Виктория Строева
Мнимая единица. Книга 1. Багровое пространство

Пролог.

Жизнерадостный розовощекий мужчина, занимавший должность главного специалиста отдела геологии, задумчиво кивнул, попрощался, и положил телефонную трубку на рычаг. Его густые брови сошлись к переносице. Он оглянулся на карту, которую за спиной собственноручно водрузил на стену два дня назад, и ткнул в нее пальцем, бормоча себе под нос.

– Новое задание? – уточнил коллега, что делил с ним кабинет.

– Угу. Из Московского института звонили. Хотят, чтобы мы взяли на себя часть работы в новом проекте.

– Это очень хорошо! И куда именно они нас направят?

– В Якутию. Коэффициент к зарплате обещают таким же, как на севере. Один и семь.

– О! Я возьмусь лично! – бодро ответил сосед. – Надо послать кого-нибудь в архив за материалами, чтобы быть готовым прикинуть смету.

В приоткрытую дверь заглянула сотрудница.

– Владимир Николаевич, нам с Татьяной надо в больницу сходить, у нас по графику профессиональный медицинский осмотр.

– Ну, надо так надо. Кстати Вера, хочешь в командировку?

– Куда и насколько?

– Далеко и надолго.

Вера сморщила нос.

– Далеко – это хорошо, а то, что надолго – не очень.

Владимир Николаевич понимающе кивнул, и изрек:

– Ты вот что, в больницу лучше завтра с утра сходите, а сейчас отправляйся в архив и поищи материалы. Мы в этом районе работали лет пятнадцать назад. Я записал название проекта. Вот возьми.

И он протянул молодой женщине бумагу, на которой начертал пару строк.

Вера внимательно прочитала название, медленно кивнула и спросила:

– Это срочно?

– Да. Это надо сделать сейчас.

Через два часа. Владимир Николаевич очнулся, вынырнув из текста очередного готового к сдаче в архив проекта, над которым работал отдел последнее время, взглянул на часы и забеспокоился.

– Заблудилась что ли?

Набрав на телефоне номер архива, он попросил поторопить геолога, который где-то застрял среди пыльных бумаг.

– То есть как кого? – опешил он. – Я отправил к вам Веру Ветрову за материалами. А ну ка, позовите ее к телефону! – Он немного помолчал, ожидая. – Как нет? Ушла? То есть? Вообще не приходила? – Владимир Николаевич, слушая, что ему говорят на другом конце провода, даже побледнел. Потом медленно положил трубку.

– Что там? – спросил коллега.

– Сказали, что Ветрова шла по коридору и вдруг упала. На ровном месте. И сильно расшиблась. Ее даже перенесли в медпункт. Она теперь на кушетке отлеживается. – Он забарабанил пальцами по столу. –Лучше б я ее в больницу отпустил! Упала бы там, где надо! Что-то нескладно начинается наше новое дело.

В кабинет заглянула Татьяна Николаевна. Обычно веселое лицо ведущего геолога сейчас было встревоженным.

– Владимир Николаевич! Вы слышали, что с Верой случилось? В общем госпитализация ей не понадобилась, однако она очень слаба. Вроде давление нормальное, но что-то с ней не так. Я хочу отвезти ее домой. Сегодня она – не работник.

– Хорошо, Татьяна. Возьмите мою машину. Что вам в автобусе трястись! А в архив я сам схожу, так вернее будет, тем более, что именно я автор того проекта. Ты позвони, как доберетесь, чтобы рассказать, как у нее дела. А машину назад отправь.

Где-то через час зазвенел звонок. Владимир Сергеевич, не отрывая глаз от архивной папки, снял с рычага трубку.

– Да?

– Это я! – раздался голос Татьяны.

– Значит добрались. Ну и как она?

– В общем неплохо. Но вялая какая-то. И буквально вытолкала меня из дома. Но перед этим попросила дать ей три дня отдыха за счет отгулов, и заявление написала. Я завтра принесу его на подпись, рабочий день подходит к концу.

Владимир Николаевич вздохнул.

– Очень, знаешь ли, все это некстати! Ей в командировку готовиться, а она на пол удумала падать. Ладно. Уважим ее просьбу! Я подпишу заявление. Ну, а медкомиссию пройдете, когда она выйдет на работу. Вместе, обе. Договорились?

Глава 1
Выбор?

Из Дела младшего офицера Гранда Русла Дея:

Комиссия Лояльности обнаружила в состоянии упомянутого воина следующие отклонения:

1 – эмоциональная нестабильность.

2 – сопротивление призыву.

3 – безответственность в принятии решений.

Особая отметка:

При последней процедуре воскрешения нестабильность воина-смертника усилилась до патологической, что со временем приведет к протесту против Системы Управления Империей.

Компьютер-координатор (код – 5) довел до сведения комиссии, что Гранд Русл Дей запланировал свой отпуск не в офицерском пансионате, как это принято среди военных, а предпочел лететь на планету Баска, где был рожден три века назад. Что, несомненно, является следствием деградации искусственных структур в пострадавшем разуме, и постепенном его возвращении к естественным биопроцессам.

Выписка о мере пресечения из протокола предварительного слушания:

Допуск к оружию массового уничтожения воина смертника с нестабильной нервной системой запрещен. Использовать его в другом качестве в системе возможным не представляется.

Гранд Русл Дей подлежит полному уничтожению.

Старший офицер Алек Сандр

Защита:

1 – Учитывая многочисленные воинские заслуги Гранда Русла Дея перед сообществом дронов, обязанных ему победой в последней войне с Цивилизацией Рака, прошу предоставить моему подзащитному возможность выбора между полным уничтожением его сущности и смертью, с последующим восстановлением его тела. Мы обязаны использовать тот шанс, что вновь пережитая более спокойная смерть устранит то искажение, которое возникло в искусственных структурах разума солдата во время последнего боя.

2 – Сопротивление призыву со стороны личности подзащитного опасным не представляется, так как призыв легко заменить координатами любого филиала Тарковской тюрьмы.

3 – Гранд Русл Дей способен жертвовать собою ради общего блага дронов, несмотря на неожиданный протест в отношении своего статуса бессменного солдата.

Выписки из личного дневника офицера Гранда Русла Дея прилагаются к рассмотрению:

………………

Выписка из протокола повторного слушания дела младшего офицера Гранда Русла Дея:

Изменение меры пресечения…

Из личного дневника офицера.

… Я помолился, бой предстоял тяжелый. Об успехе я не думал – незачем. Я должен! И это было единственное, с чем я был согласен. Хотя до конца и не понимал, что произойдет в результате моих эволюций. Что, впрочем, было уже неважно: я был в капсуле-корабле в расчетное время, на месте.

Взрыв!.. Руки бегают по клавишам, пытаясь предотвратить разрыв корабля. И все же я теряю контроль над его защитой. Времени осталось мало. Мое длинное тело, ощущая неимоверную тяжесть, снова тянется к пульту, чтобы включить аварийную связь, ибо та, что на мне, вышла из строя. Впрочем, как и я сам!..

Мы не имеем права просить о помощи, но обязаны отправить сигнал, что выбываем из строя, что больше нет нас в команде и все тут! Однако мысль, что надо успеть, мешает действовать достаточно быстро…

Взаимосвязи тела продолжают рваться, как и корабль. Какая… жуткая… боль!!!

И я, наконец, падаю в пустоту.

…Один!

…Темнота и бездна. Этот шок самый страшный для нашего разума!

…Неужели в этом и был смысл моего существования? Столько надрывных усилий, чтобы в итоге превратиться в обычный космический мусор?

Но какая легкость! Какая сладость свободы! И возможно моя судьба не так уж и плоха!

Эта мысль помогла мне примириться со своей бестелесностью…

И вскоре я вспомнил, что такое со мной не впервые…

… и сразу за этим сквозь бессмыслицу моего бытия я услышал призыв. И это значило, что чья-то воля чего-то от меня добивалась. Но вот незадача, я не желал ей подчиняться!

Свобода! Полет! Только это сейчас было ценно!

Ведь только я могу решить, каким мне быть и для чего существовать!

Однако несмотря на это свое неприятие назойливого призыва, мне все же хотелось выяснить, а кто же его отправил. Кто этот мой неуловимый противник?

И мое любопытство одерживает верх над моим же упрямством. Я все еще сопротивляюсь, но уже вяло. Мысленно опускаю руки и безвольно принимаю посыл. И сразу, как пощечина, в моем опустошенном сознании взрывается картина: черные дома тянутся ввысь матовыми крышами. Багровое зарево, отражаясь в глянцевой мостовой, заполняет все небесное пространство. Это видение совершенно статично, но оно меня манит. Манит пульсацией жизни, по которой, оказывается, я успел соскучиться. Я знаю, что это ловушка. Что некто или нечто играет на самом моем сокровенном, что я берегу в своей душе, стонущей от бремени прожитых лет. Да Бог с ним! Все мое в любом случае останется при мне! И у меня теперь есть огромное желание! Я хочу домой!

И я потянулся к видению, а значит к прошлому и очередному повтору… несчастий!

Жалящий поток снова терзает мое тело. Оно мне отвратительно! В нем нет настоящей жизни и не будет потом. Давящая тяжесть, которой я так не желал и страшился, снова обнимает меня, и тогда я захлебываюсь болью, которая приглушенной будет преследовать воина – смертника не только сейчас, но и потом, то есть все предоставленное время жизни. Я об этом знаю, я этого страшусь, но я на это уже согласился… Там! И я указал перстом вверх. Так как снова владел своим телом!

– Никогда не видел этакий многозначительный жест у оживленного с первым вздохом! – услышал я слова воскресителя. – Интересно, что этот парень имеет в виду?

– Не важно. Но сообщить об этом стоит! – ответил ему его помощник.

. . .

Мой друг и (так уж вышло) начальник Алек Сандр сидел за столом с бокалом в руке и просматривал какие-то записи. Казалось, он служит на этом посту уже целую вечность (ведь другом качестве я его знал, разве что в Академии, а живу я очень и очень долго). Мощь его интеллекта и молниеносность реакций не раз способствовали победе в наших сражениях. Ему не было равных в сноровке и силе. И все-таки главным в нем была не опытность солдата, а внутренняя чистота и особая надежность, из-за которых мы смело следовали за ним, даже если оказывались в самых горячих заварушках. Юнцом я его боготворил, (он был тогда недосягаемым для меня старшекурсником), а теперь уважал как никого.

Алек Сандр ждал меня, и был недоволен, что я задержался.

– Отлично выглядишь! – с дежурной вежливостью похвалил он, когда я продемонстрировал ему свое возвращение из мертвых. – Хочу поздравить тебя! Командованию известно, что это ты доставил массу для взрыва. И опасный сектор галактики, наконец-то, расчищен… благодаря твоей авантюрной выходке! Так что можешь проделать дырочку для ордена… – Алек ненадолго умолк, пристально вглядываясь в мое лицо, и, понизив голос, добавил: – Но есть одно «но», ты не посвятил меня в свои расчеты, а это дисциплинарный промах. Из-за твоих не скоординированных действий с общим планом ведения боя, мы понесли большие потери. Не всех удалось вернуть из-за устроенного тобой колоссального взрыва. Тела многих не подлежат восстановлению, а другие вообще сошли с ума. Вот и с тобой пришлось повозиться…

Я молчал, оправдываться было бессмысленно. Ведь я осознал себя раньше импульса и намеренно сопротивлялся призыву, кроме прочих своих грехов. Вот операторы, заметив это, и доложили куда следует.

Не дождавшись от меня объяснений, Алек сухо предупредил:

– Тебя ожидает проверка на лояльность Системе. Твоя реакция на возвращение всех озадачила. Но это все что я могу тебе сообщить, чтобы не позволить себе лишнего! – он криво улыбнулся и продолжил: – Однако у нас не только карают за грехи, но и охотно награждают за доблесть. Кроме ордена тебе назначена дополнительная неделя отпуска. – Он сделал паузу и неожиданно добавил: – Девочки и прочее, завидую…

Я вздрогнул. Алек натянуто рассмеялся:

– Не сверли меня взглядом, – попросил он. – Твои документы, как всегда, у пятого терминала. И удачи тебе!

– Спасибо! – сухо поблагодарил я и, как заправский школяр, с пафосом продекламировал одну из формул стандарта: – Мы сильны только тогда, когда полностью подчиняем себя задаче!

Алек Сандр посмотрел на меня с пониманием. Я выкручивался, потому что бездарно попался!

– Удачи! – искренно пожелал он.

Я шел к компьютеру. Каждый мой шаг отдавался болью. И я злился, что по собственной воле снова обрек себя на страдания. Что колебался и потому проиграл. И еще я злился на бездарную шутку «чистого душою» Алека. На самом деле в этом вопросе он ничем не лучше меня! Уже после первого воскрешения у солдат-смертников пропадает интерес к продолжению рода, что большинство принимало без проблем, а вот меня отчего-то до сих пор угнетало.

Компьютер голосом, лишенным эмоций, почти интимно спросил, где хотелось бы отдохнуть опытному ветерану? Это была шутка, потому что место отдыха всегда было одно – пансионат. Наш пансионат! И электронная шутиха еще больше выбила меня из колеи. И где же холодный разум, стальные нервы закаленного в боях воина? В общем, похоже я опять сплоховал. Со мной и раньше было не все в порядке, но до сих пор это не бросалось в глаза, да и мне самому не было так очевидно. По мнению школьных учителей, (ах как давно это было!), я больше гожусь для постного поприща священника, и мне не советовали служить в армии. И действительно, это оказалось правдой! Так что теперь и я знаю, что в Церкви был бы на месте! Но выбор сделан. Ничего уже не исправить! К тому же смертники не уходят со службы «живыми».

Я очнулся от своих невеселых дум, и заметил, что на меня посматривают снующие по коридору клерки, кто насмешливо, а кто неодобрительно. Значит, пока я жаловался себе на злую судьбу, привлек к себе опасное в моей ситуации внимание окружающих. А компьютер-координатор с бесконечным терпением машины все также ждал моего ответа. Эх, мне бы его машинная невозмутимость! Я заставил себя успокоиться, еще поразмыслил немного, и из упрямства, которое будто прилипло ко мне после последнего воскрешения, выбрал для отпуска родную планету и город, в котором я родился и когда-то жил. И это было неосмотрительно. Проявлять сентиментальность при тотальной слежке за мной, и проверке моей лояльности по отношению к Системе мне бы не следовало. Игра по старым схемам для разума воина – это изъян. Мой выбор говорит о сбое в обновленных после смерти искусственных структурах разума. Подумав об этом я снова замер на месте, с ужасом понимая, как недалеко я ушел в своих запрограммированных проявлениях от мыслящей машины.

. . .

Получив визу вместе с билетом, и прихватив с собой самое необходимое, я на спецмашине добрался до пассажирского межпланетного корабля, и спустя семь часов уже мог любоваться своим родным городом. И вынужден был констатировать, что видение-ловушка, какой бы совершенной ее не моделировали, не сравнима с настоящей реальностью! Тысячи деталей были утрачены в статичной картине призыва. Я шел по тротуару, и несовершенство его поверхности дарило мне ощущение близости к природному и изначальному. Последнее время меня все больше тянуло к простым вещам. Я смотрел под ноги, и думал, что меня никто здесь не ждет, потому что помнить меня просто было некому.

Наш дом был последним на этой улице. Квартира, где мы жили дружной семьей, по светским меркам была небольшой: комната да кухня с маленьким балкончиком, где по вечерам отдыхало наше семейство. И я надеялся, что мое родовое гнездо не тронули перемены. В нашей Системе, уже давно все строилось на века. И это значит, что я мог рассчитывать на этот подарок. Первым делом я решил осмотреть родительский дом, а потом уже думать, что буду делать с отпуском. Поднявшись по лестнице, я замер перед дверью, придумывая, что скажу новым хозяевам. И как всегда пришел к выводу, что лучше правды ничего нет. Я робко постучал. И вскоре передо мной предстала молодая особа. Таких, как она, красавиц я еще не встречал, разве только видел на мерцающих обложках модных журналов. Она ждала моих объяснений, а мои глаза все больше расширялись от восхищения. Взгляд ее васильковых глаз говорил о тонком ощущении мира. Она была трепетно эмоциональна. И это приз для любого живущего! Эмоции… как я по ним скучал! Мы тоже себе позволяем чувствовать их, но только слегка, ведь в оживленном теле чувства сопровождаются болью.

А хозяйка, оглядев меня с головы до ног, явно задалась вопросом, почему офицер внешних войск постучал в ее дверь. Молчание затянулось. Потому что я так растерялся, что не мог вымолвить и слова.

– Что-то случилось? – не выдержала она.

Ее вопрос вывел меня из ступора, и я, спохватившись, открыл рот:

– Простите за бесцеремонность! Однако я осмелюсь просить позволения осмотреть ваш дом.

Ее глаза расширились, она осторожно заметила:

– Неожиданно! А что за интерес Вооруженных Сил к частной жизни свободной женщины?

Я протестующе взмахнул руками, и поторопился ее успокоить:

– Вооруженные Силы здесь ни при чем! Это, знаете ли, моя личная просьба.

– И в связи с чем она? – уточнила хозяйка.

– Я жил здесь раньше, – просто и без затей ответил я.

– А… вы хотите сказать, что все еще привязаны к этому… – она кивнула в темноту своей квартиры и, помолчав, добавила: – привязаны, как ребенок! А насколько характерно для воина совершать паломничество по святым местам прошлого?

Отчего-то, услышав ее вопрос, я почувствовал себя увереннее.

– Вы совершенно правы! Это крайне необычно для, так сказать, неумолимого воинского сословия. И все же, я здесь! – добавил я с нажимом: – И прошу позволить мне взглянуть на обстановку, среди которой я когда-то рос!

Она надолго задумалась. А я переминался с ноги на ногу, и ждал ее приговора. Уже не веря в свою удачу, я открыл рот, чтобы вежливо попрощаться. Но женщина опередила меня, подняла голову, заглянула в невыразительные глаза воина и вдруг пригласила войти. От неожиданности я вздрогнул, чуть помедлили и шагнул за порог. Конечно, я был польщен! И весь подобрался, семеня за ней вглубь коридора.

«Что же ей удалось прочесть в моих глазах?» – в предвкушении чего-то неясного думал я.

Мы в несколько шагов миновали коридор, и я, с трудом оторвав взгляд от ее точеной фигурки, почти без интереса осмотрелся. Да. Все, как и прежде, как я и надеялся! Но несмотря на безразличие, которое я вдруг испытал к своим пенатам, все же родные стены на меня повлияли, заставив немного оттаять, и я переключился на то, что было более захватывающим: на легкую походку хозяйки. Внезапно я осознал, что любуюсь. И это было так невозможно, что я удивился! Меня отрезвила боль. Ведь смертнику дозволено удивляться, только лишь слегка обозначив чувство, то есть почти до ментального вывода. А я расчувствовался, как экзальтированная барышня!

Оправившись от приступа, я поглубже вздохнул, и решил, что пора начать разговор:

– Мы жили здесь втроем – мои предобрейшие родители и ваш покорный слуга!

Она кивнула и тихо заметила:

– А теперь вы одиноки! Это нетрудно почувствовать. Сожалею! Потеря близких всегда так печальна!

А ведь она меня не понимала. Что было естественно, ведь эта женщина жила в другом мире, совершенно отличном от моего собственного.

Я прочистил горло.

– Могу предположить, что ваше рождение состоялось позднее моего на два – три века, – я поклонился.

– Да будет вам известно, солдат, о возрасте женщины теперь говорить не принято. Косметология творит чудеса, и можно попасть впросак! – она засмеялась легким смехом.

– О! Вы правы! Конечно, у меня небогатый опыт в общении со слабым полом. Да у меня совсем его нет! – выпалил я и покраснел.

Она покачала головой, заметив мою неловкость и напряжение, и решительно сменила тему.

– Наверное, вам тесновато было в этой квартирке втроем?

– Я не замечал! – Ответил я, пожимая плечами. – Ведь я был счастлив!

– А что вы чувствуете, когда вспоминаете о родителях теперь?

– Ничего.

Она вздрогнула.

– Как? Совсем?

Я развел руками.

– Солдат не может чувствовать. Точнее, не может себе позволить…

Теперь ее взгляд показался мне отрешенно пустым.

– Как это может быть? – спросил она, с некоторым усилием заставив себя продолжить наш разговор.

Она была растеряна. Не горевать по близким было странным для ее мира. И, наверное, даже отвратительным! Я не знал, как объяснить, что означает быть солдатом в Системе. И пропасть, которая возникла между нами после моего честного ответа, начала расти от мгновения к мгновению. Мы молчали. Не зная, как оправдать себя, я снова чуть пожал плечами, и стал за собой наблюдать. И вдруг понял, что отвести от нее взгляда я просто не могу. Будто мои глаза мне больше не подчинялись. И ей стало совсем неловко. Но как ни странно, именно эта моя мужская бесцеремонность начала рушить возникшую между нами отчужденность.

Она снова подняла на меня глаза.

– Как вас зовут, солдат?

– Грандом, – охотно ответил я, – а вас?

– А меня Вей.

– Привет вам, Вей! – сказал я.

Вей смешливо хмыкнула.

А я подчеркнуто печально вздохнул, проявив нехарактерный для меня артистизм.

– Я опять насмешил вас, а, всего лишь, хотел быть вежливым. Я снова сел в лужу, да?

– Ну что вы! Все хорошо! – пожалела она меня. – Просто так приветствовать сейчас не принято. Но в старых книгах сколько угодно можно найти таких оборотов! Садитесь! Прошу! Да садитесь же вы! – приказала она, смеясь.

Я послушался и жалобно резюмировал:

– Увы! Я вижу, что я безнадежен! Я – обычный отсталый провинциал! Или отставной? – заколебался я, и покачал головой. – Нет, не различаю оттенков.

Круглый диван, на котором мы устроились, как брат и сестра (к несчастью не ближе), стоял, как и раньше в центре комнаты. Рядом, на столике, были аккуратно разложены информационные кристаллы. Компьютер, когда-то принадлежавший мне, все так же располагался у окна. И я удивился, что его не заменили новейшей моделью, однако в этот раз не забыл удивиться слегка.

Но все-таки Вей уловила мое чуть обозначенное удивление.

– Этот город, – объяснила она, – не представляет интереса для населения. Большинство предпочитает жить у моря, где больше рабочих мест. Поэтому квартира долго пустовала. А я живу здесь не больше недели. Если не считать вчерашнего посещения мамы, то вы – мой первый гость. Предлагаю перейти на «ты»!

– Буду счастлив! – с энтузиазмом выпалил я.

Она, обнажив великолепные зубы, звонко рассмеялась.

– Вашу учтивость да моим бы сверстникам!

Я снова смутился, но сделал попытку поддержать разговор:

– Большая честь для меня быть твоим первым гостем!

Она опять рассмеялась.

– Теперь, когда мы покончили с формальностями, расскажи о себе, – попросила Вей.

– Я дам ответ на любой твой вопрос! – с энтузиазмом пообещал я.

– А без вопросов, разве ты не можешь рассказывать?

Я буквально застыл, пытаясь сообразить, что может быть достойно ее внимания?

– Отвык… – наконец сдался я. – Да и растерялся…

– Может ты засекречен? – Вей прищурилась.

– Не больше обычного.

Теперь и она поняла, что без ее вопросов я не справлюсь и задала следующий:

– Ты из тех, кого уже восстанавливали?

Ее искренний интерес ко мне и моей судьбе неожиданно вывел меня из ступора и плотину прорвало:

– Я много умирал в этом теле. И мне чертовски надоело это занятие! Ведь смерть проживается, не только когда погибаешь, но и во время воскрешения, когда над солдатом колдует ангел оператор. Те же боль и страх. Две смерти в одной…

В глазах Вей блеснули слезы, и я вдруг пожалел сам себя вместе с нею. И поперхнулся от боли. Усилием воли я успокоил свои расшалившиеся нервы и продолжал:

– Для Системы дешевле восстанавливать воина, чем заново формировать тело новичка с помощью дорогостоящей фармакологии, ведь только так можно по-настоящему обучиться современному военному искусству. А после восстановления или воскрешения (это как вам будет угодно), из-за осложнения в виде остаточной боли, мы вынуждены сидеть на голодном эмоциональном пайке, взращивая в себе сдержанность и аскетизм. В результате вынужденной концентрации внимания наша власть над собой усиливается от жизни к жизни, и мы становимся способными к такому быстрому действию, о возможности которого обычные жители планет даже не помышляют. Да и опыт ветерана дорогого стоит.

В ее глазах стыл ужас. Значит, я сказал больше, чем следовало. Меня затрясло. Я был словно в тумане, и все же обуздал себя, чтобы не пугать ее еще сильнее. Я прислушался к себе с тщанием солдата в разведке. Вон оно как! Мне чертовски приятно, что кому-то не нравится, что со мной сделали. И что самое удивительное – само удовольствие мне приносило лишь только удовольствие и не более. Что было до странности непривычно, и просто для меня неправильно!

Набравшись смелости, я попросил покормить меня, потому что голод начинал мне мешать мыслить, мыслить по-военному: с высочайшей концентрацией и строго следуя логике. А я и так боялся разочаровать ее!

Она кивнула, и поднялась с дивана, а я потащился за ней на кухню, и занял там удобную стратегическую позицию, чтобы иметь возможность наблюдать за кулинарными священнодействиями хозяйки. О! Это было великолепное зрелище! Сильная, ловкая, хрупкая, нежная, притягательная. Мои глаза жадно пили мягкие изгибы ее тела, которые определенно обладали магией призыва. И я подумал, что уж эту-то ловушку я ни за что не упущу! Вей знала о моих проделках самца, и все же воздерживалась от колкостей, которые я, несомненно, заслуживал. Но может ей нравилось мое внимание? Я очень на это надеялся, правда одновременно с этим еще и недоумевал – зачем мне это понадобилось? Для очередного приступа лихорадки?

«Приятель, тебе не стоит думать о женской привлекательности!» – попробовал урезонить я себя.

Но это не помогло. И скорее всего по тому, что думать о женском теле вдруг оказалось для меня совершенно естественным делом. Вот именно, даже для такого, как я. Кажется, что в этот раз я ожил несколько больше, чем рассчитывали мои операторы. От Вей не ускользнула перемена во мне. Она точно знала о ней. С ее то чувствительностью! А дальше еще более странно! Ее интеллект возбуждал меня, как самца. И она действительно анализировала с восхитительной скоростью! И тут я так удивился, как не удивлялся целую вечность: я восхищаюсь, а меня не трясет! Может моя родина так на меня повлияла? Что я становлюсь прежним? Без изъянов! Таким, каким был, когда жил здесь! Или дело в женщине, которая так близко… что лечит своим осязаемым присутствием? Теперь святым присутствием для меня! Впрочем, какая разница, что меня меняет? Старые стены. Душевное тепло, свойственное ей, или манящие изгибы женского тела… Я еще раз с жадностью оглядел ее.

О да! О-го-го! Я! Испытываю! Восхищение!

По привычке я устроил себе интроспекцию, и пришел к выводу, что как только пропал мой страх перед проклятой болью, она исчезла. Ибо то, что от нее осталось не стоило принимать в расчет!

Я расслабился, и стал откликаться на каждое ее чувство совершенно естественным образом, как это происходит среди простых дронов.

И с большим трудом очнулся от грез, когда вдруг услышал:

– Офицер Гранд Дей! Очнись! Еда давно перед тобой!

Я посмотрел на стол. Действительно, стол ломился от яств. И я, пряча глаза, принялся за нелегкую трапезу. Ведь чтобы все это проглотить, придется потратить немало усилий, но я утешал себя мыслью, что ем впрок.

– Вкусно, – неразборчиво похвалил я.

– Верю! – вздохнув, ответила она.

Ее взгляд стал лукав, но вместе с тем он оставался все таким же теплым и мягким.

Покончив с едой, я вспомнил, что так и не приступил к осмотру родового гнезда.

– Спасибо тебе за теплый прием! Не возражаешь, если я просмотрю старые хроники на кристаллах? Компьютер – старый. Вдруг остались наши семейные записи…

Вей кивнула и поманила меня за собой. Грациозным гибким движением она развернулась ко мне, когда оказалась у дивана. Я замер и выжидательно на нее уставился. Она, что дразнит меня? Зачем? Дразнит меня, солдата? В каком-то смысле инвалида? У меня застучало в висках, ведь ее прекрасное лицо было так близко!

– Мне пора уходить, – проговорила она. – Вернусь только к вечеру. А ты оставайся, и разберись с кристаллами. А то у меня все руки до них не доходят.

Я не знал, что послужило тому, чтобы так доверять мне, ведь я практически свалился ей на голову, не имея рекомендаций.

– Я буду ждать тебя! – промямлил я, от бравого офицера не осталось и следа, и поплелся проводить ее до двери.

Все это было более, чем странно. «Так довериться совершенно чужому!» – подумал я.

Конечно, я мечтал стать частью ее жизни, и частью ее самой. И даже вроде бы она увидела во мне перемену. Ведь женщины как-то должны это чувствовать. Значит, и она почувствовала, и возможно ответит мне. Насколько я знаю, на этой планете заключение браков правительством не регулируется. Не надо делать запроса на дозволение, не нужно проверять генетический код. И я, со свойственным мне последнее время легкомыслием, решил, что это весьма кстати! Только надо придумать, как подступиться к этой рассудительной женщине (а она была именно такой).

Я прошелся по комнате, погладил стены. Их поверхность ощущалась идеально гладкой, впрочем, как и везде. И меня уже тошнит от этого однообразия. Я долго смотрел невидящими глазами на вмонтированный в стену мой старенький компьютер. Но, наконец, вспомнил о кристаллах, плюхнулся на диван, и приступил к проверке функционирует ли эта древность? Древность не подвела! Но просматривать кристаллы я не стал, так как интерес к прошлому вдруг улетучился. Сидя на диване, я ждал возвращения женщины, и пытался выбросить «неизбежный мусор из своей головы», как я называю процесс отключения мысленного потока. Но сделать этого не получилось. И когда я прекратил бесполезные попытки войти в медитацию, мысли о Вей полетели вскачь. Нет, я не стану сопротивляться своему намерению! Да это и невозможно! Его хватит с лихвой на все наши доблестные Вооруженные Силы. Да, у нас с Вей нет будущего, это я понимал. Ах, я эгоист!!! Но, надеюсь, достаточно обаятельный, чтобы…

Наконец, Вей вернулась. Она первая потянулась ко мне, зная, что самому мне на этот шаг не решиться. И она снова помогла мне. Я опять одержал победу над своим страхом перед мучительной болью, которая с новой силой вдруг взорвалась в восстановленном теле, заставляя купировать любой чувственный импульс. Но я не отступил, я упорно шел к Вей, проламываясь через боль, как сквозь стену. И все исчезло… Не было ни страдания, ни страха, лишь чувство целостности. Единство с женщиной. И мы растворились в потоке, который, ливнем хлестал в наши сплетенных телах, вызывая экстаз.

И вот мы снова сидим на кухне.

– У нас нет будущего! – виновато сказал я, накрывая ее ладонь своей рукою. – Я – малодушный болван!

– А я не жалею! – тихо отвечала Вей. – Меня потянуло к тебе, как только я увидела красного от смущения воина, бесцеремонно вламывающегося в мой дом. Ты – необычный. А твоя невинность просто покоряет!

Мой рот раскрылся от удивления, но, вспомнив, что он снова набит пирогом, я поспешил его захлопнуть. Сделав мощный глоток, я глупо спросил:

– Во мне хорошего только и есть, что моя невинность?

Вей залилась смехом, как звонкий колокольчик.

А я, все еще чувствуя неловкость, сообщил сдавленным голосом:

– У меня неприятная новость, через пять дней закончится мой отпуск.

Вей судорожно вздохнула.

– Что ж, будем наслаждаться мирной жизнью рука об руку хотя бы оставшиеся пять дней! Как на счет театра? Или изысканных блюд у световых фонтанов?

Я долго разглядывал свои пальцы. Мне боялся сказать Вей, что наша любовь с нею – мой первый сексуальный опыт. И я упорно искал аргументы, чтобы возразить в более выгодном свете для моей мужской самости. И, наконец, придав глубокомысленное выражение лицу, я объяснил: чего хочет от женщины любящий ее мужчина. Как мог!

– Я не смогу сосредоточиться на театральном представлении, когда ты рядом! – сказал я, потупив взор.

Она вопросительно вскинула брови.

И я решился на более подробное изложение моих предпочтений:

– Ты мне так желанна! Что мне еще? Рядом с тобой я не чувствую отвратительного назойливого страдания! И самое лучшее для меня сейчас – это провести все дни отпуска, не выходя из нашего дома. Так уж вышло, что эти комнаты в каком-то смысле принадлежат нам обоим.

– Не чувствуешь муки? – глаза Вей удивленно расширились и от того сделались только красивее. – Фантастика! А я все думала, как ты преодолеваешь… Значит, к тебе вернулась возможность жить полной жизнью! Со всеми ее красками! О! Теперь мы просто обязаны поужинать у световых фонтанов. Чтобы ты получил удовольствие еще и другого рода! Гулять, так гулять! – желая быть убедительнее, Вей воспользовалась армейской терминологией. – Ужин не помешает осуществлению твоих стратегических планов! – и, вздохнув, она деловито добавила: – Есть-то все равно надо.

– Что правда – то правда! – вынужден был согласиться я. – Я переживаю такой момент! И поэтому мне хочется сказать прямо сейчас что-нибудь разумное и достойное. Но, к сожалению, умные мысли предательски ускользают, и я лишь в отчаянной охоте за ними…

Вей рассмеялась:

– Вот что значит жаждать удовольствий! Изголодался по ним, да?

– От тебя ничего не скроешь! – проворчал я.

Вей фыркнула.

– Тогда одеваемся и выходим из дома! – она поднялась и направилась к шкафу выбрать себе наряд.

Настоящая женщина!

И я охотно капитулировал перед ее напористостью.

– Подчиняюсь, моя госпожа!

Это был настоящий праздник желудка! Изысканный вкус разнообразнейшей снеди усиливался под воздействием фонтана света. Свет, завораживая воображение, играл красками, рисовал линии, соединяя их в замысловатые фигуры. Каждая такая фигура соответствовала определенному блюду, и усиливала его вкусовые качества. Неким образом. Что даже хотелось причмокивать при каждом жевке.

– Я в раю! У – й-а! – я сосредоточенно жевал и наслаждался. Потом взглянул на Вей, на лице которой играли разноцветные блики. – Боже мой! Моя дорогая, в этом море света ты стала невозможно красивой!

– Не доверяй у фонтана своим ощущениям! – предупредила Вей. – Ты лучше под его воздействием расскажи о себе, – она издала смешок. – Мне хочется знать о своем любимом все!

– Невозможная задача… – отмахнулся я.

Вей вздохнула.

– Почему армия, Гранд?

– О-хо-хо… – запричитал я, словно старуха. – Да я уже, пожалуй, стыжусь своего выбора! Подвела мальчишеская самонадеянность. Возомнил, что смогу сделать самостоятельный выбор. И сделал ошибку с большой буквы! Задатки священника проявились во мне еще в детстве, и учитель, чтобы развить мои врожденные способности, рекомендовал родителям обучать меня по специальной программе. А я хотел другого и думал, что сам могу понять, к чему у меня природная тяга, невольно опираясь, на свои природные способности. Видишь ли, священник не нуждается в приборах, чтобы определить в каком состоянии находится сущность. Будь то дрон, или любой другой разумный. Адепт Церкви сливается своим разумом с разумом прихожанина, сопереживая ему и оказывая помощь корректировкой взаимосвязей.

– Не знала таких нюансов…

– О! Это работенка не для женщин. Хотя, кто знает. Но я отвлекся… Я думаю, что Священник может помочь солдату избавиться от остаточной боли после его воскрешения! И думаю, что и мне удалось преодолеть ее потому, что в детстве я тренировался, чтобы им стать. – Я помолчал, пытаясь осмыслить сказанное, а затем, ласково посмотрел на Вей. – Ты тоже мне помогла. Своей верой в мое естество. Параллельно разрушив искусственные структуры!

Я проглотил очередной кусок, снова восхитился, послушал его музыкальный полет по пищеводу в желудок, и не торопясь, продолжал:

– Я вырос, и от меня потребовалось согласие, чтобы стать Священником. Добрая воля – это обязательное условие. Но увы! Ни родители, ни учителя не смогли меня убедить, что я ошибаюсь. В юности я часто просматривал военные хроники, и заболел военной романтикой. Я думал, что неплохо прожить жизнь не один раз, сохраняя личность и обретенные навыки.

– Непостижимо! Отказаться от поприща Священника! – Вей покачала головой. – Ведь это огромная честь для любого!

– Я же не любой! – легкомысленно ответил я, чувствуя, что начинаю походить на петуха, красующегося перед курицей! – Да еще этот обед безбрачия…

Вей хмыкнула. Я стушевался и снова покраснел.

– Все было хорошо до первой смерти, – продолжил я, справившись с очередным приступом неловкости. – Скучать не приходилось. Мне казалось, что я на своем месте и честно выполняю свой долг. Правда, до первой гибели! Нашей системе часто приходится защищаться. В самые жестокие бои отправляют воскрешенных, как более опытных. Смертность среди смертников, прости за тавтологию, очень высока. Вот тут и началось… От восстановления к восстановлению у меня все больше и больше начали проявляться качества, которые, по молодости, в молодости, – (и опять тавтология, кажется, я пьян!) – я отказался развивать. Сопереживать во время боя некогда и нельзя, а я стал этим заниматься. И как следствие, стал хуже себя контролировать, и что еще отвратительнее спонтанно принимать решения. После последнего воскрешения мое несоответствие стандарту стало буквально кричать. Ошибку исправить уже нельзя. После участия в военных действиях нам запрещено переходить в мирные сферы. – Я прокашлялся. – Кажется, я оседлал своего любимого конька! Вей, да ты меня не слушаешь! А я так старался!

Вей оглядывалась по сторонам.

– Тебя что-то беспокоит? – полюбопытствовал я с подчеркнутым спокойствием.

– Мне кажется, или за нами действительно наблюдают? – уточнила она.

Я вгляделся в нее, что ж она опять меня удивила. Но пришлось сказать:

– Кому мы интересны? – и сразу сменил тему. – Как на счет спектакля, Вей? Который ты мне обещала?

– Идем! – просто сказала моя очаровательная спутница, и добавила. – И будь уверен, я слушала тебя очень внимательно.

Вей работала в семейной фирме в отделе финансов, и мать, сочувствуя нам, не загружала ее работой в эти короткие и одновременно длинные дни моего отпуска. Когда пришло время расстаться, прощались мы горячо. Вероятность того, что мы встретимся когда-нибудь еще раз, была безнадежно малой.

. . .

Вернувшись на службу, я сразу зашел к Алеку. Как всегда, он был загружен нескончаемыми делами. Он поднял глаза от бумаг, неодобрительно взглянул на меня, и, как всегда, предложил мне сесть в кресло против него. Он терпеливо ждал, пока я размещу в него свое седалище. А возился я долго. И даже испытывал извращенное удовольствие от его тренированного терпения. Я копошился, а он наблюдал за этим, с тем видом, с каким врач наблюдает больного. Наконец, я замер в расслабленной позе.

– Надеюсь тебе удобно! – ворчливо заметил он.

Я кивнул.

А Алек, забарабанив пальцами по столу, произнес в такт отбиваемому военному маршу то, что я и ожидал от него услышать.

– Проверка твоего соответствия стандартам закончена.

Его голос звучал сухо и почти равнодушно. Но это меня не задело. Я был слишком счастлив!

– Тебе провели тест после воскрешения, как и всем. И оказалось, что ты слишком сильно подвержен влиянию внешних факторов. Мы все в какой-то мере подвержены им, но твои реакции не входят ни в какие ворота. Тебе в пору в актеры податься с этакой подвижной психикой! В общем, у командования есть опасения, что твоя непредсказуемость в бою опасна для выживания личного состава. Последнее сражение – яркая тому иллюстрация. Поэтому и была предпринята дополнительная проверка. Ведь тебя рассматривали буквально под микроскопом, знаешь ли.

Я кивнул.

– Ну и как? Ты заметил, что за тобой наблюдают? – уточнил Алек.

Я снова кивнул и сухо сказал:

– Они не церемонились. Могли бы быть и поаккуратнее! Заметил не только я, к сожалению.

Алек вздохнул.

– С этим я разберусь. Спасибо, – он сделал себе пометку.

А я церемонно поклонился.

Мой друг продолжил свои увещевания:

– Эта твоя поездка в родной город! Что за бредовая идея! Сам понимаешь, то, что ты отправился туда, походило на драматизацию призыва твоего последнего оживления.

Я не ответил. Что толку было оправдываться? Ведь так все и было.

В нашем разговоре возникла пауза. Не дождавшись от меня даже междометия, Алек снова заговорил:

– Наш вынужденный аскетизм приветствуется, как ты знаешь! – И он ткнул пальцем вверх. – А ты воспринял мой совет на счет девочек слишком буквально! Мог хотя бы не демонстрировать свои похождения. Зачем ты потащился с ней к фонтанам и в театр?

– А нельзя ли повежливее? – вспылил я (и кстати, не поморщился). – Ты говоришь о моей жене!

– У-у как все запущенно… – протянул Алек Сандр, и мстительно добавил: – А ты не боишься, что скоро сделаешь жену вдовой?

Я беспечно улыбнулся, пытаясь скрыть, что он задел меня за живое.

– Несмотря на все мои несовершенства, я знаю, что мою жену ждет незавидная судьба вдовы. И не только я виноват в этом! – огрызнулся я уже зло. – Да не хочу я оправдываться! И признаюсь, что не жалею, что проявил упорство в столь мирном деле. Вей ждет ребенка!

– Как? – поразился мой друг. – Это же невозможно!

Я пожал плечами.

– Я очень счастлив, Алек! А шансов продолжить карьеру у меня в любом случае не было.

– Но возможно ли воскрешенному стать отцом? – не унимался Алек.

Я снова пожал плечами. Если так пойдет дальше, они у меня скоро начнут болеть.

Я ответил своему командиру:

– В последний день она проверила это с помощью специального теста. Наука ушла далеко вперед. И пока мы с тобой воевали, безнадежно отстали от жизни. Впрочем, наше жалкое существование и жизнью-то назвать нельзя, – добавил я, не щадя чувства друга.

– Ребенок от восстановленного! – пробормотал Алек, и поморщился от боли и, наверное, от зависти. (Надеюсь!) – Но как ты выдержал?

– А ты попробуй! Точно не пожалеешь!

– С чего ты взял, что я не знаю… – Алек метнул на меня страдальческий взгляд, но взял себя в руки. – Я не воспользуюсь твоим советом. Что за провокации, Гранд? – однако чувствовалось, что он интересуется темой больше, чем хочет показать.

– Очень жаль! – посетовал я, ибо меня уже несло. – Рождаемость в Системе падает. Ты мог бы внести свою лепту. Этот подвиг достоин солдата!

Я понял, что слишком увлекся. И целое мгновение, превратившееся в бесконечность, чувствовал себя животным, приготовленным для жертвоприношения мною самим же, любимым. Я представил это, как можно ярче, используя свое не на шутку разыгравшееся воображение. Как душераздирающе! О нет! … И я решил бросить свои извращенные фантазии, и думать лишь о будущем своего ребенка. Для родителя это должно быть приятно. Но и здесь моя радость была приправлена страхом. Я боялся, что в ребенке воина – смертника станут искать особые качества, мучая несмышленыша исследованиями. Возможно, как и Вей, пока она будет носить дитя под своим сердцем. А я не могу их защитить! Так какую жертву я приготовил? Себя или дитя с его матерью? Кажется, я превратился в проблему абсолютно для всех! Только и остается, что надеяться на хорошие связи семьи жены. Благо, они есть! Семья богата.

Мы поговорили о делах Алека и немного о планах Академии, как в старые добрые временна, отдавая дань нашей дружбе. Потому что о моих делах говорить больше не было смысла. Я сделал все, что мог! Но одна мысль все же доставляла мне удовольствие, я не сожалел о содеянном, и даже был горд собою!

Когда я уходил, Сандр уже снова смотрел на меня с приязнью. Он дежурно пожелал мне успехов, а потом еле слышно добавил, видимо все еще принимая близко к сердцу участь своего друга:

– Наш разговор ясно показал мне, что ты не изменишься. Сожалею, что спровоцировал тебя, зародив в душе мысль о девочках. Видишь ли, мне приказали… но ты… ты сопротивляйся, придет время, и ты поймешь, о чем я. Уж теперь-то точно поймешь! Нет и все! Нет, нет, нет! Запомнил?

. . .

Я не успел оглянуться, как предстал перед Комиссией Лояльности. Мне объявили, что в последнем цикле я слишком часто не соблюдал стандартные правила, обязательные для всех, и неверно трактовал воинский долг. Что мои личные показатели невысоки, в следствие чего командование не может доверить мне ведение военных операций. Главный мой недостаток был оглашен особо, и состоял в плохо осуществляемом контроле, как внутренних процессов организма, так и в отношении внешних обстоятельств. Медики отметили, что организованный мною взрыв оказал колоссальное воздействие на мое состояние. И отклонения, которые во мне возникли в результате оного выглядят очень скверно. Не сильно ли сказано? Но я не стал возражать. Ведь я лучше их понимал, что со мной. Это обнажились мои природные способности, моя первичная склонность. Но для Системы это существенным не было. Поэтому я просто слушал голос обвинителя и скучал. А говорил он долго. Список моих упущений был неприлично длинным, моя дисциплина ниже всякой критики. Но за особые заслуги в последнем бою, а также благодаря ходатайству старшего офицера (последнее было сказано почти с умилением) мне подарили возможность на свое усмотрение выбрать между двух зол:

– тотальная ликвидации, то есть небытие.

– и не такое неумолимое, а именно – пройти через смерть с последующим оживлением, которое, (они надеялись), подправит мои отклонения. Ну, а если мои недостатки снова проявятся с той же силой, мои структуры восстанавливать не станут. Потому что дорого. Так что пан или пропал. И так будет три раза, не больше. Веселенькое дело! То есть при тройной неудаче, следующим шагом будет возвращение к первому пункту…

Что и говорить! Выбор небольшой, и на том спасибо Алеку.

Только я точно знал: во мне ничего не изменится, сколько не пробуй! И это значило, что жизнь солдата подходит к концу. Впрочем, сейчас важнее для Вселенной не я, а мой ребенок. Надеюсь, Вей не позволит ему стать бессменным воином. Неправильно провести всю жизнь на войне.

– Восстановление! – отчеканил я, хватаясь за соломинку, ибо согласиться на небытие оказалось выше моих сил.

Конец дневника.

. . .

Ссылка.

Электронная запись, снятая с личности Гранда Русла Дея при его отправке к месту отбывания наказания:

Я снова без тела. И знаю, что у меня нет шансов хоть как-то вписаться в Систему. Организация нашего общества слишком жесткая, возможно в этом и кроется ее долговечность. Нарушение традиций в Системе не прощается, полноценная эмоциональная жизнь солдату запрещена. А я умудрился восстановить в себе запрещенное! Значит единственное, что мне осталось – продолжить умирать, чтобы снова и снова пытаться превратить себя в засохшее дерево. Если я, конечно, хочу остаться в Системе. А я уже не хочу! И дело не только в том, что я не хочу играть по ее правилам, просто у меня не получится взнуздать себя, чтобы вернуться в прежнее состояние. Похоже сия моя способность ушла в небытие раньше меня.

Гранд ждал. И все же картина родного города проявилась перед ним неожиданно. И он засмеялся, если бы мог. Но у него получилось лишь с отвращением констатировать, что самая богатая фантазия разумной сущности не может сравниться с творением Бога. Подумав о Боге, он начал творить молитву…

И тогда они ударили неумолимо и жестко. Чужая воля накрыла Гранда невидимой сетью, встряхнув до основания, если так можно выразиться. Его молитва угасла. И Гранд вспомнил совет Алека:

– Нет. Нет. Нет… – запульсировало в нем отрицание.

Алек явно знал больше него.

И чужая воля, превратившись на мгновение в подобие стоячей волны, бесконечно далеко отбросила Гранда, напоследок впечатав команду. Команда раскрылась, и трансформировалась в координаты. Он пожелал их, и они превратились в цель.

Очень скоро он приблизился к поверхности неизвестной ему планеты. Она была коричневой и рыхлой, ее покрывал зеленый ковер. В его сознание ворвался шум скользящих слоев воздуха. Этот звук оказался знакомым, и оттого приятным. Он знал, что это ветер. И Гранд постарался вобрать в себя все пространство, чтобы насладиться его новизной. Синева… И это место было определено наказанием? Так кто же из нас исказился, ребята, вы или я? Эта планета так хороша, что кажется раем! Картина багрового пространства вместе с его любимым городом медленно меркла, прячась в самом недоступном уголке его сознания вместе с координатами отправной точки.

Воспоминание померкло и исчезло.

Гранд огляделся, и у него возникло ощущение дома. Это было реальное ощущение, а не призыв или ловушка. На первый взгляд планета казалась приветливой. И он надеялся, что однажды, он станет здесь священником, если захочет, конечно, а его военный опыт ему не помешает, а даже поможет в святом деле, ведь по ощущениям у них здесь до крайности все запутано. Он будет выбирать, как мыслящее существо между добром и злом, истиной и ложью, между мастерством и неуменьем! Как это делается во Вселенной всюду, кроме Системы дронов. Выбор будет растить в нем что-то важное. Он это точно знал. Здесь можно ошибаться и при этом оставаться в живых. Что ж, он будет по мере сил исправлять свои ошибки. Его усилия, а не сухая комиссия будет определять его жизнь. Ах, какая комиссия эта комиссия!

И еще один подарок от неумолимых дронов: здесь такому, как он, не запрещено любить! И я попробую любить без оглядки…

(Передано на хранение в информационные банки кадрового учета Комиссии Лояльности.)

. . .

Шло время. Он, как и все на Земле, играл разные роли. В иные времена самозабвенно, а бывало и с неохотой. Но одно оставалось неизменным. Глядя на багровое зарево у горизонта, он чувствовал смутную тревогу, но не понимал отчего стеснено его сердце. Он метался. Что ему делать? Бунтовать? Или терпеть и ждать? Только вот чего ждать? Возможно, чего-то важного, родного…

В такой момент он не знал, что будет правильнее: молиться за этот мир или любоваться его красотой. Или быть может это одно и то же?

Глава 2
Этические ступени

Мать ушла. В доме воцарилась тишина. Чтобы не скучать, он наполнил гостиную голографическим образчиком ландшафта, и добавил в него себя, облаченным в военную форму. Секретность, которую приходилось соблюдать, придавала его игре особое очарование. Игра в войну была его тайным хобби. Однако мать не одобряла его увлечения. Мальчик знал об этом, и чтобы не огорчать ее, устраивал свои сражения лишь тогда, когда оставался в доме один. Он отошел к стене, чтобы полюбоваться на свою работу. Его верный друг Трег, склонив голову на бок, принюхался, ведь детей вдруг стало двое. Но от двойника малыша не пахло, и зверь, протестуя против бездарной подмены, задрав и так высокий зад, полез под стол. Там он отчаянно зевнул, и, уронив массивную голову на передние лапы, притворился спящим. Мальчик рассмеялся. Он знал, что зверь не спит. Что он просто на свой звериный манер отправил ему послание: пора де делом заняться, иначе заработаем выговор от матушки! Еще посмеиваясь, правда, уже не так весело, ребенок нехотя полез по боковой лесенке на детский стульчик, который был впору его небольшому тельцу, и, посмотрев на скучную книгу, вздохнул. Однако сделав подготовительный тренинг, с которого начинались учебные занятия на этой планете, мальчик ощутил, что начинает мыслить ясно, а дальше проснулось и любопытство. И он не заметил, как приник к странице уже алчущий знаний. А зверь, понимая, что приказ хозяйки был исполнен, ненадолго погрузился в сон.

Маленький Гранд Дей читал правила. Закончив начальное обучение, он приступил к специальному курсу, который включал в себя упражнения по отключению внутреннего диалога и даже (что было весьма захватывающим!) по расширению восприятия. Это был курс для избранных, который готовил дронов к особому служению. К поприщу избранного среди избранных. Начальные азы этой программы изучались также и студентами Военной Академии, что являлось дополнительной, а возможно и основной причиной необычайной заинтересованности ребенка. Чтобы его допустили к новому этапу, требовалось изучить правила, которые ребенок сейчас и читал. Но просто вызубрить пункт за пунктом было бы недостаточно. Куда важнее следовало прочувствовать, есть ли в душе согласие с прочитанным.

По совету учителя, который совпал с желанием матери, Гранд готовился к принятию Священного Сана. Но до этого было еще далеко. И мальчик при каждой возможности тратил время на захватывающие военные игры, в тайне лелея мечту, что когда-нибудь уговорит взрослых, чтобы склонить выбор в сторону интригующей его карьеры военного. Однако правилами он заинтересовался всерьез, природная склонность дала о себе знать. Уже давно было замечено, что малец любит поговорить об этике. И воспитателей мальчика это скорее забавляло. Но проявляя в своих рассуждениях присущую юному возрасту невинность, он бывало пугал своих воспитателей недетской мудростью, которой сопутствовала к тому же еще и страстность. Но у его наставника была надежда, что правила это исправят.

Гранд даже выпрямился, когда прочитал, что не должен ждать похвалы, и действовать, исключительно ради наивысшей пользы, но при этом по своему усмотрению. Что-то не сходилось! Сам бы он сформулировал это иначе: к примеру – этичному дрону предписано действовать исключительно ради наивысшей пользы, согласуясь с понятиями добра и зла. Хотя и здесь была недосказанность. Но противоречия уже не так бросались в глаза. Кстати и уточнение на счет похвалы тоже ставило ребенка в тупик. Ведь когда мать хвалила его, это приносило радость обоим. А кто сказал, что радость – это плохо? Тем более он мал и не всегда справляется с выбором сам. А ее одобрение является хорошим критерием.

Вспомнив о матери, Гранд отодвинул книгу. Последнее время она не позволяла ему гостить у бабушки. А у него были расчеты на предмет посещения ее дома. То есть расчеты по его собственному усмотрению! Причина, почему его тянуло туда, была проста. Его манило световое дерево, любовно выращенное бабушкой из маленького черенка, когда-то привезенного с чужой планеты. Взрослые однажды заметили странную любовь ребенка к экзотической «коряге», и, повинуясь инстинкту, что отвергает все непонятное, не поощряли его игры с чужеродным растением. Но когда все же удавалось остаться наедине с деревцем, Гранд не мог отказать себе в удовольствии, и пускался во все тяжкие. Он раскачивал деревце до невероятного крена, сплетал ветви, наклонял то вправо, то влево, используя одну силу мысли. И иной раз ему даже казалось, что это растение не глупее умницы Трега. И это был еще один его секрет!

Гранд понял, что отвлекся, и снова придвинул книгу, чтобы читать дальше.

– Мы сильны только тогда, когда полностью подчиняем себя задаче.

Вроде бы это было понятно.

– Не пестуй в себе обособленность от окружающего мира. (Ибо внутреннее и внешнее важно в равной степени.)

– Делать добро, значит дарить существу возможность быть равным… мне …

Гранд замер. Опять не складывается. Да и слова не до конца понятны.

«Что значит дарить возможность? Или что означает быть равным мне? – задумался мальчик. – Надо спросить у учителя про это!»

И все-таки он попробовал понять это сам. Щупальца Гранда всколыхнулись, будто поднятые ветром, но ответа не пришло.

– Все-таки лучше спросить у учителя! – произнес он вслух.

Гранд заглянул под стол. Трег, почувствовав его взгляд, пошевелил ушами, заворчал и снова затих. Зверь был нянькой, причем превосходной! Но на сколько он хорош, кроме Гранда, на самом деле никто не знал. Лохматый друг Гранда неплохо соображал, только опирался в мыслях не на логику, а на первичные образы. Они оба любили свои молчаливые беседы. Ведь Трег говорил о чудесах, которые недоступны для восприятия дрона, а мальчик рассказывал ему о дереве, на котором Трег мечтал оставить пахучую метку, чтобы выйти с планетарного на галактический уровень. Гранд прикинул: равны ли они с Трегом?

– Ну, мы с ним – друзья! – произнес он вслух, но на этом очевидное сходство закончилось. Ведь насколько хорошо они понимают друга было неизвестно. Ведь их реальность могла и не совпадать.

Мальчик потер глаза, и снова уткнулся в книгу.

Вскоре, однако, Трег отвлек его от занятий, просигналив особым способом, что пора обоим поесть. Гранд ощутил, что действительно голоден. Как обычно, зверь узнал об этом раньше, чем сам мальчик. Ребенок слез со стула, и вприпрыжку припустил на кухню, где Трег, повизгивая от нетерпения, молотил хвостом по ножке стола, используя ритм любимой песни Деев. Это был намек на то, что порция для него должна быть больше обычной.

Ближе к вечеру Вей вернулась. В дальнем углу гостиной мерцали блики, оставшиеся от голограммы, а из кухни доносилось урчанье и чмоканье. Это Трег со всею добросовестностью зверя вылизывал кастрюли, несмотря на строгий запрет. Но она решила не наказывать Трега. Во остальном в доме был абсолютный порядок, и значит нянька наоборот заслуживал поощрения. Сын тоже был молодцом: быстро листал учебник, приступив к неоднократному повторению. И что особенно трогало материнское сердце – ее сынишка был почти не виден за высокой спинкой своего стульчика.

Вей ласково обняла его, и отвела к дивану.

– Я вижу, ты не скучал! – заметила она, показывая на блики.

– Не скучал. Только ты не оставляй меня на целый день! – серьезно попросил ребенок.

Вей ощутила укол совести.

– Ты не мог пойти со мной к бабушке, она не здорова… – не очень уверенно ответила она.

– И насколько серьезно? – уточнил малыш.

– Не волнуйся. Уже пошла на поправку. Но надо было поухаживать за ней, лекарство дать, накормить. – Вей кивнула в сторону кухни. – Трег снова превысил свои полномочия?

– Только не ругай его, ладно?! – заступился за друга мальчик. – Он весь день мне помогал! А когда мы поужинали, я сказал ему, шутя, кто бы помыл посуду? Вот он и застрял на кухне.

– Что ж, моет, как умеет! – легкий смех стер хмурую тень с лица матери. – Ну, рассказывай, чем занимался весь день!

– Правила учил, – у мальчика вырвался вздох. – О, это оказалось непросто! Но без знания правил не допустят к практике, ведь так?

Мать кивнула.

– Значит, мой сын станет священником? – уточнила они и в ее голосе одновременно прозвучали и радость, и сомнение.

Гранд вгляделся в ее влажные глаза. Так и есть, не верит ему, и все из-за противных бликов! Ион попробовал исправить ситуацию.

– Учитель сказал мне, что священнослужение – самое нужное дело на Баска, – беря пример с матери, он ушел от прямого ответа.

– Священники – это самый честные и добрые дроны! – поощрительно сказала мать, не заметив его уловки.

Ребенок немного подумал, и вдруг, соскочив с дивана, подпрыгивая затараторил:

– Скорее бы! Скорей бы! Скорей бы!

Вей растерялась.

– Что скорей? Куда скорей? Куда ты торопишься, сын? Если ты про учебу, то по этапам следует идти постепенно! Не подгоняя событий! – Она утвердительно кивнула, чтобы подкрепить свои слова жестом. – Сначала изучи все пункты, проверь знания, отвечая учителю, а уж потом шагай на другую ступень. Скорость, с которой ты будешь двигаться, зависит от прилежности и уважения ко всем тонкостям Системы.

– А потом окажется все не так! – проворчал мальчик. – Если бы что-то зависело от меня, то я был бы уже в Заповеднике, а не сидел тут в четырех стенах!

– Ты знаешь о Заповеднике? От кого? – насторожилась мать. – О нем рассказывают перед самой отправкой, и просят тайну о его существовании не разглашать, иначе девственный уголок нашей техногенной Баска заполонят туристы, и осквернят его. А я знаю о заповеднике только потому, что мне твой папа рассказал. Он был там по – долгу службы и остался под большим впечатлением от его красоты.

Гранд понял, что сделал промах, что он выдал себя. Нельзя столь чувствительной женщине знать, что иногда ему удается читать ее мысли. Уж очень она боится всего непонятного!

– От старших мальчишек узнал, – соврал Гранд, не очень рассчитывая, что мать поверит.

Но она поверила, и решила не сдаваться и продолжить попытки его направить.

– Гранд, чем быстрее ты разберешься с теорией, тем раньше приступишь к практике.

Мальчик медленно кивнул.

А мать вздохнула и ушла в свои мысли. Ее мучило, что сын все чаще и чаще оказывается впереди нее, и тогда какой она для него воспитатель? Вот и сейчас он явно ей подыграл, чтобы не расстроить.

– Я выучил правила, – пробормотал Гранд, заметив пробежавшую тень по лицу матери и желая ее успокоить. – Могу их повторить. Только не все в них нравится. Не во всех вижу целесообразность.

– И мне до сих пор не все ясно, а я взрослая, – заметила Вей. – Но ты другое дело! Способности Священника однажды раскроют тебе высшее знание. И ты во всем разберешься.

– Высшее знание… – повторил за ней Гранд. – Есть просто знание, причем здесь калибр или высота?

Мать охнула. Он опять ее напугал!

– Так мне сказал твой учитель! – уточнила она, часто моргая.

. . .

Гранд стоял перед учителем и держал свой экзамен. Он смог перечислить без запинки все пункты, но вынужден был признаться мастеру, что нескольким правилам он не испытывает желания подчиняться.

– Мне многое хочется сделать иначе! Да я уже иначе делаю! – заявил он опешившему учителю, вид которого секунду назад свидетельствовал, что он весьма доволен учеником.

Прежде, чем ответить мальчику, учитель погрузился в размышления. После долгого молчания, он еще раз внимательно оглядел юного ученика, и изрек:

– Твоя искренность подкупает! Впрочем, надо признать, что у меня тоже были сомнения, когда я впервые познакомился с этим разделом этики. Но время шло, и я осознал, что в этих скупых словах заключена вековая мудрость, следовать которой для дрона – не только необходимость, но и привилегия!

Гранд, внимательно выслушав учителя, неуверенно пожал хрупкими плечиками. Он опустил глаза и стал рассматривать ущербную поверхность стола, что было весьма интересно, потому что неровности на плоских поверхностях была большой редкостью. Он уже жалел, что разоткровенничался с учителем, ведь теперь его не допустят к практике, но он зря волновался. Кто-то уже заранее позаботился о том, чтобы запланировать его отправку в заповедник. Раньше решения учителя. Значит, мнение этого неизвестного было важнее мнения именитого мастера. И мастер, перед которым стоял Дей, не смотря на сомнения, вынужден был сообщить ему следующее:

– Вот что тебе предстоит, ученик! Ты отправишься в заповедную зону. Есть такая на Баска. Где и продолжишь свое обучение. Главной задачей ученика в заповеднике учиться быть алертным, то есть прийти к состоянию максимальной готовности к действию на фоне внутреннего спокойствия. И вот тогда ты сможешь почувствовать, что означает быть равным природе. Собственно, в этом и заключается смысл этого этапа.

– Быть равным? Равным природе? Этого-то я, как раз, и не понял! – Град виновато вздохнул. – «Сделать добро, значит дать возможность другой сущности или существу быть равным…» – процитировал он. – И разве это всегда будет справедливостью?!

– Попробуй рассказать о своих сомнениях, – попросил учитель и тут же пожалел.

Потому что Гранд, охотно кивнув, выпалил следующее:

– К примеру, я сломал ногу, и чтобы другой стал равен мне, я и ему ломаю. Будет ли это добром? Нет! Но так следует из определения правила. И мне подумалось, что может быть архаичный язык перечня не подходит нашему времени?

Учитель оторопел. Неслыханная дерзость! Непонимания не было и в помине, наоборот, логически все было ясно, но отчего-то попахивало бунтом! Такое и в голове дитяти? Не результат ли это врожденной склонности к агрессии, которую медики пропустили? Ведь его отец из смертников… Боже! Делая равным, опустить существо до своего не лучшего состояния, вместо того, чтобы поднять до своего уровня, кого сможешь в настоящий момент одарить добром….

Гранд видел, как заметались мысли учителя и расстроился, что он не только обескуражил его, но и опустил на уровень сомнений, то есть на свой собственный уровень. Неужели этот мастер совсем не приемлет новшеств, или слишком отвердел для нового знания? А может он давно для себя решил, что его университеты закончились? Но учиться надо всегда! И мальчик сделал попытку вразумить наставника, используя обсуждаемый постулат:

– В формулировке правила, нечетко оговорены условия, при которых однозначно бы подразумевалось доброе намерение, и никакое другое, – ребенок почувствовал, что учитель успокаивается, и решил закрепить результат. – Двусмысленность, вот что мне не нравится! Зачем дронам двусмысленность? Зачем оставлять лазейку для греха? Я понимаю, что под словом добро подразумевается лучшее. А если формулировку прочтет злое или коварное существо? У которого понятие добра искажено? И ловкий адвокат вмиг устроит, чтобы злобное намерение было оправданным, согласно закону.

Учитель закрыл глаза. На его вкус объяснение было путанным, надуманным. Как говорится горе от ума, а не от сердца. Но что взять с ребенка? Только вот незадача! Он не знает, как и чему учить этого мальчика, малыша – старичка. Случилось несуразное: ребенок посеял зерна сомнений в душе мастера, и не в чем-нибудь, а в отношении принятых в Системе канонов. Да это же ересь!

«Так пусть разбираются с ним Высшие Священники!» – подумал мастер, и озвучил задачу Гранда еще раз, дабы последнее слово осталось за ним.

Мальчик слушал его, склонив голову.

– А можно в заповедник взять Трега? – вдруг попросил он.

Учитель улыбнулся, все-таки Гранд еще был сущим ребенком. А он обвинил его в ереси!

– Конечно, малыш! Ты сегодня был молодцом!

– Спасибо! – ответил малыш, невинно глядя в глаза учителю.

. . .

Гранда с Трегом разместили в небольшой палатке, цвет которой сливался с утренним небом. Это был девственный уголок планеты. Растительный и животный мир сохранились здесь точно такими же, какими были в древние времена. И никаких искусственных вибраций, и силовых полей, которыми переполнены города Баска. Эта непривычная тишина заповедника в сфере ощущений тревожила мальчика. Его тельце переживало информационный голод, и буквально кричало об этом. А Трег никакого беспокойства не испытывал. А только поскуливал от нетерпения. Зверь рвался в чащу, запахи леса манили его соблазнами.

Ближе к ночи, измученный ломкой ребенок впервые увидел Священника Высшего Сана. Его глубокий взгляд смягчил беспокойство, терзавшее мальчика. Гранд в свою очередь во все глаза вытаращился на церковника. Закончив осмотр новичка Священник одобрительно кивнул.

– Ты уже многое умеешь сам, что весьма похвально! Однако тебе следует научиться несоизмеримо большему. Поэтому тебя и твоих учителей ожидает долгая кропотливая работа. Ну, а завтра начнем с прогулки по заповеднику. Готов идти со мной?

Ребенок оживился.

– О да! И Трег тоже. Он все время просится в лес.

Священник улыбнулся, любуясь энтузиазмом малыша и его лохматого друга.

– Его нетерпение понятно, не правда ли?

В глазах ребенка засветилось уважение. Священник не сдержался и хохотнул.

– Путь будет длинным! – предупредил он. – Ты, главное, не отставай. Если потеряешься в чаще, – Священник широко раскрыл руки, как бы пытаясь объять лес, – выкручиваться будешь сам! Я не стану тебе помогать, таковы правила. Ты же знаешь, что у нас во всем бесконечные правила. – Адепт улыбнулся своей шутке. – Тебе придется полагаться исключительно на свои силы и находчивость.

Гранд недоверчиво посмотрел на Священника. До сих пор по его опыту взрослые всегда опекали его сверх меры! А теперь ему придется опираться исключительно на свои силы? Что-то не верится!

Священник покачал головой и еще раз внимательно оглядел мальчика, оценивая его силы.

– Ты все еще считаешь, что готов идти?

– В лесу бродят опасные звери, я читал! – с нажимом проговорил Гранд.

Священник молча ждал ответа на свой вопрос.

– Не будет плохого! – энергично замотал головой ребенок.

«Легкомыслие, невинность или предвидение? – не понял Священник. – Малец – старичок, как написано в докладе. Эх, как нас угораздило с ним! Спасибо отцу – смертнику, который пробудил в одночасье свое естество!»

– Я готов! – ответил мальчик.

«Что ж, посмотрим», – подумал священник, а вслух сказал:

– Мы отправимся спозаранку, поторопись с завтраком! – и удалился думать, ибо было, о чем.

Утром, когда небо стало ярче, и багровые оттенки заполнили небеса, Священник с ребенком покинули лагерь. Гранд шел налегке в двадцати шагах от наставника, так как ближе тот не разрешал, а Трег рыскал в округе в поисках зазевавшейся живности. Высокие деревья липкими ветвями цеплялись за одежду путников, но ребенок, как и Священник, был на чеку, ведь запутаться здесь легче легкого, и будешь биться, как муха в паутине. Таковы ловушки девственного леса. Всем кушать надо!

Они прошли добрую половину пути, когда мальчик услышал, помимо лесных звуков, что-то еще пока ему непонятное. Трег не понял Гранда, когда тот телепатировал ему свой вопрос, потому что восприятия подобного звучания не было в опыте зверя. Он только показал какую-то зверушку, которую заметил в кустах, и умчался проч. Однако врожденная интуиция Гранда подсказала ему, что он услышал именно "то", и услышал только потому, что, поспевая за Священником, не отвлекался на посторонние мысли. Ведь думать в лесу о постороннем было просто невозможно, иначе он запутался бы в ветвях и отстал от своего проводника. Священник шел ходко, не останавливаясь, сосредоточено глядя вперед. И казалось, что он совсем не интересуется мальчиком. Расстояние между ними все время росло, так как маленькие ножки не поспевали за широким шагом взрослого. Но пока мальчик видел среди деревьев маячившую спину Священника, он не беспокоился.

Отвлекшись на спину своего проводника, Гранд перестал слышать "нечто" и тут же похоронил это в дальних уголках своей памяти. А через несколько шагов вдруг наткнулся на зверька с блестящими глазками. Оба замерли, разглядывая друг друга. В маленьких глазках не было страха, только любопытство. Гранд, не делая резких движений, начал медленно приближаться к нему. Глазки стали настороженными, существо принюхалось. Увлекшись новым знакомством, Гранд упустил момент, когда наставник исчез за густыми деревьями. Он медленно протянул руку зверьку, пытаясь внушить, что он для него не опасен. Зверек дрогнул и прыснул вверх по стволу. И вовремя! Из чащи выскочил Трег со всем своим звериным энтузиазмом. Гранд был недоволен, что Трег испортил его игру. Но ничего уже не поделаешь, зверек улизнул. Он поискал глазами Священника и, не увидев его, похолодел. Теперь он один в этой сумрачной чаще. Он, такой маленький, остался здесь без наставника! Град посмотрел на лохматого друга, который возможно может помочь ему, если что. Трег завилял хвостом, и рассказал малышу, каких зверей он успел повстречать в лесу. Переданные образы его напугали. Мальчик вдруг остро ощутил себя легкой добычей. Он ведь точно такая же белковая пища, как и все, что движется в этом лесу, разве что пища говорящая. Это было равенством, хотя и весьма неприятным: сам кушаешь, и тебя может скушать кто-то побольше. И это было реальностью, а не занятным рассказом в книге! Перспектива жертвы, а не охотника… Гранд стал продираться вперед, невольно ускоряясь от страха. Вдруг что-то треснуло у него под ногами, а в десяти шагах подскочило. От ужаса Гранд побежал. Он понимал на каком-то уровне, что наступил на упавший ствол, дальний конец которого приподнялся, но воображение рисовало охоту за ним. Он так ломился сквозь чащу, что ничего не слышал кроме собственного дыхания и топота ног. Что было очень опасно. Поэтому он заставил себя замедлить шаг и прислушался. От напряжения и страха его концентрация внимания усилилась скачкообразно. И к юному адепту почти сразу вернулось то ощущение, которое так удивило его некоторое время назад, и о котором он спрашивал у Трега. Ребенок долго не шевелился, впитывая в себя новизну, привыкая к новому чувству. И мысль, что он в этом беспорядочно заросшем лесу не один буквально взорвалась в его голове. Он не один, и потому идет верной дорогой. И это наставник не дает ему сбиться с пути. И как все просто! Не нужно ни образов, ни слов. В их общей внутренней тишине была реальность всего, и ощущение единства всего. Мир вдруг заиграл другими красками. Мгновение растянулось, превращаясь в вечность, где обнажилась единая цель существования! Красота существования и красота цели, как единство бытия! Значит правило, предостерегающее от обособленности, верно. Мальчик снова двинулся в путь, с мыслью, что угроза – это тоже часть жизни. И значит придется быть просто предельно внимательным. Он рассматривал лес, с разных ракурсов, даже из-под багровых небес. Так что где находится его лагерь он знал точно.

А весьма довольный наставник не вмешивался…

И все-таки Гранд был еще очень мал. И вскоре устал, как любой ребенок. Рядом с тропинкой мальчик заметил массивный камень и сел на него отдохнуть. Камень был холодный, неприятный, и не отзывался на его мысли с той теплотой и доверием, на которую были способны растения и животные. Но какой-то отклик все-таки был, вернее, память.

«Похоже на информационные кристаллы», – подумал Гранд и услышал приветствие и вопрос:

– Здравствуй. Ты один?

Гранд вздрогнул, не понимая, кто говорит с ним, покрутил головой, и увидел мальчика, развернувшего к нему свои щупальца-антенны. На лице незнакомца забавно уживались застенчивость с любопытством, неловкость с радостью.

– Здравствуй! – ответил Гранд на приветствие, и затем выпалил: – Я отстал от наставника. Но он еще тут, в лесу.

Юный незнакомец улыбнулся:

– У тебя отличный зверь! Как его зовут? – спросил он с завистью в голосе.

– Трег.

– Красиво! – похвалил мальчик, потом добавил: – Меня зовут Ларс, а тебя?

– Гранд.

– Рад познакомиться, Гранд! Пойдем?

– Угу.

Они вместе пошли по тропинке. Вскоре Ларс выдвинулся вперед, он был старше Гранда и физически сильнее. На развилке Гранд окликнул его и предложил свернуть влево.

– Еще рано. Поворот за спиральным деревом, – возразил ему Ларс.

– Значит дальше наши пути расходятся, – сообразил Гранд. – Думаю, нам обоим надо поторопиться, ты все время думаешь о еде, да и я голодный.

Они оба рассмеялись.

– Это правда! – согласился Ларс.

– Неплохо бы поесть прямо сейчас! – кивнул Гранд, и спросил: – Твою палатку окружают поломанные молнией деревья?

Ларс вытаращил глаза.

– Откуда ты знаешь?

– Я ее вижу, – ответил Гранд.

Глаза Ларса раскрылись еще больше, потом он потупился и сказал:

– Вскоре начнет темнеть, и нам пора возвращаться к месту ночлега…

– И у тебя другой анализ реальности! – не слушая его, добавил Гранд.

– Ну тебя… Ты говоришь, как Священник. А я их не понимаю. Мне пора. Я побежал.

И у Ларса только пятки засверкали.

Решил пробежаться и Гранд. Очень скоро он оказался у своей палатки, приготовил на скорую руку ужин и набил им живот.

Буквально минуту спустя, после того, как он покончил с мытьем посуды, к нему зашел Священник. Об изменениях, которые произошли в мальчике, он уже знал, но было так же интересно, что скажет о своем состоянии сам ребенок.

– Как себя чувствуешь?

– Спасибо, отлично. А что это такое? – и Гранд развел руками, будто обнял пространство.

– О чем ты спрашиваешь? – уточнил Священник.

– О том, что находится немного над остальным? И вокруг, и внутри.

– Хорошо сказал! – похвалил наставник. – Хотя словами это объяснить почти невозможно. Разве только почувствовать! Ты общаешься со своим зверем?

– Да, и это наша с ним тайна. Он мыслит не так, как мы, только образами, которые когда-то запечатлел, – сообщил мальчик почти шёпотом.

– А не значит ли это, что мысли, выраженные словами, Трег не понимает? – уточнил Священник и ласково погладил зверя по лохматой голове.

– Не понимает! – подтвердил мальчик. – Он просто чувствует, чего я хочу. А дальше, наверное, использует силу своего воображения.

– И снова неплохо сформулировано! И это ничто иное, как отношения между низшим и высшим. Вот и мы можем только чувствовать, чего хочет Высший. Его язык не для нас.

– То есть, – медленно проговорил Гранд, – чтобы ни было над нами выше, всегда найдется еще что-то, что еще выше. – Он по-детски улыбнулся. – Я подумаю над этим, наставник!

Они помолчали.

– Я встретил мальчика в лесу, – сообщил Гранд.

– Наверное, это был Ларс. У него уже кое-что получается. И на днях мы ждем в нем перелома.

– Но он еще не слышит своего Высшего! – заметил Гранд.

– Для первой ступени этого и не требуется. Это ты такой скорый! – Священник грустно улыбнулся и сказал: – Толковых учеников становится все меньше. Сейчас в заповеднике вас только трое. И это очень печально. Значит нам придется брать качеством, а не количеством. А как вы встретились?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.