властей.

Но вот распущена Г. Дума I созыва, и в свое имение вернулся один из ее членов – местный помещик Залевский. По словам еп. Евлогия, это лицо стояло во главе агитации за отобрание опольского костела. Вскоре по приезде Залевский собрал съезд помещиков, на котором присутствовали и крестьяне. «Там говорятся зажигательные политические речи, между прочим и о том, чтобы всячески вырвать эту зловредную русскую траву из польской пшеницы, и там же раздается призыв об отобрании этого костела».

Однако прежде всего Залевский подписался под новым ходатайством от лица прихожан – о разрешении постройки нового молитвенного дома на собственные средства. Прошение было подано 14 августа 1906 г. Одобрение Министерства последовало незамедлительно (22 августа), но дополнительно власти сообщили, что вернут старый костел не иначе как с согласия Синода.

Вероятно, этот ответ развеял надежды католиков на возвращение здания. Прихожане окончательно решились на самоуправство и 30 августа ворвались в костел, внесли в него хоругви и иконы. Чтобы удержать здание, католики выставили вооруженный караул.

Еп. Евлогий сообщил, что, по словам очевидцев, в этот день католики пели в храме как церковные, так и революционные песни, в том числе «Боже, цос Польске». Караулов оспорил это свидетельство со ссылкой на многочисленные телеграммы неких лиц, «где они клятвенной присягой утверждают, что этого не было». Депутат поставил под сомнение даже революционный характер песни «Боже, цос Польске», указав, что она была написана в честь Александра I. Это о «Марсельезе 1863 года», гимне польских сепаратистов!

Православные борются за здание. Содействие властей

«Трудно, гг., представить себе, – рассказывал еп. Евлогий, – какое удручающее впечатление произвел на православных жителей насильственный захват этого польского костела. Бедные крестьяне наши совершенно пали духом пред этим польским засилием; они приходили ко мне и говорили: теперь поляки окончательно взяли верх, теперь остается им забрать и нашу православную церковь, чем они теперь и похваляются».

Настал черед православных ходатайствовать о возвращении им храма. Местные власти оказались на их стороне. Варшавский генерал-губернатор обратился к люблинскому римо-католическому епископу Ячевскому. В ответном письме (23.IX) тот попытался выгородить свою паству и попросил позволить ей пользоваться зданием. Наконец (12.X) генерал-губернатор поставил епископу ультиматум: «если к 19 октября Опольский храм не будет передан местному православному приходу, я принужден буду восстановить нарушенный порядок при помощи вооруженной силы». 1 ноября угроза была осуществлена. С тех пор здание стояло опечатанным. Ни та, ни другая сторона не решалась в него войти.

Отметим, что в те же дни Св. Синод рассмотрел вопрос об опольском костеле и высказался против передачи здания католикам, в крайнем случае ставя условием таковой передачи ассигнование из казны средств на строительство нового православного храма (1.XI.1906). Однако это было лишь мнение, любезно запрошенное Министерством Внутренних Дел и не игравшее большой роли. Судьбу храма решал не Синод, а Министерство.

Действия Петербурга

Неожиданную поддержку католики нашли в Петербурге – в Департаменте духовных дел иностранных исповеданий. Чины этого Департамента, как мы уже видели на примере пакета законопроектов о свободе совести, отличались широкими взглядами на права инославных и иноверных исповеданий в русском государстве. Эти-то лица и составили проект о порядке разрешения ходатайств, подобных прошению опольских католиков, – о возвращении бывших имуществ римско-католической церкви, поступивших в собственность военного или гражданского ведомств или в собственность духовного ведомства.

12 февраля 1907 г. Департамент вручил представителям опольских католиков официальный ответ на их прошение. В этом ответе сообщалось о существовании проекта, который позволит вернуть католической церкви отобранное у нее имущество. Согласно Высочайше утвержденного постановления Совета Министров, вопрос будет решен обычным законодательным порядком, то есть внесен в Г. Думу. Будущий закон определит и судьбу опольского костела. Ряд подобных объявлений был выдан Департаментом и другим просителям по поводу других костелов.

Решился ли Совет Министров отобрать здания у господствующей церкви и вернуть их католикам или тогдашний директор Департамента В.В. Владимиров превысил свои полномочия? С думской кафедры его преемник Харузин заявил, что объявление от 12 февраля содержало неверные сведения: не было постановления Совета Министров, были лишь суждения. Жуковский назвал такое объяснение «приемом возложения ответственности на покойников», поскольку ко времени рассмотрения запроса Владимиров скончался.

Впоследствии Совет Министров пришел к совсем другому выводу, неутешительному для католиков: костелы, переданные духовному ведомству православного исповедания, нельзя считать казенным имуществом, поэтому они могут быть отчуждаемы лишь в порядке верховного управления (ст. 445 и 450 т.IX Свод.Зак.), по инициативе Св. Синода. Очевидно, такой сложный порядок равносилен полному запрету на возвращение католикам этих костелов.

Отношение прихожан обоих исповеданий к объявлению Департамента

Объявления о будущем законопроекте, выданные Департаментом духовных дел ряду просителей, вселили в них надежду на возвращение своих храмов. Член Г. Думы Яронский говорил, что после такой бумаги опольские прихожане «считали разрешение вопроса в положительном для них смысле делом только времени».

В некоторых местностях страх потерять полученные храмы побудил православных к рискованным действиям. Все понимали, что надо торопиться, пока Петербург не испортил дело. В Друе Виленской губ., например, священник взорвал бывший костел динамитом. В Ополе прибегнули к более осторожному способу – решили освятить храм. Дело в том, что согласно постановления Совета Министров бывшие костелы, освященные по православному обряду, не могут быть возвращены католикам. Поэтому освящение храма позволило бы закрепить за собой право на здание.

Православные жители Ополе торопили духовенство. «…они посылают мне прошение за прошением, – рассказывал еп. Евлогий, – приходят многочисленными депутациями и говорят: когда же будет исполнена Царская воля, когда мы освятим этот костел, поляки могут опять отобрать его. Дело дошло до того, что местного священника обвиняли, что он намеренно затягивает это дело и что он чуть ли не продался полякам, и он просил у меня как милости убрать его из этого прихода или освятить костел».

Распечатание и освящение храма по православному обряду

25 октября 1907 г. наконец состоялся указ Холмской духовной консистории о приспособлении опольского костела под православную церковь. Спустя почти месяц, 21 ноября 1907 г., в здание вошел местный православный священник от. Сальвицкий. С ним было трое собратьев, а также уездный исправник Гаевский и стражники. В запросе утверждалось, будто были отбиты входные двери, однако в этом не было необходимости – у священника имелся ключ. Как мы помним, храм стоял опечатанным, так что вошедшим пришлось снять печати. От.Сальвицкий тут же объявил местным жителям, что вскоре храм будет освящен по православному обряду.

Католики немедленно пожаловались петербургским чиновникам. Департамент Духовных Дел дважды запросил сведения у Седлецкого губернатора. На первую телеграмму (от 29.XI) ответа не последовало, на вторую (от 11.XII) губернатор сообщил, что все спокойно. К тому времени освящение уже состоялось. Это произошло 2 декабря 1907 г. Таким образом, лишь спустя 17 лет после официальной передачи здания в собственность православного духовенства оно смогло воспользоваться своим правом владения.

Переделка храма

Получив доступ в храм, от. Сальвицкий стал переделывать помещение. Интерпеллянты утверждали, что священник «велел уничтожить алтарь и другие принадлежности католической церкви». Однако еп. Евлогий, посещавший Ополе в 1908 г., засвидетельствовал, что алтарь по-прежнему находится в храме и лишь приспособлен для православного богослужения. Другие же принадлежности не могли быть уничтожены в Ополе в 1907 г., поскольку еще в 1890 г. были перенесены в костел соседнего селения.

Подвал опольского костела представлял собой фамильную усыпальницу Шлюбовских. Здесь находились останки шести представителей этого семейства. Интерпеллянты обвиняли от. Сальвицкого и в том, что он велел «пересыпать прахи покойников из одних гробов в другие и самые гробы перенести в склеп, вход в который велел заделать; при этом не обошлось без профанации тленных останков покойников».

Каким же образом эти захоронения помешали священнику? Поляки в Г. Думе утверждали, что в силу неких канонических правил погребения иноверцев не должны находиться под алтарем православного храма. Однако, по-видимому, такие случаи допускались, поскольку Алексеев указал, что предки одного из членов польско-литовского коло погребены именно под православным алтарем.

Ссылаясь на православные каноны, поляки умалчивали о том, что сами Шлюбовские в течение тридцати лет, прошедших после закрытия костела, не заботились об усыпальнице. За это время исчезла железная решетка, закрывавшая вход в подвал. Поэтому усыпальница была открыта для любопытствующих местных жителей, а также для домашних животных. Когда от. Сальвицкий получил доступ в храм, то некоторые гробы стояли открытыми, а на полу лежали кости покойных Шлюбовских. Волей-неволей священнику пришлось наводить порядок.

Было решено заделать усыпальницу кирпичом. Эту работу выполнил кирпичник из Холма, ввиду отказа местных мастеров. Перед закрытием помещения кости были сложены в гробы, а крышки закрыты. При этом, по уверению поляков, происходило издевательство над останками. В частности, один из скелетов «сажали и удивлялись тому, что он может сидеть и может показывать три пальца по-православному».

Свидетельские показания проливают очень мало света на этот эпизод. Как уже говорилось, опольские события расследовались, причем не только официальным порядком, но и частными лицами. Чиновник Министерства Внутренних Дел допросил крестьян, работавших в храме, местных жителей, как православных, так и католиков, а также свидетелей, выставленных опольским ксендзом. В свою очередь, Дымша, заняв особую комнату, принял по очереди 20-30 свидетелей, причем после каждого допроса приглашал священника и предлагал свидетелю подтвердить свои показания под присягой. Полученные таким образом данные двух расследований почти не поддаются согласованию. По словам директора Департамента духовных дел Харузина, лишь два свидетеля подтвердили факт профанации останков, причем один из этих лиц ссылался только на слухи, а второй поменял свои показания. Напротив, Дымша нашел очевидцев издевательства над покойными Шлюбовскими.

Заметим, что чиновник опрашивал обе стороны – и православных, и католиков. Расследование Дымши, по-видимому, не отличалось таким объективным подбором свидетелей. Обратимся к рассказу еп. Евлогия об этом втором допросе. «5 апреля 1909 г., в воскресенье, опольский ксендз с амвона объявляет, что приезжает депутат Дымша, и он просит изготовить побольше жалоб». Прибывшие Дымша и несколько помещиков-поляков «собрались у ксендза Хоецкого; там же собралось около 200 чел. крестьян, местных католиков, которые один по одному входили и давали разные показания и жалобы». Очевидно, речь идет только о католиках, прихожанах ксендза, услышавших его объявление с амвона. Вероисповедание свидетелей Дымши видно и из того, что их приводил к присяге местный священник: разумеется, речь идет о католическом ксендзе, поскольку православный батюшка, по словам самого депутата, отказался даже показать ему спорный храм.

Еп. Евлогий подробно рассказал, как католики добивались желательных показаний от одного из главных свидетелей по фамилии Мазурик, обещая ему 100 р. награды. Это обещание давалось и крестьянами, и помещиком Шлюбовским, но Мазурик не верил и молчал.

В то же время Дымша объяснял молчание этого свидетеля страхом: крестьянин-де сказал, «что о профанации покойников он показал бы очень многое, но боится, ибо ему угрожали, что если он скажет правду, то его убьют, и что уже сейчас, когда он шел давать показания, два стражника грозили ему кулаками». Любопытно, что те два лица, на которых Дымша указал с кафедры как на найденных им лично свидетелей профанации, были жителями не Ополе, а соседних деревень. Запуганностью опольских крестьян можно объяснить то обстоятельство, что официально командированный чиновник не смог собрать никаких толковых показаний против православных.

Итак, порядок производства обоих расследований заставляет сомневаться в достоверности полученных данных. Кроме того, те немногие свидетельства, о которых шла речь с кафедры, противоречивы: в роли осквернителей останков фигурируют разные лица. Бобрук и некий житель деревни Городище обвиняют Корнелюка, Мазурик – Иванюка, Герман – «муляра» (каменщика). Особенно сомнителен свидетель Мазурик. Будучи православным, он дает показания против своих единоверцев. Истина дороже? Но, оказывается, в то время он ожидал наследства от матери-католички. После ее смерти он изменил свое показание и отрицал профанацию. Всего же он допрашивался чиновником трижды и каждый раз ухитрялся показывать по-другому.

Вызвал споры вопрос о возможности вообще производить такие действия со скелетом. Харузин заявил с кафедры, что это невозможно. Через несколько дней в «Новом времени» появилось письмо, подписанное буквами «С. О.». Автор письма сообщал, что костяной остов после истления распадается на отдельные кости, так что свидетель Бобрук видел эти манипуляции «вероятно во сне после слишком сытного ужина».

Дымша возразил и Харузину, с кафедры, и автору письма, посредством той же газеты, что речь идет не о скелете, а о набальзамированном теле Ивана Шлюбовского, останки которого были привезены в Ополе из Парижа. «Новое время» ответило, что Дымша говорил в своей речи именно о костях и скелете.

За разъяснением члены Г. Думы обратились к экспертам. Полученные заключения разнились. Анатом-прозектор, запрошенный Алексеевым, заявил, что сухожилия и суставы бальзамированных трупов твердые. В то же время профессора, к которым обратился Дымша, отметили, что кости скелета порой остаются соединены высохшими мягкими частями, и тогда скелет можно посадить или переместить пальцы его руки; такому же высыханию подвергаются бальзамированные трупы. Когда слушатели спросили Дымшу, кто его эксперты, то он назвал две польские фамилии, чем вызвал смех справа.

«Нужно дивиться, кому пришла в голову эта легенда об оскорблении останков, – говорил еп. Евлогий, – легенда, которую можно назвать только инсинуацией». Впрочем, дыма без огня не бывает и возможно, что Бобрук и Мазурик говорили правду. Но профанация, несомненно, совершалась и до распечатания храма, поскольку на момент снятия печатей некоторые кости находились на полу усыпальницы. Вспомним, что помещение было открыто гораздо раньше. Возможно, местные жители с детства привыкли лазить в интересный подвал и играть с костями. Но тогда свидетелей не находилось, а сейчас католики раздули дело.

При чем же здесь Дума? Установить виновность крестьян – задача уровня местного суда, а не государственного учреждения. Поляки, однако, возлагали ответственность за профанацию на от. Сальвицкого, из-за чего одиум падал и на гражданские власти, способствовавшие «захвату» храма.

Какова была роль священника? На вопрос гр. Бобринского 2 опольский ксендз ответил, что от. Сальвицкий не участвовал в профанации. К тому же выводу пришел подполковник Волжинск, расследовавший дело. По мнению католиков, священник был виноват в том, что не предотвратил профанацию, допустив проникновение в склеп посторонних лиц. Но вспомним, с какой целью был вызван в Ополе тот «муляр», которому один из свидетелей приписал издевательство над останками.

Польские депутаты потом выражали возмущение и тем, что какие-то действия с останками производились без уведомления здравствующего потомка Шлюбовских. Яронский сослался на ст. 22 действовавших в Царстве Польском правил о погребении умерших: перенесение останков возможно только по желанию семейства покойного. Следует уточнить, что ст. 22 говорит не о перенесении, а об эксгумации, ограничивая ее четырьмя определенными случаями и устанавливая сложный порядок ее разрешения. Желание семейства перенести останки в другую могилу – один из этих случаев. В опольском же деле эксгумация совершилась до фактической передачи храма в руки православного духовенства, поэтому от. Сальвицкий не виноват в нарушении ст. 22. Он, наоборот, постарался устранить последствия этого прискорбного события.

Несомненно, следовало предоставить решение судьбы склепа либо Шлюбовскому, либо католическому духовенству. Например, в Виннице, где переданный ведомству православного исповедания костел тоже заключал в себе семейную усыпальницу поляков Грохольских, останки были вынесены под наблюдением представителя католического епископа, о чем составлен акт. Однако в Ополе бушевали такие страсти, что лишнее обращение к католикам могло бы вызвать новые беспорядки. Недаром приехавшего через пять недель Шлюбовского вообще не пустили в храм. Однако еп. Евлогий с думской кафедры заявил, что если наследник пожелает забрать прах, то препятствий не встретит.

Полумеры для успокоения католиков

Власти предприняли некоторые меры для успокоения опольских католиков. По ходатайству прихожан, возбужденному в начале 1907 г., немедленно было дано разрешение открыть временный храм. По словам Дымши, этот импровизированный костел был неудобен. Для него пришлось нанять помещение оранжереи, вмещавшее всего 150-200 чел.

Кроме того, Министерство Внутренних Дел предложило ассигновать по 6 000 р. ежегодно в течение 1908-1910 гг. на постройку нового костела. Однако по настоянию польского коло прихожане отказались от этого предложения. «Те 18 000 р., которые предлагали опольским католикам, навеки останутся в памяти, – говорил от. Мацеевич, – и отец сыну, и дед внуку будут рассказывать: нам за этот костел, который захватили, старались дать 18 000 р., но нам совесть не позволяла за деньги продавать святыню».

В чем незакономерность?

Итак, два юридических акта – указ 1890 г. и объявление Департамента духовных дел 1907 г. – и два дерзких поступка местных вероисповедных общин – захват храма католиками в 1906 г. и освящение его по православному обряду в 1907 г. Справа основывали права православного духовенства на указе 1890 г. и критиковали объявление Департамента, которое не имеет силы закона и «отменяет Высочайшее повеление». Слева, наоборот, утверждали, что указ 1890 г. незакономерен, а объявлению 1907 г. придавали колоссальное значение: этот документ свидетельствует, что прошению католиков дан ход, потому следовало отложить освящение храма до решения вопроса в Петербурге.

Состоявшийся, тем не менее, обряд поляки рассматривали как самоуправство православного духовенства. Запрос обвинял и ряд должностных лиц, содействовавших освящению храма, – уездного исправника, стражников и седлецкого губернатора. Директор Департамента духовных дел Харузин попытался оправдать действия последнего тем, что он-де не знал об объявлении 1907 г., но Парчевский и Дымша резонно усомнились в этом обстоятельстве.

Можно сомневаться в законности освящения храма православными, но очевидна незаконность захвата здания католиками. По справедливому указанию варшавского генерал-губернатора, это деяние содержит признаки преступления, предусмотренного ст. 269 Улож. Наказ.: участие в публичном скопище, учинившем похищение или повреждение чужого имущества вследствие, в частности, религиозной вражды.

Удивительно, что поляки после подвигов, совершенных их опольскими единоверцами, осмелились обвинить православных в самоуправстве. Еп. Евлогий напомнил по этому поводу польскую пословицу «сам бие, сам кшиче». Владыка указывал, что говорить в данном случае о насилии со стороны православных – значит «валить с больной головы на здоровую».

В свою очередь, националисты, по обыкновению, винили власти в потворстве католикам.

Битва цифр

В те годы русские и поляки спорили о соотношении православного и католического населения проектируемой Холмской губернии. В 1909 г. это разногласие выразилось в двух книгах: «Карты русского и православного населения Холмской Руси с статистическими таблицами к ним» проф. Францева и «Статистика населения Люблинской и Седлецкой губерний по поводу проекта образования Холмской губернии» С. Дзевульского. Первая книга отстаивала большинство православных, вторая оспаривала эти данные.

Во время прений, посвященных опольскому делу, вопрос о том, кто больше нуждается в здании спорного храма, – католики или православные, – вызвал целую битву цифр. Повторился спор Францева и Дзевульского: поляки утверждали, что католиков в Опольской гмине большинство, а русские не соглашались.

Каково же соотношение храмов обоих исповеданий? В самом Ополе был один православный храм, построенный в 1821 г. и по ветхости не использовавшийся. Богослужение совершалось в этом здании один раз в год – на престольный праздник. Тем не менее, Дымша уверял, что церковь хорошая. Дотошный депутат даже лично измерил здание и выяснил, что оно на 4 саж. больше, чем спорный костел. У католиков же был временный костел в оранжерее, вмещавший, по словам Дымши, лишь 150-200 чел. Депутат даже упомянул, что его единоверцы молятся теперь «под открытым небом», то есть, по-видимому, здание не имело крыши.

Если брать в расчет не только Ополе, а всю опольскую гмину, то у католиков в ней не было других костелов, а у православных была еще церковь в Головне.

Отметим, что если еп. Евлогий и Харузин говорят о двух православных храмах в гмине, то Дымша – о трех. «О третьей церкви епископ вам не говорит», – возмущался поляк, находя почему-то, что владыка Евлогий умолчал о ветхом опольском храме. А остальные две православные церкви, по мнению Дымши? Головнинский храм и… опольский костел! Удивительно, что правящий архиерей не считает этот костел в числе православных храмов, а католик – считает.

Далее, в радиусе 10-12 верст от Ополе были расположены еще 7 православных храмов. Запрос насчитывал их 8, а Дымша принес на кафедру карты, согласно которым на этом пространстве было 9 православных храмов и ни одного костела. На сей раз депутат исходил, очевидно, из того, что в опольской гмине 2 храма, а не 3.

Зато в 20-верстном радиусе цифры были более благоприятные для католиков. В запросе ошибочно утверждалось, что в этой местности нет ни одного костела. Однако ближайший от Ополе был в пос.Вишницы, в 10-11 вер. Кроме того, чуть далее стояли еще 3 костела и 1 строился.

Об этом пространстве Харузин говорил как о территории, которую предположено включить в опольский католический приход. Таким образом, выходило 3576 православных / 8 храмов = 446, 2000 католиков / 6 костелов = 333. Яронский выразил недоумение по поводу этих цифр. По утверждению этого депутата, в состав опольского прихода входили гмины Ополе, Кривоверба (именуемая оратором «Крживовежи») и часть гмины Турно. На 4 000 католиков, проживавших в этой местности, очевидно, приходился всего один опольский костел. Православных же приходов было 5.

Подстрекатели

Противники поляков возлагали ответственность за самовольный захват католиками костела на «подстрекателей» толпы: Замысловский – на ксендзов, которые «разжигали в крае самый нестерпимый фанатизм», «подбивали толпу на акты самого невероятного и ужасного насилия», а еп. Евлогий – еще и на местных поляков-помещиков и, главное, на польское коло Г. Думы.

«Но главные нити этой агитации, гг., шли из Петербурга; они находились в руках некоторых членов Г. Думы, которые в этом видели прекрасный случай живописать деспотический произвол русской власти и угнетенную польскую невинность. В этом смысле шло усиленное воздействие на общественные и правительственные круги в Петербурге и дача соответствующих директив на месте».

Впоследствии П. П. Заварзин, в 1906-1909 гг. начальник Варшавского охранного отделения, подтвердил, что сепаратистическим движением в Царстве Польском руководило польское коло, и описал случай, когда член Г. Думы Дмовский был пойман с поличным на тайном съезде помещиков и общественных деятелей Седлецкой и Люблинской губерний.

Диалог националистов с поляками и полякующими

Обращение к религиозной совести

Слева обвиняли православное духовенство и его сторонников в том, что они – плохие христиане. Булат противопоставил Христа и Его учеников, погибавших за свою веру, нынешним «полицейским защитникам» и «князьям» православной церкви, отстаивающим веру путем захвата чужого имущества.

Утверждали, что совесть не позволит православным прихожанам молиться в бывшем костеле. «…в таком храме Бога нет и Бога никогда не будет», – говорил Дымша. Эту же мысль красноречиво развил Львов 1: «в дни покаяния, в дни страстной недели разве не прозреет простая человеческая душа и не откроет всю слепоту ожесточения, разве не заставит людей, один за другим, уйти из того храма, где самые камни давят на душевное сознание молящихся людей?».

Среди сторонников православного духовенства живописный рассказ Львова 1 встретил ироническое отношение. «…ну, и страсти рассказывает», – воскликнул Тимошкин с места. Следующим оратором оказался Львов 2, который вновь первым делом выступил против своего брата: «Гг. члены Г. Думы. Я не буду обращаться к метафизике, играющей на чувствах народных представителей, а перейду к фактам и к основанию запроса».

Отвечая Дымше, еп. Евлогий вновь указал, что поляки сами вносят в церковь политику. «Я думаю, что он неправ, что в Опольском храме есть Бог и будет Бог всегда, когда туда будут собираться для молитвы и для совершения бескровной жертвы, когда там пастыри и пасомые будут объединяться в благоговейных чувствах к Господу Богу. Но 30 августа, когда там пелись мятежные польские песни, там, действительно, не было Бога. (Бурные рукоплескания правой и в центре)».

Отнятия храмов у православных

Католики указывали, что если бы храм был отнят не у их единоверцев, а у православных, то правые депутаты подняли бы шум по поводу совершенной несправедливости. При этом ораторы забывали и о захвате костела прихожанами в 1906 г., и о том, как поляки в годы своего владычества отнимали множество униатских храмов, которые «беспощадной рукой польского пана и даже сеймовыми конституциями приводились в запустение и стирались с лица земли». По словам еп. Евлогия, при униатском холмском епископе Фердинанде Цехановском за 18 лет было потеряно 39 православных храмов.

Борьба против поляков

Как еп. Евлогий, так и от. Юрашкевич откровенно заявили, что не сдадут полякам свои позиции и будут продолжать обороняться.

Владыка в первой своей речи по опольскому запросу назвал своих оппонентов «братьями-поляками» и попросил их отказаться от «двойственной иезуитской политики». Когда же член Г. Думы Жуковский назвал это обращение «продуктом сомнительного политического спорта или сознательного лицемерия», то владыка пояснил, что действительно не считает себя врагом польского народа и пользуется его доверием. «…много раз польские крестьяне приходили ко мне со своими нуждами, с просьбами походатайствовать, похлопотать о них в разных учреждениях. Вот еще недавно я получил, совсем на днях, как бы к этому случаю, очень любопытный документ – прошение польских крестьян». Однако оратор борется против вождей этого народа, «которые натравливают его на все русское, православное». «И притом борьба моя, гг., борьба не наступательная, а только оборонительная, направленная лишь в защиту и охранение моей многострадальной паствы, которая до сих пор терзается и расхищается волками-хищниками».

От.Юрашкевич выражался жестче. Оговорившись, что питает к полякам уважение, в заключение речи оратор указал, что те сделали русским в Западной Руси много зла и снова поднимают войну. «…насколько хватит наших сил, насколько подрастет национальное сознание русских, насколько просветится это сознание изучением истории, настолько ваши затеи вам не удадутся», – заявил священник.

Мнение либералов и центра

Прения по опольскому запросу не ограничились спором националистов и поляков. Свое слово сказали и полякующие – члены оппозиционных фракций.

С точки зрения левых, возвещенная Манифестами 17 апреля и 17 октября свобода совести лишает силы Высочайший указ 1890 г., поэтому католики имеют полное право на свой костел и потому местные власти не должны были допустить освящение храма по православному обряду.

Члены Г. Думы от коренной России не были знакомы с тонкостями взаимоотношений западных русских крестьян и поляков. Порой в речах либералов опольский костел сопоставлялся со старообрядческими святынями, отобранными у верующих при помощи светских властей: храмом на московском Рогожском кладбище, драгоценностями, осевшими в консисториях. Ораторы не понимали, что в старообрядческом вопросе нет такой ярко выраженной политической подоплеки, как в католическом, и что никому не приходит в голову видеть в возвращении старообрядческой святыни признак сдачи русских позиций в какой-либо окраинной местности.

Либералы наивно призывали католиков и православных к примирению. «С прошлым нет больше счетов …, – говорил Львов 1. – Опольское дело это есть неправое дело, это есть религиозная вражда после акта мира, который мы получили в день 17 октября». Родичев заявил, что вообще во всех вопросах, которыми Г. Дума занимается, «истории должна быть дана амнистия». Даже гр. Уваров, прослуживший лет восемь в Царстве Польском, присоединился к этим призывам и даже упрекнул ораторов – представителей православного духовенства в том, что они забыли евангельские слова о миротворцах. «Отдайте … католикам этот самый костел и заключите, наконец, в этой части окраины мир, который давным-давно необходим во всей Польше». О необходимости прекращения исторической розни заявили и октябристы.

Совет забыть прошлое показался еп. Евлогию запоздалым: «я думаю, что мы и так слишком многое забыли, и так много уроков истории пропало для нас даром и ничему нас не научили. … И я думаю, гг., что не забыть нам нужно это, нет, не забыть, а положить этому когда-нибудь конец, положить конец этому польскому засилью над бедным холмским народом». Духовенство указывало, что католики-то не стремятся к примирению: «Не с нашей стороны вражда». Вл.Евлогий высказался о словах Львова 1 про акт мира так: «Очень хотелось бы мне поверить этому, да мешают мне эти 170 000 наших несчастных братьев, которые совершенно погибли, мешают мне стоны и вопли этого несчастного нашего холмского народа в 1905-1906 гг., которые до сих пор стоят в моих ушах и болью отзываются в моем сердце».

От. Юрашкевич дал резкую отповедь другому «миротворцу»: «Гр. Уваров, будьте любезны, обратитесь с этой речью к полякам, мы не нуждаемся. Все то хорошее, что вы говорите нам, все это скажите по их адресу». Выразив удивление по поводу слепоты гр. Уварова, прозрению которого не способствовала даже служба в Царстве Польском, священник продолжил еще резче: «Он, по-видимому, относится к тем, которых нянька когда-то уронила».

Националисты отдали должное великодушию русских депутатов, поддерживающих опольский запрос. В то же время гр. Бобринский 2 напомнил, что «иногда обидчик, притеснитель к нам приходит в облике гонимого и обиженного», а еп. Евлогий отметил, что наши либералы великодушны только к чужому народу, а не к своему. «Вот в чем горе, – говорил владыка, – наши эти широкие русские люди, широкие русские либералы, эти всечеловеки, граждане не только России, но и целого мира, в своем широком всеобъемлющем сердце часто не оставляют даже скромного уголка для своего русского и родного».

Обсуждение холмского вопроса

По мнению преосв. Евлогия, опольский запрос был выдвинут поляками с целью прощупывать отношение Г. Думы к холмскому вопросу. В сущности, его обсуждение велось параллельно с обсуждением собственно запроса.

Обе речи еп. Евлогия пришлись на председательствование Шидловского, который предоставил оратору полную свободу и не препятствовал ему подробно говорить о холмском вопросе. Все возражения оппозиции были тщетны. После очередного возгласа Председательствующий заявил следующее: «Покорнейше прошу без замечаний с мест. А призвавшего с левых скамей оратора «к делу» прошу иметь в виду, что дело Председательствующего просить оратора вернуться к обсуждаемому вопросу, а не его. (Рукоплескания и голоса в центре: правильно).».

Зато гр. Бобринскому 2 довелось выступать при Хомякове, не расположенном слушать упреки в адрес поляков. Председатель трижды прерывал оратора просьбой вернуться к вопросу. В конце концов гр. Бобринский 2 «с дрожью в голосе и чуть не со слезами» закончил речь, указав, что Холмский край уже 400 лет ждет решения своей участи и еще немного подождет. Правые поддерживали оратора бурными рукоплесканиями. В зале стоял шум, вероятно, из-за действий Хомякова, поскольку тот для вида обратился к следующему оратору с просьбой держаться в пределах запроса. Впоследствии гр. Бобринский 2 сказал, что он «единственный из ораторов по настоящему запросу был лишен свободы слова».

Националисты надеялись, что холмский вопрос будет вскоре решен Г. Думой, причем решен в желательном для них смысле. Эта надежда проскальзывала в речах некоторых ораторов. Еп. Евлогий призывал «положить конец этому польскому засилью над бедным холмским народом», а гр. Бобринский 2 объявил этому народу, «что если не сегодня, то скоро и русская Г. Дума, и вся Россия, и все славянство узнают о его недоле, узнают, что русский народ его вспомнил, что русский народ ему протянет руку, и что он будет избавлен от того гнета, гонения, ига, в котором находится».

Опольский храм как барометр

Рассматривая опольское дело в контексте всего холмского вопроса, еп. Евлогий и его сторонники указывали, что возвращение католикам костела подорвет веру в Царскую власть и будет выглядеть как победа польской государственности над русской. Депутации от местных православных крестьян, посещавшие еп. Евлогия, говорили, что если храм вернут, то им «житья не будет от злорадства, насмешек и постоянного издевательства торжествующих католиков».

Для населения, говорил еп. Евлогий, опольский храм был «так сказать, барометром, показателем силы русской власти»: «за кем останется этот костел – та власть в крае сильнее, – русская или польская». Караулов и Дымша набросились на это сравнение. Архиерей, дескать, вмешивает политику в религиозное дело и унижает значение храма. Но владыка в ответ подчеркнул, что говорил не «должен быть», а «был», что эта роль храма – «печальный факт», «грустное явление». Иными словами, мы-де не призываем смотреть на храм как на политический барометр, но зато эту точку зрения усвоили поляки.

Отобрание костелов как направление политики Правительства

Члены Г. Думы католики от. Мацеевич, Булат и Парчевский говорили о множестве других католических храмов и монастырей, отобранных русским Правительством в Западном крае и Царстве Польском начиная с 30-х гг. XIX в. Цифры были красноречивы. С 1832 г. до приблизительно 80-х гг. в 6 губерниях Западного края отобрано 244 монастыря и 379 костелов, включая часовни. За последние 30-40 лет в Северо-Западном крае отобрано 200 монастырей, а в Царстве Польском – 305. В период воссоединения униатов в Седлецкой губ. закрыто 20 костелов.

Прихожане, разумеется, были возмущены, и кое-где пришлось водворить порядок с помощью оружия. Булат напомнил, что в Кенстайцах народ, заступившийся за монастырь, был разогнан полицией, а «в Крожах губернатор Клингенберг, явившись с казаками, избил массу населения, потопил в реке, женщин подверг оскорблениям и т. д.». Оратор умолчал о том, что в результате сопротивления прихожан губернатору пришлось спасаться в костеле, ожидая помощи казаков, оставленных в соседнем местечке.

Отобранные храмы передавались не только ведомству православного исповедания, как опольский костел, но и другим ведомствам, которые использовали полученные здания для своих нужд. От. Мацеевич и Парчевский указывали храмы, переделанные на клуб, на архив, на казармы. Крожский костел по Высочайшему указу подлежал снесению.

От. Мацеевич уверял, что в настоящее время православное духовенство, пользуясь политической реакцией, старается присваивать себе католические святыни. «…из-за того, что кто-нибудь вошел, пропел гимн, какой-нибудь псалом, отслужил службу, часовни причисляются к православному ведомству. Неудивительно, что раз власть молчит, раз власть позволяет подобные явления, то аппетит разгорается и где только возможно, что только возможно забирается в свои руки».

Католики устами от. Мацеевича заявили, что они просят вернуть не все костелы, переделанные в православные храмы, а лишь те, которые пустуют из-за отсутствия прихожан.

Справа напоминали, что причиной, заставившей Правительство упразднять костелы, было участие католического духовенства в польских восстаниях. В доказательство еп. Евлогий прочел отрывок из Высочайшего указа 27 октября 1864 г. об упразднении значительного числа римско-католических монастырей в Привислинском крае: «С большой скорбью усмотрели мы, что во всех возникших в Царстве Польском волнениях некоторая часть римско-католического духовенства не оказалась верной ни долгу пастырей, ни долгу присяги, даже монахи забыли заветы Евангелия, возбуждали кровопролития, подстрекали к убийству, оскверняли стены обители, принимая в них святотатственные присяги на совершение злодеяний, а некоторые вступали сами в ряды мятежников и обагряли руки свои кровью невинных жертв».

Замысловский и от. Юрашкевич утверждали, что католическое духовенство содействовало мятежу словом и делом, устраивая в костелах склады оружия и укрывая здесь же повстанцев. «Правительство закрывало вовсе не храмы, – говорил Замысловский, – оно закрывало то, что гг. католики предварительно превратили во враждебные Правительству вооруженные лагери».

От. Юрашкевич напомнил, что за участие в польском восстании 1863-1864 гг. подверглись наказанию 177 ксендзов. Оратор прочел отрывки из манифеста, изданного другими польскими священниками-эмигрантами в Париже: «все польское духовенство, хотя и католическое, действует заодно с революцией»; «в Польше невозможно иначе возбудить народ, как посредством религии»; «католическая вера представляет самое удобное средство для восстания».

Еп. Евлогий сравнил упраздненные польские римско-католические монастыри с ветхозаветным Иерусалимским храмом, «который также отклонился от своего прямого назначения и отдался служению политическим страстям». Владыка напомнил слова Спасителя, сказанные об этом храме: «Дом Мой домом молитвы наречется, а вы сделали его вертепом разбойников».

Другой причиной обращения костелов в православные храмы было, по мнению Замысловского, неисполнение польскими помещиками возложенного на них долга ктиторства. Дело в том, что до недавнего времени православные храмы Западного края были крайне бедны: «одни за ветхостью запечатаны, другие помещаются в бывших жидовских шинках и корчмах или в глиняных мазанках» (ревизор Батюшков), «ведь эти церкви по своему виду еще недавно напоминали бедные сельские хаты с соломенными крышами, на которых аисты вьют свои гнезда» (еп. Евлогий). Эта нищета православных церквей особенно выделялась ввиду соседства с прекрасными католическими костелами. Правительство неоднократно пыталось принудить польских помещиков строить храмы для своих русских крепостных крестьян. Однако, как мы уже видели на примере Шлюбовских, паны уклонялись от обязанности ктиторов, поэтому власть велела передавать костелы ведомству православного исповедания.

В защиту поляков-ктиторов Парчевский указал на многочисленные случаи, когда помещики покровительствовали униатским храмам, в частности на поддержку даже православного Яблочинского монастыря Радзивиллами и Лещинскими. Еп. Евлогий, однако, с места уточнил, что эти последние семейства тогда и сами были православными. (Парчевский ссылается на перечень церквей Подляшского края из книги Лонгинова «Червенские города»: Немцевичи, Цецерские, Осолинские помогали этим храмам. По поводу Яблочинского монастыря – на памятную книжку Седлецкой губ.)

В свою очередь, Парчевский назвал другую причину закрытия костелов: нежелание прихожан принимать русские требники, навязываемые властями.

Значение опольского запроса для Г. Думы

Голосование по настоящему запросу обещало стать штрихом к портрету III Думы. Что она предпочтет – строгое следование принципу веротерпимости или поддержку интересов господствующей Церкви и укрепление русских государственных начал на окраинах?

Слева Родичев уверял, что постановление Г. Думы по опольскому запросу покажет, искренно ли она защищает веротерпимость, а также, «должно ли быть русское Правительство исключено из числа культурных Правительств» и «имеет ли право русский народ, в лице своего представительства, считаться в числе культурных наций». Кроме того, оратор сопоставлял отнятие опольского костела с принудительным отчуждением земли без вознаграждения: если Г. Дума поддержит сейчас действия властей, то она не сможет противостоять и этому излюбленному лозунгу левых партий.

В свою очередь, справа Алексеев напомнил известный эпизод с визитом малороссийских крестьян сначала к министру внутренних дел Булыгину, затем к Государю, причем первых из этих лиц не ответил на обращенное к нему приветствие «Христос Воскресе», а второй ответил: «Воистину Воскресе», что позволило гостям сообщить потом своим сородичам: «Воистину есть православный Царь». От лица «Холмской исстрадавшейся Руси» оратор спрашивал «русскую Г. Думу»: «есть ли православие на святой Руси».

Ход прений

Доклад комиссии по запросам рассматривался Г. Думой 11 ноября 1909 г. На этой стадии националисты настаивали на прекращении прений, которые в сущности и не открывались, чтобы дождаться выступления представителя Правительства. Вероятно, имелось в виду принять запрос для того, чтобы заставить Правительство высказаться и по холмскому вопросу тоже. Протестовал только Замысловский. Предложение о прекращении прений было принято, следом принят и запрос.

Г. Дума услышала объяснения представителя Правительства – директора Департамента духовных дел иностранных исповеданий Харузина – только после рождественских каникул. Начались прения, затянувшиеся на 6 вечерних заседаний.

Особенно долгой была речь еп. Евлогия, не уложившегося в часовой срок. По просьбе оратора Г. Дума предоставила ему еще 5 минут. Выслушав владыку, члены Г. Думы стали расходиться, так что Председательствующий, передав слово следующему оратору, добавил: «Покорнейше прошу членов Г. Думы, оставшихся в зале, занять места».

17 февраля 1910 г. принято неполное прекращение прений с сокращением списка ораторов с 28 до 9 лиц. Собственно небольшой вопрос об Опольском костеле был давно всем ясен, но большинство не решилось на полное прекращение прений. Возможно, ради речей по холмскому вопросу, а может быть и ради того, чтобы оттянуть рассмотрение стоявшего далее на повестке запроса левых о применении 96 ст.

В заседании 24 февраля от. Юрашкевич воспользовался словом для долгих исторических экскурсов и отступлений от темы. Слушатели шумели, один раз слева кто-то даже взмолился: «да пощадите». Следующим оратором был Родичев и правые, по-видимому, решили на нем отыграться. Стоило депутату открыть рот, как справа закричали: «довольно». Затем начался такой шум, сопровождавшийся стуком пюпитров, что слова оратора перестали слышать даже стенографы, чей стол располагался возле кафедры. Они заявили, что не могут записывать, но Пуришкевич возразил: «как же они писали Юрашкевича?».

Правые продолжали шуметь, а тот же Пуришкевич отличился, крикнув оратору:

– Отставной козы барабанщик!

– Меня один из депутатов назвал отставным козы барабанщиком, – подхватил оратор. – Это восклицание и этот смех характеризуют ту часть Г. Думы, где это делается.

На замечание Председательствующего Пуришкевич заявил:

– Виноват, я читаю русские пословицы, я не называл его так.

Несмотря на возмущение левых, никаких мер к дерзкому депутату на сей раз принято не было.

– Господа. Будьте снисходительны, это нравы бессарабского дворянства, – милостиво заметил Родичев и продолжил свою речь.

Формулы перехода

Гр. Бобринский 2 внес восхитительную формулу перехода к очередным делам. Она сначала либерально декларировала свободу вероисповедания, а потом консервативно поясняла, что таковую свободу надлежит предоставить русскому православному населению Холмщины и Подляшья, «этих исконных русских земель».

В формуле октябристов декларировались также свобода совести и недопустимость передачи храмов от одного исповедания к другому до рассмотрения этого вопроса в законодательном порядке. Тем не менее формула признавала объяснения Правительства по настоящему запросу удовлетворительными. Октябристы пояснили, что в силу действующих законов опольский костел принадлежит ведомству православного исповедания, потому и действия местных властей нельзя признать незаконными.

Как обычно, центр раздал всем сестрам по серьгам. Признание действительности Высочайшего повеления 1890 г. о передаче опольского костела православному духовному ведомству обеспечило формуле поддержку националистов и крайних правых. Оппозиция, однако, была недовольна этим тезисом. Родичев сказал, что изготовленная октябристами резолюция признает «беззаконие законом». «Я желаю очистить русский народ от солидарности с этим актом», – патетически заявил оратор.

Поляки не могли удовлетвориться смутным обещанием рассмотреть в Г. Думе вопрос о передаче храмов. Отметим, что последний оратор гр. Уваров упрекнул октябристов за невыполнение обязательств, принятых на себя три года назад относительно иноверцев, в частности поляков, в программе фракции, в программных речах своих руководителей, а также с думской кафедры. «…чего вы ждете, гг.? Вы ждете того, чтобы роса выела нам глаза; этого вы ждете?».

Дымша внес другую формулу, признающую освящение костела незаконным. Понятно, что победу одержало большинство, составленное из центра и правых. Левые священники покинули зал заседаний перед голосованием, за исключением от. Сендерко, голосовавшего за польскую формулу с оппозицией и награжденного нелестными возгласами справа.

Нападки на националистов

Гр. Уваров упрекнул националистов за то, что они поднимают в Г. Думе вопросы о взаимоотношениях с инородцами: «Неужели вы думаете, гг., что разжиганием постоянной войны, ненависти, перенесением ваших счетов на кафедру Г. Думы вы делаете государственное дело? Вы жестоко ошибаетесь». По мнению оратора, фракция влияет и на Правительство: «к сожалению, я вижу, что вы его действительно куда-то подвигаете».

Чхеидзе заявил, что религиозная вражда не только «разжигается свыше», но и служит источником «бренного земного существования» националистов.

Общий доклад по бюджету

По закону государственная роспись доходов и расходов должна быть предоставлена Г. Думе до 1 октября. Министерство финансов замешкалось, и потому очередная роспись была привезена на квартиру председателя бюджетной комиссии Г. Думы Алексеенко в ночь с 30 сентября на 1 октября 1909 г., за что острословы немедленно окрестили новый бюджет «полунощным».

Рассмотрение росписи в Г. Думе началось не с отдельных смет, а с общего доклада, как и полагалось. Наконец-то удалось соблюсти законный порядок.

Руководящий центр торопился, очевидно желая закончить государственную роспись до Пасхи. В феврале-марте назначались по пять дневных заседаний в неделю. Комиссиям приходилось работать одновременно с общим собранием. По выражению Шубинского, Г. Дума шла «на совершенно исключительных парах».

С 15 марта было решено не назначать перерыва на чай – в 4 часа дня – до окончания обсуждения бюджета.

Спешка принесла плоды. Государственная роспись была закончена рассмотрением уже

23 марта. Для справки Председательствующий сообщил, что в первую сессию бюджет был окончен 19 июня, во вторую 1 мая. Дума перешла в обычный, более медленный режим работы. Впрочем, по закону роспись должна быть рассмотрена до 1 декабря предыдущего года (ст. 11 правил 8 марта).

Доклад бюджетной комиссии по государственной росписи доходов и расходов на 1910 г. был выслушан 12 февраля.

В кулуарах острили, что речи произнесут три министра: бывший министр Кутлер, нынешний Коковцев и будущий министр финансов Алексеенко».

Богатый урожай 1909 г. при очень высоких экспортных ценах привел к колоссальному росту доходов. Тем не менее, Министерство Финансов свело бюджет с дефицитом в 84 млн. р., для покрытия которого предполагалось прибегнуть к займу. Комиссия Г. Думы, сократив расходы на 55 млн. р. и повысив доходы на 33 млн. р., добилась профицита в 3,8 млн. р., которые предложила обратить на погашение государственного долга. Это было несомненное достижение. В прошлый раз русский бюджет сводился без дефицита в 1888 г. «Если бы мне полгода тому назад сказали, что бюджет 1910 г. будет бездефицитный, я бы этому не поверил», – говорил гр. Витте.

По традиции, комиссия сократила кредиты на постройку броненосцев и ремонт судов – на 13,7 млн. р. Крупнейшие прочие сокращения: на усиление и улучшение казенных железных дорог и на эксплуатацию их – на 14,5 млн. р., на расходы по заготовке спирта – на 6,5 млн. р., по интендантской смете – на 6,3 млн. р., на продовольствие арестантов – на 1,2 млн. р.

Общее собрание немного изменило вариант комиссии, так что профицит возрос до 4,5 млн. р. Затем доходная часть была повышена на 12 млн. р., в основном полученные от акциза на 6 млн.пудов сахара.

Оппозиция смотрела на блестящую роспись с обычным недовольством. Кутлер отметил, что бездефицитный бюджет – не знак улучшения финансов государства, а лишь стечение случайных благоприятных обстоятельств. Шингарев указал, что резкое падение расходов вызвано искусственно – из росписи исключено множество условных кредитов, которые на будущий год вернутся в виде законопроектов. В ответ Коковцев и Алексеенко напомнили, что условные, то есть лишенные титула, кредиты – это нарушение закона, им не место в росписи, и сама же бюджетная комиссия настаивала на их исключении с 1907 г.

Верный себе, Министр Финансов был бесподобен в бухгалтерском ремесле. Готовясь отвечать на обычное обвинение в ничтожности производительных, культурных расходов, он проделал титанический труд, произведя пересчет всех расходов с 1903 г. для их классификации. Дело в том, что многие производительные расходы были включены в непроизводительные: расходы на кадетские корпуса – в смету военного министерства, расход на больницы – в смету переселенческого управления и т. д. По расчету Министра, в росписи на 1910 г. производительные расходы на самом деле занимали 13 % общего бюджета. Не слишком высокая цифра, однако все-таки больше, чем указывали критики.

Отметим, что Г. Совет тоже сумел (3.IV) свести бюджет без дефицита, несмотря на восстановление исключенных Г. Думой кредитов на флот, но с куда более скромным профицитом – всего 194 тыс. вместо думских 4 млн.

Общеполитическое

Обсуждение общего доклада по бюджету стало поводом высказаться и об общей политике Правительства. Записалось говорить всего 20 ораторов, однако было постановлено отменить для них часовой срок. Этим с удовольствием воспользовались крайние левые, не смущаясь пустотой зала заседаний.

Кн. Волконский, по обязанности вынужденный слушать всех ораторов, не раз просил Дзюбинского не читать свою речь.

– Я читаю выдержку, – заявил оратор.

– Вы читаете в продолжение двух часов.

Через некоторое время Председательствующий сознался: «Я несколько раз просил соблюдать тишину, но не в моих силах заставить зал слушать, это в силах сделать только оратор».

Смысл речей крайних левых сводился к тому, что они будут голосовать против бюджета, чтобы не дать ненавистному Правительству ни копейки народных денег.

Шингарев и Львов (Саратовская губ.) напали на национализм, причем последний назвал его «воинствующим».

Кутлер воспользовался случаем, чтобы напасть на Г. Совет. «Наша верхняя палата в последнее время остановила почти всякую законодательную деятельность в стране. В Г. Совете проходят только те законопроекты, которые носят характерное название «вермишели», и проходят с большой медленностью, с большими затруднениями. Образовались огромные залежи законодательных дел, которые неизвестно когда будут разрешены». Та же судьба, по мнению оратора, может постигнуть и бюджет.

Далее Кутлер неожиданно разразился потоком похвал в адрес Министерства Финансов: «по моему убеждению, финансовое ведомство есть ведомство наилучшего состава и наилучше управляемое в России. Министр Финансов знает, что в его ведомстве происходит, и своим ведомством руководит». Винная монополия «ведется с расчетом и чистыми руками», и всем этим ведомство выгодно отличается от других. Оратор клонил к тому, что даже при столь блестящем министерстве у нас все равно все плохо из-за общего направления политики Правительства, которая отражается и на финансовом хозяйстве. Тем не менее комплименты Коковцеву посреди оппозиционной речи выглядели несколько комично и вдохновили А. Столыпина на остроумную заметку, напечатанную в «Новом времени» и гулявшую по рукам депутатов.

Заметка сообщала, что на заседаниях бюджетной комиссии Кутлер «стал копить громы». «Накопление громов производилось следующим образом: из кармана извлекалась записная книжка и в нее отмечалось что-то никому неведомое. И когда члены бюджетной комиссии усматривали кутлеровскую руку, достающую книжку, они… не скажу, чтобы бледнели, но мысленно оглядывались на свою работу и спрашивали себя, какую такую зацепку еще нашел кадетский прокурор от финансов. Таинственная книжка заполнялась, на смену ей являлась другая и по самому слабому подсчету выходило, что у Кутлера накопилось громов не то, что на один бюджет, не то, что на одного министра финансов, а на испепеление двух Хеопсовых пирамид и одной Эйфелевой башни».

И вот, наконец, Кутлер на трибуне. «В глубокой тишине прислушивался к нему таврический зал, замолкли шепоты, «в зобу дыханье сперло»… Что будет, что будет?

Вот что приблизительно сказал Кутлер: «В бюджетной смете на будущий год я отметил следующие неправильности. В двух местах поставлены запятые там, где по моему глубокому убеждению следовало бы поставить в одном случае точку с запятой, а в другом – двоеточие. Но я пользуюсь случаем, пользуюсь высокой кафедрой депутата русского парламента, пользуюсь авторитетом представителя парламентской оппозиции и мандатом жителей столицы, избранником которой я являюсь, чтобы выразить его высокопревосходительству господину министру финансов чувства моей глубокой преданности и нелицемерного уважения. Мало сказать уважения: моего восторга перед его просвещенной деятельностью. В отношении к своим подчиненным господин министр финансов всегда проявлял отеческую заботливость».. и т. д., и т. д.

Смущенные кадеты высыпали в Екатерининский зал и спрашивали друг друга: «Вы не знаете, по какому именно делу хлопочет теперь Кутлер в министерстве финансов?».

Столица, гордись своим трибуном!».

Алкоголь

Еп. Митрофан и Челышев отметили, что вместе с ростом доходов населения выросло и потребление алкоголя. Владыка призвал не очень радоваться «приросту дохода, третья часть которого получена от винной операции». Самарский депутат сообщил, что в его губернии в марте выпили 104.000 вед., а в октябре 365.000 вед. «Вот вам где урожай, вот где Богом посланная благодать народу за его труды. Все этим проклятым пойлом кабацким, все, что было надежд у народа на урожай – ушло сюда».

По обыкновению, Челышев напал на казенную винную монополию и на министерство финансов, которое «сознательно не идет навстречу народному оздоровлению». Напомнив, как Коковцев показывал французам золотой запас, оратор продолжил: «Гг., да не золотом нужно было хвалиться: вот если бы он хвалился нашим здоровьем народным, нашим здоровым крестьянством, его материальной обеспеченностью, его безголодностью, набором здоровых новобранцев… А этим хвалиться все равно, что известные девицы щеки красят». Бесхитростная, живая речь!

Оратор не надеялся на пробуждение Правительства, которое «заботилось, неуклонно следило день и ночь, наблюдало чуть ли не под микроскопом, не осталось ли где-нибудь какой-нибудь деревни без кабака, или не оказалась ли где-нибудь нехватка вина». Надежда только на Высочайшее вмешательство: «вот кто нас спасет – Государь Император».

Оба оратора напомнили про законопроект о мерах борьбы с пьянством, застрявший в комиссиях, и призвали скорее поставить его на повестку.

Внесенная Челышевым формула перехода, направленная против винной монополии, была отклонена большинством 156 голосов против 92.

Смета Министерства Внутренних Дел (18, 20, 22.II)

Реакция – экзамен Правительству

Обсуждение сметы проходило в отсутствие Столыпина, чье внимание было приковано к Г. Совету и рассматривавшемуся им законопроекту о попудном сборе. Однако премьер в некотором смысле поспорил с Г. Думой заочно. Перед самым рассмотрением сметы Министерства Внутренних Дел в печати появилась беседа Столыпина с сотрудником газеты «Petit Journal» г. Гастон-Ружье.

«Легко сказать – дайте стране все свободы.

А я говорю – надо дать свободы, но при этом добавляю, что предварительно нужно создать граждан и сделать народ достойным свобод, которые Государь соизволил дать», – заявил, между прочим, Председатель Совета Министров.

Эта излюбленная идея Столыпина была с негодованием отмечена в речи Маклакова. Он напал на Правительство за то, что оно не опирается на Г. Думу, не исполняет своих либеральных обещаний, не отказывается от исключительных положений, делает ставку на национализм. Даже «ссылают больше, чем прежде», несмотря на отказ от административной ссылки в правительственном законопроекте об исключительном положении. У Правительства был шанс для мирного обновления страны. «…если революция даже не победоносная, а только успевающая – экзамен обществу, то реакция – экзамен Правительству; революция дает истинную мерку общественным деятелям, реакция – государственным». И общество не совсем выдержало свой экзамен, и Правительство упустило свой шанс.

Маклаков заявил о разочаровании в «иллюзии борьбы местной и центральной властей». Если Правительство не борется с эксцессами местных властей, значит, оно на их стороне.

Напомнив о телеграмме некоего генерал-губернатора, подписанной им как почетным председателем политической партии, оратор продолжил: «я вправе сказать представителю центрального ведомства: одно из двух, или это есть такое бессилие, такое отсутствие авторитета, при котором уважающий себя человек оставаться у власти не должен, ибо нельзя требовать от других уважения, если сам его к себе не имеешь, или это полная солидарность с такими поступками. А если так, то нельзя говорить о том, что происходит борьба центра и местных властей».

Слабое без общественного доверия, Правительство сдается под давлением реакционных сил. «…оно допьет до дна ту чашу унижения, которую может перенести государственный человек, не имеющий опоры в стране, и – это историческая Немезида – погибнет по телеграмме какого-либо почетного председателя союза русского народа».

Родичев вслед за товарищем обвинял власти в подчинении крайним правым: «Отречься от руководства Маркова 2 Правительство не может».

Сам Марков выразил полное одобрение тем правительственным мерам, которые с возмущением перечисляли кадеты. Закрытие литературного фонда – «спасительный акт закрытия этой жидовской лавочки». Неутверждение курского городского головы – радость для всего города, поскольку это лицо является «заклятым заведомым кадетом», следовательно «преступником». Таким же «преступником» оратор назвал и гр. Л. Толстого, отлученного от церкви.

Пересказывая возражения Маркова 2, Чхеидзе выразил его доводы так: «Бить жидов, финляндцев, поляков, литовцев, малороссов, молдаван, армян, грузин, с благословения Правительства». Марков 2 возразил, что единственный народ, который можно не убивать, а бить, – это иудеи. Нисселович усмотрел в этих словах призыв к погромам, а оппозиция подала протест по поводу того, что Марков не был остановлен Шидловским.

По свидетельству «Земщины», Маркову 2 «изо всех националистов аплодировал только один, и тот… под пюпитром!».

«Покаянные» слова Маклакова о не выдержавшем экзамен обществе были отмечены более умеренными слушателями. Гучков выразил надежду, что тем самым кадеты отказываются от сотрудничества с революционными партиями, а Гололобов уточнил, что провалились на экзамене не общество и Правительство, боровшиеся со смутой, а лишь та часть общества, которая устраивала революцию.

Слова Маклакова о возможном бессилии председателя Совета министров были восприняты Гололобовым как «ультиматум», поэтому и вся речь приобрела для правого октябриста революционный характер: сместить Правительство можно только путем установления ответственности министерства перед Думой в обход Основным Законов, то есть путем государственного переворота. «…нужно бы выяснить, к чему собственно ваша речь призывает. Я скажу, блестящая речь, редкая, но речь, напоминающая фейерверк, который трещит: бураки, ракеты летят, яркие разноцветные огни, шум, выстрелы, тра-та-та-та, – а смолкло, и остается дымок с скверным запахом пороха, напоминающим революцию».

Кадеты действительно грозили Правительству новой смутой, но, конечно, сделанной не их руками. Маклаков характеризовал настроение страны словами «дальше так жить невозможно». Родичев повторил слова «великого французского патриота»: «страна созрела для иностранного столкновения, для нашествия и для поражения».

Словом, кадеты сосредоточились на политической стороне деятельности Правительства, оставляя без внимания экономическую, в которой, как отметил Гололобов, у властей немало достижений – забота о крестьянах, судебная реформа, испорченная в Г. Думе «общими усилиями правых и левых». Впрочем, есть заслуги и в области управления: «сколько хищников Правительство посадило на скамью подсудимых сенаторской ревизией Гарина».

Успокоение в кредит. Мы ждем

Если Маклаков и почти продублировавший его речь Львов 1 говорили о фикции борьбы центральных властей с местными, не верили в искренность Правительства, то Гучков пока еще верил и потому призвал его воздействовать на местную администрацию, ускорив прохождение ею «приготовительного класса по изучению начал конституционного права». Тем не менее, лидер октябристов счел необходимым напомнить Правительству о реформах. Состояние государства Гучков охарактеризовал как успокоение «в кредит» и предложил власти приступить к платежам, в частности, отказаться от применения административной ссылки и от внесудебного порядка наложения кар на органы печати. «…мы, гг., ждем», – заключил Гучков от лица октябристов.

Таким образом, кадеты и октябристы смотрели на положение приблизительно одинаково, однако вторые еще сохраняли веру в либерализм Столыпина, начиная, впрочем, беспокоиться, а первые уже разуверились. «…срок платежей по этим векселям уже наступил, – заявил Маклаков в кулуарах, – и правительство доверия не оправдало, а потому оказывать дальнейший кредит нецелесообразно».

Мысль о наступившем успокоении отстаивал и октябрист кн. Голицын, на что Марков 2 возразил: «Из того, что в его винокуренном заводе не стреляют князю в затылок, еще не следует, что в России все благополучно».

Тем не менее, Правительство старалось постепенно отказываться от репрессий. Директор департамента полиции Зуев опроверг цифрами упрек Маклакова, что теперь ссылают больше, чем прежде, а также указал на смягчение тяжести исключительных положений в 1907-1909 гг.

Появление Гучкова на кафедре было неожиданным. Обычно он не выступал по этой смете. «…до сих пор по смете министерства внутренних дел октябристы тянули кто в лес, кто по дрова, но лидер стоял в стороне», – писала «Речь».

До 20.II включительно Гучков, по-видимому, не собирался выступать. Его фамилии не было ни в сокращенном списке ораторов, объявленном в прошлом заседании, ни в списке 4 депутатов, получивших слово при возобновлении записи из-за выступления Зуева. Вероятно, он поменялся с пропустившим свою очередь кн. Тенишевым. Но что заставило главу октябристов получить слово, прибегнув к этой лазейке? По-видимому, таким путем он пытался вмешаться в конфликт Столыпина с Г. Советом, полыхавший в эти дни, – удержать премьера на конституционной почве, а заодно намекнуть слушателям и читателям на интриги верхней палаты.

Особа VI класса

В доказательство административного произвола кн. Голицын прочел письмо некоей «особы VI класса», своего сослуживца из Харькова, об аресте группы молодежи, собравшейся на празднование именин. Ссылка на VI класс по табели о рангах была сделана в доказательство полной благонадежности корреспондента, уверявшего, что ни в каких партиях он никогда не состоял.

Директор департамента полиции Зуев тут же по телефону и телеграфу затребовал из Москвы справки и сообщил Г. Думе, что той вечеринке сопутствовали подозрительные обстоятельства: именины праздновались в отсутствие именинницы, а хозяева смогли удостоверить лишь 6 гостей из 39. Сама же «особа VI класса», вопреки своему заявлению, в 1902 г. подвергалась обыску и заключению под стражу за принадлежность к революционной партии.

Воспользовавшись правом докладчика, кн. Голицын немедленно заявил, что поднимает перчатку, брошенную ему представителем ведомства. Незнакомство хозяина с гостями объяснялось оратором тем, что вечеринка устраивалась в чужой квартире.

Чхеидзе то ли не разобрал слова кн. Голицына, то ли оговорился, и упомянул «ученицу VI класса». Узнав о своей ошибке, оратор извинился, добавив, что «для конституции это не особенно важно».

Сокращение кредита на надзор за административно высланными (25.II)

Обсуждение административной ссылки продолжилось по поводу одного из номеров сметы. Докладчик бюджетной комиссии Годнев предложил сократить кредит на усиление надзора за политическими ссыльными с 300.000 р. до 70.000 р. Депутат руководствовался формальными соображениями – отсутствовал титул, на котором основано ассигнование, и соответствующее Высочайшее повеление 1863 г. было, вероятно, словесным. Новицкий 2 подозревал, что внесение поправки связано с призывом Гучкова отказаться от административной ссылки. Комиссия в целом согласилась с Годневым.

Против поправки произнес отличную речь вице-директор департамента полиции Зубовский. Он разъяснил, что сокращение кредита приведет к ослаблению надзора и массовым побегам. Экономия обернется таким же расходом, только по смете Главного тюремного управления, потому что придется ловить беглецов и держать их в тюрьмах до выяснения личности и обстоятельств.

Случайно или нет, но речь Зубовского стала ответом Гучкову. Были названы два преимущества административной ссылки перед судебной репрессией – можно предупредить преступление и не требуется гласных показаний свидетелей. В 1905-1907 гг. на очевидцев революционных преступлений производилось такое давление, что обыватели порой даже бежали за границу, получив повестку. Поэтому показания нередко передавались тайно, их нельзя было использовать в суде, и единственным выходом покарать преступника была административная ссылка.

По мере успокоения страны Правительство намеревалось отказываться от этого инструмента, применение которого уменьшилось сравнительно с 1908 г. в 12 раз.

Поправка Годнева была принята голосами октябристов и оппозиции против правых, националистов и правых октябристов. «есть Г. Совет», – крикнул Пуришкевич, уповая, что верхняя палата исправит и эту ошибку Г. Думы.

Против сметы

Против сметы голосовали поляки, кадеты, трудовики и мусульмане. Принимая смету, октябристы были вынуждены не вносить формулу перехода, поскольку им оставалось объединяться только с фракциями правее их, которые не поддержали бы их резкостей.

Сыновья Ноя

Выступая 22 февраля в качестве докладчика бюджетной комиссии, кн. Голицын заявил, что оставляет без возражений все нападки на себя лично. «Появление таких речей и ораторов объясняется одним простым обстоятельством, что во всяком обществе, во всяком собрании вы можете всегда рисковать встретить представителей и потомков всех трех сыновей Ноя».

– А один из них на трибуне, – подхватил Пуришкевич.

Председательствующий Шидловский «в силу причудливой акустики» услышал только возглас с места и предложил исключить депутата за этот возглас. Удивились все, включая самого Пуришкевича.

Следовало предоставить слово обвиняемому, но тот кричал: «я не могу быть с кн. Голицыным в одно время на трибуне». Шидловский понял эти слова как отказ, но потом по крикам Пуришкевича и его товарищей сообразил свою ошибку и подождал с баллотировкой.

В свое оправдание Пуришкевич объяснил, что возвратил кн. Голицыну его же слова. «Который из сыновей Ноя, я не называл. У него было три: Сим, Хам и Иафет, он мог выбрать любого. Оскорбления в данный момент кн. Голицына я не видел. Я не виноват, что он оскорбился, поняв, какой он сын».

Трудно сказать, что подразумевал кн. Голицын, – известного ли сына Ноя или вообще разношерстность народного представительства. Что до возгласа с места, то его оскорбительность очевидна.

Поставив на голосование вопрос об исключении Пуришкевича, Шидловский был удивлен. «Тут я заметил, что в зале происходит какое-то смятение; одни протестуют, другие уговаривают, одним словом, что-то происходит, чего не полагается». Обычно Пуришкевича исключали огромным большинством. Но на сей раз при голосовании оказалась разница лишь в 5 голосов. Пришлось произвести проверку выходом в двери – «что-то смехотворное, недостойное взрослых людей!», – писал некий «Н.» в «Новом времени». При повторном голосовании за исключение высказалось 135 лиц против 85 при 9 воздержавшихся. Откуда взялся такой перевес? «Земщина» полагала, что октябристы получили директивы о необходимости поддержать своего председателя.

Правые и националисты внесли протест, указывая, что следовало исключить и кн. Голицына. Несправедливость кары отметил и парламентский референт «Нового времени», признавший, что Пуришкевичу «не повезло: он попал под руку погорячившемуся С. И. Шидловскому и был исключен на одно заседание».

Лишь в перерыве, просмотрев стенограмму, Шидловский понял свою ошибку. Извинился не публично, а в приватной беседе. «Пуришкевич самым добродушным образом ответил мне, что было совершенно очевидно, что я просто ослышался, и что он совсем на меня не в претензии; после этого он даже заехал ко мне и оставил визитную карточку».

Смета министерства юстиции

Масленичный балаган

Смета Министерства Юстиции обсуждалась в отсутствие Щегловитова (26.II.1910), как и смета Министерства Внутренних Дел рассматривалась без Столыпина.

Полной неожиданностью стало выступление Годнева, не только потому, что он отсутствовал в списке ораторов, составленном соглашением фракций, но и по смыслу речи. Депутат доказывал, что Сенат оставляет некоторые Высочайшие повеления без опубликования и что законодательство изменяется в кодификационном порядке. Запутанную речь, состоящую едва ли не из одних ссылок на законы, понять на слух было неовозможно. Октябристы, видимо, знали тезисы Годнева заранее, поскольку наградили его овацией.

Правые поняли, что дело плохо. Но что ответишь, если непонятно, о чем идет речь? Надо взять стенограмму, проверить все ссылки оратора на законы и тогда уже отвечать. Члены фракции стали всеми правдами и неправдами добиваться отсрочки. Замысловский, когда подошла его очередь говорить, ушел от позора. Кроме того, правые изобрели следующий выход: вся фракция покидает зал заседания, остается Березовский 2 и заявляет об отсутствии кворума, благодаря чему продолжение прений переносится на следующий раз. Правда, по словам «Земщины» еще до этой речи зала была на 3/4 пуста, кворума не было «даже и в приближении», но зачем тогда правые ушли?

Председательствующий объявил, что в зале кворума нет: «но по моим сведениям в здании Г. Думы он есть», и предложил баллотировать вопрос о продолжении заседания.

Октябристы тоже пошли на тактическую уловку: гр. Беннигсен внес заявление о поименном голосовании этого вопроса, «дабы выяснить, кто из гг. членов Г. Думы желает работать и кто не желает». Над фракцией правых нависла угроза 25-рублевого штрафа с каждого лица за отсутствие в заседании. Пришлось спешно возвращаться. Некоторые правые уже ушли домой, и их вызвали по телефону.

«Как только предложение гр. Бенигсена о принятии поименного голосования было принято, правые, находившиеся в кулуарах, сконфуженные и смущенные, под общий смех Думы возвращаются на места», – злорадствовал сотрудник «Голоса Москвы».

На кафедре появился Марков 2 с откровенно нелепым заявлением, что поскольку Наказ Г. Думы не распубликован Сенатом, то правые опротестуют свое оштрафование у мировых судей. Все посмеялись над «бесстыдным невежеством» оратора, который, несомненно, таким способом тянул время, чтобы позволить товарищам успеть вернуться.

При поименном голосовании о продлении заседания за оказалось 191 лицо, против 27, воздержалось 3.

«Подсчет записок был уже закончен, – сообщал сотрудник «Голос Москвы», – когда весь потный, запыхавшийся прибежал в зал Тимошкин и начал подавать свой бюллетень, но, за окончанием счета, от него записка уже не принята. Тимошкин и просил, и убеждал, и даже председательствовавшего Шидловского ходил упрашивать принять от него записку, но все было тщетно, и записка Тимошкина осталась у него».

После речи следующего оратора Андрейчука поступило два предложения прекратить прения, причем по меньшей мере одно из этих заявлений шло от октябристов. Это означало, что правые не смогли бы ответить Годневу ни сегодня, ни в понедельник. Замысловский даже заподозрил, что центр боится возражений по существу.

«Чем можно было ответить на такую выходку, как не начать обструкции? – писала «Земщина». – И правые ее начали». Для этого Пуришкевич и Марков 2 по очереди вышли на кафедру и стали словами и манерами пародировать кого-то из популярных депутатов-либералов. Импровизированная сценка часто прерывалась смехом. Уже первая фраза Маркова 2 «Гг.члены Г. Думы» вышла такой забавной, что ему не давали продолжить, а довольный успехом оратор с удовольствием повторял ее вновь и вновь. Впрочем, «Свет» написал, что Марков 2, не обладающий юмором Пуришкевича, произвел тягостное впечатление. «Есть положения, которые нельзя принимать перед толпой, не роняя прежде всего себя».

«Взволнованный как никогда», Гучков лично взял слово и стал громить правых: «делать из Г. Думы, делать из этой трибуны предмет издевательства, в каком-то праздничном тумане принимать эту кафедру за масленичный балаган, топтать ногами ту идею, ради которой мы долго жили, боролись и работали, ту идею, которая восторжествовала великодушной волей Монарха 17 октября 1905 г., вот этого издевательства мы не допустим». «Давно уже стены думского зала не слышали такого грома аплодисментов», – писал сотрудник «Голоса Москвы».

Тогда правые, даже Пуришкевич, стали протестовать уже серьезно, объясняя, что, мол, какое может быть прекращение прений, принявших чуть ли не преступное направление. Замысловский обещал, что в понедельник речь Годнева будет разбита «вдребезги». Пуришкевич, защищаясь от обвинений в издевательстве, заявил: «Я думаю, что трибуна Г. Думы нам не менее дорога, чем члену Г. Думы Гучкову, но в то время, как член Г. Думы Гучков с этой трибуны добивается оторвать от Царских прав то, что Царю принадлежит, мы с этой трибуны, на которую мы смотрим как на святую святых русского народа, стараемся провести только то, что отвечает его насущным интересам».

В свою очередь, Гегечкори продолжил мысль Гучкова, назвав Маркова 2 «скоморохом». Шидловский лишил оратора слова, но тот оставался на кафедре. «На трибуне точно ввели военное положение: ее кругом обступили пристава. С.-д. спустились со своих скамей и обнаруживают готовность выступить на защиту своего товарища. Однако софракционеру Гегечкори деп.Покровскому удается убедить его покинуть трибуну, и постепенно вой правых смолкает», – писал корреспондент «Голоса Москвы».

Келеповский применил ту же обидную кличку к октябристам, назвав «скоморошеством» левые речи Годнева и Гучкова.

Полное прекращение прений было принято, и Россия рисковала не увидеть, как Годнева разобьют «вдребезги», но положение спас товарищ министра юстиции Веревкин. Он ответил на некоторые сделанные в заседании нападки, и запись ораторов была возобновлена.

25-рублевые штрафы настигли 26 членов Г. Думы, больше половины которых принадлежали к фракции «Союза 17 октября», так что предложение гр. Бенигсена ударило по его же товарищам. Под штраф попал всего один член фракции правых – Мезенцов 1.

«Голос Москвы» написал об обращении нескольких правых к думскому врачу за удостоверением о болезни, но не уточнил, идет ли речь о фиктивных или настоящих причинах отсутствия в заседании.

В следующем заседании Марков 2 на потеху публике заявил, что «русскому человеку в праздничном тумане находиться, гг., ничего особенно дурного нет», хотя правые в нем и не находились, но опаснее «будничный угар», «газы конституционного представления».

Обвинения Годнева

Итак, фракция правых добилась своей цели и получила два дня на подготовку, чтобы ответить Годневу. «Масленичный балаган» отгремел. Обсуждение состоялось 1 марта, в первый день Великого поста.

Первое обвинение Годнева гласило, что вопреки ст. 24 Зак. Осн. Сенат оставляет некоторые Высочайшие указы и повеления без распубликования. Кроме того, кодификационным порядком в законы внесен ряд изменений по существу, причем сделанные изменения препятствуют Думе выполнять обязанность надзора за министрами. Наконец, множество законодательных дел проведены в порядке Верховного управления помимо законодательных учреждений.

Замысловский назвал речь Годнева «обвинением Правительства в государственном подлоге». Но в подлоге, по мнению оратора, виноват сам его оппонент, уверявший, что обнародованию подлежат все указы и повеления: «Слово «все» было вставлено в статью произвольно членом Г. Думы Годневым». На самом же деле законы допускают изъятия из общего порядка. В частности, приложение к ст. 318 Учр. Прав. Сената гласит, что указы, касающиеся только определенных присутственных мест и лиц, не печатаются ни в Собрании Узаконений, ни в Сенатских Ведомостях.

Посрамленный Годнев ухватился за приписанное ему Замысловским искажение текста ст. 24 и со стенограммой в руках доказал, что прочел статью без слова «все». Оппонент нашел-таки цитату с искомым словом, но оно употреблялось в придаточном предложении: «…что все, без изъятия, повеления и Высочайшие указы обнародываются». Годнев, врач по профессии, действительно неправильно понял смысл ст. 24, но саму статью не исказил, а Замысловский обвинил его по прокурорской привычке.

Что касается слишком смелой кодификации, вплоть до исключения из Свода Законов статей 162 и 177 Учр.Мин., то Замысловский объяснял ее кознями либералов, заведовавших в 1906 г. в том числе и кодификационным делом.

На изъяны в организации этого дела главным образом и делал упор Годнев, призвавший к пересмотру Положения о кодификации. Слабые юридические познания вновь подвели оратора: этим делом заведовал Государственный Секретарь, что позволило Товарищу Министра Веревкину заявить, что поднятый вопрос не имеет отношения к смете его ведомства.

О законах, не являющихся указами, но изданных в порядке Верховного управления, Замысловский умолчал.

Причина нападок Годнева находится, вероятно, в связи с планом консервативных кругов изменить Основные Законы в кодификационном порядке. По крайней мере, бар. Мейендорф, упомянув о прошлогодней газетной статье этого содержания, заметил: «все эти приемы, все эти намеки и все эти страхи получили свое надлежащее клеймо в настоящее время».

Исключение Мягкого (24.II)

Выступая по поводу сметы Главного управления неокладных сборов и казенной продажи питей, член Г. Думы Мягкий, между прочим, отозвался о православном духовенстве следующим образом: «оно слишком далеко уклонилось в непринадлежащую ему область и слишком много требуется воды, чтобы выкрестить его самого».

Председательствующий кн. Волконский промолчал, попросил стенограмму и, убедившись, что не ослышался, предложил устранить депутата на 15 заседаний. Тот поспешил заявить, что не имел в виду Таинство крещения, и кн. Волконский уменьшил срок до 5 заседаний. Левые подали два протеста, упрекая князя в том, что он снова придирается к крестьянам.

Законопроект о новом стиле

Вслед за законопроектом о сокращении праздников в недрах Г. Совета возникло и другое предложение – о введении нового стиля. Для перехода рекомендовался способ княгини Барклай де-Толли-Веймарн: в течение года 12-е и 13-е числа каждого месяца сокращаются до 12 часов, в ноябре это сокращение производится дважды, и в декабре старый и новый стиль уравниваются. Все православные церкви мира, кроме сербской, высказались против реформы. Авторы законопроекта сначала хотели его отложить, чтобы не вступать в конфликт с Синодом, но затем законодательное предположение было отпечатано и разослано членам Г. Совета, чтобы собрать их подписи. В июне проект был готов. По словам «Земщины», провести его намеревались гр. Витте и Ермолов.

Кончина Комиссаржевской

В феврале в Ташкенте скончалась В. Ф. Комиссаржевская, горячим поклонником которой был Гучков. После двух поставленных ею кощунственных пьес – «Саломея» и «Сестра Беатриса» – следовало ожидать затруднений при панихидах и отпевании.

В Петербурге панихида была отслужена в театре. Как подчеркивала «Земщина» – перед портретом усопшей. Труппа написала на венке: «Благословенна ты в женах», кощунственно сравнивая покойную с Богородицей, роль Которой она играла на сцене. В Москве духовенство отказалось служить панихиду в театре. В Саратове произошло недоразумение между владыкой Гермогеном и местным актерами. Не предупредив духовенство, они объявили в газетах, что панихида состоится в кафедральном соборе в субботу в 9 ч. утра, то есть во время богослужения. Накануне ключарь сообщил управляющему театром, что это невозможно. Газеты поспешили заявить, что еп. Гермоген отменил панихиду по Комиссаржевской, сделав запрос в Ташкент о причинах смерти, об исповеди и причастии. «Голос Москвы» разразился очередным убийственным фельетоном в стихах, а Громобой написал, что епископ таким образом отделяется от паствы, чуть ли не отлучая себя от Церкви.

Управляющий театром пришел побеседовать с архиереем, но время снова было выбрано неудачно – вечер субботы, когда совершается всенощное бдение. Наконец, было дано разрешение отслужить панихиду в понедельник в ближайшем приходском храме, но актеры не согласились, требуя служить в соборе.

Странное молитвенное рвение у лиц, не знающих времени совершения важнейших православных богослужений и не желающих молиться в обычном храме! Газеты сообщают еще более скандальный факт: получив отказ, саратовцы обратились к лютеранскому духовенству!

Очевидно, панихида была лишь поводом для собрания. «Земщина» справедливо опасалась, что похороны Комиссаржевской «желают сделать демонстрацией против Православия».

Однако они прошли спокойно – возможно, сыграло роль обращение Гучкова к петербургскому градоначальнику с просьбой о содействии студенческому комитету, заведовавшему похоронами по поручению родственников Комиссаржевской.

На кладбище Гучков «скорбным и тихим голосом» произнес нечто вроде речи: «Прекрасная ты была артистка, прекрасной души человек. Одинаково отзывчива ты была к актеру и к простому человеку… Твоей отзывчивости, твоей доброй души мы никогда не забудем. Прости нас, Вера Федоровна! Помолимся о ней, господа!».

В те же дни скончался Ф. Е. Гучков. Его тело было погребено в Москве в присутствии Н. И. Гучкова и других родственников. Александра Ивановича не было. Вероятно, из-за дел он не мог даже на день оставить Петербург (слушалась смета Министерства внутренних дел)… если только причиной не стала панихида по Комиссаржевской.

Положение в Г. Совете в феврале

В феврале верхняя палата продолжала прежнюю тактику. Правда, завершилось рассмотрение в комиссии законопроекта по Указу 9 ноября, а 13.II общим собранием был принят законопроект о зачете в наказание предварительного ареста.

Статистические курсы

Однако в тот же день 13.II Г. Совет большинством 91 против 56 отклонил законопроект о преобразовании статистических курсов при Министерстве внутренних дел в статистический институт. Ораторы не видели надобности в самостоятельном высшем учебном заведении для подготовки статистиков. Очень упорно эту точку зрения отстаивал гр. Витте.

Попудный сбор

Судьба законопроекта о попудном сборе в пользу городов, о чем Столыпин беспокоился еще на рауте 29.XI, висела на волоске. Образование согласительной комиссии ни к чему не привело, Г. Дума осталась при прежнем мнении. По предварительным подсчетам, думская редакция должна была пройти большинством в 10-15 голосов, но при таком соотношении сил любая случайность могла провалить все дело.

При вторичном рассмотрении этого вермишельного законопроекта в Г. Совете Столыпину пришлось выступить дважды, опровергая «несоответственный грозный арсенал», выставленный оппонентами правительства. Между прочим, председатель Совета министров отметил программную сторону дела: «я смею думать, что в тех программных вопросах, в которых достигнуто соглашение между Г. Думой и правительством и против которых Г. Совет принципиально не возражает, правительство вправе искать поддержки Верхней палаты». Иными словами, следует пойти на уступки в отдельных статьях, если законопроект признается в целом приемлемым. Эта точка зрения вызвала негодование членов Г. Совета, и тщетно Столыпин пояснял, что он вовсе не имел в виду, что верхняя палата обязана голосовать по указке правительства.

Ярым противником правительства выступил, по обыкновению, гр. Витте, пользуясь своим знанием железнодорожного дела. «У Казбека с Шат-горою завязался спор», – писало «Новое время» об этом состязании двух крупнейших бюрократических фигур.

Против законопроекта оказались также часть правого крыла и торгово-промышленная группа (Крестовников и др.), которой попудный сбор был материально невыгоден.

В решающий день (24.II) кабинет приехал спасать законопроект почти в полном составе. С кафедры позицию правительства защищали, кроме его главы, министр торговли и промышленности, а также начальник главного управления по делам местного хозяйства Гербель.

В итоге думская редакция самой спорной ст. 8 была принята внушительным большинством 107 против 57, а затем принят и сам законопроект.

Итак, Столыпин выжал из Г. Совета принятие этого законопроекта, используя свой авторитет и голоса своих подчиненных. Но оказывать такое давление на каждом заседании было немыслимо, и потому положение оставалось серьезным.

«Голос Москвы» усмотрел в осторожном заявлении Столыпина о программной стороне дела намек на обструкционную деятельность Г. Совета: «Глубокую ненормальность создавшагося положения теперь сознало и правительство».

Гучков, по-видимому, решил поддержать своего друга тем же порядком, и через два дня, выступая в Думе по поводу сметы Министерства внутренних дел, мельком коснулся Г. Совета, глухо назвав препятствия, которые встречают законопроекты в «иных инстанциях», «главной угрозой для всей работы нового строя».

Десять раз одно и то же

Быт солидного Г. Совета, в отличие от взбалмошной нижней палаты, был беден открытыми столкновениями. Одно из немногих произошло при рассмотрении попудного сбора. Председатель сделал замечание кн. Оболенскому 2, что тот десять раз повторяет одно и то же. Оратор спокойно извинился и продолжил речь. Но потом счел себя оскорбленным и письменно потребовал извинения, апеллируя к стенограмме. Наверное, доказывал, что повторил одно и то же не 10, а 8 или 9 раз!

Председатель принес извинение лично, при свидетелях. Кн. Оболенский попытался было настоять, чтобы Акимов повторил свои слова в присутствии лиц, перед которыми было сделано замечание, но тот возразил, что говорит при достаточно количестве свидетелей.

Уголовно-процессуальные законопроекты

Пока шли споры о попудном сборе, комиссия законодательных предположений Г. Совета, не приступая к постатейному обсуждению, отклонила (23.II) законопроект об условном осуждении большинством всех против трех (Ковалевский, Корвин-Милевский и Сабуров). Через два дня общее собрание, одобрив законопроект о разрешении объяснять присяжным заседателям угрожающее подсудимому наказание, возобновило рассмотрение законопроекта о введении состязательного начала в обряд предания суду. Министр юстиции печально отметил, что чем дольше это представление обсуждается Г. Советом, тем больше оно обрастает поправками, причем новейшие из них грозят свести законопроект на нет.

Выпады в печати

Обсуждение попудного сбора подтолкнуло «Новое время» к сравнению Г. Совета с «железнодорожной станцией в годы обильного урожая», поскольку количество «входящих» законопроектов превысило количество «исходящих». Газета изобрела термин, ставший крылатым, – «законодательная пробка».

О причинах осторожное «Новое время» писало глухо – «внутренние междоусобицы», «мелкая игра крупных честолюбий» и, главным образом, «техническая медлительность».

«Голос Москвы» еще 22.I в передовой статье открыто обвинил Г. Совет в обструкции. После отклонения законопроекта о статистиках в конце номера 17.II появилась анонимная заметка, отмечавшая, что противниками выступили Дурново, Зиновьев и Витте, бывшие ранее у власти, а также Пихно, постоянный кандидат на министерский пост. «Это – открытый поход не против законопроекта, а против того, кем составлен он. Его ведут люди, вкусившие власти и жаждущие снова приобщиться к ней». Наконец, после речей Столыпина и Гучкова газета написала, что правое крыло Г. Совета борется против Правительства, Г. Думы и всего нового государственного строя.

Либеральная печать отмечала, что тактика верхней палаты ведет к полной остановке законодательной работы и «наглядной демонстрации законодательного бессилия».

В том же смысле высказался Хомяков в беседе с корреспондентом «Times» Вильтоном: «Большинство Г. Совета не может не понимать, что благодаря законодательным залежам в конце концов окажется, что Дума после пяти лет работы не достигла ничего, кроме пропуска через законодательные органы бесконечной вермишели. Не этого ли доказательства бессилия Думы желают добиться члены Г. Совета по назначению?».

«Биржевые ведомости» напомнили Правительству об имеющемся у него «штопоре от этой законодательной пробки» – утверждении новых списков присутствующих членов Г. Совета.

Тщетно гр. Витте пытался отрицать очевидное, утвеждая, что Г. Совет вовсе не стремится непременно решать каждое дело вопреки Г. Думе и даже «во всех серьезных вопросах всегда шел с Думой».

Обострение отношений правительства и Думы

В марте поползли любопытные слухи о недовольстве Г. Думой в правительственных кругах, где, по словам «Нового времени», «на наш парламент стали поглядывать как на аппарат, чуть ли не затрудняющий действие государственного механизма». Осведомительное бюро немедленно опровергло эти сведения. Затем некое высокопоставленное лицо сообщило сотруднику «Речи», что «Думой недовольны»:

– Правительству ничего и не оставалось делать, как везти воз государственности в одиночку, напрягая все свои силы, раз его пристяжка дурит и брыкается… А между тем, на нее столько возлагалось надежд!

– Принимая ваше сравнение, ваше высокопревосходительство, я позволю себе заметить, что упряжь прилажена не одинаково: для коренника она удобна и просторна, а для пристяжки…

– Какой же вам надо еще свободы для членов законодательного учреждения? Скажите на милость, что им, собственно, мешает толково и спокойно работать? Но большая половина Думы занимается только разговорами… Я вполне понимаю Петра Аркадьевича, который отстранился от подобного занятия. О чем говорить? Что законы наши плохи? Так сделайте милость, создайте хорошие законы; на то ведь вы и призваны.

Сколько бы либеральная печать не кричала об обструкции Г. Совета, это обвинение с тем же успехом может быть обращено на голову Г. Думы, и не только ввиду слишком долгих прений. Возможно, верхняя палата смирилась бы с либерализмом правительственных законопроектов, но радикальные поправки, внесенные народным представительством, окончательно портили дело.

В свою очередь, Хомяков был недоволен «небрежным отношением» правительства к Г. Думе: «последнее время «Столыпин» без раздражения он говорить не мог». В беседе с репортером Хомяков выразился о премьере осторожнее: «Его отношение к Г. Думе было всегда корректным и доброжелательным. Но нельзя не пожалеть, что в течение восьми месяцев он не счел возможным появиться в Думе. Это обстоятельство действовало на врагов ее ободряющим образом и косвенно, но решительно способствовало нервному настроению ее друзей». Охваченный чувствами, Хомяков даже позабыл о декабрьской речи Столыпина относительно мелких чиновников.

Смета МИД (2.III.1910)

Если ранее обсуждение сметы Министерства превращалось в обсуждение его политического курса, то на сей раз министр иностранных дел Извольский с места в карьер заявил, что «не счел возможным испросить в настоящее время разрешение Государя Императора», чтобы говорить в Думе о внешней политике.

Любопытства депутатов
Не желая поощрять, –
Дипломат из дипломатов, –
Он решился промолчать!

– писал Wega об Извольском.

Министру пришлось говорить о собственно смете, но избалованные депутаты не желали тратить время на подобные мелочи, поговаривая: «Все это рассказы для детей!», «Лучше бы и совсем не говорил!». Закончив, Извольский покинул зал заседания, возможно, чтобы не присутствовать при прениях.

Заклятые враги Милюков и Пуришкевич подали совместное заявление с просьбой не ограничивать их речи часовым сроком. Не веря собственным глазам, Хомяков уточнил: «Член Г. Думы Пуришкевич, это ваша подпись?». Оба депутата действительно произнесли огромные речи и оба коснулись внешней политики, о чем, собственно, нельзя было говорить, раз Извольский не получил разрешения.

Масштаб и обстоятельность выступления лидера кадетов характеризует следующий диалог:

– На этом я остановлю свой анализ…

– Слава Богу, – обрадовались справа.

– …по Ближнему Востоку и перейду к обсуждению нашего положения на Дальнем Востоке.

– Ох, – огорчились в том же лагере.

Пуришкевич указывал на коспомолитическое направление Министерства, напал на личность посланника, назначенного в Христианию. Хомяков остановил оратора, заметив, что посланники – это представители Государя Императора. «Государь Император знает, кого назначать, и никто Ему в этом указаний давать не может, тем более с этой кафедры». Зато к речи Милюкова Председатель отнесся благодушно и даже возразил Крупенскому, который по праву докладчика заявил, что лидеру кадетов не следовало говорить об иностранной политике.

Правые подали письменный протест, обвиняя Хомякова в пристрастности и заодно отметив, что по ст. 2 Венского регламента посланники являются представителями не Государя, а Правительства, в отличие от послов.

Пуришкевич сделал забавное предположение, что Милюков в прошлом году одобрял политику того же министра, курс которого теперь критикует, потому что тогда Извольский нанес лидеру кадетов визит, а сейчас нет.

Значительная доля речи самого Пуришкевича была посвящена нападкам на французскую делегацию, которая вела в России «пропаганду конституционных идей». От лица монархических организаций оратор обещал в следующий раз «оконфузить» тех, кто пригласит очередных гостей из иностранного парламента.

«что же, они будут камни с мостовой подымать и бросать в приезжих иностранцев?» – удивился фон Анреп и поспешил заверить, что «прием французских гостей составляет честь русскому обществу и русскому Правительству», покуда речь Пуришкевича не обернулась скандалом. Возражал и Максудов, заставив Председателя вмешаться со словами: «Не горячитесь так».

Фон Анреп особенно спорил с той властностью, на которую претендовал Пуришкевич, словно он был председателем второго Правительства в виде «объединенного союза всех монархистов в России». Этот «объединитель монархических партий» «надел на себя китайскую маску и хотел нас чем-то запугать. Снимите ее; мы и в маске видим, кто вы такой».

Смета Министерства Народного Просвещения (3, 5, 6, 8.III)

Шварц недоволен критикой

Разъяснения Министра Народного Просвещения Шварца по поводу сметы превратились в отповедь Г. Думе (3.III). Министр поставил ей в пример финансовую комиссию Г. Совета, члены которой, «знатоки дела», оценили по достоинству огромный труд, проделанный ведомством. Зато «отменно строгим требованиям вашей бюджетной комиссии мы и на этот раз опять, по-видимому, не удовлетворили».

Министр был раздражен как предложенными пожеланиями, так и сделанными в смете сокращениями. Вот что такое «Воспитание юношества в религиозных чувствах и в духе преданности Царю и отечеству»? Министерство всегда эту цель и ставит, к чему такие «неопределенные и неуместные по своей общности пожелания»?

Между прочим, так поразивший Шварца текст имеет свою историю. Как мы помним, при обсуждении сметы Министерства на 1909 год Марков 2 произнес оскорбительную для армии речь о пошатнувшемся патриотизме и внес пожелание, чтобы школа развивала чувства уважения и любви к воинскому званию. Взамен этого дополнения в формулу перехода был внесен более скромный текст фон Анрепа, показавшийся теперь Министру «неопределенным и неуместным».

В числе произведенных комиссией сокращений Шварц отметил, в частности, отклонение кредита на улучшение гигиенических условий средних учебных заведений, при том, что докладчик – «по странной игре случая бывший профессор гигиены».

Таким образом, слова представителя ведомства звучали недружелюбно, почти оскорбительно. Сотрудник «Голоса Москвы» писал, что министр принял «тон высокомерия и поучения народных депутатов». «Но как назвать поведение г.г. министров, которые являются в Думу читать ей нотации», – отмечал тот же корреспондент.

Отповеди Шварца предшествовала речь Капустина, очень скромная по меркам Г. Думы. Выступление «бывшего профессора гигиены» было не столько критикой, сколько советом. «Как старый педагог еще раз позволю себе сказать: побольше сердечного попечения, поменьше формальности, побольше любви к учебному делу», – закончил Капустин.

Поэтому все удивились: на что, собственно, обиделся Министр? «Не выносить такой снисходительной и доброжелательной критики – значит требовать панегириков», – писал «Свет». Но речь Шварца была прочитана им по бумажке, следовательно, представляла собой ответ на письменный доклад комиссии, а не на устное выступление Капустина.

«Голос Москвы» написал: «Министр кончает под слишком угодливые аплодисменты «квакеров» справа и под гробовое молчание всей Думы». Однако газета умалчивала о худшем – стенограмма отмечает шиканье, причем не только слева, но и в центре.

Капустин возразил Министру, что комиссия должна «критически рассматривать смету». «…упрекать нас, что мы берем смелость на себя давать уроки, это было бы неправильно. Мы исполняем свои обязанности, возложенные на нас нашими избирателями и принесенной нами присягой, и от этой обязанности мы не устранимся». Что касается пожелания о воспитании в духе преданности Царю и отечеству, то оратор не решился бы назвать такие слова неуместными.

Собираясь ответить, Министр взошел на кафедру, но получил новое оскорбление: как раз наступило время обеденного перерыва, и никто не стал слушать. Хомяков уступил крикам из центра и слева и объявил перерыв. Случившееся было резюмировано Белоусовым так: «сегодня Г. Дума едва не спустила Министра Народного Просвещения с этой трибуны».

Несомненно, обед был лишь предлогом. Шварц уже исчерпал свои доводы и наверняка хотел лишь пояснить свои слова о «неуместности» пожелания. Из-за лишних пяти минут никто бы с голоду не умер, да и без перерыва всегда можно было выйти. Корреспондент «Света» справедливо заметил: «Может быть, Шварцу и следовало бы знать домашние думские порядки, но и Дума могла бы проявить вежливость и отложить перерыв. Более того, не предоставить слова министру – это нарушение ст. 40 Учр. Г. Думы: «министры и главноуправляющие должны быть выслушаны в заседаниях Думы каждый раз, когда они о том заявят», а вот обеденное время законом не установлено. Опираясь на эту статью, правые подали протест против действий Хомякова, который «пошел навстречу явно незаконным выходкам слева». Авторы заявления отмечали, что «неумелое несение г. Председателем его ответственных обязанностей причиняет постоянно вред ходу деловых занятий Г. Думы и осложняет положенье дел, внося пристрастие и произвол».

Оскорбленный Шварц совсем отказался говорить и уехал из Таврического дворца, оставив своего товарища Георгиевского, чтобы объяснить, что Министр назвал неуместным не само по себе пожелание, а обращение с ним к ведомству. Затем Георгиевский тоже ушел, и дальнейшее обсуждение сметы проходило при пустой министерской ложе.

Пуришкевич о непотребствах в высшей школе

Речь Пуришкевича (3.III) началась со слуха о соглашении октябристов: лишить этого оратора слова при первом удобном случае. Центр протестовал, крича: «вы сами сочинили». Возможно, что Пуришкевич таким путем нейтрализовал действия Председателя: Хомяков словно задался целью защищать свободу слова оратора, чем усугубил колоссальный скандал.

Пуришкевич намеревался посвятить часть своей речи перечислению непотребств, которые происходили и происходят в стенах высшей школы. Оратор сообщил о некоей еврейке, члене совета старост по юридическому факультету Петербургского университета, которая «носит название юридической матки и находится в близких физических сношениях со всеми членами совета».

«Если бы вторично обрушился думский потолок, наверное его падение не произвело бы такого эффекта, как последние слова г. Пуришкевича, – писал сотрудник «Света». – Поднялся непередаваемый шум. Крики «вон!» вероятно были слышны далеко за пределами зала, может быть и Таврического дворца.

Председатель напрасно пытается остановить это ревущее море, среди которого, не совсем подобно горе, возвышается субтильный оратор, твердо удерживающий позицию».

– Нет, я не уйду, – заявил Пуришкевич левым.

Вместо того, чтобы лишить оратора слова, Председатель лишь произнес:

– На совести того, кто говорит, лежит ответственность за сказанное.

Особенно негодовал Милюков. Согласно стенограмме он крикнул: «Нельзя взывать к совести Пуришкевича». Однако «Земщина» приписывает лидеру кадетов возглас: «Безобразный председатель», а также ругань вроде «мерзавца» и «негодяя».

Председатель попросил Милюкова «держать себя прилично». Начался диспут между Хомяковым и лидером кадетов. Стоя на своем кресле, он требовал, чтобы оратор был лишен слова.

– Я останавливаю того, кого считаю нужным, и указки вашей не требую, – объявил Председатель под бурные рукоплескания справа и крики: «браво».

Шум продолжался. Наконец Хомяков пригрозил:

– Если вам угодно из Г. Думы делать базар, то я закрою заседание, – и прокричал, что объявляется перерыв.

Правые и левые еще немного постояли лицом к лицу, как два войска перед битвой. Марков 2 и Егоров чуть было не схватились. Однако к чести Г. Думы надо сказать, что и на сей раз драка не состоялась.

За время перерыва октябристы, напуганные намерением оппозиции не давать Пуришкевичу говорить, постановили: Пуришкевича лишить слова, Милюкову сделать замечание. Приговор был приведен в исполнение Хомяковым по возобновлении заседания. Он признал, что Пуришкевич «позволил себе совершенно недопустимые слова в собрании, которое сколько-нибудь уважается говорящим. Он позволил себе оскорбить, хотя и анонимно, женщину в выражениях самой невозможной формы». Что до Милюкова, то он стоял «во главе» шума, не слушал замечаний. Хомяков заявил, что это поведение «недопустимо и, скажу, постыдно со стороны человека, который должен бы уважать Г. Думу».

После речи товарища министра запись ораторов была возобновлена, и Пуришкевич снова подал записку. Однако Председательствующий предоставил слово не ему, а фон Анрепу, пояснив, что возобновленная запись будет присоединена к списку ораторов. Правые зашумели и покинули зал заседаний, за исключением гр. Бобринского 1. Вышли и некоторые националисты.

Оппозиция осталась недовольной поведением Хомякова, особенно употребленным им словом «постыдно». Милюков запротестовал сразу же, как его услышал, а затем распространились слухи о готовящемся открытом письме левых в таком же роде.

Говорили, что особа, о которой говорил Пуришкевич, на самом деле «не еврейка, а христианка, племянница одного из видных членов кадетской партии» и в тот день присутствовала в Г. Думе.

В следующем дневном заседании (5.III) Пуришкевич, поменявшись очередью с Тычининым, заявил, что продолжает свою речь, и вернулся к списку непотребств, произошедших в стенах высщей школы.

– Гг., я не буду повторять того, что я сказал прошлый раз.

– Я просил бы даже не упоминать об этом, – вставил Шидловский.

Оратор перешел к фактам, произошедшим в Петербургском университете.

– Не надо, – попросили в центре. Оратор был неумолим:

– Нет, извините, надо.

Пуришкевич сообщил о разврате в университетских ватерклозетах, о деятельности некоей Маньки Портовой, о свальном грехе в «комнате для молодых» Петербургского университета и, наконец, о «возмутительных фактах непотребства студентами университета» на паперти университетской церкви.

Председательствующий Шидловский продолжал линию поведения, принятую Хомяковым, то есть защищал свободу слова оратора, делая замечания левым за их протесты. Как только Пуришкевич вышел на трибуну, кадеты демонстративно покинули зал заседания, но по меньшей мере один из них остался: стенограмма отметила возглас Герасимова об ораторе: «он клеветник или сумасшедший». Затем оппозиция подала протест против «безучастного отношения Председательствующего к столь ясному нарушению благопристойности с трибуны Г. Думы».

6 марта состоялся третий акт комедии. Пуришкевич получил слово по личному вопросу. Как только оратор заговорил, кадеты встали и направились к выходу.

– Я вижу исход из земли Ханаанской, – обрадовался Пуришкевич, и уходившие вернулись.

Напряжение зала вырвалось наружу, когда оратор заметил, что в высшей школе происходят разврат и воровство. Оппозиция «пришла в состояние крайнего неистовства: посыпалась самая неприличная брань и крики: «нахал! вон, долой, не дадим говорить» и проч.».

Гегечкори тут же получил справа наименование «кавказской обезьяны».

– Мерзавец, – ответил Гегечкори.

– Сами вы мерзавцы, – возразил Тимошкин.

И тут началось! «Скандала, подобного сегодняшнему, по общим отзывам в Г. Думе еще не видали, – писал сотрудник «Голоса Москвы». – Самое точное стенографическое воспроизведение речей, возгласов, криков и заявлений может дать только слабое представление о той хаотической картине, которую представлял думский зал в течение почти двух часов».

Прежде всего Председательствующий предложил исключить Гегечкори и Тимошкина за слово «мерзавец» на 2 заседания каждого. Предложение поддержали представители двух противоположных лагерей: гр. Бобринский 1, кому рукоплескали центр, слева и справа, и председатель Г. Думы II созыва Головин, впервые вышедший на кафедру за все три года существования этой Думы. Он отметил, между прочим, что благодаря несдержанности некоторых лиц нижняя палата превращается в «такое учреждение, состоять членом которого иногда бывает совестно признаться».

Напротив, трудовики высказались против обоих исключений, причем Булат повторил слово «мерзавцы» по отношению ко всем трем председателям, которые потакали Пуришкевичу. Кн. Волконский предложил исключить и Булата на 5 заседаний. Тот пояснил, что, подумав, не берет свое слово назад в отношении рукоплескавших Пуришкевичу. Ввиду того, что новое оскорбление было совершено спокойно, а не сгоряча, кн. Волконский повысил меру наказания до 15 заседаний. Все трое были исключены.

Пуришкевичу оставалась 1 минута для окончания речи по личному вопросу. Справа и в центре депутата попросили отказаться, но благоразумный совет оказался тщетным. Тогда крайние левые устроили обструкцию, стуча «барабанным боем» по пюпитрам.

– Вы не будете говорить!

– Нет, я буду говорить, – возразил Пуришкевич.

– Он больше не будет говорить по этому вопросу! – крикнул Чхеидзе.

– Ошибаетесь, – заявил оратор.

Чтобы навести порядок, кн. Волконский прежде всего обратился к Пуришкевичу:

– Если вы позволите себе сделать указание кому-нибудь, хоть одним словом, я буду обязан вас лишить слова.

Тот понял дружеский совет и замолк. Председательствующий принялся за крайних левых. Они кричали, что не позволят оратору говорить, тем самым нарушая его свободу слова, а значит нарушая закон. Кн. Волконский предложил исключить наиболее выделявшихся обструкционеров – Захарова 2 и Чхеидзе. Выяснилось, что их мнение разделяется целым рядом левых, которые просят применить к ним ту же меру наказания.

«Бледный и взволнованный председатель не находил выхода из затруднительного положения, в котором он оказался», – писал сотрудник «Нового времени». Однако стенограмма свидетельствует об обратном. Кн. Волконский прекрасно справился. Он произнес восхитительные слова:

– Покорнейше прошу всех занять места и тех, кто присоединяется к этому заявлению, встать. Это будет короче.

Кадеты действительно присоединились, выразив свое мнение не вставанием, а устами лидера. «Когда будет исчерпан тот материал членов Думы, который сейчас предлагает себя к исключению, – заявил Милюков, – члены фракции народной свободы, в свою очередь, предложат себя и посмотрят, до каких пределов Г. Дума солидарна с тем низменным уровнем, на который спускает Думу ее президиум».

Всю фракцию кн. Волконский исключать не стал, ограничившись ее лидером.

«Крики, переходившие в сплошной гул и стон, не прекращались». Дума неистовствовала. Черницкий только во время перерыва узнал, что вел себя так, что соседи держали его за руки. Сломали два пюпитра, причем принадлежавшие исключенным и покинувшим зал депутатам, – ведь расходы по починке этого предмета относились на счет владельца!

Последовавший получасовой перерыв не охладил горячие головы левых. Они решили сражаться до последнего. Следующим исключенным оказался Кузнецов.

Тем временем вновь занявший кафедру Пуришкевич поменял тактику. Он смирился с тем, что за шумом его не слышно, прочел остаток своей речи и бросил ее текст стенографисткам. Правые окружали трибуну, готовясь защищать товарища.

«Если бы Пуришкевич не догадался под общий шум прокричать то, что ему во что бы то ни стало хотелось поведать миру, церемония исключения левых могла бы с успехом продолжаться до позднего вечера», – отметил сотрудник «Нового времени».

Когда воцарилась тишина, кн. Волконский ответил на многочисленные упреки левых в том, что он будто бы потакает Пуришкевичу. Оказалось, что Председательствующий дважды призвал оратора к порядку и, кроме того, сделал ему строгое замечание.

Тем не менее оппозиция внесла протест по поводу действий всех трех Председательствующих, обвиняя их в «умышленном потакании деп.Пуришкевичу в его гнусной клевете на учащуюся молодежь».

Заседание закрылось под бурные рукоплескания центра и правой по адресу кн. Волконского. Такая же овация ждала его в кулуарах и сопровождала до ухода из Думы. В этот день князь превзошел самого себя. «Настоящее избиение думских младенцев, за которое нельзя было не приветствовать кн. Волконского от души», – восхищался корреспондент «Света». «Трудно было держаться на председательском месте с большим достоинством, большим беспристрастием и большей твердостью, чем держался вчера князь», – писала «Земщина».

А вот «Рославлев» осуждал Председательствующего за его пунктуальность, поскольку весь сыр-бор произошел из-за одной-единственной минуты, оставшейся Пуришкевичу. «Говорить о минуте в стране, где валяются и гниют дни, месяцы и годы, из-за минуты лезть на стену, ссорить между собой две непримиримые и без того части Думы, вызывать всероссийский, всемирный скандал, – странно. … В крайнем случае, кн. Волконский мог бы сослаться и на неточность своих часов». На столь хитроумную уловку, конечно, Председательствующий был не способен.

Пуришкевич на сей раз вел себя спокойно, но, конечно, в скандале виноват прежде всего он. Его откровенные рассказы о студенческих непотребствах шокировали не только левых. «Еще раз пришлось подивиться: к чему народный представитель, имеющий сказать так много и умеющий говорить так красноречиво, не щадит ни себя, ни слушателей ради ошеломляющего непристойностью словца, – писал референт «Света». – Это нужно предоставить тем, кто ни на что другое не способен и смотрит на правый или левый «протест» с точки зрения комаринского мужика».

Но сам депутат был убежден в целесообразности своих разоблачений. «Делать можно, а называть нельзя?», – спросил он левых, возражавших во время его речи. Тот же «Свет» уже в передовой статье почти согласился с депутатом: «Жалки и смешны эти разъяренные вопли по поводу непристойной фразы Пуришкевича. Какое, подумаешь, несчастие по сравнению с тем, о котором он говорил!». Газета отметила, что на приведенные факты у кадетов не нашлось других возражений кроме скандала.

Сходки многих высших учебных заведений ответили Пуришкевичу протестующими резолюциями. В Петербургском университете к протесту присоединился даже лидер местного отдела Союза русского народа Шенкин. Совет профессоров того же учебного заведения решил выступить с официальным опровержением.

Прекрасным фельетоном откликнулся на действия Пуришкевича Wega:

Дайте, дайте мне полено,
Высшей наглости урок,
Череп, голый, как колено,
Побрякушку и свисток!
Дайте мне язык болтливый,
Безответственность притом!
Наглый, дерзкий и игривый,
Я бы в Думе стал шутом!
Поднимая шум искусно,
Женской чести не щадя,
Занялся бы сплетней гнусной
И интригой черной я!
Для отчизны благородной
Не щадя ни средств, ни сил,
Я ругался бы свободно
И скандалы заводил!
Балаганную арену
Я б из Думы сделать мог…
Дайте ж, дайте мне полено,
Череп, лысый как колено,
Побрякушку и свисток!

Оппозиция тоже хороша. «Новое время» справедливо отметило, что учиненный левыми «всероссийский скандал с членами Г. Думы, как школьниками, «выставляемыми» из зала», только поддержал их оппонента.

«Пуришкевич, как Антей, черпает свои силы из скандалов, – писал сотрудник газеты. – И сегодня оппозиция всячески старалась влить в его скудную и истощенную кошницу все новые и новые средства».

– Вот мы вас ругали, Николай Алексеевич, а скоро, может быть, пожалеем о вашем отсутствии, – сказали социал-демократы Хомякову 9.III.

– Ничего, брань на вороту не виснет. Милые бранятся только тешатся, – ответил тот.

В другой раз бывший Председатель сказал, что теперь он спокоен за словечко «постыдно»: «Милюков меня оправдал теми скандалами, которые не могут быть названы никаким иным именем».

Поведение левых возмутило и крестьянина Дворянинова, который с думской кафедры попросил их «заниматься делом». «…если здесь оскорбляют некоторые члены Думы невинное студенчество, то применяйте наказание к ним, но не делайте такой канители – выходить поодиночке, – это безобразие. Убедительно прошу сделать порядок».

Пусть Россия твердо знает,
Что иного нет исхода
И шутов не посылает
В представители народа! -

писал тот же Wega о 7 исключенных депутатах.

Снова о скандалах

Все это, конечно, пустяки по сравнению с венгерским парламентом, где 8.III.1910 депутаты кидали в министров тяжелыми томами законов, чернильницами, тетрадями, справочными изданиями и другими предметами. Однако, кажется, новогоднее предсказание «Света» сбывалось. «Масленичный балаган» и речь Пуришкевича в трех актах вновь заставили всех задуматься: да что же это такое? Теперь уж буянили не только крайние правые, но и оппозиция. «…тот ползучий лишай, что называется тактикой скандала, уже расползся с правой стороны на левую», – отмечало «Новое время». Зато октябристы остались в выигрыше: Громобой отметил, что они ни разу не устроили ни одного скандала и что трудно представить себе Гучкова и фон Анрепа ломающими пюпитры и вопящими на Пуришкевича не своим голосом.

Меньшиков находил, что скандалы означают конец Г. Думы: «Это треск непрерывнго разрыва Думы, треск расползания ее по всем швам, признак внутренней нелепости соединения всей этой колючей компании воедино. … В последние недели до чего дошло: правые объявляют обструкцию левым, левые – правым. Просто-напросто и левые, и правые берут на себя обязанность жандармов и затыкают рот противнику, заглушая его физическим шумом и площадной бранью. … Раз Г. Дума вступила на путь насилий, на путь взаимной обструкции двух лагерей – дни ее сочтены».

Прочитав это пророчество, редакция «Нового времени» так испугалась, что поспешила оспорить мнение своего же публициста в редакционной статье.

В одном из следующих номеров газеты Рогдай успокаивал читателей: «Пора скандалов – юность. Наш юный парламент скандалит. Печально. Но пожалуй было бы хуже, если бы он съежился и завял, как мышиный жеребчик».

Среди либералов было, однако, и более определенное мнение: бесчинства не просто означают конец Думы, а искусственно создаются, чтобы ускорить этот конец. «Господа Пуришкевичи и Марковы, поощряемые извне, стараются погубить Думу путем непрерывных скандалов». Так заявил Хомяков корреспонденту «Times». В «Голосе Москвы» появилась статья И. Никанорова «Гробокопатели» о тех, кто скандалами хочет уничтожить Думу – «народное святилище». Позже петербургский корреспондент «Times» написал, что реакционеры нарочно делают «замечания, которые не могут не возмущать воспитанных людей», чтобы «доказать, что Россия еще не доросла до народного представительства, и что монополия власти должна быть возвращена инициаторам этой кампании провокаций».

Мнение о преднамеренности скандалов промелькнуло и в «Новом времени» – дескать, крайние фракции таким путем старались свалить Хомякова, демонстрируя его неспособность водворить порядок.

А «Земщина» подозревала, что оппозиция нарочно провоцирует скандалы, чтобы отвлечь внимание общества от разоблачений, которые делают правые ораторы.

Борей (В. А. Шуф) разразился стихотворным фельетоном о том, как пюпитры думского зала заседаний якобы обращаются к Председателю с петицией:

Пострадав при общем шуме,
Основательно избиты,
Говорят пюпитры в Думе,
Просят слова и защиты.
При каком-нибудь пассаже
Бьют их справа, бьют их слева –
Нестерпимо это даже
Для бесчувственного древа.
Чем пюпитры виноваты,
Что порой, придравшись к слову,
Побранятся депутаты
И не внемлют Хомякову?

На заседании фракции правых один из ее членов попросил своих ретивых товарищей впредь сдерживать «свой горячий темперамент».

Уход Хомякова

После заседания 3 марта нервы Хомякова окончательно сдали. Оценка поведения Милюкова как постыдного и передача слова Товарищу Министра народного просвещения были последними словами, произнесенными Хомяковым в председательском кресле. Он официально уведомил Государя – всеподданнейшим докладом – и кн. Волконского – письмом – о сложении своих полномочий. Объявил о своем решении и в сеньорен-конвенте. Уговоры и даже отправка депутации от фракции «Союза 17 октября» не помогли.

Причины ухода

В чем причина ухода Хомякова? Скандалы и протесты против действий Председателя случались и раньше. Но 3 марта произошло два из ряда вон выходящих события. Хомяков объявил перерыв, заткнув рот Министру народного просвещения, и назвал поведение Милюкова постыдным. В тот же день состоялся телефонный разговор между председателем Совета министров и Хомяковым по поводу эпизода со Шварцем, закончившийся заявлением Хомякова, что он больше не председатель. Кроме того, пошли слухи об открытом письме, которым оппозиция будет протестовать против слова «постыдно». Впрочем, кадеты и другие левые депутаты опровергли этот слух.

Орган крайних правых «Русская Земля» острил, что вот, мол, сколько было нареканий против Хомякова со стороны правых и Правительства, и «все ничего», он, «как говорится, в ус не дул», однако стоило Председателю «дать надлежащую оценку поступку Милюкова» – «и крышка!».

Кого же Хомяков испугался – Столыпина или Милюкова? «Новое время» поддерживает первую версию, «Голос Москвы» вторую. Первая правдоподобнее. Орган октябристов как будто старается выгородить Столыпина, сваливая ответственность на кадетов. Это они, по мнению газеты, хотят «затравить г. Хомякова, а потом уверить почтеннейшую публику, что г. Хомяков пал жертвой козней правительства».

Трудно поверить, чтобы Председатель так близко к сердцу принял слух об открытом письме. Правда, осенью 1908 г. Хомяков отказывался выставлять свою кандидатуру, если ему не обеспечат голоса кадетов. Это значит, что для него решающее значение имела поддержка всех фракций, в том числе и оппозиции. Но год спустя кадеты воздержались от участия в выборах, а Хомяков все-таки был избран.

Возможно, что на его нынешнее решение повлиял не каждый отдельный факт, а все в совокупности, и Хомяков не вынес одновременного давления с трех сторон – справа, слева и сверху. «Я потерял равновесие, я более не могу, когда сама Дума не желает серьезно смотреть на дело, а правительство показывает явное недоброжелательство».

Недоразумения между председателем и его товарищами тоже сыграли свою роль. При недавнем конфликте в библиотечной комиссии они, по мнению Глинки, «предали» Хомякова. Кроме того, однажды они так построили расписание, что Хомяков спросил: «А когда же я буду председательствовать?» и вечером уехал в Сычевку, где как раз заболел его сын.

Вернувшись в Петербург и, вероятно, не отойдя еще от семейных неприятностей, председатель сразу напоролся на протест правых о посланниках и послах, неприятный эпизод с Министром и большой скандал, чуть не окончившийся дракой. Психологически чувство Хомякова очень понятно. В кулуарах говорили, что ему «все надоело». Так же его решение объяснял Шидловский.

Нельзя исключать и того, что попросту длительная травля Председателя крайними правыми могла добиться своей цели. Эта версия как будто подтверждается письмом Хомякова крестьянским депутатам: «Сложить с себя председательство в Г. Думе я счел своим долгом не по прихоти или ради личного спокойствия, а потому, что вижу, что не могу, не в силах исполнить своей задачи, наладить Думу на мирную и спокойную работу на пользу родине».

Но и собственная фракция была недовольна Хомяковым, ставя ему в вину, что он будто бы недостаточно освещал перед Государем точку зрения Г. Думы, иными словами, не в полной мере пользовался своим правом Всеподданнейших докладов. Бюро фракции пыталось воздействовать на председателя в этом смысле, и как раз на днях Хомяков намеревался ехать в Царское Село для доклада о тормозе Г. Совета.

Однако нынешний Председатель Г. Думы плохо годился на роль, которую навязывала ему фракция. «Хомякову органически были противны подпольная борьба и дрязги политических противников, с которыми ему нужно было бы бороться, если бы он пошел по пути, на который его толкало бюро. Он поступил как избалованный барин – ушел, отряс прах с ног своих». Неспроста «Новое время» писало, что Хомяков ушел, поскольку «не находит в себе сил для борьбы с тайными и явными врагами Г. Думы», к числу которых того и гляди присоединится и Правительство. Осведомительное бюро опровергло слух о недоброжелательном отношении кабинета к Думе. Однако мысль газеты любопытна: Хомяков ушел потому, что плохи дела народного представительства. Чтобы уступить место более сильной личности? Как крыса с тонущего корабля? Сам Хомяков объяснил корреспонденту «Times» Вильтону, что пожертвовал собой, чтобы устроить «встряску».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.