Алексей Котейко
Сказки старых переулков

История первая. «Маленький львёнок»

Это был чудесный лев. С пышной косматой гривой, грозно встопорщенными усами, красивой бархатистой шёрсткой и изящной кисточкой на кончике хвоста. Одна передняя и одна задняя лапа у него были красного цвета, а другая передняя и другая задняя лапа – зелёного. Лев жил в витрине магазина игрушек, и каждое утро, когда хозяин открывал ставни, для маленького льва оживал за стеклом Город.

Улица, на которой стоял магазин, походила на реку с непрерывно движущимся потоком людей. Порой через шумную многоголосую толпу, позвякивая, осторожно пробирался старенький трамвай, с подножек которого гроздьями свисали безбилетные пассажиры и беспризорные мальчишки. То здесь то там над людской рекой возвышались плывущие в ней медленно и величаво деловитые черные фиакры с мужчинами в котелках и строгих костюмах, или яркие ландо с изящными красивыми женщинами. Время от времени появлялся верхом грозный субаши в мундире и рубиново-красной феске: поигрывая плёткой, он зорко высматривал среди прохожих карманных воришек.

Девочка всегда устраивалась на нижней ступеньке короткой лестницы, ведущей к двери дома напротив магазинчика – так, чтобы было видно витрину. Поджав босые грязные ноги и поставив перед собой найденную где-нибудь в окрестностях коробку из-под пирожных или лукума, она играла на тростниковой дудочке для прохожих. Вздумай малышка попрошайничать, её бы вскоре схватили, и отправили в какой-нибудь приют, где за любую провинность наказывают бамбуковой палкой, и все носят одинаковые серые платья, похожие на мешки. Но «честных бродяг», игравших на дудочках и губных гармониках, торговавших спичками и булавками, или просто показывавших незамысловатые фокусы с монетками, картами и стеклянными шариками, субаши никогда не трогали.

Тот день пришёлся на обычную середину недели: воскресенье уже миновало, суббота ещё не приблизилась, и залитый солнцем старый Город дремал в полуденном мареве, лениво щурясь на искрящуюся бликами гладь пролива. Маленькой бродяжке повезло раздобыть недоеденный кем-то симит, и теперь девчушка задумчиво жевала его, как всегда рассматривая льва в витрине игрушечного магазина. Хозяин поместил его в самый дальний угол, видимо, отчаявшись найти покупателя на странного зверя, скроенного из зелёных и красных клеток. Лев сидел, растопырив лапы, со своей всегда приветливой улыбкой на морде и, казалось, тайком следил за девочкой.

В людском потоке в дальнем конце улицы мелькнули и стали медленно приближаться два молодых человека в светлых льняных костюмах, с тростями в руках. Они со скучающим видом пробегали глазами по витринам, мимо которых проходили, и порой перебрасывались фразами на незнакомом девочке языке. Вот один, пониже ростом, широкоплечий и плотно сложенный, отрицательно качнул головой в ответ на зазывы старого Ары, чистившего обувь возле кальянной. Пройдя ещё несколько метров, он же нетерпеливо отмахнулся от маленького водоноса Османа, чей кувшин за спиной был ростом со своего семилетнего хозяина. Приятель что-то сказал чужестранцу, тот бросил в ответ короткую фразу, и оба рассмеялись.

Умут, как раз доевшая симит, нахмурилась. Она уже видела таких мужчин, приезжавших в Город издалека, из тех краёв, где зимой очень холодно, и долго лежит снег, который на здешних берегах выпадал едва ли раз в десять лет. Громко говорят, громко смеются, вечно скучают – но зато порой от них что-нибудь перепадало в её коробочку. Правда, эти двое едва ли были расположены бросить монетку маленькой бродяжке, но попытаться стоило: слишком скромным завтраком был недоеденный кем-то симит, к вечеру живот снова заурчит, прося что-нибудь посытнее.

Тростниковая дудочка протяжно запела, выводя мелодию, родившуюся где-то вне каменных стен и узких улочек Города. В незамысловатых нотах сплелись порывы весеннего ветерка и шелест пропылённой травы, которую щиплют полудикие козы; маленькие деревушки, затерявшиеся между холмами и долинами – и сбегающие с гор холодные ручьи. Мелодия была одной из немногих вещей, которые помнила Умут о своём детстве до приюта, из которого она сбежала; только этот чуть печальный мотив, запах угля от рук отца и хлеба от рук матери, да её мягкие чёрные волосы, когда та склонялась над малышкой. Мужчины поравнялись с девочкой, она перестала играть и улыбнулась им. Высокий снова что-то сказал крепышу, кончиком трости указывая на Умут; его спутник пожал плечами, ответил – и они прошли мимо.

Коробочка маленькой бродяжки осталась пустой.

* * *

Говорят, что жизнь похожа на полосатую кошку, каких множество бродит по Городу – то радость, то печаль, то везение, то неудача. Надкусанный симит, похоже, исчерпал запас удач для девочки в тот день: до самого вечера текла по улице людская река, но только два куруша оказались в коробочке, поставленной на тротуар. Будь их три, можно было бы купить целый симит, а за пять – бумажный кулёчек, в котором так аппетитно пахнут жареные каштаны. Но монеток было лишь две, и ночь обещала быть долгой и голодной. Умут сидела на нижней ступеньке лестницы, обхватив тонкими руками ноги и, уткнувшись носом в коленки, печально смотрела на льва в витрине – своего единственного друга, всегда улыбавшегося ей.

Улица пустела, магазины стали закрываться, и только из кальянных и закусочных, в которых гости засиживались далеко за полночь, яркие пятна света ложились на истёртые булыжники мостовой. Весёлые голоса, звон чайных стаканов, ароматный дымок наргиле плыли над улицей, и словно перетекали над маленькой бродяжкой, в глазах которой поблёскивали слёзы. Всё было чужое – люди, улица, сам Город, нависший своей каменной громадой, ежедневно поглощающий тысячи таких, как она, и редко, очень редко возвращающий их.

Хозяин магазина игрушек, важный, будто паша, вышел на улицу, чтобы закрыть ставни на витрине. Это был один из его любимых ритуалов: неторопливо протереть от пыли стекло, осмотреть петли, проверить замки. Потом отойти на середину тротуара, почти к самому его краю, и критически разглядывать выставленные игрушки, прикидывая, не пришла ли пора что-нибудь поменять. Впрочем, он никогда ничего не менял, чему девочка на противоположной стороне улицы была рада, ведь плюшевый лев всегда оставался на своём месте.

Из кальянной, у которой дремал чистильщик обуви, старый Ары, вышли двое. Если бы Умут в этот момент посмотрела в их сторону, она бы сразу узнала тех молодых мужчин, что проходили по улице утром. Но девочка всматривалась в быстро сгущающийся сумрак южного вечера: «Если он закроет первой левую ставню, я ещё раз увижу льва, и тогда завтра будет хороший день». Хозяин магазина возился с петлями. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Левую!» Мужчины опять прошли мимо, кажется, даже не заметив маленькую бродяжку, как и её пустую коробочку с лежащей внутри дудочкой.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!» Хозяин досадливо крякнул и пошёл в магазин за маслёнкой – нижнюю петлю явно требовалось смазать. Умут плотнее обхватила руками ноги, и ещё сильнее прижалась носом к коленкам, исподлобья продолжая наблюдать за витриной. Плотный мужчина что-то сказал своему спутнику, и они остановились ниже по тротуару; крепыш окинул взглядом девочку, потом посмотрел на магазин игрушек, снова на Умут и, махнув высокому, чтобы тот подождал его, направился через улицу.

Хозяин магазина досадливо скривился при виде неурочного покупателя, но, быстро поняв, что перед ним иностранец, рассыпался в любезностях: если заморский гость решил купить игрушку, едва ли он будет мелочиться. Они скрылись в магазине, и Умут увидела, как торговец навис над витриной, поочерёдно доставая и предлагая клиенту то куклу в богатом наряде модницы, то огромную коробку с механической железной дорогой, по которой мог ездить самый настоящий, только маленький, паровоз. Но мужчина рассеянно осматривал игрушки, переводил скучающий взгляд на витрину, улицу снаружи – и всякий раз лишь отрицательно качал головой.

Торговец уже начал было злиться: по всему выходило, что иностранец жаден, и ограничится, пожалуй, только чем-то совсем дешёвым. Гора вытащенных из витрины игрушек росла на прилавке, и в какой-то миг короткопалая рука хозяина схватила за голову с лохматой гривой клетчатого плюшевого льва. Умут вскочила со своей ступеньки, будто её ужалила оса, и закусила губу. Мужчина повертел игрушку в руках, покосился на витрину, вновь мельком оглядел улицу и, улыбнувшись хозяину, согласно кивнул. Торговец назвал цену – к его удивлению, гость даже не стал торговаться – и аккуратно упаковал покупку в бумагу.

Умут обессилено опустилась на ступеньку. Может быть, хозяин магазина и закроет первой левую ставню, и завтрашний день будет лучше, но сегодняшний определённо оказался одним из самых плохих. Девочка вздохнула и снова обхватила руками ноги, уткнувшись носом в коленки. По грязной щеке скатилась слезинка, оставив после себя светлый след. Послышались приближающиеся шаги, и в коробку рядом с тростниковой дудочкой опустился бумажный свёрток, а следом не куруш и даже не пригоршня курушей – хрустящая новенькая банкнота, на которой был изображён какой-то бородатый господин.

Удивлённая, девочка подняла глаза. Перед ней стоял тот самый коренастый молодой человек и улыбался, а чуть позади со скучающим видом постукивал тросточкой по булыжникам мостовой его приятель. Тёплые карие глаза заморского гостя встретились с прозрачно-серыми, словно зимние волны в проливе, глазами маленькой бродяжки. С трудом, тщательно подбирая слова чужого языка, мужчина с чужеземным акцентом сказал:

– Не нужно грустить, маленький львёнок. Мир полон печали, но в нём есть и солнце – в твоей улыбке.

Умут боязливо вжалась в стену, а двое приятелей уже шагали вверх по улице. Она провожала их взглядом до тех пор, пока фигуры в светлых льняных костюмах не растаяли в сумерках. Ни высокий, ни крепыш так и не обернулись.

* * *

Всем известно, что в приюте за любую провинность наказывают бамбуковой палкой, и все носят одинаковые серые платья, похожие на мешки. Но ещё здесь кормят три раза в день, и учат – письму, счёту, а девочек – шить, и вязать, и готовить, и прибираться в доме. Те, кто дождался совершеннолетия, получают работу где-нибудь в Городе, на их место приходят новые. Ведь запутанные лабиринты улочек каждый день поглощают тысячи бывших крестьян, редко возвращая их назад, за стены каменной громады.

В худенькой девушке, после приюта ставшей сиделкой в городской больнице, трудно было узнать маленькую бродяжку – вот только волосы, материны, мягкие и чёрные, остались теми же. Да глаза, прозрачно-серые, как зимние волны в проливе. Её не хватали субаши, не ловили квартальные сторожа: в приют Умут пришла сама, с плюшевым львом и тростниковой дудочкой. Молчаливая, но прилежная, девочка понравилась главной наставнице, и когда воспитаннице минуло восемнадцать лет, та помогла ей поступить на работу, и оплатила обучение на курсах, готовивших сестёр милосердия.

Умут оставалось лишь полгода до выпускного экзамена, когда началась война. Первыми с армией в далёкий поход на север ушли половина всех работавших в больницах Города врачей и сестёр. Но злобный зверь, перемалывающий жизни и судьбы, требовал всё больше крови, всё больше полевых госпиталей, и вскоре пришёл приказ отправлять учениц выпускного года – экзамены им предстояло сдавать уже в школе самой жизни.

Впервые за много лет та, что девчушкой играла на дудочке в каменном лабиринте улиц, оказалась за городскими стенами, и в её маленьком узелке покинул Город потрёпанный плюшевый лев из красных и зелёных клеток. Санитарный поезд шёл на восток, а потом на север. За его окнами проносились маленькие деревушки, затерявшиеся где-то между холмами и долинами – и сбегающие с гор холодные ручьи. Играли порывы весеннего ветерка – и тянулась пропылённая трава, которую щипали полудикие козы. Потом козы исчезли, над домиками то здесь то там стали подниматься к небу дымы недавних пожарищ, и вдоль железной дороги вместо травы замелькали воронки от снарядов и бомб: поезд прибыл на фронт.

* * *

Тот день пришёлся на обычную середину недели: воскресенье уже миновало, суббота ещё не приблизилась. Вдалеке висели над вражескими позициями похожие на грозовые тучки аэростаты наблюдения, и с утра чужой двухместный биплан-разведчик несколько раз с громким стрёкотом пролетел над траншеями по эту сторону, постоянно рискуя напороться на огонь пулемётов. Сегодня Умут и ещё двум девушкам выпало дежурить в медпункте на передовой, и они как раз заканчивали перевязку легкораненых бойцов, когда над полем боя грянуло раскатистое чужое «ура!» и замелькали на другой стороне фигурки вражеской пехоты.

Люди в зелёных френчах, перекрещенные скатками одеял, быстро пробирались по многократно перепаханному взрывами полю. Умут, стоявшей в дверях отведённого под медпункт блиндажа, было видно, как солдаты с примкнутыми к винтовкам штыками то исчезают в воронках и за кучами земли, то снова показываются на открытой местности, не переставая кричать на своём языке. Глухо затрещали пулемёты, нестройными хлопками отозвались винтовки сидящих в траншеях пехотинцев. Наступающие цепи стали редеть: то один, то другой боец падал. Некоторые пытались ползти назад к своим позициям, другие, опрокинутые навзничь пулей, больше уже не шевелились. Атака перевалила за середину нейтральной полосы но, остановленная разрозненными растяжками колючей проволоки и встречным огнём, захлебнулась. Противник начал отступать, подбирая раненых и отстреливаясь.

Один из раненых солдат, оказавшийся у переднего края, жалобно звал своих, не в силах даже приподняться. Волна атакующих уже схлынула, теперь он был ближе к врагам, и только каким-то чудом ни одна пуля ещё не уложила его окончательно. Внезапно среди отступавших произошло какое-то замешательство, и мужчина в офицерской форме, а с ним двое рядовых, пригнувшись, бегом бросились назад, к раненому.

– Наши убьют их, – прошептала подруга Умут, глядя, как трое отчаянных чужаков зигзагами перебегают по полю, приближаясь к траншеям, откуда вовсю палили пулемёты и винтовки. Двое пехотинцев в передовой траншее метнули в бегущих гранаты, но расстояние было слишком велико, и взрывы не задели ни спасателей, ни раненого. Троица оказалась возле солдата, товарищи подхватили его, и на какой-то миг все четверо скрылись в одной из воронок. Затем появились вновь: рядовые тащили на плечах раненого, офицер с револьвером в руке прикрывал отход.

Снова воронка, снова на гребне, затем за кучей земли – и офицер, вдруг резко развернувшись на ходу, упал спиной на возведённую снарядом насыпь. Его товарищи замешкались, но мужчина что-то крикнул им, сердито махнул рукой, и попытался приподняться, чтобы перевалиться через кучу земли в воронку. Рядовые, повинуясь приказу, быстро удалялись, неся потерявшего сознание товарища, а со стороны противника несколько человек, поднявшись из траншей, перебежками бросились на помощь командиру, пока остальные пытались прикрыть их манёвр перестрелкой. Ещё одна пуля попала в офицера – на этот раз в плечо; он вскрикнул, от боли выругался на чужом языке, и вдруг усмехнулся, зло и горько.

В этот момент Умут узнала в нём того самого молодого человека, который когда-то давно – кажется, в прошлой жизни – купил для неё в магазине игрушек плюшевого клетчатого льва.

Девушка не помнила, как выскочила из траншеи и бросилась бежать по полю, пригибаясь под всё усиливавшимся перекрёстным огнём, спотыкаясь на кочках и ямах. Спасателей, пытавшихся пробраться к вражескому офицеру, частью подстрелили, частью загнали обратно, и теперь с другой стороны поля тоже палили вовсю, не боясь угодить по своим. Мужчина лежал ничком у подножия насыпанного взрывом бруствера, упрямо сжимая в руке револьвер. Увидев приближающуюся фигуру в чужом мундире, он было прицелился, но, удивлённый, опустил оружие, заметив широкую белую нарукавную повязку с красным полумесяцем, и распознав в чужаке девушку.

Умут слышала, как что-то кричали ей вслед подруги, а затем обрывки команд, которые отдавал резкий хриплый голос юзбаши – и огонь со стороны своих стал быстро стихать. В ответ в траншеях противника замолкли винтовки и пулемёты: видимо, с той стороны в бинокль тоже рассмотрели знаки медицинских служб. Над полем боя повисла напряжённая тишина, а худенькая девичья фигурка тем временем добралась до раненого и упала на колени рядом с ним.

– Потерпи, сейчас, – не задумываясь, понимает ли он, попросила Умут, закусив от волнения губу и торопливо доставая из сумки бинты. Мужчина, до того беспокойно косившийся на внезапно замолчавшую полосу вражеских траншей, вдруг пристально всмотрелся в лицо девушки:

– Кто ты?

Затрещал разрываемый пакет с бинтом. Тёплые карие глаза раненого встретились с прозрачно-серыми, словно зимние волны в проливе, глазами сестры милосердия.

– Умут.

– Маленький львёнок… – мужчина прикрыл глаза и улыбнулся знакомой доброй улыбкой, так не похожей на давешнюю горькую усмешку. – Умут… По-нашему Надежда, значит… – добавил он на незнакомом ей языке.

История вторая. «Художник, рисовавший туманы»

Краска уже стала засыхать на палитре, а ему всё никак не удавалось подобрать нужный оттенок. Трудно передать то, что и глазом-то едва заметно. Старинное здание красного кирпича утопало в бело-жёлтой плотной дымке, окутавшей Город. Сквозь неё местами смутно пробивались пятна фонарей, и куда-то ввысь уходили тёмные стволы деревьев. Поднимались массивными колоннами, и терялись в огромном зале без потолка, в который превратился Город.

Туман вносил свои поправки, и холст успел изрядно отсыреть. Но краски ложились уверенно, рука художника то тут, то там дополняла пейзаж одному ему заметными штрихами. И всё же центр полотна, где полагалось быть резным дубовым дверям подъезда и козырьку с коваными львами, оставался пустым. Был намечен только силуэт дверной арки, а всё остальное заменяло белое пятно нетронутого холста. Художник уже не раз заносил руку над мольбертом, застывал так в неподвижности на несколько секунд, порой минут – и принимался вновь доделывать края, доводить контуры, собирать разбрёдшиеся по полотну туманные тучки.

Девушка появилась в дверях неожиданно, словно тяжёлые створки сами распахнулись, выпуская на улицу изящную фигурку. То, что она изящна, молода, и в то же время уже достаточно уверена в себе (уверенностью, которой обладают не юные девушки, но молодые женщины), было заметно даже в этот туманный вечер. Незнакомка задержалась на мгновение на серой от сырости каменной площадке крыльца, затем медленно спустилась по ступенькам вниз. Поэт сказал бы о такой походке: «Спорхнула», но художнику представилась почему-то красивая чёрная пантера, перемещающаяся мягко и аккуратно.

Точно так же, аккуратно и не спеша, шла теперь девушка, обходя лужи на дорожке, и оглядываясь по сторонам: туман пришёлся ей по душе. На парня она посмотрела лишь мельком, но, похоже, не увидев в нём ничего опасного, не сочла нужным уделять больше внимания.

– Простите…

Девушка настороженно замерла в двух шага от мольберта, по левую руку от художника. Молочного цвета пальто, берет в тон ему, пушистый вязаный шарф, перчатки и сумочка. Взгляд, выражающий вежливое недоумение – из разряда: «А с какой стати?». Художник смущённо теребил в руках кисточку.

– Простите… Если вас не затруднит… Не сочтите за дерзость с моей стороны… Но, если только вы не торопитесь, не могли бы вы…

– Не могли бы вы говорить чуть быстрее и более связно? – с лёгкой усмешкой перебила она его, чем окончательно смутила парня.

– Понимаете, я художник, – словно извиняясь, сказал он, неловко махнув на мольберт и недописанную картину. – Я давно хотело нарисовать это здание, но дело в том, что туманы у нас случаются нечасто, а я рисую только в тумане. И вот сейчас, понимаете, такой прекрасный вечер, и мне, наконец, удалось найти время, но всё дело в том, что в моей работе не хватает центра. Нужно что-то, что соберёт композицию в единое целое. Центральная деталь. Понимаете?

Последнее слово он произнёс на выдохе, с затаённой надеждой. Девушка ещё раз, чуть внимательнее, окинула взглядом художника.

Старая бежевая куртка, на рукаве которой расплылось небольшое пятно белой краски. Толстый шарф домашней вязки, который он несколько раз обмотал вокруг шеи, и всё равно концы шарфа свисали спереди и сзади едва ли не до ремня аккуратно отутюженных, но явно не новых, брюк. Пухлая нескладная фигура, которую ещё более нескладной делал выглядывающий из-под куртки свитер. Взлохмаченные тёмные волосы. Глаза, близоруко щурящиеся за очками. И руки… Вот разве что руки. Маленькие, с тонкими пальцами, нервно перебиравшими теперь кисточку.

– Вы хотите сделать меня этим «центром»? – удивляясь сама себе, спросила девушка.

– Если только вы не торопитесь, и если у вас найдётся час-другой времени… О, я обещаю, что постараюсь писать как можно быстрее, вы даже не успеете утомиться! Всего лишь час терпения, если вас это не затруднит, – даже в неверном свете съеденных туманом фонарей было видно, что он покраснел от смущения.

– Хорошо. Что нужно делать?

– Тысяча благодарностей! Позвольте, будьте так добры, встаньте вот сюда, у крыльца. Голову чуть вправо и немного вниз. Да, так, благодарю. Постарайтесь только не очень двигаться, прошу вас.

Он приступил к работе сосредоточенно, словно боясь упустить мгновение. Взгляд его метался от холста к фигурке возле крыльца и обратно, кисточки сменяли одна другую, и, кажется, он даже не глядел, какую из них берёт в руки. Краски будто сами собой смешивались и подбирались в нужные сочетания. Ещё одно пятно, жёлтое, оказалось на его шарфе, а второе белое украсило щёку, когда парень рассеянно мазнул по ней, вглядываясь в свою модель. Девушка слегка скучала, но терпеливо сохраняла почти ту же самую позу, в какую попросил её встать художник. А на холсте постепенно вырисовывался силуэт таинственной незнакомки, вслед которой с карниза над крылечком смотрели кованые львы, и таинственно подмигивали старинные четырёхгранные фонари.

* * *

Теперь она лучше узнала эту его причуду, и не могла не согласиться, что причуда приносит ощутимый, едва ли не волшебный, результат. На картинах, которые украшали маленькую квартирку художника, у подножия одного из холмов Старого Города (в тех кварталах, которые каждую весну отдавали свои подвальные этажи наступающей Реке, и из чьих домов стремились уехать все мало-мальски здоровые жильцы, а нездоровые, кашляющие, отправлялись либо на воды, либо прямиком на кладбище) – на всех его картинах был туман. Город, здания, люди, служили зачастую центральной деталью, точно такой же, какой он однажды сделал её, уговорив не словами, а скорее своим беспомощным видом – но всё равно главным героем картин оставался туман.

Он плыл, полз, стоял, парил, дышал, шептал, окутывал, укрывал, съедал и прятал. Одна из маленьких картин пугала её. Картина изображала раскинувшуюся на мостовой фигуру, похожую скорее на тряпичную куклу, чем на человека. В тумане угадывался силуэт конки, обступившая фигуру кольцом толпа, и страшный ответ на невысказанный вопрос зрителя. А рядом с лежащим мужчиной на булыжники упали его потрёпанный котелок, скромный букет гвоздик и небольшой, ярко-оранжевый велюровый заяц. Эту картину художник в конце концов спрятал в комод, а на её место повесил другую, с жемчужным, светлым туманным утром, и расплывчатыми силуэтами пары, стоящей на узеньком мостку над переулком.

Картину с девушкой он повесил на самое видное место, напротив дверей на маленький балкон. В тёплые дни в стёклышки дверей заглядывало солнце, и тогда первые лучи его падали на полотно, а вторые, когда солнце смещалось чуть выше по небосклону – на спящих в постели. Она порой просыпалась раньше, и тихо лежала, всматриваясь в его лицо, такое же нескладное, как и фигура, с нахмуренными бровями и плотно сжатыми губами. Бывало, что художник иногда резко дёргался во сне, и что-то бормотал. Она так ни разу и не смогла разобрать, что именно. А когда однажды спросила, он ответил, то ли отговариваясь, то ли всерьёз: «Мне снится война». Но какая война ему снилась, ведь он никогда не был даже на военной службе – этого она не узнала.

* * *

Из открытых дверей доносился шум пёстрой залы, полной гостей, а на балконе, над цветущими кустами сирени и горящими внизу огнями набережной, стояли двое. И под шёпот Реки, сливаясь с тихим плеском воды, растворялись в ночи их слова и клятвы. Так же, как из года в год, из поколения в поколение, приходящие друг за другом и никогда не изменяющие самого главного. Так было в этот раз, и так будет ещё много, много лет тому вперёд.

Рискуя свалиться с мраморного парапета, парень нагнулся к кустам сирени, и нарвал для неё маленький душистый букет. Она в ответ выдернула одну веточку, и оставила ему в петлице на память. А букет стоял в спальне, вызывая недовольство матери, так и не узнавшей, чей это знак внимания. Впрочем, мать не дозналась и про маленькую квартирку у подножия Старого Города, и про портрет на стене, и про то, как на него падает первый луч солнца, а на спящих в постели – второй.

Странное это было сочетание. Она брала от жизни всё, идя шаг в шаг с легконогим быстрым временем. И по её уверенности, осанке, наклону головы, твёрдости взгляда, поэт сказал бы, что в жилах этой леди течёт королевская кровь. А художнику почему-то виделась кошка, которая всегда гуляет сама по себе.

В нём, впрочем, было что-то от кота, но это перекрывали наивность и совершенная неприспособленность к реальной жизни. Казалось, он растворяется в своих картинах, а когда не пишет – то в её глазах, и кроме этих двух страстей ему больше ничего не нужно в жизни. Он даже не умел толком торговаться за готовые работы, и был очень удивлён, увидев в одном из городских салонов собственную картину, выставленную на продажу под чужим именем, и с дописанными к полученной им цене пятью нулями. Поэт назвал бы его последним Дон Кихотом, а с кем сравнивала его девушка – мы не знаем.

Когда же сиреневые веточки засохли, их выбросили вон. И однажды художник просто проснулся один.

* * *

Пожилой мужчина в широкополой шляпе и мягком драповом пальто стоял у мольберта, сосредоточенно всматриваясь в почти законченный пейзаж. Перед ним возвышалось старинное здание красного кирпича. Таинственно подмигивали львы, выкованные безвестным мастером для карниза над крыльцом, и не хватало в самом крыльце одного из угловых камней. Но фонари были прежними, и деревья всё так же уходили вверх, в туманную бесконечность. Был конец февраля, белёсая мгла вокруг отзывалась звуком падающих капель, мокрых хрустящих шагов, и рыхлого, доедаемого водой снега.

Экипаж остановился позади художника; кто-то, аккуратно ступая, подошёл и встал рядом. Он не оглянулся, только крепко зажмурился, как, бывает, зажмуриваются дети, уже увидев под ёлкой новогодние подарки, но всё ещё опасающиеся, что это только лишь показалось. Знакомый, хотя слегка изменившийся, голос произнёс:

– В этот раз тебе не понадобилась центральная деталь…

Она осталась почти той же. Конечно, стала старше, но годы только украсили её. Время бережно подчеркнуло красоту, дополнило данное природой, и поселило в глазах мудрость. Впрочем, мудрость живёт в женских глазах с рождения и до вечности. Женщина не смотрела на пейзаж, она смотрела на художника. Тот беспомощно развёл руками, и на его пальто упала капля жемчужно-белой краски.

– Я и так боюсь, что получилось слишком ярко.

– Неужели? Не думала, что ты можешь бояться своих творений.

– Я боюсь, что мне не поверят люди.

Она промолчала, впервые внимательно взглянув на картину. Дубовая дверь была распахнута, но не наружу, как в жизни, а внутрь. За дверью виднелись края какой-то арки, а позади них – уходящая в бесконечность аллея, залитая солнцем и засаженная цветущими кустами сирени.

– Ты живёшь всё там же?

– Да, там же.

– И тебя сейчас ждут жена, дети… внуки? – последнее она произнесла с лёгкой усмешкой, так напомнившей ему первый день их знакомства.

– Жена, дети. Внуки, – он улыбнулся, потёр щетинистую щёку, поправил съехавшие очки.

Женщина сделала шаг и оказалась совсем близко, всматриваясь в его глаза. Как когда-то прежде, он смотрел в ответ, не отводя взгляда. Февральская капель мерно отсчитывала уходящие минуты. Порой тихо фыркали и переступали в упряжке лошади, и чуть уловимо тянуло со стороны облучка запахом табака.

– Едем?

– А как же муж, дети… внуки? – последнее он произнёс мягко, словно мечтательно.

– Мужу я безразлична, дети давно выросли. Едем?

– Нет, – он чуть качнул головой.

– Почему? Ты не хочешь, чтобы всё стало, как прежде?

– Помнишь? «Ничего не бывает так, как прежде». Дело не в этом.

– Так почему же?

– Картина ещё не закончена.

Она вдруг развернулась и быстрыми шагами пошла к экипажу. Хлопнула дверца, мелькнули ещё раз в окошке её рассерженные глаза. Щёлкнул кнут, и загрохотали по булыжной мостовой копыта и колёса. Он провожал экипаж взглядом, пока не стихли в тумане последние звуки, затем снова обернулся к картине.

Художник врал. Его не ждали ни жена, ни дети, ни внуки. И жил он теперь не в маленькой квартирке над сырым подвалом, а в угловой комнате дешёвого пансиона за церковью, с маленьким окошком во двор, продавленным диваном и десятком потёртых тубусов в углу.

В тубусах хранились его старые картины.

Он посмотрел на своё последнее полотно. Ему вдруг показалось, что невидимый ветер тронул кусты сирени, и пахнуло в лицо пьянящим майским ароматом. Зашелестела листва, заиграли солнечные пятнышки на потрескавшемся асфальте аллеи.

Художник зажмурился и шагнул вперёд, через тёмную арку дверного проёма, между коваными львами безвестного мастера.

История третья. «Новости домовой крысы»

Это было давно, ещё в те времена, когда по Городу ходили трамваи с открытыми площадками, а мужчины носили строгие костюмы и мягкие широкополые шляпы. Тогда ни одна из улиц, особенно тех, что располагались в центре, не обходилась без звонких голосов мальчишек-газетчиков.

Они имели особую привилегию сновать со своими бумажными пачками повсюду, чиркая по пальто встречных дам свежей типографской краской, и выкрикивая на ходу последние новости из самых крупных заголовков первой страницы. Для такой профессии, кроме хорошего голоса, нужны были ещё резвые ноги, бойко подвешенный язык и твёрдые кулаки – потому что между конкурирующими редакциями случались и драки, и даже сходки «стенка на стенку», которые разгоняли под свист и окрики квартальные.

В газетчики набирали с двенадцати до пятнадцати лет. Младшие по возрасту просто не могли утащить за собой тяжёлую сумку, старшие – либо переходили в печатники, либо сами пополняли ту стаю ос с чернильными жалами, которая вилась денно и нощно по Городу в поисках новостей. И лишь очень немногие оставались в газетчиках, принимая командование когортой отчаянных уличных мальчишек. Этих, некоронованных королей, первых лиц после редактора и начальника отдела распространения, независимо от их настоящего имени прозывали Суслик. Потому что, подобно сусликам, они вынюхивали и выслеживали перемены вокруг, только вместо пронзительного свиста извещали о последних новостях громкими зазывами.

Доход мальчишек был примерно одинаков. Кто-то успевал распродать больше, кто-то меньше, одним везло, другим не очень, но в целом каждый был не в обиде. И каково же было удивление этой негласной уличной гильдии, когда в редакции «Зелёного Фонаря» обнаружился Мышь.

Худенький и щуплый, с бледно-русыми, почти серыми волосами, внимательным взглядом тёмных глаз и залатанной, но всё-таки аккуратной одёжке, мальчишка явился к воротам типографии ранним июльским утром.

Грузчики дремали в ожидании новых распоряжений, и даже их бригадир Бамбула развалился на катушках чистой бумаги. В сонном жужжании мух где-то далеко стрекотала пишущая машинка: это в своём кабинете, комнате с тремя стенами из мелких стеклянных квадратов – две на склад, одна на улицу – трудился начальник отдела распространения.

– Я хочу у вас работать, – заявил паренёк, едва лишь переступив порог и поздоровавшись.

– А сумка к земле не согнёт? – усмехнулся НачРас, окидывая взглядом посетителя.

Вместо ответа тот взял из горки у стены верхнюю сумку, до отказа набитую свежим выпуском, и повесил её себе на грудь. Потом подумал и, видимо, для полноты картины, точно так же украсил спину.

– Ну-ну, – хмыкнул НачРас, и мальчишку приняли.

* * *

Про своё настоящее имя он никому не говорил, поэтому не было ничего удивительного в том, что когда новенького, неизвестно, собственно, почему, окрестили «Мышь», это прозвище вскоре приклеилось к нему наглухо. Мышь выходил, как и остальные, на улицы, тащил свою часть тиража (правда, ему было строго запрещено «выделывать фокусы с двумя сумками разом»), продавал её, сдавал монеты – и снова отправлялся на улицы с полной пачкой газет. После окончания смены мальчишкам выдавали плату, и они разбегались по домам.

Мышь быстро стал своим и привык к ритму жизни газетчика, будто ничего другого он от рождения и не знал. А потом Мышь вдруг стал продавать больше.

Причём с этим «больше» выходила какая-то странность: уходил и возвращался Мышь с такими же, как у всех, сумками «Зелёного Фонаря», но сдавал в кассу десяток-другой лишних крон. И откуда они брались – было совершенно непонятно.

Подозрение в накручивании цены отпало сразу: горожане своё право знали, и случись подобный казус, газета скорее понесла бы убытки, чем стала работать с новым доходом. «Фонарь» слыл в Городе неплохим, но непритязательным листком утреннего и вечернего тиража, в котором собирались самые последние новости и слухи. Выше головы редакция прыгать не собиралась, превращаться во что-то вроде «Вечернего Бульвара» или «Альманаха Джентльмена» – тем более, ведь для таких радикальных перемен требовалось слишком много вложений. И, тем не менее, доходы росли.

Мышь на расспросы НачРаса только хмурился и молчал. Не помогли ни уговоры, ни даже угрозы, и мальчишку оставили в покое. НачРас велел проводить прибыль по бухгалтерии как за допечатку дополнительного тиража (такое нередко случалось, потому что выходил «Зелёный Фонарь» числом всегда нерегулярным), а остальное оставил на волю случая.

Случай не замедлил представиться.

Мальчишки из «Жёлтой Лампы» во главе со своим Сусликом решили «проучить» Мыша, и подкараулили его на одном из тихих перекрёстков близ центра, где было так удобно срезать угол, торопясь в редакцию за свежей пачкой. Паренёк сопротивлялся отчаянно, но силы были неравны. Его, как и случайно оказавшихся с ним вместе двоих ребят из «Фонаря» уже повалили на землю, когда из внутреннего кармана Мыша выскочила большая крыса.

Если быть совсем точным, это был крыс, очень сытый и лоснящийся. Зверёк зыркнул по сторонам своими глазками-бусинками, и с отчаянным писком бросился в атаку, вцепившись вражескому Суслику прямо в большой палец правой руки. Парень завопил, стараясь стряхнуть отважного крыса. Мальчишки из его ватаги растерянно остановились, перестав лупить поверженного противника, а Мышь вдруг вскочил и бросился вслед за крысом на ближайшего из «ламповцев».

Началась кутерьма. Крыс скакал вокруг тузивших друг друга газетчиков, в воздухе летали обрывки пачек последнего тиража, смешиваясь друг с другом, а трое «фонарей» теперь отчаянно задавали жару обидчикам, будто подбадриваемые своим неожиданным союзником.

Наверное, дело всё равно закончилось бы хорошей трёпкой для Мыша и его приятелей, но тут подоспела ещё одна компания ребят из «Фонаря», а почти след в след за ними и квартальный, одним грозным свистом заставивший драку порскнуть во все стороны. На месте стычки остался только Мышь, бережно перевязывавший разорванным на полоски платком крыса – у зверька было разорвано ухо, а вместо хвоста торчал коротенький обрубок. Крыс, впрочем, всё ещё храбро попискивал, но постепенно успокаивался на руках у хозяина.

* * *

– Крыса? Да не может этого быть! Что ты за ерунду мелешь, будто я несмышлёныш какой.

– Я говорю абсолютно серьёзно. Крыса, большая серая крыса без хвоста.

НачРас, редактор и ещё один мужчина, молодой, лет тридцати пяти, с мягкой улыбкой и приятным лицом, сидели в кабинете редактора «Зелёного Фонаря». На столе остыли три чашки недопитого кофе, в пепельнице возвышалась горка окурков, и сейчас редактор как раз раскуривал новую папиросу:

– Подожди, давай сначала.

Молодой пожал плечами и развёл руки: мол, слушаю и повинуюсь.

– Он не ходит на бульвар, ты уверен?

– Уверен.

– И в парк?

– Да.

– Хм.

– То-то и оно! – НачРас задумчиво почесал затылок. – Иначе всё было бы просто и объяснимо. У тамошней публики всегда нет времени ждать сдачу, и они не любят медяки. Правда, едва ли кто-то с бульвара станет читать «Фонарь»…

– Ну, не настолько уж мы… – начал редактор.

– Да при чём здесь «насколько» или «не насколько» мы! Дело в другом.

– Именно, – подтвердил молодой.

– Тогда куда, ты говоришь?

– На угол Третьей Ярмарочной улицы и Театрального переулка.

– Центр, конечно, но не чтобы прямо уж… Или я не о том переулке подумал? – редактор выпустил облачко дыма.

– О том самом.

– Хм. Ну, допустим, здесь недалеко, он оборачивается быстро, мальчик способный и шустрый.

– Он вообще не оборачивается.

– То есть?

– Он стоит на этом перекрёстке.

– Стоит?!

– И торгует на одном месте.

– На одном месте?!

Редактор и НачРас изумлённо уставились на молодого. Тот, довольный произведённым эффектом, достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок, и протянул редактору.

– Посмотри сам. Вот отчёт за неделю. Угол Третьей и Театрального, у здания старой пожарной части.

– Это где ещё такой пригорочек, и стена из жёлтого кирпича с садом наверху? – спросил НачРас.

– Именно, там.

– Ну, хорошо, стоит он на одном месте. Странно, конечно. Откуда же тогда деньги? И при чём тут бред про крысу?!

– Это вовсе не бред. Деньги ему приносит крыса.

– В лапах, что ли? – редактор фыркнул, и погасил окурок в пепельнице.

– Считай, что в лапах. Или я совсем ничего не понимаю в этом мире, или крыса рассказывает мальчику новости.

Повисла тишина. Со двора доносились голоса грузчиков, глухо ухала машина в типографии, стрекотала пара печатных машинок в маленькой редакции за матовой стеклянной стенкой. Молодой человек спокойно посмотрел в глаза сначала редактору, потом начальнику отдела распространения, затем достал ещё один листочек.

– Я немного расспросил людей – тех, с кем удалось побеседовать, не вызывая подозрений. Одна женщина сказала, что узнаёт у мальчишки всякий раз новые рецепты для готовки. Старичок, выгуливавший собаку, получает у него же информацию, кто из угольщиков предлагает лучшую цену. Ещё одна женщина сменила булочника, потому что мальчишка рассказал, что он разбавляет муку молотой корой.

– И?

– Булочник тот изрядно потерял в последнее время в доходах. Я наводил справки. От него сбежала почти половина покупателей.

– Чудеса какие-то… – редактор растерянно снял очки и потёр глаза. Потом взъерошил волосы, и сразу стал похож на чуть подслеповатого доброго филина. – А при чём тут крыса?

– А вот это самое интересное. Она как раз и приносит мальчику новости, – молодой устроился в кресле поудобнее, положил ногу на ногу, и начал рассказывать. – Я узнал это совершенно случайно. Точнее даже не то, чтобы узнал, но практически уверен, что так оно и есть. Ничем другим ваши доходы объяснить просто не получается. Очевидно, что к пареньку тянутся люди, за самыми разными новостями. У него прекрасная память, но он ведь физически не может оббегать весь город за пару часов, а иногда выдаёт такие факты, которые просто не узнаешь, хорошенько не проследив за кем-то. В поле его зрения едва ли не каждый горожанин – чего стоил один рассказ, который мне поведали. Про помощника аптекаря с дальнего конца Сенной слободы, который придумал новый рецепт конфет. И ведь рецепта-то мальчишка никому не выдал, хотя лично у меня нет сомнений – он его знал. Зато помощнику аптекаря, юноше хотя и благонадёжному, но небогатому, сделал предложение финансовой помощи один кондитер. Теперь этот бывший помощник аптекаря работает у него, и быстро пошёл в гору. А узнал кондитер о конфетах как раз от нашего маленького друга.

– Ну, а это ты откуда выяснил? Только не говори, что у самого кондитера!

– У самого, – молодой человек коротко рассмеялся. – Здесь мне просто повезло. Кондитер мой старый друг, и, к слову, я узнал от него этот любопытный факт как раз незадолго до того, как ты попросил посмотреть за мальчиком.

– Ну, а крыса?

– Так вот, мне пришлось немножко схитрить. В том садике на холме, который вспомнил Симон, работает один старичок. Бывший солдат, ветеран войны. Он исполняет обязанности садовника и, надо сказать, слегка туговат на ухо. Я заплатил ему, и поменялся с ним местами на один вечер, чтобы иметь возможность быть поближе к мальчику. Ну а в сумерках куртка садовника, его кепка, немного грязи на руки и лицо…

– Понятно, понятно. И?

– Собственно, вот и всё, – молодой человек пожал плечами. – Я просто услышал, как он беседует со своей крысой. Точнее, крысом.

– Ну, это ещё ни о чём не говорит! Дети могут беседовать даже со своими игрушками!

– Да, если это в одностороннем порядке. Но он с ним вёл диалог, и я готов поклясться – крыс отвечал!

– Чудеса в решете! – редактор снова закурил. НачРас потёр щетинистый подбородок и задумчиво пробормотал:

– Да кто его знает… Но ведь работает…

* * *

А мальчишка в это время сидел на краешке той самой кирпичной стены, прислонившись к забору маленького сада, и, болтая ногами над смутно видневшейся в сумерках, метрах в двух под ним, мостовой, ел булку. Рядом сидел крыс с оторванным хвостом и рваным ухом. Крыс получил свою порцию булки, которую теперь уплетал, держа в передних лапах.

– Ага… Значит, девять.

Писк.

– Да-да, извини. Десять. Ладно, слазаем завтра, и всё отнесём на место. А он точно туда не придёт?

Писк.

– В «Утке и олене»? Может, дядюшка Жюв помог бы нам…

Писк.

– Ну ладно, раз ты уверен, то пойдём, – Мышь достал потрепанный блокнотик и огрызок карандаша. – Так, теперь дальше: что готовят завтра у губернатора?

Писк. Писк. Писк.

– Подожди, не спеши так!

Писк.

– Знаю, знаю, я стараюсь, но ты думаешь, это просто – выучить все эти закорючки, и потом их правильно писать…

Писк.

– А иначе никаких булок. Кто будет платить за нас? Бабушка Марфа добрая, и не выгонит, но ей ведь тоже нужно покупать уголь на зиму, и кормить внуков, и ещё…

Писк.

– Да знаю, знаю. «Кому я рассказываю!» Ладно, что с губернатором?

Писк. Писк.

– Свежий? Ну, заменим на укроп, вкус от этого не пострадает.

Писк.

– Тут ты прав.

Писк.

– Ага. И сколько?

Писк. Писк. Писк…

* * *

Это было давно, ещё в те времена, когда по Городу ходили трамваи с открытыми площадками, а мужчины носили строгие костюмы и мягкие широкополые шляпы. И лет через десять-двенадцать после того, как трое таких мужчин беседовали в кабинете редактора «Зелёного Фонаря».

Худой высокий парень осторожно прикрыл за собой дверь и стал разуваться на коврике. Он специально не зажигал света, и даже почти не шуршал, но всё равно послышались лёгкие быстрые шаги, и в дверном проёме, ведшем из коридора в гостиную, появилась девушка.

– Извини. Я тебя разбудил? – шёпотом спросил он.

– Нет, – так же шёпотом ответила девушка, и улыбнулась.

– А маленького?

– Не бойся, он спит, а я вышивала, и ждала тебя.

Он улыбнулся. Девушка подошла, уткнулась в плечо куртки, пахнущей свежей краской, бумагой, машинным маслом и недорогими папиросами. Парень обнял её, они поцеловались.

– Как сегодня?

– Хорошо. Старик Симон слегка ворчит, но ты ведь его знаешь, он всегда ворчит под хорошее настроение.

– А главный?

– На Рождество мы запускаем вторую линию, и у «Фонаря» будет уже четыре листка. Гравюры, два цвета…

– Это же здорово! – она бесшумно похлопала в ладоши, приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щёку. – Иди, мой руки и умывайся, я накрою на стол.

Он вернулся из маленькой ванной с руками, пахнущими цветочным мылом, уже не в куртке, а только в рубашке с закатанными рукавами. Прошёл через гостиную в маленькую спаленку, где рядом с кроватью в колыбельке спал ребёнок. На комоде в углу дремал седой старый крыс с обрубком хвоста. Он поднял голову с лап, посмотрел на человека и тихонько пискнул.

– Спасибо, дружище…

Парень достал из нагрудного кармана кусочек сухаря и отдал крысу. Малыш в колыбельке заворочался, открыл глаза и что-то радостно загукал. Отец взял его на руки, подошёл с сыном к комоду.

Малыш попытался дотянуться до крыса, но тот спокойно продолжал грызть сухарик. Когда не осталось ни крошки, крыс вытянул любопытную мордочку, обнюхал маленькую руку, и несколько раз пискнул. Малыш гукнул в ответ и сунул кулачок в рот. Крыс повернул голову к парню, снова пискнул.

– Знаю. Это хорошо.

Он уложил сына обратно в колыбельку, посадил крыса себе на плечо и, прежде чем выйти из комнаты, ещё раз наклонился над снова заснувшим сыном:

– А что, хорошее прозвище – Мышь-младший? Как считаешь?

Писк.

– И я так думаю.

История четвёртая. «История с липовой аллеи»

Над липовой аллеей угасал последний апрельский день, и последние лучики уже скатившегося к самому горизонту солнца растерянно бродили среди ещё голых ветвей деревьев. В подкрадывавшихся сумерках на одной из скамеек устроился молодой человек с толстым и изрядно потрёпанным альбомом для зарисовок. Изредка поглядывая по сторонам на прогуливающиеся парочки, он неспешно делал набросок старинного дома, стоявшего по ту сторону дороги. Дом тыльной стороной примыкал к крутому склону высокого холма, а фронтоном, с его выступающими над тротуаром верхними этажами, едва не касался ветвей могучих вековых деревьев. Постепенно на бумаге проявились мощные, потемневшие от времени балки фахверка, острый скат крыши, на которой недоставало нескольких десятков черепиц, и окошки, взамен пустых стекол волей художника получившие причудливую мозаику витражей. Наконец, юноша закончил набросок дома, и принялся за второй объект: рядом со старым зданием, прямо на тротуаре, устроился нищий.

Сгорбленный возрастом и болезнями, отталкивающего вида старик, с угрюмым лицом и крючковатым носом, апатично смотрел в одну точку перед собой, словно не замечая ни прохожих, ни с шумом прокатывавшие по дороге экипажи, ни звёздочки газовых фонарей, которые уже принялись зажигать вдоль аллеи фонарщики. Порой в его брошенную на тротуар замызганную кепку падала монета, но нищий продолжал всё так же безучастно всматриваться вдаль. Туда, где над теснящимися друг к другу кварталами и скопищем разномастных крыш, поднимался холм, усыпанный постройками дворцового комплекса – теперь уже давно заброшенного после того, как императоры перенесли столицу на юг.

Художнику, по-видимому, не впервые доводилось делать набросок этого бродяги, потому что в неясном свете вечера рука его летала над листом альбома с той уверенностью, которую дают лишь память и практика. Вскоре на бумаге проступило лицо старика, но вместо истрёпанных лохмотьев и бесформенной кепки молодой человек, пользуясь правом творца, обрядил бродягу в старомодный камзол и треуголку. Теперь вместо нищего на тротуаре, используя в качестве стула небольшой бочонок, сидел обыватель из тех, какие ходили по этой улице ещё лет двести тому назад.

– У вас верный глаз.

Юноша вздрогнул и поднял взгляд от наброска. Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти, с окладистой, уже сильно тронутой сединой бородой, которая полностью скрывала рот и губы. Борода доходила до широкого, явно сломанного не раз носа, и превращала нижнюю половину лица в маску отпетого разбойника из дремучей чащи – какими их обычно изображают в театральных постановках. Впрочем, поношенный матросский бушлат, из-под которого виднелся ворот толстого свитера, вязаная шапочка, плотные парусиновые штаны и грубые ботинки говорили скорее о том, что это представитель почтенной профессии лодочников или рыбаков с Реки.

– Вы позволите присесть?

Художник неопределённо пожал плечами, и незнакомец, восприняв это как разрешение, опустился на скамейку рядом. Взглянув ещё раз на набросок, он усмехнулся – хотя усмешка скорее угадывалась, чем была видна за густыми усами – и, кивнув в сторону дома, спросил:

– Вас вдохновляет это здание? Или старик?

– И здание, и старик, – молодой человек рассеянно вертел в пальцах карандаш. – А что? Разве мне не позволено рисовать, что захочу?

– Что вы, что вы. Это ваше право, – мужчина с прищуром разглядывал художника. – Мне просто стало любопытно, знакома ли вам история этого дома?

– Признаться, нет, – в глазах юноши мелькнула искорка интереса. – А вам?

– В подробностях.

– Не поделитесь?

– Охотно, – лодочник порылся в карманах, и извлёк короткую закопчённую трубочку, кисет и коробку спичек. – До недавних пор его сдавали внаём под дешёвые меблированные комнаты. Ещё раньше здесь была мастерская свечника, который перекупил дом у разорившегося бакалейщика, державшего в нижнем этаже лавку, а на двух верхних – склад и собственную квартирку. До бакалейщика в доме помещалась контора нотариуса, и он сам проживал с домочадцами наверху, а получил нотариус здание непосредственно от магистрата. Случилось это после почти пятидесяти лет простоя, когда отцы города уже отчаялись отыскать на здание охочего покупателя. Настолько дурная за домом закрепилась слава…

Мужчина умолк, раскуривая набитую трубку, потом усмехнулся, видя, насколько заинтересовали юношу его слова – и продолжил:

– …впрочем, вы, возможно, спешите?

– Ничуть не спешу.

– Рассказ будет долгим, ведь придётся начать с самого начала.

– Тем лучше, – художник захлопнул альбом, спрятал в карман пальто карандаш, и повернулся к собеседнику. – Я весь внимание.

Лодочник выпустил несколько клубов крепкого табачного дыма, и, глядя, как они тают в апрельских сумерках, заговорил:

– Вы, возможно, слышали о визите в Город императора в самом начале прошлого столетия. Это было как раз накануне очередного переноса столицы. Предполагалось, что старый град на холме вновь расцветёт, если удастся снискать благосклонность правителя, и убедить его переехать сюда. Незадолго до визита венценосной особы в Город явился один из его сыновей с пышной свитой – проследить за подготовкой. Знаете, матушка-природа не всегда наделяет властью и положением соразмерно характеру, вот и в этот раз она изрядно промахнулась. Царственный отпрыск был изрядной сволочью, и вместо того, чтобы принимать целыми днями членов магистрата, инспектировать гостиницы, или составлять меню для всех трёх дней пребывания императора в Городе, он шлялся по самым низкопробным притонам – инкогнито, конечно – выдавая себя то карточным шулером, то залётным вором. В общем, искал приключений, и в итоге нашёл их: спустя неделю после приезда городская стража обнаружила в одной из сточных канав его труп с перерезанным горлом. Кому-то не посчастливилось повздорить с не узнанным принцем, и отправить его к праотцам, а тем самым круто поменять судьбу многих.

Естественно, последовала реакция. Взбешённый император потребовал раз и навсегда разобраться с преступностью в Городе. Городская стража, ночные сторожа, канцелярские сыскари, доносчики всех мастей, и даже расквартированные в то время здесь войска, были высланы на поиск и поимку каждого без разбора. Сутенёров, воров, наёмных убийц, проституток, держателей борделей и притонов, шулеров, контрабандистов, бродяг и нищих хватали всюду, где находили – не делая исключений по возрасту и полу. Многие были убиты во время этой недельной облавы, и сказать по чести, несмотря на их грехи и пороки, далеко не все они были хуже почившего принца. Несколько сотен жизней были взяты за одну, которая и так через пять или десять лет угасла бы от гремучего сочетания опиума и сифилиса.

Уличных мальчишек, бездомных и безродных оборвышей, сгоняли тогда в старый склад у доков. Им в какой-то мере повезло: если взрослым нередко доставались пули и сабельные удары, то маленьким бродягам перепадали лишь тычки да затрещины. К тому же отцы города решили, что из детей ещё может выйти толк, и с «высокого дозволения» издали указ, позволявший любому желающему взять в ученики, под свою ответственность, одного из оборвышей. Разумеется, без платы, без какого-либо надзора – только за стол и кров, с необходимостью следить, чтобы мальчишка снова не оказался на улице, и не принялся за старое. По сути своей это было рабство, к тому времени давно уже упразднённое в наших краях. Ведь мастер имел право с чистой совестью забить такого «ученика» насмерть в случае непокорства, и подобные случаи имели место – никто, ни стража, ни магистрат, никогда не поинтересовались бы судьбой безымянного оборвыша.

Среди прочих, уцелевших и оставшихся, таким образом, в Городе, были двое. Много позже говорили, что в своё время они начинали в одной шайке, хотя и не знали друг друга достаточно близко – разве что в лицо, да по именам. Первый выглядел настоящим ангелочком: казалось, что обладатель этих невинных глаз и белокурых локонов лишь по злосчастью оказался в трущобах, и теперь счастливая судьба освободила его из преступного окружения, чтобы дать дорогу к новой жизни. На самом же деле ещё в десять лет он впервые убил человека – безобидного нищего. Просто чтобы посмотреть, как быстро вытечет кровь из перерезанной глотки, и как скоро тело перестанет трепыхаться.

Второй был полная противоположность первому. Физиономию его, и от рождения не слишком привлекательную, изрядно попортили в одной уличной драке: рассечённая верхняя губа оказалась навсегда вздёрнута к носу, приоткрывая дыру на месте трех передних зубов, а нос остался сплюснутым, что вместе с насупленными бровями придавало мальчишке сходство с обезьяной. Маленький воришка и попрошайка, он никогда не брал в руки оружия – боялся. Даже в жестоких стычках шаек обходился кулаками.

Первого забрал аптекарь. Естественно, он не собирался превращать оборвыша в ученика, но помощник для грубой и опасной работы с химикатами ему требовался. Второго же увёл городской палач, живший в домике на окраине нелюдимым бирюком, и нуждавшийся в ком-то, кому можно было по наследству передать своё ремесло. Палачи всегда считались изгоями, и никто ни за какие деньги не отдал бы своё дитя в ученики к человеку с такой профессией.

Лодочник на некоторое время замолчал, раскуривая притухшую трубку, затем продолжил рассказ:

– После облавы минуло пять или шесть лет. Дела аптекаря процветали, у него трудились трое учеников, а взятый уличный мальчонка превратился в старательного и усердного слугу, то подменявшего хозяина за прилавком, то разносившего покупателям на дом порошки и микстуры. Ну и, разумеется, часами пропадавшего в лаборатории, рискуя надышаться ядовитых паров, и смешивая по указаниям аптекаря различные препараты. Откуда же хозяину было знать, что до того, как оказаться на улице, мальчишка некоторое время воспитывался в одном из монастырей за Городом, и хотя наставления святых отцов не нашли отклика в его душе, гибкий ум прекрасно ухватил начатки чтения, письма, счёта и латыни. С каждым годом он узнавал всё больше, по ночам листая старые фолианты в библиотеке аптекаря, и вскоре освоил тогдашнюю химию, граничившую с алхимией и травничеством, не хуже, а, может быть, даже лучше своего хозяина – продолжая при этом разыгрывать доверчивого простачка. Порой он даже намеренно допускал мелкие ошибки, чтобы аптекарь думал, будто для его слуги смешивание компонентов сложнее воды с сахаром навсегда останется непостижимой тайной.

Дела палача, если так можно выразиться, тоже шли хорошо: для магистрата, несмотря на все суеверия и предрассудки, подобные люди были незаменимыми профессионалами, чью работу, пусть и неприятную, требовалось выполнять с неукоснительной точностью. Постаревший мастер передал бывшему уличному оборвышу все необходимые навыки и знания, а в день своего шестнадцатилетия ученик впервые взял в руки топор, и вышел на эшафот исполнять «высокую волю». Впрочем, городской палач, как и многие отверженные, зарабатывавшие себе на жизнь этим зловещим ремеслом, знал толк ещё и во врачевании. Одной рукой отнимать жизнь, другой возвращать её – вот чему обучил он мальчишку.

Лодочник вытряхнул докуренную трубку и принялся набивать её заново. Прервавшись на миг, он указал рукой на тёмный силуэт заброшенного дворца на холме:

– Тогда казнили на Градовой площади, на западном склоне. Сейчас её уже нет, на том месте позже построили конюшни для расквартированного в Городе драгунского полка. Домика палача тоже нет. На прежней окраине, где когда-то над старым погостом стояла покосившаяся часовня, и жил заплечных дел мастер, теперь построены коттеджи, и цветут в палисадниках георгины. Правда, говорят, что никто не сажает в том квартале плодовых деревьев – и у яблонь, и у вишен, и даже у кустов малины, вырастающих на тамошней земле, всегда одинаково горький вкус, словно у полыни.

Прошли ещё год или два с тех пор, как молодой палач принял должность от своего учителя, и у аптекаря слегла в горячке единственная дочь. Красавица, похожая на мать, она была отрадой отца, и тот, конечно, не пожалел сил и денег, чтобы её выходить. Но не помогали ни составленные в его лаборатории лекарства, ни самые лучшие лекари, каких только можно было нанять по Городу или выписать из столицы. Кошелёк аптекаря быстро истощался, а дочка металась в бреду, и с каждым днём угасала на глазах. Тогда отчаявшийся отец, понимая, какая буря осуждения поднимется среди обывателей, когда те узнают о его поступке, пошёл к мастеру заплечных дел. Ведь говорят, что там, где не поможет медик, поможет палач – и так оно и есть: кто на короткой ноге с самой смертью, тому ведомы и многие тайны жизни. Вдвоём с учеником старый палач сутки составляли какое-то варево, а затем тот, кто когда-то был уличным оборвышем, отправился в дом аптекаря выхаживать заболевшую девушку.

Парень провёл у её постели неделю, давая строго по часам загадочное лекарство, составленное его учителем, и не смыкая глаз. Когда усталость и сон пытались одолеть его, молодой палач прихлёбывал что-то из принесенной с собой фляжки, и хотя спустя семь дней выглядел он так, словно сам вот-вот сойдёт в могилу, болезнь дочери аптекаря отступила. Вскоре после того, как она пришла в себя, парень отлучился за новой порцией лекарства и наставлениями от мастера – а когда вернулся, и вслед за служанкой поднимался в комнату больной, услышал обрывок её разговора с отцом: «…пусть это чудище не приходит!» Молча, передав склянку с лекарством смущённому отцу, показавшемуся на пороге комнаты, молодой палач ушёл.

Спустя месяц девушка окончательно поправилась, к ней вернулся аппетит, она стала вновь выходить из дома. Тогда здесь, на месте липовой аллеи, был старый монастырский сад, и небольшое кладбище при церкви. Прекрасное место для прогулок ради чистого воздуха – ведь Город с его узкими, грязными и, по большей части, не мощёными улочками, не слишком-то благоухал. В одну из таких прогулок в сад наведался и молодой палач. Недолго говорил он с дочерью аптекаря среди покосившихся, поросших мхом надгробий. Стоявшая в сторонке служанка, как ни прислушивалась, не смогла разобрать ни слова, но по возвращению домой девушка в полный голос рассказала обо всём отцу: парень просил её руки. «И что же ты?!» – в испуге воскликнул добряк-аптекарь. «Неужели ты полагаешь, что такой уродец и с таким ремеслом меня достоин?!» – рассмеялась гордая красавица. Отец облегчённо вздохнул, а неудавшегося жениха с тех пор больше ни разу не видели в этом квартале.

Зато тот, что когда-то бегал в шайке уличных мальчишек, а теперь был слугой аптекаря, преуспел больше. Через полгода после болезни дочери изумлённый хозяин застал их на чердаке собственного дома при недвусмысленных обстоятельствах, а на следующий день аптекарь вдруг скоропостижно скончался. Одни говорили, что сердце его не выдержало перенесённых тревог и волнений – другие шептались, что таков печальный конец всякого, кто свяжет свою судьбу с палачом. Третьи же, которых было совсем немного, про себя думали, что слишком уж быстро отправился на тот свет пожилой, но крепкий ещё аптекарь. Как раз тогда, когда собирался приказать ученикам отлупить слугу палками, и выставить его за порог.

Дочь унаследовала дело отца, а бывший слуга вскоре превратился в её законного супруга. В конце концов, во главе предприятия в любом случае должен был стоять мужчина, и хотя кое-кто из обывателей считал, что любой из учеников аптекаря был бы более уместен в такой роли, красивая внешность и обходительные манеры вчерашнего слуги вскоре расположили к нему горожан. К тому же новый аптекарь показал себя куда большим знатоком и умельцем, чем прежний, а потому поток клиентов – и с ними звонких монет – вырос многократно.

Мужчина снова замолчал. Солнце уже почти село, над горизонтом виднелась лишь узкая, утопающая в пурпурных облаках полоска светила, и его уменьшенной копией мерно разгоралась и гасла в усиливающейся темноте трубка лодочника. Фонарщик приставил лестницу к ближайшему от их скамейки фонарю, и полез наверх зажигать его.

– Что же было потом? Насколько я понимаю, не из-за слухов вокруг смерти аптекаря дом приобрёл дурную славу?

– Разумеется, – борода и усы вновь шевельнулись, пряча усмешку. – Ведь о чём бы ни судачили городские кумушки, и какие фантазии не приходили бы им в головы, правда всегда страшнее.

Год за годом дела у молодой четы шли от хорошего к лучшему, в круг их клиентов попали даже люди знатные, с положением. Возможно, с кого-то из них всё и началось – помните печальный пример императорского сына? Или же дело просто в том, что однажды убивший, преступивший закон жизни, навсегда остаётся по ту сторону, и уже никакими деньгами, славой и даже колдовством не вернуться ему обратно. Как лёгкий камушек увлекает за собой горный обвал, так и здесь – случай ли, или же судьба, определившаяся однажды в детстве – привели к финалу, потрясшему Город.

Собственно, в первый раз обыватели замерли в ужасе в тот день, когда городская стража вынесла из дома аптекаря труп одной маркизы. Яркая звезда на небосклоне высшего света, она, как выяснилось позже, явилась сюда, чтобы избавиться от нежелательного ребёнка. Аборт оказался неудачным, женщина истекла кровью. В те времена к подобным вещам относились куда суровее, чем теперь, и замять дело, при всём влиянии и богатстве родственников погибшей, оказалось невозможно. Впрочем, они вскоре отреклись от своей «блудной дочери», тогда как магистрат начал расследование в отношении аптекаря и его жены.

Оказалось, что внешняя благопристойность была лишь маской. Дела у супругов шли не так успешно, как это демонстрировалось. Непомерные траты попросту не покрывались доходами, и в стремлении сохранить видимость достатка, в ход были пущены все средства. Тайные аборты, приготовление подозрительного вида зелий – в некоторых позже профессора-химики из университета однозначно опознают сильнейшие яды – и даже фальшивомонетничество. Под лабораторией талантливого аптекаря, частично в склоне этого самого холма, был оборудован подвал для чеканки монет из меди, которые затем покрывались серебром и выдавались за полновесные гроши.

На суде женщина только плакала. На последнем заседании, перед угрозой смертного приговора, сломленная и смирившаяся со стыдом огласки, она рассказала, как муж изменял ей, побоями и угрозами расправы добиваясь покорности и молчания. Он же, в свою очередь, с холодным спокойствием заверил суд, что это именно супруга не блюла семейную честь. Что она тащила в постель всякого приглянувшегося мужика, а добропорядочный муж тем временем дрожал как осиновый лист, опасаясь каждого глотка кофе и каждой ложки супа. Итог, впрочем, был один: обоих приговорили к смертной казни. Ведь среди присяжных не было никого, кто знал бы всю «биографию» аптекаря, да и те немногие, кто помнил беспризорника-убийцу из закоулков, не смогли бы представить суду ни единого доказательства своей правоты.

Молодой художник передёрнул плечами, то ли ёжась от посвежевшего вечернего воздуха, то ли размышляя над услышанным. Старый нежилой дом с тёмными окнами теперь казался в апрельских сумерках мрачной глыбой, вросшей в склон холма. Лодочник покосился на молчащего соседа, и заговорил всё тем же размеренным, бесстрастным голосом:

– Его казнили в начале апреля, на Градской площади. За фальшивомонетничество, как преступление против государства и императора, полагалось четвертование и заливание в горло расплавленного свинца. Палач с учениками работали умело. Даже лишившись рук и ног, аптекарь ещё жил – и вопил, а толпа неистовствовала, опьянённая видом крови…

Художник снова то ли вздрогнул, то ли поёжился от холода. Мужчина, вертя в руках погасшую трубку, продолжил чуть глуше – словно ему неприятно было пересказывать страхи давно минувших дней:

– Её продержали в темнице ещё месяц, и весь месяц она рыдала и молила о помиловании, но магистрат остался глух к её просьбам. Когда дочь аптекаря вывели на эшафот, толпа возмущённо заголосила: вместо арестантского рубища на ней было обычное платье, хотя и очень скромное – впору служанке. К тому же, вопреки обычаю, палач не остриг ей волосы. Свободно распущенные по плечам, они обрамляли лицо той, что была одной из самых красивых девушек, и стала одной из красивейших женщин в Городе. Недовольные вопли стихли сами собой. Печальная, уже не плачущая, она взошла на эшафот, и многие в тот момент готовы были поверить в её невиновность. Когда взлетел и опустился тяжёлый меч, над Градской площадью повисло гробовое молчание, какого не бывало ещё при казнях. А палач снова пошёл наперекор обычаям: вместо того, чтобы показать отсеченную голову толпе, он бережно поднял её и, презрительно повернувшись спиной к людскому морю на площади, бережно уложил в подготовленный гроб. Затем туда же подмастерья опустили тело, и крышку тут же заколотили.

– Жуткая история, – молодой человек рассеянно смотрел по сторонам на гуляющих по аллее горожан, словно только что очнулся от долгого сна. Ему казалось, что он годы и годы блуждал по давно не существующим закоулкам Города среди людей, от которых на земле уже не осталось ни имен, ни горстки праха. Но теперь вокруг снова был апрель, и нежно поблёскивали газовые фонари, разливая над липовой аллеей тёплый золотистый свет. Недостаточный, впрочем, чтобы полностью отогнать вступивший в свои права вечер, и потому верхние этажи бывшего дома аптекаря тонули во мраке. Только на тротуаре возле него неподвижно сидела на месте маленькая и сгорбленная фигура нищего старика, всё тем же застывшим взглядом смотревшего куда-то поверх городских крыш, на холм с королевским дворцом.

Юноша вздохнул и повернулся к лодочнику:

– Интересно, была ли она на самом деле виновна?

– Нет, – сухо отозвался мужчина, принявшийся вновь набивать трубку.

– То есть магистрат позже установил ошибку и оправдал её посмертно?

– Нет, – всё так же коротко донеслось в ответ.

– Тогда я не понимаю…

Мужчина набил трубку и, не раскуривая, сунул её в карман.

– Говорят, что перед тем, как заколотить крышку, палач на мгновение склонился над гробом. Коснувшись кончиками пальцев своей раскроенной шрамом губы, он затем коснулся ими уже побледневших губ той, которую любил всю свою жизнь – и у которой сам должен был жизнь отнять.

– Наверное, это видели подмастерья?

Рассказчик неопределённо махнул рукой:

– Наверное. Ведь речь идёт о слухах, а с ними очень трудно докопаться до истины. Факты же заключаются в том, что вскоре после казни палач навсегда покинул Город, и больше его здесь не видели. Дом аптекаря стоял пустым, и даже не из-за дурной славы последних жильцов. Будь дело лишь в ней, рано или поздно нашёлся бы кто-нибудь – конечно, вряд ли из местных – кто купил бы его, привёл в порядок, и снова вдохнул жизнь в старые стены. Однако горожане с тех пор стали уверять, что в доме поселился призрак аптекаря, и насколько тот сам был красив при жизни, настолько же его дух стал уродлив после смерти. Вместо молодого мужчины – старик, вместо лучших камзолов – лохмотья, вместо достатка и роскоши, к которым он так стремился – нищенская сума. Проклятый за погубленные души, убийца просит подаяние, а затем выбрасывает все собранные деньги в Реку, и так день за днём, год за годом, снова и снова.

Художник судорожно сглотнул, словно у него на миг перехватило дыхание, и бросил быстрый взгляд на дом, у порога которого на тротуаре по-прежнему сидел нищий. Впрочем, спустя ещё несколько секунд он всё же смог выдавить из себя усмешку, ведь этот дом и старика ему доводилось рисовать множество раз, и уж чего-чего, а потустороннего в них не было ни капли.

– Ну а что же палач? Вы ведь сказали, что его больше не видели в Городе – ни живым, ни мёртвым?

Лодочник хитро подмигнул своему собеседнику.

– Тут уж мы можем только строить догадки. Я полагаю, что здесь ему не давали покоя воспоминания, а с таким ремеслом человек всюду найдет место. Впрочем, горожане говорят, что вслед за призраком аптекаря вернулся и палач. Якобы он всегда рядом – присматривает за назначенным убийце наказанием, и так будет до тех пор, пока смерть не позволит им обоим завершить этот путь. В конце концов, ведь все религии говорят о справедливости и возмездии по ту сторону бытия. Стало быть, кто-то должен за этим проследить.

Художник фыркнул и, расстегнув портфель, принялся укладывать в него свой альбом для набросков.

– Значит, даже неприкаянным душам отмерен свой срок, и наказание однажды завершится? Интересная теория. Насколько мне помнится, казнь через отрубание головы мечом исчезла с появлением механического топора. Значит, рассказанная вами история была…

– Сто шестьдесят девять лет тому назад.

– Выходит, сейчас как раз годовщина? Ведь дочь аптекаря казнили в конце апреля?

Молодой человек поднял голову и растерянно завертел ею по сторонам: ни на скамейке рядом с ним, ни на аллее, насколько её можно было окинуть взглядом в оба конца, лодочника не было. Только в воздухе повис горьковатый запах крепкого табака. Художник посмотрел на другую сторону дороги, где у подножия холма сумрачно хохлился мрачный силуэт старого дома, но тротуар перед ним был пуст.

История пятая. «Сказочник»

Человек шёл по улице, одной рукой придерживая воротник пальто от встречного ветра, другой прижимая к себе продолговатый свёрток в бумаге. Была осень, самая тоскливая пора осени, когда листья уже давно превратились в буроватую грязь на тротуаре, и дожди стали холодными, как снег. Единственное, что случалось красивого в такой поре – это туманы: белые, густые, они подымались от реки, вверх и вверх, пока не накрывали весь город. Эти туманы было хорошо видно из окна маленькой квартирки в мансарде, под самой крышей, где он жил. Водяная мягкая пелена наступала, поглощая звуки, съедая улицу за улицей, дом за домом, пока, наконец, за окном не начинало тихонько покачиваться мутноватое море тумана, среди которого только местами торчали отдельные шпили, или неясными силуэтами проступали соседние крыши.

В такие дни он чуть затепливал камин, и принимался расхаживать по комнате – частью чтобы согреться, частью чтобы лучше думалось. Потом подсаживался к столу, склонялся над листом бумаги, и принимался увлечённо писать. Худой, высокий, он застывал в этой напряжённой позе порой на долгие часы, пока вечер не заставлял его, близоруко щурясь, склоняться над рукописными строчками всё ниже, ниже, а затем зажигать лампу под зелёным стеклянным абажуром. Лампа перемигивалась с тлеющими в камине угольками, и отгоняла темноту к стенам комнаты, делая пространство крохотной квартирки бесконечным в тишине ночи. А за окном, в стекле, мягко светила вторая такая же лампа, и двойник мужчины за столом увлечённо писал что-то, лишь иногда поглядывая на своего близнеца, и порой улыбаясь – то ли ему, то ли каким-то своим мыслям.

В обычные же дни по утрам он завтракал чашкой горячего кофе и парой сухариков, и уходил на службу. В университете, где он преподавал, не любили опозданий и бездельников. Поэтому там он снова писал, сдавал какие-то статьи, отчёты, планы и перепланировки, получал взамен новые бланки, снова их заполнял, и снова сдавал… Но без той мечтательной улыбки, без зелёной лампы, и без туманного моря за окном: здесь у него для работы были жёсткий стул и уголок общего стола на кафедре. Единственное, что он любил в университете – это своих студентов, а единственное, чего боялся – чтобы им не стало однажды скучно на его лекциях.

Туманная рукопись листок за листком сложилась в тетрадь, а та со временем разрослась до блока из нескольких тетрадей. Однажды старичок-сапожник из мастерской в подвале на углу, за бутылочку домашней наливки, присланной профессору по случаю какими-то дальними родственниками, переплёл рукопись в добротную кожаную обложку. На самом краешке её остался отпечаток большого пальца, измазанного ваксой и загрубевшего от работы, и сапожник потом долго извинялся за эту оплошность. Тогда профессор вымазал в ваксе свой палец, и поставил рядом второй отпечаток:

– Теперь руку приложили мы оба!

Старичок из мастерской с его мальчишкой-подмастерьем, веснушчатым и всегда улыбающимся. Пухленькая тётушка, торгующая чаем и кофе в маленькой лавочке дальше по улице – и её внучка, прелестная белокурая девчушка, ещё не поступившая и в первый класс школы. Усатый коренастый весельчак-трубочист, который раз в месяц появлялся в квартирке в мансарде прочистить дымоход камина. Да спокойный, добродушный молодой почтальон, что периодически приносил счета и письма профессора – вот кто были читатели его рукописи.

Когда листы стали тетрадями, а тетради, наконец, получили обложку, был конец весны. Летом профессор уехал из города, вроде бы к каким-то родственникам, как делал он всякий раз в разгар жары – потому что тогда в квартирке под самой крышей становилось почти нечем дышать, и если зажечь лампу на закате, то казалось, что это отражение садящегося раскалённого солнца, только плывущее где-то далеко в пустыне. Ночью приходила прохлада, а утром, едва солнце просыпалось и вылезало из-за края небосвода, жара возвращалась снова.

Профессор уехал и вернулся осенью, к началу занятий. В первый же туманный день он опять было взялся за перо и чистый лист бумаги, но остановился, задумчиво рассматривая уже переплетённую рукопись. Затем принялся её листать. Затем читать. Он читал её несколько дней, и ещё несколько дней – в том числе и два туманных – расхаживал по комнате, но уже ничего не писал. А затем взял рукопись под мышку, застегнул потрёпанное пальто, надел шляпу, замотался в шарф, и отправился в издательство.

В первом издательстве сказали:

– Неплохо. Но нет, нам это не подходит. Видите ли, мы издаём современную литературу. Вот если бы у вас там было про то, как ребёнку вложить на бирже свою свинку-копилку, или про то, каким политическим курсом идти нашему государству – тогда да.

Во втором издательстве сказали:

– Увлекательно. Однако, простите, не интересует. Сейчас в моде детектив. Вот если бы у вас там убивали человек десять, а лучше двадцать, и непременно чтобы со взрывом, и чтобы убийцей вдруг оказался мэр – мы бы с удовольствием взяли.

В третьем издательстве сказали:

– Забавно, да. Но у нас другой профиль. Вот если бы у вас дракону отрубали голову, а он превращался в злого волшебника, и пытался завоевать весь мир, а герой бы с ним дрался. И вот чтобы с последней битвой, и там чтобы с погонями, и драками, и мечи, и всё такое… И магией – шварх! Вот тогда да. А так – забавно, но не более.

В четвёртом издательстве печатали научную литературу. В пятом – газеты и журналы, но не брались за книги. В шестом рукопись отвергли, потому что автор не был иностранцем. В седьмом – потому что автор не был судим. В восьмом, в девятом, в десятом – всюду он слышал: «Да, интересно, но…»

Лишь в самом последнем из издательств белоснежно-седой, от бороды до кончиков усов, сверкающий гладкой лысиной крохотный хозяин, радостно пожимая ему руку, сказал:

– Это замечательно. И я с удовольствием опубликую вас, но чуть позже. Дело в том, что ваши сказки не совсем детские. Хотя это сказки, бесспорно, сказки! Пишите ещё, ни в коем случае не останавливайтесь. И если вас не затруднит – снимите для меня копию с этого экземпляра. Где-то к Новому году мы наверняка сможем найти для вашей книги местечко в издательском плане.

Осень шла своим чередом, и настала та самая пора, когда туманных дней становится много, а листьев на деревьях нет вовсе, и дожди всё идут, и идут. Профессор приходил в университет, работал на кафедре, писал планы и перепланировки, и только на лекциях, мягко улыбаясь студентам, старался рассказывать предмет так, чтобы им не было скучно.

Однажды осенним днём туман появился внезапно, как раз во время занятия. Он повис за окном седыми клочьями, и проник внутрь аудитории сонливостью, которая сморила даже самых стойких студентов. Лекция шла своим чередом, но профессор видел, что его слушают всё меньше, и меньше, и уже у него самого в голове проскользнула мысль: «Поспать бы сейчас…»

И тогда он вынул из старого портфеля рукопись.

Первые несколько строчек студенты ещё спали. Но чем дальше он читал, тем больше их просыпалось. Они слушали с удивлением, кто-то с лёгкой настороженностью, кто-то с недоумением, а кто-то со спрятанной в уголках губ улыбкой. Профессор читал одну из лучших своих сказок.

Сказку о любви.

Он читал, не замечая, как тихо в аудитории, как внимательно студенты ловят слово за словом. Он читал, наполовину уже рассказывая, потому что каждую свою сказку помнил наизусть – рукопись только помогала перебороть волнение: профессор, сотни раз выступавший перед аудиторией, волновался, словно на первом своём школьном экзамене.

«Нужно быть большим чудаком, чтобы пытаться разгадать любовь. Разложить её на составляющие, приклеить к каждому ярлычок, надписать и классифицировать. Жизнь, как это водится, одновременно всегда и проще, и сложнее всяких наук.

Узнай, как она любит держать тебя за руку, когда вы вместе идёте по улице.

Порадуйся её смеху, когда она смеётся твоим шуткам.

Почувствуй тепло её губ и запомни аромат духов.

Ощути на себе её взгляд, когда сам мельком взглянул на другую.

Посмотри, какого цвета её глаза, когда она просыпается утром.

И если после всего этого ты так и не понял, что любишь её – тогда ты самый большой из всех чудаков, каких я знаю, приятель».

Когда он закончил читать, в аудитории всё ещё стояла тишина, такая ощутимая, что, казалось, сам воздух стал гуще, и его можно проткнуть пальцем. А потом по нарастающей раздался шорох, шелест, гул, он всё усиливался, загрохотали и заскрипели скамьи и столы амфитеатра: студенты поднимались, и стоя аплодировали ему. Профессор смущённо теребил в руках свои очки, нервно протирая платком совершенно чистые стёкла, и нерешительно улыбался.

– Напечатайте!

– Да, опубликуйте!

– Это обязательно нужно в издательство!

– Попробуйте!

– Что вы теряете!

Пришёл Новый год, а из издательства не было ни письма, ни посыльного. Он отправился туда сам – и успел как раз к тому моменту, когда со здания рабочие снимали вывеску.

– Простите, а куда переехало издательство?

– Никуда. Старый хозяин помер, контора закрылась.

Он ещё немного постоял на морозном ветру, наблюдая, как из здания выносят столы и стулья, и ушёл.

* * *

– Это прекрасная квартирка, чудесный вид, у нас очень тихий район – и стоит всего ничего!

Молодой человек, только что приехавший в город, поставил свой саквояж у входной двери, примостил рядом дорожную сумку и зонт, который использовал вместо трости, и шагнул в комнату. Хозяйка маячила у него за плечом, нетерпеливо перебирая пальцами рук, сцепленных на пухлом животе.

– Ну, так что же? Уже с мебелью, почти даром!

Постоялец остановился у широкого письменного стола с чернильным прибором, стопкой чистой бумаги и лампой под зелёным стеклянным абажуром. Выдвинул ящик, второй – и вдруг заметил на самом его дне какую-то чуть книгу.

– А что стало с предыдущим жильцом?

– Исчез, месяцев шесть тому назад. Вернулся как-то вскоре после Нового года потерянный такой. Что-то у него не задалось, но не на работе, а вот где – не знаю. Утром ушёл, и больше я его не видала. Говорили, что умер – минувшая зима у нас была холодная, но кто знает… Мы всё ждали, что он объявится, однако надо на что-то жить, и потому решили снова сдать эту квартирку. К тому же здесь немного высоко, жильцам постарше её не сдашь – трудно взбираться наверх. Но вам-то с молодыми ногами это не помеха!

Молодой человек рассеянно кивнул.

– Так берёте?

– Да, беру, мне это подходит. Я сейчас спущусь, только огляжусь немного.

Хозяйка удовлетворённо кивнула. Потом внимательно, с прищуром, посмотрела на него – нет, не похож на вора, да и красть в пустой квартире было нечего – и вышла. Новый постоялец достал из стола книгу, и повертел её в руках, рассматривая кожаный переплёт. Переплёт был явно сделан не профессиональным печатником, но очень старательно и аккуратно.

Только в углу форзаца кто-то оставил отпечатки двух больших пальцев.

История шестая. «Дом «У двух сов»

Первые лучики рассветного солнца всегда заглядывают на тихую улочку – поздороваться с Домом. Озорные блики любят затевать чехарду в больших полукруглых окнах мансарды с частым мелким переплётом, а если ночь выдалась туманной, или накануне шёл дождь – скакать по кованым завитушкам балконных перил и ажурным опорам козырька над парадной дверью. Тёплый золотистый свет, разливающийся над сонным Городом, и предвещающий ему новый день, мягко касается потемневшего от времени красного кирпича стен, облупившейся краски на входной двери и оконных рамах, и двух маленьких каменных фигурок под самым карнизом крыши. В них ещё и сейчас, хотя уже не так хорошо, как когда-то, угадываются очертания воробьиного сычика и совы-сплюшки.

Архитектор, построивший дом, в своё время заказал эти скульптуры у лучшего мастера в Городе, обязательным условием поставив, чтобы маленьких совок вырезали из местного, с рыжеватыми прожилками, песчаника. Большим шутником был этот архитектор: дома, взбиравшиеся по крутому подъёму холма, плотно смыкались друг с другом стенами – а его Дом обосновался сам по себе, окружённый хоть и скромным, но садиком. Все соседские палисадники устремлялись в небо острыми металлическими пиками заборов – а его заборчик поверху изгибался, словно огромная арфа, и снизу по гладким, без пик, штырькам карабкался дикий виноград. На крышах домов вокруг торчали мелкие слуховые окошки – а его мансарда под высокой крышей была такой же светлой, как какая-нибудь бальная зала.

В ту пору по мощёным булыжником улицам ещё разъезжали запряжённые парами и четвёрками коней экипажи, над тротуарами таинственно мерцали газовые фонари, и джентльмены непременно вставали, когда леди входили или выходили из комнаты. Выбранное архитектором место находилось чуть в стороне от шумных и людных центральных улиц, в кварталах, где селились мастеровые, приказчики, младшие гарнизонные офицеры и мелкие лавочники. Здесь над черепичными крышами, узенькими проулками и засаженными сиренью палисадниками, поднималась белая колоколенка старой церкви, по утрам из соседней булочной разносился запах свежего хлеба, а сырыми осенними вечерами – запах крепкого табака, который курил квартальный в своей будочке на углу.

Краска и побелка едва-едва высохли, когда архитектор въехал в новое жильё со всеми своими слугами и домочадцами. Дом «У двух сов» ожил, наполнился голосами, шагами; ароматами супов и пирогов с румяной корочкой, доносившимися из кухни; запахами бумаги, чернил и чая с корицей из хозяйского кабинета, который одновременно служил и библиотекой; тонкими нотками французских духов, так любимых женой архитектора. В новогодние праздники к этому добавлялись смолистый, ни с чем не сравнимый дух рождественской ели – и мандаринов, которые ребятня вечно таскала из кладовой к себе наверх, в детские комнаты в мансарде.

Иногда мандариновые корочки, забытые на подоконнике, забирал расшалившийся домовой, и спустя много дней, порой даже в разгар весны, их находили то в шкафах позади книг, то в шляпных коробках на антресолях, а то на чердаке, возле маленького слухового оконца. Здесь, под самым коньком крыши, по заверению детей, по ночам любили сиживать домовой и полосатый вальяжный кот Боцман. Архитектор и его жена считали эти рассказы простыми фантазиями, зато кухарка Марфа Алексеевна, властвовавшая на кухне, относилась к ним с полной серьёзностью – ведь никто иной, как она сама перевезла в старом потрёпанном венике домового из их прежней усадьбы в новый Дом.

* * *

Год убегал за годом, мир менялся. Пароходы, казавшиеся диковинкой, когда архитектор был ещё молодым, научились пересекать океаны; телеграфные кабели связали друг с другом континенты, сделав самые отдалённые уголки планеты неожиданно близкими. Дом давно потерял лоск, которым так любят хвалиться друг перед другом только что построенные здания, зато взамен получил нечто большее. В тихом поскрипывании половиц слышались истории минувших лет, в кирпичную кладку стен навсегда впитались аппетитные запахи кухни, на запылившемся чердаке поселились голуби, которых время от времени лениво гонял четвёртый или пятый потомок полосатого Боцмана. Маленькие совы из песчаника потемнели от дождей и солнца, вьюг и туманов, но всё так же внимательно разглядывали из-под карниза прохожих.

Дом обрастал воспоминаниями, легендами, своими героями, победами и неудачами. Его стены помнили, как младший сын архитектора, вопреки родительской воле оставив учёбу в университете, подался в армию – и спустя много лет вернулся на тихую улочку полковником, героем двух войн с османами. Как одна из дочерей вышла замуж за скромного, болезненного вида юношу с приятными манерами, которому суждено было стать одним из величайших поэтов своей эпохи. Как внук архитектора, выбравший карьеру инженера, вписал своё имя в историю, участвуя в масштабном строительстве железных дорог, перепоясавших всю страну. Впрочем, Дом помнил и многое другое. Как тот же младший сын любил, когда мать читала ему на ночь книжки про злых пиратов, храбрых рыцарей и прекрасных восточных принцесс. Как дочка, не сдав экзамен в гимназии, долго плакала в кладовке – пока её не отыскал отец, только что вернувшийся из столицы, и привезший в подарок девочке канарейку. Как внук архитектора чуть не спалил мансарду, когда они с братьями стащили на кухне коробок спичек, и решили разжечь костёр в устроенном под кроватью «индейском вигваме» – и как одна из внучек подарила бабушке по-детски неумело, но старательно расшитую подушечку для иголок.

Дом провожал своих жильцов и встречал новых, переходил от одних наследников к другим, так что со временем самые дальние родственники разросшейся фамилии даже стали забывать о существовании двух маленьких совок из песчаника, сидящих под карнизом, о кованых балконных перилах и о больших полукруглых окнах мансарды с частым мелким переплётом. Но однажды настал год, когда замер Дом – и замер Город, тревожно выжидая, прислушиваясь к чему-то неясному, грозному, опасному. В тот год по центральным улицам плотными потоками постоянно спешили куда-то люди, произносились речи, колыхались над толпой флаги, звучали призывы. Потом взамен голосов заговорили винтовки и пулемёты, по булыжникам городских улиц зацокали копыта кавалерийских отрядов. Закрылась маленькая булочная на углу, опустела будка квартального – и в довершение уехали из Дома его последние жильцы, в страхе и неизвестности, надеясь в чужом краю обрести новую жизнь, потому что прежняя закончилась навсегда.

В опустевших комнатах мыши напрасно копошились в клочках бумаги в поисках чего-нибудь съедобного, и даже пауки почти все ушли из Дома, оставив свои серые от пыли сети сиротливо обвисать по углам. Зима, завершившая то неясное, грозное, опасное, к чему тревожно прислушивался, и чего, замерев, ждал Город, выдалась лютой. Некому было поддерживать огонь в брошенной котельной, полопались трубы парового отопления, и Дом заледенел изнутри. Мёртвой пеленой покрыл иней его окна, промёрзли скрипучие половицы, на чердаке завывали сквозняки, пробиравшиеся через маленькое оконце под коньком, где когда-то так любил сиживать хозяйственный домовой.

Весной, когда в запущенных, задавленных сорняками палисадниках вновь расцвела одичавшая сирень, на улице стали появляться люди. Мелькали кожанки, звёзды, зачитывались какие-то распоряжения, циркуляры, указания, направления. Выстроившиеся вдоль булыжной мостовой здания, которым посчастливилось пережить зиму и устоять, удивлённо переглядывались. Во многих не осталось старых жильцов – или съехали, или сгинули – и вот взамен них пришли новые, сразу не понравившиеся ни маленьким совкам под карнизом крыши, ни самому Дому.

Слишком уж походили они на дикую варварскую орду, захлестнувшую Город: говорили на своём, совершенно непонятном жаргоне, никогда не снимали в прихожей уличной обуви. Заваливались прямо на кровати и диваны в грязных калошах и сапогах, курили, оставляя подпалины от дешёвых вонючих папирос на когда-то красивых узорчатых обоях. То и дело на улице из-за небрежного обращения с керосинками случались пожары, иной раз вспыхивала пьяная драка, бывало, что и с поножовщиной. Кварталы, где когда-то селились мастеровые, приказчики, младшие гарнизонные офицеры и мелкие лавочники, превратились в трущобы, вобравшие в себя потоки отребья всех мастей. Людское море словно захлестнуло старые тихие улочки, всюду ютились по нескольку семей, в самом доме «У двух сов», теперь получившем просто порядковый номер, жили сразу шестьдесят человек, тесно распиханных по свободным углам – а пришельцы всё прибывали и прибывали.

Так продолжалось лет десять, пока странная эта волна не пошла на спад. Улица к тому времени изменилась: пропали маленькие огороженные палисадники, взамен них устроили общую аллею из молоденьких каштанов. Дома кое-как подлатали и отремонтировали, да и жильцы успели несколько раз смениться. Дикая гомонящая орда исчезла, будто туманный морок с болот, а на её место в коммуналки въехали рабочие и служащие. В бывшем кабинете архитектора теперь жил слесарь с механического завода, с миниатюрной, тихой и хозяйственной женой, да двумя сыновьями, только-только поступившими в начальную школу. Гостиную, хозяйскую спальню и примыкавший к ней будуар занял какой-то важный то ли завмаг, то ли завсклад. В одной из комнат мансарды обитала молодая семья, в другой – старушка-библиотекарь с дочкой, студенткой медицинского института. Комнаты прислуги отошли сапожнику с многочисленным семейством, державшему мастерскую тут же, в подвальном этаже дома, и дворнику, который среди прочего следил, чтобы отопление исправно работало даже в самый лютый мороз.

* * *

Дом постепенно свыкся с новыми людьми, и уже не пакостил им исподтишка хлопаньем дверей и окон, скрипом половиц и ночными шорохами. Конечно, теперь никто не подавал в библиотеку чай с корицей, и не забывал на подоконнике мандариновые корочки, но в комнатах снова стало тепло и уютно, снова зазвучали спокойные голоса, зазвенел детский смех. На смену газовым фонарям и керосинкам пришли электрические лампы под широкими зелёными абажурами. На чердаке новые жильцы устроили голубятню, и лишь изредка Дом, дремлющий на солнышке и грезивший о прошлом, с интересом присматривался к своим обитателям – когда кто-нибудь из них словом или поступком повторял вдруг прежних хозяев.

Жизнь снова пошла своим чередом, хотя взамен квартального по улицам теперь ходили милиционеры, на месте прежней булочной помещался магазин под вывеской «Продукты», а в церкви, где с колокольни давно сняли колокола, располагался склад швейной фабрики. Дом опять провожал прежних жильцов, встречал новых, запоминал маленькие радости и печали, достижения и неудачи. Наблюдал, как сыновья слесаря, всё свободное время проводившие в маленькой голубятне на чердаке, мастерили модели самолётов, и мечтали о небе – и как в старших классах, бросив школу, они стали курсантами сперва аэроклуба, а потом и лётного училища. Как серьёзная, всегда сосредоточенная на учёбе, дочь библиотекаря получила красный диплом, и уехала далеко на восток, на самый край большой страны, чтобы спустя годы вернуться начальником военно-санитарного поезда в родной Город, вновь ставший линией фронта. Как подбирал первые незатейливые мелодии на вырезанной дедом дудочке один из младших сыновей сапожника – ему, потерявшемуся в эвакуацию, и лишь через много лет после войны вновь отыскавшему родных, суждено было стать знаменитым композитором.

* * *

Дом не любил вспоминать военные годы: всякий раз жалобно поскрипывал половицами, заходился мелкой дрожью, так что тихонько начинали дребезжать оконные стёкла, будто по улице проехал тяжёлый грузовик. Город, ставший на два долгих года полем боя, горел, не переставая, даже тогда, когда здесь, казалось, нечему было гореть. От взрывов бомб и снарядов снова и снова вставала на дыбы перепаханная земля, рушились последние обломки стен, исчезали в месиве раскрошенного кирпича, балок, черепицы и железа старые улицы и переулки. Две бомбы упали совсем рядом: одна весной смела соседний домишко, оставив вместо него только глубокую опалённую воронку. Вторая летом разворотила проезжую часть прямо перед парадной дверью, вышибив оконные рамы, сорвав с балкона кованые решётки, выкорчевав каштаны, и срезав осколками хвост у одной из каменных совок. Дом, конечно, не знал, что вражеский самолет, сбросивший ту бомбу, на окраине города был сбит нашим истребителем, за штурвалом которого сидел один из сыновей слесаря, когда-то жившего с семьёй в бывшем хозяйском кабинете.

Город долго сохранял оставленные войной раны, и даже десятилетия спустя шрамы эти можно было отыскать в лабиринтах старых улочек. Сразу после того, как покатилась на запад линия фронта, здесь начали на скорую руку восстанавливать разрушенные дома, снова ютясь по нескольку семей в одном углу – лишь бы пережить холодную и голодную зиму. Потом война закончилась, и люди, вернувшиеся в Город, снова вдохнули жизнь в то, что легло мёртвыми грудами кирпича, балок, черепицы и железа. Год за годом кварталы, где когда-то селились мастеровые, приказчики, младшие гарнизонные офицеры и мелкие лавочники, поднимались из руин. Дом «У двух сов» уцелел лучше многих – здесь остались стоять три из четырёх внешних стен (тыльная частично обвалилась после особенно сильного пожара), сохранилась парадная лестница и даже остатки крыши. Взамен сгоревших перекрытий устроили новые, заменили выбитые взрывами окна и двери, на трёх этажах и в мансарде старой коммуналки обустроили семь отдельных квартир – и только побитые пулями и осколками совки под карнизом остались нетронутыми.

Из прежних, довоенных жильцов в Дом не вернулся никто, на их место пришли другие. Вновь на длинную нитку прожитых лет время стало нанизывать жемчужины отдельных дней – светлых, тёмных, веселых, грустных, обычных. Постаревший, но всё такой же крепкий и основательный, Дом наблюдал, как растёт и меняется Город, да иногда ворчал на чересчур много о себе воображающие новостройки, обосновавшиеся по-соседству. Больше всего он любил детей – им Дом рассказывал истории из прошлого, убаюкивал и дарил хорошие сны, делился своими маленькими сокровищами, которые оставили когда-то прежние жильцы: то отыщется на чердаке оловянный солдатик в мундире царской армии, то в саду откопают ржавую коробку из-под чая, с заботливо припрятанными в ней цветными стеклянными шариками.

* * *

Дом дремал на апрельском солнышке, когда из остановившейся у подъезда машины стали выгружать и носить в квартиру в мансарде вещи. Совки внимательно смотрели из-под карниза на плечистых грузчиков, которыми руководил молодой мужчина, сам то и дело подхватывавший из кузова какую-нибудь коробку с вещами. Грузовик целый день уезжал и возвращался, пока не перевёз всё имущество нового жильца – а под вечер удивлённый Дом почуял, как в мансарде запахло чаем с корицей.

Человек, приготовивший чай, устроился на широком подоконнике полукруглого окна с частым мелким переплётом, распахнутого в тёплый весенний вечер, и глядел на старые кварталы, убегавшие вниз, к невидимой за зданиями Реке. Дом, до сих пор не жаловавший взрослых, теперь настороженно прислушивался: запах будил в нём воспоминания. Мужчина же, допив чай и оставив окно открытым, отправился спать.

Новый жилец уходил рано и возвращался поздно, но каждое утро и каждый вечер по мансарде плыл знакомый запах чая с корицей, точно такого же, какой когда-то подавали в кабинет архитектору. Иногда мужчина устраивался на подоконнике, с чашкой или трубкой, неспешно пил чай или долго курил, любуясь открывающимся пейзажем. Иной раз он целый вечер просиживал в кресле с какой-нибудь книгой или, включив компьютер, часами что-то набирал на клавиатуре. Дому было любопытно, он вслушивался в тихий перестук клавиш, всматривался в строчки на экране – и однажды начал сам нашёптывать человеку свои истории.

Дни пролетали за днями, весну сменила осень, её – новая весна, и снова осень. Записанных историй становилось всё больше, а сам Дом становился всё задумчивее. Запах чая с корицей разбередил печаль о прошлом, но оно возвращалось только туманными обрывочными картинками, от которых оставалось мучительное ощущение недосказанности. Днём, когда хозяина не было, в квартире тихо поскрипывали половицы, что-то шуршало внутри стен и на чердаке – старый Дом силился понять, что именно не даёт ему покоя, и однажды всё-таки понял: человек был одинок.

Это была их третья весна, и вскоре прежняя задумчивость Дома словно передалась человеку. Мужчина теперь всё реже устраивался в кресле или на подоконнике, вместо этого беспокойно расхаживая из угла в угол. Истории оставались недописанными, чай – недопитым, книги – заброшенными. Апрель перевалил за середину, когда жилец из мансарды стал всё позже возвращаться домой, пропадая где-то в опускавшихся на Город сумерках, а, возвращаясь, снова расхаживал из угла в угол, разжигал трубку, бросал её недокуренной, и укладывался спать, чтобы беспокойно ворочаться в постели до глубокой ночи. В самом начале мая мужчина и вовсе уехал куда-то на целую неделю, так что Дом даже встревожился, не переборщил ли он, и не надумал ли хозяин перебраться в новое место. Но нет: когда на улице покрылись белыми свечками цветов немногие уцелевшие, могучие – без малого вековые – каштаны, мужчина вернулся, и вместе с ним в квартиру в мансарде вошла женщина.

Человек беседовал с гостьей, готовил для неё чай, усадив в своё любимое кресло, а Дом настороженно выжидал. Одобрительно отметил, что женщина аккуратно разулась на коврике у входной двери; что внимательно разглядывала корешки выстроившихся на полках книг и развешанные по стенам гравюры; а главное – как долго она стояла у окна, всматриваясь в укутанные сумерками старые городские кварталы. Насмешливо скрипнул половицей, когда мужчина отправился провожать гостью. И хотя не признался бы в этом даже себе, но, едва захлопнулась за ними парадная дверь, с нетерпением стал ждать, принюхиваясь к тонким ноткам французских духов, оставшихся в мансарде, вернётся ли женщина снова.

Гостья вернулась. Она приходила всё чаще и чаще, а осенью, когда на тротуар с шуршанием слетали жёлто-коричневые пятипалые листочки, и падали колючие шарики созревших каштанов, однажды пришла – и осталась. Довольный Дом наблюдал, как холостяцкая квартира в мансарде неуловимо меняется, становится уютнее под чуткой женской рукой. Мужчина снова принялся за недописанные истории, будто найдя потерянное в конце зимы вдохновение, и ещё до того, как октябрь серой пеленой моросящего дождя завесил пейзаж за окном, хозяин мансарды отослал свою рукопись в издательство.

* * *

Снежные хлопья бесшумно падали на кованые завитушки балконных перил и ажурные опоры козырька над парадной дверью, из больших полукруглых окон мансарды с частым мелким переплётом в зимний вечер пробивались тёплые жёлтые лучи света. На широком подоконнике устроилась молодая женщина, задумчиво глядя на снегопад, и время от времени делая глоток из чашки с ароматным липовым чаем. Заскрипели половицы, щёлкнул замок входной двери – мужчина, с ног до головы в снегу, улыбающийся и пахнущий морозом, показался на пороге.

– Прости, на почте такая очередь, все спешат до праздников успеть, – он торопливо разулся, поставил на стул рюкзак, а на стол положил пластиковый конверт для бандеролей, который тут же в нетерпении стал вскрывать кухонным ножом.

– Ты похож на ребёнка с подарком, – слабо улыбнулась она. – Целый год ждал, неужели десять минут что-то поменяли бы? У тебя всё пальто в снегу, разденься.

– Сейчас, сейчас, – мужчина извлёк из пакета картонный коробок, открыл его, достал обёрнутую в пузырчатую плёнку книгу, и протянул её женщине. – Взгляни!

На первой странице его первой книги, там, где авторы обычно помещают эпиграфы или посвящения, издательство – по настоянию молодого писателя – отпечатало одну-единственную короткую строчку: «Любимая, выходи за меня».

Женщина радостно вскрикнула, прикрыла рот рукой, и перевела взгляд на мужчину. Улыбающийся, мокрый от растаявшего снега, он с лёгкой растерянностью смотрел, как в глазах её появились слёзы, и выдохнул с облегчением на тихое:

– Да!

Заулыбался ещё шире, обнял её и, целуя, произнёс:

– Мне хотелось придумать для тебя самый лучший новогодний подарок. Удалось?

Она легонько поцеловала его в ответ и мягко отстранилась.

– Удалось. Только… – женщина замялась, затем, словно решившись, быстро произнесла. – У меня для тебя тоже подарок.

– Да. Твой ответ! – мужчина рассмеялся, но, видя, как глаза её вновь наполняются слезами, резко посерьёзнел. – Что случилось?

Вместо ответа она осторожно взяла его широкую ладонь, и легонько положила себе на живот. Мгновение-другое мужчина непонимающе смотрел на сплетение их рук, потом медленно поднял на неё ошеломлённый взгляд. Вопрос от волнения повис в воздухе недосказанным, и прозвучал тихо, как вздох:

– Ты?..

Снежные хлопья бесшумно падали на кованые завитушки балконных перил и ажурные опоры козырька над парадной дверью, из больших полукруглых окон мансарды с частым мелким переплётом в зимний вечер пробивались тёплые жёлтые лучи света. На широком подоконнике сидели, обнявшись, двое: женщина в полудрёме склонила голову на плечо своего мужчины, он гладил её волосы, и на губах у обоих блуждала лёгкая счастливая улыбка. Дремал под снегопадом старый Дом, дремали каменные совки под карнизом крыши, а по всем квартирам, лестницам и холлу плыл смолистый, ни с чем не сравнимый дух рождественской ели – и мандаринов.

История седьмая. «Тени на рейде»

Адмирал вздохнул и посмотрел в окно. На рейде стояли корабли: торговые гражданские, с забитыми товарами трюмами, суетой докеров и матросов; мощные военные, с закрытыми сейчас пушечными портами и мерным шагом часовых; рыбацкие лодки со свёрнутыми латаными парусами и валиками сетей вдоль бортов.

С противоположной стены на адмирала грозно взирал его собственный портрет, написанный в зените славы: прекрасно сидящий мундир, грудь которого покрывали многочисленные ордена и медали; строгая выправка, юношеская осанка – хотя на портрете ему было уже за сорок. И смелый решительный взгляд. Каждую из своих наград он заслужил в боях, заслужил честно, между свистом пуль и ядер, среди брызг солёной воды и такой же солёной крови. Он так же смело, как когда-то на художника, смотрел в своё время на стены вражеских бастионов, неприятельские суда и лезущие через борт абордажные команды.

Теперь награды стали лишь тяжёлым и, в общем-то, никчёмным грузом, клонящим к земле. Бархатные коробочки покоились в трюмо, и редко-редко, в дни самых больших праздников, ордена и медали извлекались, и вешались на парадный камзол. Адмирал был уже стар, давно не выходил в море. Правительство рассчиталось с ним пенсией, по строго установленным расценкам: «медаль за…» – столько-то монет, «орден имени…» – ещё столько-то. Прежние друзья либо давно лежали в могилах (те, кто дожил до спокойной смерти в своей постели), либо жили далеко, и видеться с ними случалось редко. Адмирал сделался никому не нужен, кроме жены, дочери, да старой супружеской пары, которая много лет тому назад, сразу после свадьбы, была принята в их дом на место дворецкого и экономки.

Он вздохнул и прикрыл глаза, словно сдерживая слезы. Так было немного легче: так исчезали и словно переставали существовать корабли на рейде, серые, потемневшие от времени бастионы, причалы, докеры, матросы и кружащиеся в небе чайки. Так чуть меньше болело сердце, оставшееся молодым, и рвавшееся туда – вопреки ощущениям немощного дряхлого тела, которое отказывалось служить на капитанском мостике так же стойко, как в былые времена.

* * *

– Ты не забыл, что сегодня у нас обедает гость?

Жена была намного младше его, и даже в свои годы всё ещё слыла очаровательной женщиной, сохранившей остатки былой красоты. Она сумела постареть с достоинством, в отличие от многих других дам, по-прежнему использовавших целые пласты румян и туши – с каждым годом всё более толстые – чтобы выглядеть если и не молодыми, то хотя бы «почти-почти». Супруга адмирала держалась с природным изяществом, и в облике её было что-то такое, что говорило об огромной внутренней силе.

Она никогда не жаловалась. Когда приходилось месяцами ждать мужа из походов, и когда потом его нужно было выхаживать – измолотого в очередном бою, попавшего под картечь, шальную мушкетную пулю или удар абордажного топора. Или свалившегося после тропической лихорадки, отравленного протухшей, застоявшейся водой из «пресного запаса судна», или той дрянью, которую правительственные поставщики именовали «вяленым мясом» и «солёной рыбой». Она никогда не жаловалась. Любила ли? Да, по-своему любила. Но никогда не могла разделить его любовь к морю. Оно всегда оставалось для неё чужим и враждебным.

– Гость? Этот мальчишка? – недовольно буркнул адмирал. Он всегда напускал на себя вид ворчуна, хотя, в сущности, хорошо относился к ухажёру дочери – молодому капитану фрегата «Лань».

– Я тебя прошу!

– Выйду во вчерашнем галстуке.

– Я прошу тебя!!!

– Ладно, ладно…

Адмирал принялся повязывать галстук у зеркала, краем глаза следя, как жена, недовольно тряхнув головой, вышла из комнаты.

– Мальчишка, – проворчал он, но всё же взял свой «выходной» монокль, и тщательно разгладил пышные усы.

За обедом говорили, разумеется, о войне. Война гремела где-то далеко, и доносилась до города тревожными, либо восторженными – смотря по положению фронтов – заголовками газет. «Лань» уходила во втором часу ночи, с третьей эскадрой Южного флота. Уходила в туманную даль, туда, где тонули корабли, и форты на высоких скалах щетинились дулами пушек в дымной завесе. Десять фрегатов, дюжина малых вспомогательных судов, три тысячи матросов и четыре тысячи солдат десанта, не считая всяческих грузов военного назначения.

Хозяин дома слушал молча, потягивая вермут, и с прищуром глядя на ухажёра дочери.Молодой капитан был горд, и долго рассказывал дамам, как быстро закончится эта война, когда в военные действия вступят третья Южная, а с ней вторая и четвёртая Западные. Цепь каких-то островков, пять разбросанных на них городишек и центральный порт – работы на две недели, не больше. А там триумф, победа, новые звания и награды.

Адмирал, скрепя сердце, благословил их помолвку три месяца тому назад, но теперь что-то не давало ему покоя. То ли самоуверенность капитана, то ли восторженные взгляды жены и дочери. Адмирал вспоминал собственную молодость, но готов был поклясться, что никогда, никогда он не выглядел так глупо, как теперь этот птенец, который едва научился махать крылышками, а уже возомнил себя вольной птицей. В старой Академии им, вместе с морскими науками, вдалбливали уважение. Уважение к морю, уважение к делу, уважение к врагу. Похоже, с тех времён многое поменялось, и врага теперь принято унижать – в газетах, словах, и, если повезёт, на деле. А потом удивляться, что враг начинает при случае платить тем же.

– А не могут ли они сами прийти сюда? – спрашивала невеста.

– О, исключено! Город прекрасно защищён, им не прорваться через береговые укрепления, к тому же в гавани всегда множество военных судов – это просто самоубийство! Блокировать порт? Даже случись подобное, мы легко разорвём осаду.

И вновь дамы слушали, и вновь адмирал молча пил маленькими глотками вермут, и через дым сигары с прищуром рассматривал молодого речистого капитана.

* * *

Не помогли ни береговые укрепления, ни суда в гавани. Неприятель ворвался лихо, с ходу отрезав и начисто истребив гарнизон форта на скалистом острове – выдвинутый от города передовой дозор. Пока с маяка погибавшего форта отчаянно сигнализировали порту, вражеские фрегаты были уже у входа в бухту. У причалов и на набережной начался ад.

Ядра рвались повсюду, картечь щедро осыпала суетящихся людей, и на камнях, на белёных стенах портовых зданий, на палубах, расцветали мелкие капельки крови. Из третьей эскадры, так и не успевшей покинуть гавань, три фрегата сразу пошли ко дну. Ещё два предприняли отчаянную самоубийственную попытку прорваться, и погибли на середине бухты.

Но у эскадры действительно был прекрасный командир. Контр-адмиралу было сорок с небольшим, и его виски только-только успели побелеть – а некоторые в его командах не встретили и двадцатой весны. Их набралось около двух сотен, по минимуму на каждый из уцелевших фрегатов. Прикрываясь разбитыми, уже полузатопленными бедолагами на середине фарватера, они сумели, ведя перестрелку с вражескими судами, подойти к самому выходу из бухты. Здесь, в узкой горловине прохода, ширина которого едва позволяла разминуться борт о борт трём крупным кораблям, половина когда-то великолепной третьей эскадры приняла последний бой.

Но не бой был их целью. По приказу контр-адмирала фрегаты были подорваны и один за другим пошли на дно. Они легли на скалы почти под самой поверхностью, из команд после боя и затопления судов лишь около сотни матросов сумели добраться вплавь до берега – но порт был спасён. В запертую горловину бухты доступ крупным вражеским кораблям оказался закрыт, и вместо высадки десанта они вынуждены были начать блокаду порта.

– Самое страшное, что вторая Западная должна прийти буквально на днях! – молодой капитан уже не так самоуверенно ковырял вилкой в остывшем обеде. Дамы по-прежнему слушали его, но теперь со смутной тревогой, которую сулил завтрашний день.

Вражеская флотилия блокировала порт уже неделю, опорной базой для противника стал захваченный форт. Батареи на скалах у входа в бухту превратили в кучу каменных обломков. Попытки выстроить новую батарею потерпели неудачу: строителей смело шквальным огнем, на открытом пространстве негде было укрыться. Правда, те же скалы не могли послужить и для десантной операции: две или три попытки высадки легко пресекли орудия порта, перемолов и людей, и шлюпки, а прибой и камни довершили начатое.

Счастье ещё, что противник, видимо, решил не тратить зря боеприпасов, и перестал обстреливать набережную после того, как большая часть крупных судов в порту оказалась повреждена или затоплена. Однако люди всё равно всякий раз с большой опаской покидали свои дома, а вниз, к причалам, без особой надобности не спускался никто. Даже солдаты, матросы и докеры работали там урывками, стараясь поменьше высовываться из-за наспех сооружённых укрытий.

Молодой капитан ещё долго рассказывал о том, чем грозит приход второй Западной, «которая непременно, простите за каламбур, угодит в западню». И снова адмирал тянул вермут и курил, но уже не глядя на жениха дочери, а задумчиво рассматривая в окно порт и силуэты скал у выхода из бухты.

* * *

Первые несколько часов никто не мог толком объяснить, что же произошло, и как так вышло, что сначала загорелся и взлетел на воздух вражеский флагман, а за ним, один за другим, пошли взрываться остальные суда эскадры.

Потом хватились пропавших рыбацких лодок.

Потом выяснилось, что с плотницкого склада вынесены три десятка бочек со смолой, а со склада флотских припасов – сотни две мешков пеньки для канатов.

Потом оказалось, что пятьдесят бочек пороху взято из арсенала. Не досчитались и оружия – сабель, топоров, крючьев, ручных гранат и пистолетов. Набор добротной абордажной команды.

И всюду часовые божились, что им отдал приказ человек в адмиральском мундире, за которым шли молчаливые тени, похожие то ли на матросов, то ли на пиратов, а вернее всего – на привидений.

Наконец, уже на рассвете обнаружилось, что в Доме инвалидов, где на скромном пенсионе доживали свой век одинокие отставные моряки, не осталось ни одного постояльца. Исчезли все двести сорок восемь человек, включая больных из карантинного крыла.

В другой части города дворецкий около шести часов утра вошёл в спальню адмирала, чтобы, как всегда, подать ему горячую воду для умывания и бритья, но обнаружил, что постель хозяина даже не тронута. Лишь на комоде громоздилась стопка пустых бархатных коробочек, из которых пропали все награды.

А позже, много позже, когда в город стали приводить небольшие колонны пленных – немногих уцелевших с вражеской эскадры, снятых со скал бухты – и в здании Адмиралтейства была наспех устроена следственная комиссия, и начались допросы…

Один из морских пехотинцев – он как раз в ту ночь был в числе часовых на флагмане – показал, что около полуночи по левому, обращённому к бухте борту, различил плеск весел. На окрик: «Кто плывёт?» ответа не последовало, и часовой, согласно инструкции, вскинул мушкет, целясь на плеск, когда в темноте вдруг затеплился фонарь.

Он был близко, очень близко к борту, хотя поначалу казалось, что вёсла опускаются в воду минимум в сорока-пятидесяти саженях от корабля. На носу то ли шлюпки, то ли ялика стоял седой человек, он-то и держал фонарь в руке. Одет человек был в мундир адмирала, и в свете фонаря блестели ордена и медали на его груди. А на вёслах сидели молчаливые фигуры – то ли люди, то ли призраки, и между банками плотно были напиханы мешки и бочки.

Часовой и сам не мог объяснить, почему не выстрелил. Все происходящее казалось каким-то нереальным сном. Человек в адмиральском мундире скомандовал: «Крюки!» – и фигуры метнули на флагман абордажные кошки. После команды: «Огонь!» – на палубу полетели ручные гранаты, обмотанные просмоленными тряпками. Всё это заняло не больше секунды, и сразу после того, как прогремел взрыв – выбросив за борт пехотинца и разметав по палубе его товарищей – человек скомандовал: «Вперёд!», бросив свой фонарь на груз в лодке.

Никто, разумеется, не поверил в рассказ пленного. Где это видано, чтобы привидения брали на абордаж суда, да ещё поджигали их? Да и откуда взялись эти привидения? Не инвалиды же, в самом деле, соорудили брандеры, и на них уничтожили целую эскадру! Но это же бред, бред полнейший! Команда мстителей? Разбитые ревматизмом старики?! Маразматики, калеки, убогие, никому не нужные ветераны флота?! Да полноте, батенька, шутки вам всё…

И только в глазах допрашиваемых плескался где-то глубоко на донце страх. И словно виделась в них фигура в адмиральском мундире, и суровые, молчаливые тени, взбирающиеся по натянутым тросам кошек на палубы кораблей. Раз за разом отбивающие попытки оттолкнуть пылающие брандеры от борта, подрывающие крюйт-камеры, сгорающие вместе с эскадрой.

Было?

Не было?

Сгорели?

Растаяли с утренним туманом?

Кто их разберёт…

А утром следующего дня в порт пришла вторая Западная.

История восьмая. «Чужая война»

Кошка стояла на пороге квартиры и жалобно мяукала. Лёнька звал её, но Люська только переступала лапами в белых «носочках», подёргивала ушами с маленькими кисточками на концах – и не двигалась с места. Сам же он будто прирос к лестничной площадке, и какая-то невидимая стена не позволяла ему сделать ни шагу к распахнутой двери квартиры, за которой прихожая почему-то превратилась в чёрный бездонный прямоугольник.

Тяжёлый, муторный сон прервался резко, словно кто-то выключил радио – и Лёнька понял, что всматривается вовсе не в дверь своей прежней квартиры, а в потолок комнаты. Что за приоткрытыми створками окна тихо шелестит листвой росший у дома пирамидальный тополь, и что ветер, запутавшийся в занавесках, принёс с собой откуда-то издалека короткое кошачье мяуканье. Только слёзы из сна оказались настоящими – потому что и там, и наяву, Лёнька знал, что Люськи уже нет.

Кошки не стало ещё прошлым летом, и, может быть, поэтому все хлопоты вокруг переезда слились для мальчика в серый безрадостный туман. Такой иногда бывал в его родном городе – далеко на севере, на берегу свинцово-серого моря. Туман наползал с залива, и окутывал длинные шеренги выстроившихся стена к стене домов, заливал колодцы дворов и двориков, скрадывал очертания мостов, перепоясывавших то широкие, то совсем узенькие каналы и протоки. Здесь Лёнька родился, здесь четыре года ходил в школу, здесь остались бабушка и друзья – а ему пришлось уехать вместе с родителями, получившими новое назначение, на юг, в небольшой городок, который взрослые между собой называли «провинциальным».

Городок этот когда-то давно шагнул из-под зелёного полога боров и дубрав – да так и остался стоять на опушке, глядя в зарождающиеся степи, которые далеко за горизонтом превращались в травяное море. Он и раскинулся вольно, по-степному: широкие улицы, просторные дворы, стоящие обособленно друг от друга дома – но, не пожелав расстаться с лесным своим прошлым, весь оброс деревьями и кустами. Цвела в палисадниках сирень, перемежаемая колючим шиповником, деловито гудели в высоких мальвах шмели, карабкался по штакетникам упрямый вьюнок. Со вполне обжитыми и ухоженными домиками запросто соседствовали одичалые сады, почерневшие от непогоды, скособоченные срубы, огрызки кирпичных стен. Высоким по здешним меркам считалось здание в пять-шесть этажей, и таких в городе было немного, в основном вокруг нескольких главных улиц. Но стоило только свернуть с любого из проспектов – и открывался настоящий лабиринт переулков и тупичков, петлявших по городским холмам, чтобы, в конце концов, вывести вниз, к реке, и отлогому, протяжному речному плёсу.

И в этих переулках никогда не прекращалась война.

Мальчишечьи ватаги разграничивали свои владения только по им одним известным правилам, и правила эти постоянно нарушались, потому что то и дело Слободка схватывалась с Карьером, Верхние Гаражи выясняли отношения с Нижними, а шайки из района, ограниченного тремя магистралями, и потому прозванного Треугольником, ходили в набег на Заводские дворики – квартал двух– и трёхэтажных малоквартирных зданий, полумесяцем охватывавший цеха кирпичного завода.

Все это Лёнька узнал довольно скоро, как и то, что сам он – в силу нового места жительства – оказался причислен к Кольцу. Четырёхэтажный дом стоял одним боком к пограничной для мальчишек Левадовской улице, за которой начиналось Болотище, а другим боком – к частному сектору и небольшой круглой площади, похожей на кольцо. Из Лёнькиных окон можно было увидеть саму площадь, заросшую высокой травой, и сложенные на ней штабелями старые электрические столбы и деревянные шпалы. Мальчишки с Кольца в своё время потратили немало сил, расчистив самый центр завалов, и устроив по периметру подобие крепостной стены. Разумеется, доступ в Форт чужакам был заказан. Разумеется, чужаки – особенно с Болотища – раз за разом пытались прорваться на запретную территорию.

Запах дёгтя от шпал, постоянно витавший в Форте, напоминал Лёньке ещё об одной потере: в его родном городе трамвай был, а здесь – не было. Сонному «провинциалу» хватало деловито фыркающих автобусов с большими круглыми фарами, похожими на удивлённые глаза. Но Лёнька скучал по трамвайному трезвону и залихватскому лязгу, с каким вагончики проносились по его родной улице: с одной стороны – дома, тротуар и полоса асфальта, с другой – тёмная вода канала за чугунной решёткой набережной. Из новых приятелей, появившихся за тот год, что он проучился в здешней школе, про трамвай никто даже не слышал, а когда Лёнька пытался рассказать, что это такое, по описанию выходило нечто вроде поезда, который сам собой ездит по городу без паровоза. Так что Лёнька, в конце концов, оставил свои попытки, и только во снах время от времени ему удавалось прокатиться по рельсам вдоль канала.

* * *

– Щербаковские! Щербаковские идут!

– Щербаковка двинулась!

Новость разнеслась по прилегающим к Кольцу переулкам в считанные минуты, и те из мальчишек, кто на летние каникулы оставался в городе, вскоре уже усеяли стены своего Форта. Щербаковка располагалась чуть дальше по той же улице, на «их» стороне, но на этом сходство заканчивалось. Большинство тамошних ребят ходили совсем в другую школу, и потому квартал одинаково воевал и с Кольцом, и с Болотищем, и с теми, кто жил ещё дальше, в военном городке и за дворцом культуры.

Лёнька сидел на углу Форта, задумчиво отковыривая щепки от старой шпалы, и кидая их вниз. Драки он не боялся, но в то же время не горел желанием в ней участвовать. Даже спустя год, даже с появлением новых знакомств, даже после велосипеда, о котором он мечтал ещё на севере, и который родители подарили ему на день рождения весной – Лёнька чувствовал себя чужим в этом городе. Дом оставался чужим, и его комната не была его. Ему было непонятно, за что воюют здешние мальчишки, и почему вдруг нельзя пройти по какой-то стороне улицы, или заглянуть в какой-то квартал. Почему белым морем цветущих садов, в которое превращалась весной Слободка, приходится любоваться издалека, а на Карьере (который, на самом деле, был одной из центральных улиц, и гордился множеством магазинов в первых этажах), можно появляться только вместе с родителями. Это была не его война, а потому и не его бой, но Лёнька прекрасно знал, что отказавшись, прослывёт трусом, и тогда жизнь на новом месте станет ещё тяжелее.

Щербаковские в этот раз вторглись через Лёнькин двор, и от четырёхэтажки сразу направились в проулок между высокими заборами, выходивший прямо к маленькой кольцевой площади. Их пропустили через двор, но уже на выходе из проулка местные мальчишки встали плотной стеной, и едва все чужаки оказались в теснине длинных заборов, выделенный специально для этой цели отряд (манёвр, подсмотренный в недавно шедшем в кинотеатре фильме про войну), перекрыл ребятам со Щербаковки пути к отступлению. Лёнька невольно поморщился: драка предстояла жёсткая, у многих щербаковских были в руках палки, кое у кого виднелись выломанные по пути штакетины, а глубже в толпе даже маячила пара хоккейных клюшек.

Размениваться на выкрики и подзуживание не стали.

* * *

От удара о забор у Лёньки перехватило дух: парень, оказавшийся против него, был на голову выше и минимум на пару лет старше. Щуплый и жилистый северянин обычно брал вёрткостью, но в этот раз противник не уступал ему, так что после нескольких попыток уйти в сторону Лёнька вторично влетел спиной в ближайший забор. С обратной стороны лязгнула цепь, и низкий, раскатистый рык Графа возвестил, что пёс на посту.

Лохматый, огромный, с оборванными ушами, Граф сторожил обширный яблоневый сад деда Марка, туговатого на ухо и скорого на хворостину для тех, кого удавалось поймать за покушением на яблоки. Обычно пёс молчал, видимо, полагая, что его цель облаивать нарушителей на вверенной территории, а не всех тех, кому вздумалось пройти у забора, или даже прислониться к нему. Так что бои на Кольце и в проулке его не интересовали.

Однако в этот раз рык перешёл в басовитый лай, время от времени срывающийся на высокие ноты, в которых явственно сквозило раздражение. В забор со стороны сада тяжело и мощно ударило, так что целая секция крепких сосновых досок, подогнанных без единой щёлочки между ними, заходила ходуном. Парень напротив в испуге попятился, а Лёнька, спиной почувствовав, как завибрировал забор, инстинктивно отскочил в сторону.

Граф не успокаивался, лай и рык нарастали. Пёс то ударялся в забор, то – судя по звуку – активно начинал скрести землю когтями, будто собираясь сделать подкоп. Драка в проулке сама собой начала замирать, мальчишки ошеломлённо смотрели на словно взбесившийся сад, а кое-кто из задних рядов уже начал потихоньку двигать прочь, справедливо подозревая, что уж на такой-то шум скоро откликнется даже глуховатый дед Марк.

Те, кто оказался ближе к месту событий, растерянно переглядывались. Внезапно среди утробного рычания, когда Граф в очередной раз принялся остервенело копать землю, Лёнька с удивлением расслышал слабый тонкий писк. Так жалобно и отчаянно кричит попавшее в совершенно безвыходное положение существо, уже чувствующее, как подступает к нему что-то бесстрастное, и в то же время жуткое, что-то такое, за чем – неизвестность, а может – лишь холод и тьма. Лай сторожевого пса перекрыл писк, но едва среди рыка и подвываний наступила очередная секундная пауза, Лёнька вдруг понял, что протяжно, жалобно, на пределе своих сил, где-то у самой земли по ту сторону забора кричит котенок.

– Север, сдурел?!

Лёнька подскочил к забору, плюхнулся на колени и, ориентируясь на шорох земли, вновь полетевшей из-под когтей Графа, начал копать под забором со стороны проулка. Слежавшаяся земля поддавалась неохотно, он быстро ободрал себе пальцы, но затеи не бросил. Справа кто-то из щербаковских вдруг протянул ему свою клюшку – под широким прочным деревом дело пошло быстрее. Слева «комендант» Форта, устроившись рядом с Лёнькой, принялся долбить землю своей гордостью: алюминиевой трубкой от лыжной палки, лёгкой и хлёсткой, которой так удобно было лупить по мягким местам отступающего противника.

Забор снова заходил ходуном, и несколько мальчишек, кольцовских и щербаковских вперемежку, упёрлись в него плечами. Клюшка хрустнула, ударившись обо что-то прочное. Ее владелец, помогавший отгребать землю, махнул рукой на замешкавшегося Лёньку:

– Сдюжит, давай!

В яме, расширяемой тремя мальчишками, постепенно стали обрисовываться очертания изрядно поеденной ржавчиной, но явно ещё очень прочной и толстой стальной полосы, идущей точно под забором. Помедлив мгновение, Лёнька принялся подрываться под препятствие. Стальная полоса выступала всё отчетливее: от верхнего, когда-то гладкого края, металл сперва уходил чуть вглубь, к саду, а затем вновь наружу, к проулку, и когда яма дошла до нижнего края, перпендикулярно к стали обнажился насквозь прогнивший массивный деревянный брус.

– Твои ж пассатижи, – заметил кто-то из подпиравших забор. – Это чего, рельс?!

– Похоже, – Лёнька с «комендантом» сосредоточенно расковыривали отлетавшую влажной трухой деревяшку, но работа замедлилась. Обладатель клюшки присоединился к держателям забора, и вдруг из-за спин столпившихся в проулке мальчишек раздался скрипучий голос. Дед Марк из-за глухоты говорил громко, так что услышали его все – раздражённый рёв перекрыл даже лай Графа.

– Вы чего это там творите, вражье племя?!

Размахивая увесистым сучковатым бадиком, старик перешёл к решительным действиям, так что через несколько секунд ближайшая к нему толпа была рассеянна и частью бежала, а сам он оказался возле трёх «нарушителей», сидящих над раскопанной ямой.

– Вы… Ах вы… – у деда от возмущения даже дыхание перехватило. Бадик взвился, готовый обрушиться на спины и плечи мальчишек, но Лёнька завопил – частью из-за волнения, а частью потому, что боялся: старик его просто не услышит:

– Помогите! Там котенок!

Бадик повис в воздухе. Косматые брови поползли вверх, скрывшись под всклокоченным белоснежным чубом, а изрезанное глубокими морщинами лицо вытянулось в изумлённой гримасе. Но тут же, решив, что его подлавливают на какой-то хитрости, дед угрожающе ткнул своей палкой в Лёньку:

– Чего мелешь-то? Какой ещё котенок?

Вместо ответа мальчишка указал рукой на яму.

– Цыть! Место!

Заклинание сработало немедленно: трясшийся под напором сторожевого пса забор замер, из сада теперь доносилось лишь совсем тихое низкое ворчание. В наступившем затишье кошачья мольба о помощи прозвучала вполне отчётливо, хоть в ней и сквозила хрипотца – похоже, котёнок от пережитого страха был на грани того, чтобы совсем онеметь.

Кустистые брови задвигались, губы беззвучно что-то пережёвывали. Лёнька вновь засомневался, что старик услышал писк, но тут дед Марк деловито ткнул бадиком в яму:

– Ройте шустрее!

Ещё минута или две понадобились, чтобы пробиться через гнилую шпалу, и вот в углублении, за годы вымытом дождями под закопанным рельсом, зашевелилось что-то очень грязное, но, безусловно, живое и лохматое.

Извлечённый на свет котёнок сперва боялся даже открыть глаза, и с такой силой вцепился когтями в руки вытаскивавшего его Лёньки, что мальчишка невольно охнул. Поняв, что ему уже не грозит страшная сторожевая собака, котёнок убрал когти, и с любопытством принялся осматриваться. В шерсть набилось изрядно грязи, но всё-таки можно было разглядеть белые «носочки» на передних лапах и слипшиеся, но явственные ниточки, которые обещали стать после купания кисточками на кончиках ушей.

– Это ваш? – Лёньке его собственный голос после недавнего шума показался даже чересчур громким. Дед Марк, удивлённо рассматривая спасённого, покачал головой.

– Вот те на… И как это он в сад-то залез. Да ещё в нору успел юркнуть.

– Может, это соседей? – неуверенно предположил Лёнька, но губы старика вдруг тронула ироничная усмешка.

– Сдается, твой он. Ты спасал – тебе и отвечать.

– Дед Марк, а, дед Марк? – «комендант» смущённо переминался с ноги на ногу. – Скажи, ты что же, под забором рельс закопал от воров?

– Дурень, – беззлобно ответил старик, выслушивавший его с приложенной к уху ладонью. – Это трамвайный рельс. Тут под переулком – пути, а вон та площадка кольцевая – разворотная. Да что там! – он как-то безнадёжно махнул рукой. – Разве ж вы помните, не на вашем веку ломалось. Родители ваши – и те, небось, не помнят.

Лёньке показалось на секунду, что в глазах у него потемнело. Летний день угас, высокое, будто выгоревшее на солнце степное небо вдруг затянули низкие серые тучи, расползающиеся над свинцовой рябью залива. Ветер дул с моря, подгонял мелкие волны, и они непрерывно шуршали и ворчали в теснине канала.

Вдруг из-за поворота, заливаясь весёлым трезвоном, выкатился красно-жёлтый трамвайный вагон. Он летел вдоль чугунной решётки, обгоняя редкие автомобили, залитый тёплым светом ламп, включённых по случаю ранних сумерек – и маленький мальчик провожал трамвай восхищённым взглядом. Одной ладошкой карапуз крепко держал за руку мать, а другой прижимал к груди ворот пальто: там, пригревшийся, дремал подобранный ими сегодня на улице котенок.

Солнце вернулось. В воздухе снова повисло летнее марево, наполненное запахами садов. Недавние враги, словно в почётном карауле, выстроились вдоль проулка, и Лёнька медленно пошёл между двух шеренг, прижимая к груди спасенного котёнка.

Мальчишка шагал по старому, растрескавшемуся от времени и непогоды асфальту, вдоль спящего под землёй трамвайного рельса – а ему казалось, что истлевшие шпалы подымаются перед ним из-под земли, опять становятся новенькими и крепкими, и где-то очень далеко ветер снова разносит эхо знакомого трезвона.

Лёнька шёл по чужому городу – и впервые за целый год ощущал себя здесь своим.

История девятая. «История о гроше»

Пьяница спал, тяжело уронив голову на стол. По залу корчмы, затерявшейся в трущобах Терновой слободы, плыли клубы горького дыма. То здесь, то там, в углу вспыхивала трубка, выпуская в потолок новую струйку сизой отравы, и под неспешный гул разговоров мерно постукивала грубо слепленная глиняная посуда.

Корчмарь уже трижды прошёл мимо стола, недовольно поглядывая на спящего. Однако рядом с пьяным сидел незнакомый, но вполне пристойно одетый господин. Ещё с полчаса или час тому назад он подливал из кривоватого кувшина в кружку своего собеседника местное кислое, но крепкое, пиво, и внимательно выслушивал заплетающиеся сумбурные бредни. Так что корчмарь не решался потревожить этот странный дуэт, но всякий раз, миновав стол и скрывшись за стойкой, тихо негодующе хмыкал.

Пьяница спал, а сидевший рядом с ним господин в табачного цвета костюме рассматривал лицо спящего. Теперь, когда выпивка окончательно сморила человека, оно словно преобразилось; исчез куда-то «фонарь» с подбитого намедни глаза, разгладились на лбу глубокие складки морщин, пропали отёки, которые вечно бывают у людей, начинающих своё утро с бутылки и стакана. Лицо было одновременно измождённым, будто кожу его выдубили потом, тяжёлой работой – и по-детски открытым, спокойным. Человек что-то пробормотал во сне, чуть пошевелился, и снова тихо засопел.

* * *

– Прошу пана расплатиться, – громыхнул голос корчмаря.

Якуб торопливо зашарил по карманам старого жилета, но там было пусто. Проверил на всякий случай и брюки, истрёпанные на щиколотках до бахромы, но и тут в карманах не нашлось ни единого медяка. Он нарочито медленно поднял кружку с остатками пива – если уж вылетать из корчмы с треском, так хоть допить – и на последних глотках почувствовал, как по зубам ударило что-то металлическое. Якуб заглянул внутрь, и не поверил своим глазам: на дне, в вонючей кислой лужице, лежал серебряный грош.

– Вот она и оплата, – шепнул чей-то вкрадчивый голос. – Прими.

Пьяница недоумённо завертел головой, и тут же всё вокруг потускнело, смазалось, как бывает, если на только что написанную акварелью картину плеснуть воды. Мелькнуло в круговерти цветов что-то белое в пятнах – должно быть, фартук корчмаря – потом красное, жёлтое, коричневое – и стало темно.

* * *

Якуб постукивал молотком, подновляя каблуки на поношенных, но ещё крепких туфлях, которые ему принесли накануне. Что-то напевала себе под нос жена на маленькой кухоньке – когда муж бывал дома трезвым, женщина эта расцветала от радости. Спал в кроватке малыш, трое старших его братьев и две сестры отправились к реке, надеясь поймать в мутных городских водах пару плотвичек.Улицу заливало солнце. Город тёк, плавился, как свеча, под палящим летним зноем. В подвале было чуть прохладнее, но жара чувствовалась даже здесь: маленькое окошко, распахнутое наружу почти над самой землёй, походило на печное нутро.

Тихо звякнуло на улице, потом скрежетнуло и стихло. Сапожник отложил работу, выглянул в окошко – пусто. Посмотрел по сторонам – никого. И тут под самым окном увидел металлический отблеск. Якуб потянулся, силясь рассмотреть непонятную вещицу, и ахнул: у стены дома лежал золотой дукат.

– Прими, – послышался откуда-то вкрадчивый и будто знакомый голос.

Сапожник от неожиданности отшатнулся, с размаху приложившись об оконную притолоку. В глазах потемнело, от боли по щекам потекли слёзы. Пока он нащупывал на затылке быстро выраставшую шишку, пролетела по улице карета, пошли люди. Элегантный господин в табачном костюме, похожий на доктора, прошествовал с тросточкой и скрылся за углом.

* * *

Ставни были уже закрыты – хорошие ставни, плотные, ни лучика света не пробивалось из-за них на уснувшую улицу. Лавочник сидел за конторкой, передвигая столбики монет, и сводя счета за день. Пахло дублёной кожей, воском, дратвой, по полкам в свете свечей тускло поблескивала кожа сёдел, сумок, ремней. Наконец, подсчёты были закончены, но закрывать гроссбух мужчина не спешил. Он полез в широкий кушак, и вынул оттуда деревянную полую трубочку, залитую с двух концов сургучом: в таких обычно перевозили важные депеши.

Хрустнула под ножом для бумаг сургучовая печать, изображавшая оглянувшегося единорога, вставшего на дыбы. Из трубочки с тихим шелестом выпали плотно свёрнутый лист бумаги и туго набитый кошелёк, отозвавшийся при ударе о стол тяжёлым золотым звоном.

Якуб развернул письмо и по складам – в грамоте он так и не стал силён, хотя разбирать счёт и делать бухгалтерские пометки научился достаточно быстро – прочёл первые строчки: «Волею Его Величества, господина земель…» и далее, в самом конце: «…назначается личным Королевским Скорняком с жалованьем из казны в тысячу дукатов в год».

Мужчина, глядя на завязанный кошель с деньгами, задумчиво потёр уже начавшую седеть бороду. И в темноте лавки почудился какой-то смутно узнаваемый, будто раньше слышал, голос:

– Прими.

Якуб настороженно оглянулся, рука сама потянулась под прилавок, где была спрятана крепкая дубинка со стальным шаром на конце. Но нет: в лавке было тихо, лишь перетекали друг в друга в свете свечей тени от товара скорняка – чёрные, рыжие, табачные…

* * *

Барон сонно покачивался в седле, труся вслед за каретой. Он уже не раз пожалел, что, вопреки уговорам жены, решил всё-таки ехать верхом. Сейчас можно было бы подрёмывать на подушках, и пусть в карете трясёт – всё равно это лучше, чем отбивать такт филейными частями о седло. К тому же седло было отвратительным – за что подлецу-конюху ещё влетит, а может, и не только ему, но и управляющему. Уж в чём в чём, а в сёдлах и коже нынешний барон, лет тридцать тому назад сапожник, а потом скорняк с Медной улицы, прекрасно разбирался.

Время текло неспешно, до соседского замка было ещё без малого двадцать лиг, и казалось, что кортеж на дороге остановился, или движется сквозь густую патоку, залипая в ней, как мухи. Стражники сняли шлемы, но и под лёгкими стёгаными шапочками с них в три ручья лился пот. Маленький короткошеий капрал с лихо закрученными, в полголовы, усами – и тот устал настороженно озираться на придорожные кусты.

Капрала первого и выбила из седла пуля. Следом полетели кувырком некоторые охранники, другие схватились за сабли и карабины, а из лесу с воплями повалила шайка. В миг всё смешалось вокруг кареты в один орущий, стонущий, палящий и с лязгом схлёстывающийся клубок. Разбойники, неожиданностью нападения поначалу потеснившие стражу, быстро потеряли преимущество, и постепенно стали отступать под слаженным натиском стражников.

Сам старый барон с пистолетом в руке кружил у кареты, когда на её крышу вскарабкался один из бандитов. Ударом дубинки он свалил с козел кучера, полоснул ножом лакея на запятках, и сунулся было внутрь, но хлопнул выстрел, разбойник взвыл и скатился на землю. Барон с разряженным пистолетом тронул лошадь вперёд, собираясь затоптать подлеца, когда тот вскочил на ноги.

Из раздробленного плеча хлестала кровь, но бандит словно не чувствовал боли. Изумлённый барон увидел, как тот вдруг загримасничал, став похожим на обезьяну, и затем, погрозив пальцем старику, сказал лишь одно:

– Плати!

– Якуб! – крик жены резанул по ушам, барон обернулся – как раз чтобы увидеть, как внутрь кареты лезет второй разбойник, а откуда-то сверху на седую голову самого барона опускается топор на длинной рукояти. Мелькнуло ещё что-то напоследок: силуэт всадника в отдалении, в табачного цвета костюме, с любопытством взирающего с лесистого склона вниз, на развернувшееся на дороге побоище.

* * *

Пьяница вздрогнул и проснулся.

– Прошу пана расплатиться, – громыхнул голос корчмаря.

Якуб торопливо зашарил по карманам старого жилета, но там было пусто. Проверил на всякий случай и брюки, истрёпанные на щиколотках до бахромы, но и тут в карманах не нашлось ни единого медяка. Он нарочито медленно поднял кружку с остатками пива – если уж вылетать из корчмы с треском, так хоть допить – и на последних глотках почувствовал, как по зубам ударило что-то металлическое. Якуб заглянул внутрь, и не поверил своим глазам: на дне, в вонючей кислой лужице, лежал серебряный грош.

– Вот она и оплата, – заметил чей-то вкрадчивый, чуть насмешливый голос.

За столом напротив Якуба сидел элегантный господин в табачного цвета костюме. Нога на ногу, на колене треуголка в тон костюму, в руке тонкая тросточка. Он приветливо улыбнулся пьянице, и лёгким кивком указал на кружку.

Ещё не совсем очнувшись от хмельного сна, сапожник с Медной улицы вновь заглянул внутрь. Грош никуда не исчез, он всё так же тускло поблескивал в пивной лужице, и приглашал воспользоваться редкой удачей. Вдруг что-то зловещее почудилось Якубу в том, как по мокрой монете пробежал неверный свет свечи. Будто видел он что-то похожее когда-то давно, не здесь и не сейчас, или даже слышал, а было это вовсе не с ним…

– Свят, свят, свят, – закрестился сапожник, моментально трезвея, и согнулся под столом.

– Эй, эй! – корчмарь тронул его за плечо, решив, что перебравшего пьяницу сейчас вывернет.

– Да погоди ты! – зло огрызнулся сапожник.

Якуб стащил башмак с левой ноги, взял со стола двузубую вилку, ковырнул подмётку, и вытряхнул из каблука припрятанный на самый распоследний случай серебряный грош. Потускневший, щербатый – не чета новенькому, будто вчера отчеканенному, что лежал в кружке.

Корчмарь брезгливо взял монету, и с гордым видом удалился. Сапожник покосился на сидящего напротив и молчащего господина, потом нахлобучил на голову свой потрёпанный берет, и шагнул за дверь – наружу, к холодному февральскому воздуху и спящему под звёздным небом городу. Вернувшийся корчмарь вежливо, чуть не с поклоном, забрал кружку элегантного господина, подхватил мимоходом кружку Якуба.

Но едва корчмарь развернулся, и тяжело зашагал к стойке, как глаза незнакомца устремились вслед широкой спине, а на губах заиграла хитрая усмешка.Что-то тихо звякнуло. Корчмарь перевернул кружку пьяницы, вытряхнул на ладонь грош, покрутил его в пальцах и быстро опустил в кошелёк. Господин в табачном костюме, казалось, ничего не заметил – он как раз раскуривал тонкую глиняную трубочку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.