Георгий Баль
Байки старого зимовья

О себе.

Баль Георгий Павлович образца 1954 г.

Второй из серии трех палычей. Отец из крестьян, но после войны в колхоз не вернулся, отчасти по состоянию здоровья, толикой из-за присущей всем белорусским крестьянам смекалки-хитрости. Устроился работать проводником на железной дороге. Работал, учился, связи с деревней не порывал, там остались мать и сестра. Жизнь не баловала. Гомель и в начале 60-х не забывал о прошедшей войне. По дороге в школу стоял разбомбленный дом, от верхних дух этажей были развалины, а на первом жили люди. Жили. Не смотря на трудности. Потому что была уверенность, что завтра будет лучше, чем вчера. С каждым днем жизнь становилось краше. Мы со старшим братом родились, когда отец с матерью снимали комнатушку. Младший Игорь в благоустроенной двухкомнатной квартире в центре города, которую получил отец в 57 году.

Как жили? Как все. Ходили в детский садик. Все в один и тот же. Были октябрятами, пионерами. Ездили в пионерские лагеря. Занимались спортом. Академическая гребля. Зимой лыжи, бассейн.

Отец постоянно был с детьми. На рыбалку, за грибами-ягодами, брал с детсадовского возраста. В деревне коров пасти, сено косить, картошку садить.

В библиотеку – целый поход. Ходили через выходной. Своих книг было немного, а читать любили все. И пока отец выбирал, что-то для себя и матери, мы с братом просматривали детские полки. Позже стали ходить в нее самостоятельно. Дворец Пионеров в старом парке над Сожем, в бывшем дворце князя Паскевича, занятия в изостудии. Старший брат если бы не был прекрасным инженером, мог бы стать художником, он хорошо пишет маслом, я же в то время больше увлекался чеканкой, графикой.

После школы Ремонтно- Механический завод – слесарь по наладке оборудования. Служба в армии. Московский округ ПВО. Полк связи. Демобилизовался механиком 1-го класса аппаратуры ЗАС.

Гомельский центральный телеграф – электромонтер. А, все- таки, чего то не хватает. Зимою лета, осенью весны. Уехал в Алдан. Алданский ЭТУС. Командировка в п.Чульман длилась четыре месяца, пока начальнику не надоело платить командировочные. В сентябре п. Нерюнгри получил статус города республиканского подчинения. Строительство ЮЯТПК (Южно-Якутский территориально – промышленный комплекс) было объявлено комсомольской ударной стройкой, одновременно к нему строилась ветка БАМа от Тынды. Время было интересное, работы, интересной работы хватало всем. В том, что сейчас город Нерюнгри, как белая сказка среди Алданского нагорья есть частица и моего труда. Живут там сейчас дети сын, дочь, осталось много друзей. Волею судеб в 93 оказался в Жирекене. Поселок приглянулся своей чистотой. Прекрасной тайгой. Судьба оказалась милостивою и, несмотря на уговоры друзей, работать в ГОКе устроился на железную дорогу эл/ механиком связи. Но развал ГОКа,

разморозка поселка, коснулись и нашей семьи. Пусть более менее была стабильная зарплата. Только и наши дети месяцами не ходили в школу, то она закрыта, то бастуют учителя. Также носили воду на третий этаж, принес двадцать ведер – вынес немного больше. Также топили буржуйку. Желания уезжать не было, верили, что и ГОК заработает и поселок оживет.

Стихами стал увлекаться в школе. Наверное, Есенин. Помню светло синий томик с березовыми ветками. Первые стихи не про партию и пионерский галстук. Бедные поэты, да и прозаики, попавшие в школьную программу. Кто ее подбирает? Только Чехова я полюбил уже, будучи взрослым. Спасибо отцу, который сам читал много и умел рассказать, любил и понимал лес, речку, учил этому нас. Спасибо деду Сергею знавшему хорошо старославянский и переводившего для нас библию на гражданский язык. А, в общем, наверное, спасибо всей системе обучения и воспитания в советское время. Была возможность заниматься спортом искусством. Не помню ни одного одноклассника, который бы не занимался, в каком ни будь кружке, спортивной секции.

Вот вроде и вся биография. Что еще о себе.

К водке отношусь нормально. К наркотикам отрицательно. К женщинам положительно.

Люблю жену. К прочим не отношусь. Увлечения; книги, рыбалка, охота.

Хозяин

Таежная побасенка

Что человек без царя в голове, что дом без хозяина. Стоит изба, печь дымит, из одной щели дует – в другую выдувает, стены перекошены и если бы не соседский плетень завалилась бы хибара горькой пьяницей в глубокую лужу под самыми окнами.

Хорошего хозяина по подворью видно: и забор, как гвардейский строй, и дом залюбуешься; ставенки наличники, крылечко – все резное, даже красавец петух и тот самый голосистый на околице. А иная бестолочь затеет перестройку с преобразованиями, да таких дров наломает, что по осени во дворе ни одного полена не найдешь, ни клочка сена не сыщешь и оставшаяся живность (кот с собакой) с голодухи по ближним и дальним задворкам разбегутся.

На производстве тоже – толкового руководителя «Хозяином» величают. Нет, не за то, что барином ходит, да с подчиненными, как с холопами обращается, а за то, что и налоги у него вовремя уплачены и зарплата в срок выдана, работой да рынком сбыта обеспечено предприятие на годы вперед. Хозяин! Надежно живет.

Нельзя и в тайге без хозяина. Как его только не дразнят; то «Топтыгин», то «Косолапый», слышал даже такое выражение «мужик босолапый». Но и без него никак нельзя. Ведь людишки последний божий страх перед тайгой потеряют, а с совестью у них давно напряженка. Прошу прощения у присутствующих, это не их касается.

Есть у меня друг – Владимир Сергеевич. Ну допустим это он на службе, да в поселке Владимир Сергеевич, а в тайге, как в бане – без чинов. В тайге одного Михайло Потапыча по имени-отчеству величают и то пока шкуру не спустят. Остальные все Вити да Сани. У кого глаз зорче, рука тверже – тот и пан, тому и фарт.

Срубил Володя с мужиками зимовье в тайге. Ладное зимовье; Листвянки в основание чуть ли не в охват скатали, из сухостоя – рубили, аж в спину отдавало, мхом хорошо простлали да протыкали. И место прекрасное – в распадочке под увальчиком на солнцепеке, а не в каком ни будь сивере, где солнце отродясь не бывало. Молодой листвяничек прикрывает, в двадцати метрах пройдешь не заметишь. Дверью на юг, оконца на запад и на восток – зимой хоть маленький лучик солнышка в зимовье заскочит, а все веселее. Вот только кто сказал, что хозяин зимовья охотник? Он в зимовье скоком да наскоком, неделю живет – две нет. Зимовье же без хозяина не может. Кто в нем только не пытается хозяйничать, всякой твари по паре. Попадется хороший хозяин, так для него и дверь в зимовье не закрывается, а наоборот поленце под порожек подкладывается, что бы она случайно ветром не захлопнулась.

С охотился как-то Володя – инжигашку (козла сеголетку) подстрелил, лопатки, стегошки в рюкзак – детишек подкормить, печенку подморозил да в пакет – уж больно его благоверная строганину из нее любит, не принесешь, так хоть свою выкладывай. Ребра, шеину, сложивши в мешок, на лесину подвесил. Долго ли, коротко ли дома был, снова в тайгу собрался. (Время трудное было, ГОК стоял, одной тайгой многие тогда и выживали.) Прихватил дома чаю, соли, сухарей, сахарку да табачку побольше и подался не торопясь. К зимовью-то не торопясь подходят да и вокруг лишнего не шебуршат, а для этого все заранее подготовлено; и дровишки наколоты и лучинка нащипана и полный котелок льда с ключа в прошлый раз набит. Затопил Володя печку. Поставил котелок со льдом, а сам к мешку на дереве. Надо было видеть его негодование. В мешке дыра, на дне косточки, дочиста обглоданные и в качестве расписки – помет колонка.

– Ах ты, хорек вонючий! Глиста меховая! Ну, попадешься, всю шерсть по волоску на кисточки выщиплю. Семь шкур спущу и китайцам на шапки продам.

Это еще самые мягкие ругательства и угрозы, которые обрушились на голову бедной зверюшки. Конечно, в зимовье и без козлятинки были запасы и из жиров не только одна соль, как порой бывает, но всю ночь снились ему нежные, мяконькие хрящеватые ребрышки инжигана. Утром на спасительницу народа, перловую кашу в железных банках, смотреть не смог. Почаевал с сухим «Ролотоном» вместо галет, закусил для смазки кусочком копченого сала и, забросив в рюкзак консервированную «шрапнель с мясом» (на всякий случай), отправился обходить свои угодья. По какой-то причине откочевал зверь. Да и, день выдался дюже морозный – шабор за версту слышно, шаг ступил скрип эхом от соседней сопки возвращается. Так что объорали пару раз его чуткие козлы, обругали как хотели на своем гураньем языке, а он их и в глаза не видел, как не видел и свежих следов красного зверя – изюбря или сохатого. Откочевали. Вот уже и солнце на вторую половину перевалило. Ушел далековато, до другого зимовья ближе, на него и утопал. На следующий день выпас по утру на мари козлуху и домой, лицензия то, одна.

Вскоре совпали выходные у друзей-приятелей, есть лицензия на изюбря и на лося. Как же, усидишь тут дома? Да еще сроки подпирают.

Тихой сапой подходили к зимовью. По пути свежие звериные следы пересекли, значит здесь они, где-то рядом. Подходим, а перед нами по поляне заскакал рыжий плут. Шерсть у него желтоватая с красным отливом, тело гибкое длинное, передние лапки чуть короче задних и. кажется, он горбится немного, испуганно прижимая хитрую мордашку к земле. Метнулся, туда-сюда и в двери зимовья шмыг. Попался шельмец. Володя первый заскочил в зимовье – взыграло ретивое, припомнилась обида. Только нет нигде колонка. Под нарами пусто, на нарах пусто, по углам, на матице – нет его. Ушел. Но как? Стой! Где-то заурчал, где-то шарчит? Вот он. У печки дверца приоткрыта, в глуби, в темноте глаза угольками светятся, бусинка носа поблескивает. Закрыл Володя дверку. Схватил полено и по печке. Гул по избе. Ошалел колонок, крутанулся по печке, но один свет в оконце – рванулся в трубу. Немного не дотянул, оборвался, шлепнулся в золу. А Володя второй раз, да по боковине, что бы звонче было. Как снаряд из дула пушки выкинуло зверька из трубы. Черный, обалдевший от гула в ушах, упал он на белоснежную крышу. Потряс оглоушенной головенкой, кувырком скатился на поляну и чертенком, оставляя за собой на снегу грязные кляксы, рванул когти в густой мелкий листвяник. Долго заходились мы хохотом. До слез, до боли в затылке насмеялся в этот вечер Володя – знатно отомстил!

Натопили печку. Прогрели зимовье. Почаевали. Хорошо переночевали.

Вот только к утру стали мыши по углам попискивать.

Целый день проходили, Проохотились. И звери здесь, а скараулить не получается. Крутят сиверами. Даже Виктор на что фартовый охотник, выдел их один раз. Стрелял, да то ли пуля ветку цапанула, то ли обвысил – ушел зверь. К вечеру едва ноги таскали по снегу, ни живые ни мертвые добрались до зимовья. Почаевали тем, что из дому захватили, подбросили пару толстых сырых поленьев, трубу прикрыли и на боковую. Но какой тут сон? Со всей округи на тепло и крошки с барского стола сбежались мыши. Только задули мы моргасик (коптилку), писк по углам, словно свадьбу играть собрались проклятые. По нарам, по головам галопом бегают. Зажгли моргасик – они под нары. Покурили. Загасили – тоже да по тому же. Промаялись мы ночь.

Новый день вчерашний повторяет. То ли звери шибко умные, то ли мы не очень, но опять вернулись в зимовье не солоно хлебавши. Так дальше пойдет и соль за жир сойдет, на горбушку да с кипяточком – вкусно. А мыши, которые всю прошлую ночь веселились, видно еще и из соседних окрестностей родню пригласили. Им уже и моргасик нипочем, на свету туда сюда шмыгают, того и гляди последний сухарь изо рта выдернут. Легли спать, так они давай с голодухи всю свою родню нами угощать и так больно – то за пятку, то за палец. Не было никогда такого? Откуда такая напасть? И тут до нас дошло! Не просто колонка Володя шуганул. А самого хозяина из зимовья выжил. От того и обнаглели мыши, что некому их гонять. Моргасик зажжем и с опорками да рогаткой (резинку из трусов выдернули) на мышей охотимся, погасим – они на нас. Кое-как переночевали.

На третий день добыли быка. Красавец. Рога от кончика до кончика поболее аршина да о девяти отростках. Матерый бык.

Но Володя после этой охоты отыскал в чаще нору колонка и не капкан поставил, как собирался, а подбросил потрошков изюбриных да еще от всей души кусочек сала домашнего. И теперь каждый раз после охоты, каких ни будь косточек да положит хозяину. Задабривает!

А что, мужики? Прав он, нельзя обижать хозяина. Без хозяина обнаглеет всякая мелочь мышастая да вороватая, не только припасы по своим закромам растащит, чего доброго и нас самих до костей обглодает. Берегите, мужики, Хозяина.

Целебная сила тайги

Достал. До печенок, до почечной колики достал меня сосед. А кому понравится? Возвращаюсь с работы, а на площадке перед дверью лежит труп со спущенными штанами. В полумраке подъезда зловеще чернеет лужа крови вокруг седой головы, которой он уперся в соседнюю дверь, спутанные гачами ноги зависли на последних ступеньках лестницы. Ни пройти, ни проехать. Хладнокровно перепрыгивать через еще неостывшего покойника вроде не привычно, а домой надо. Перевернул тело на спину. Ба! Так Славка Синицын с пятого этажа. «Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил». Неожиданно еще тепленький труп стал подавать легкие признаки жизни в виде булькающих звуков дыхания с тяжелым мертвящим духом перегара.

Открылась дверь, и голова Славика с легким пустотелым звуком перевалилась через соседский порог. Минут пять препирались с Валеркой то ли добить Шурика, что бы не мучился, то ли тащить его на пятый этаж. Жара тем летом стояла невероятная, в тени столбик термометра поднялся и замер на отметке сорок без малого градусов. Истома обуяла всех и вся. С трудом преодолев свою лень, все же сжалились. Со второй или с третьей попытки удалось нам придать телу вертикальное положение и, поддерживая сваливающиеся штаны с оборванными пуговицами, обливаясь потом, поволокли мы его вверх по лестнице.

 -Оовв ууу…. – Вырывалось из его запекшихся уст, и далее следовало, что-то неразборчивое и неудобоваримое в наш адрес и адрес демократов с либералами.

Ступенька за ступенькой, (на три ступеньки – один забористый трехэтажный) но все же довели, дотащили мы Славика до его дверей. Нашарили ключи в кармане и уложили в коридоре у порога, но вряд ли и жена в таком виде пустила бы Славика в супружескую постель.

Прошло несколько дней. Запои в летние жары быстро заканчиваются; порой исход летальный, порой менее трагический, но более болезненный. Моя (с большой буквы) помогла Анастасии (жене Славика) отколоть, откапать алкоголика, не позволили несчастной душе оторваться от бренного измученного суррогатами тела. Довела его жара сорокаградусная – до туалета вдоль стеночки с отдышкой, перекурами и то с чужой помощью. Ослабел. Стакан рассола поднять не может, плеснет на донышко и ладно, а полный от стола не оторвет.

Вот она жизнь в многоэтажках. Живем в одном подъезде, при встрече здороваемся, а как соседа по имени отчеству величать порой только на поминках и узнаем. Работаем в разных фирмах, интересы почти не пересекаются, гаражи и то в разных кооперативах. У соседок проблем общих больше, встречаются чаще. Если в Советские времена в очереди за колбасой стояли, то и теперь куда ни плюнь везде очередь. Ныне в РЭСе и сберкассе, на почте и в МУПе, не говоря про налоговые и пенсионные, пр. и т.п. фонды – очереди, очереди. Что бы стать на очередь и то очередь. Пока у обслуживающего население персонала два технических перерыва на чаепитье с перерывом на обед не пройдет, никак быстрей не уложишься. Вот и беседуют женщины в полголоса по пол дня, сетуют на свою жизнь бедолажную. Мужики обычно о футболе, о политике в лучшем случае о любимой машине. А что? Надоела мужику жена, он машину покупает. Ласкает ее, нежит, а демографическая проблема как стояла перед Россией последние двадцать лет, так еще полвека простоит. Тем временем женщины, что бы свои кровные государству отдать, от госслужащих чего только не наслушаются. Сами же о своём – о девичьем; муж, дети, да как до получки дожить, если этот козел половину еще неполученной зарплаты пропить успел. И пьет, и гуляет, порой поколачивает, а другой что лучше будет? Загадки загадывают. Знаете от чего у козы глаза грустные. Правильно, потому что муж – козел. Ну и что? За то – работящий. Приобрел сосед дачу через забор, стали теперь соседями в квадрате.

Август. Спадает жара, по утрам холодные росы. В разгаре огуречно – томатная страда. У соседок обмен опытом рецептами, продуктами, специями и секретами.

– Я тебе молодые листочки и корешки с хренова поля, в огурчики для хрусткости, а ты мне белый перец горошком.

– Ты попробуй в этот рецепт мускатный орех с горчицей добавь, а эссенцию разбавь спиртом.

Одним словом изгаляются над овощами и фруктами как хотят. Извращенки. Эксперименты над мужьями проводят, если через три дня не помер, то рецепт удачный и можно гостям и детям подавать.

Картошку выкопали, облепиху ободрали. Черная земля на участке, да пожухлые желтые травы под серым небом. Тоскливо стало на дачах. Жен туда и баней не заманишь. А у мужиков работы невпроворот. Кто стучит – теплицу ладит, кто забор правит, кто канаву оросительную прокапывает, подчищает, смородину-малину пригибает. В одиночку, какая работа? Не бревно поднять, ни доску подержать. Свистнешь соседу, или на его просьбу отзовешься. Пот совместно пролитый, не кровь, но на вес подороже соли будет. Соль ложками, пот каплями. Подсобишь, посидишь отдышишься, за жизнь перебросишься. Совета спросишь, что сам посоветуешь. Идет время; облетел лист с берез, посыпалась мелкая желтая хвоя с листвянок. Уже без приглашения заглянет к тебе сосед или ты к нему; у теплой печки покуришь или чайку пошвыркаешь.

Все, шабаш. Полетели белые мухи. Выкручены из патронов лампочки, двери дачи на загнутый гвоздик, что бы ветром не хлопали. От бичей никаке замки не спасут, еще хуже будет; со зла окна выбьют, двери вывернут. Взять нечего – все доброе вывезено, так напакостят, как хорьки. Так что – на гвоздик. Прощай дача. До весны.

 Доброе знакомство не рвется, перерастает в дружбу. Стал сосед в гости. Сидит. Курит, Смотрит, как я снасти на охоту налаживаю, ичиги подшиваю. Морщится; толи от слов моих, толи от дыма сигаретного

– Не за то Слава, цыган сына ругал, что тот в карты играл, за то ругал что отыгрывался. Не за то тебя жинка пилит, что ты водку пьешь, за то материт, что похмеляешься. Ведь можешь не пить, пить не умеешь. Вот был делом на даче занят, не пил. А здесь что? Опчть друзья-товарищи? Все лето у подъезда просидели, сколько спирта выдули тебя дожидаючись? Так ты теперь наверстать решил.

Стежок – слово, еще стежок, еще слово. Шью и соседа пилю. От друга чего не вытерпишь, а я неторопясь, продолжаю мучить своего соседа. Садист я. Не понимаю слово похмелье. Сам не похмеляюсь и другим не советую.

– Ты думаешь, меня в тайгу нужда гонит. Нет, Слава. Охота она пуще неволи. Было время, когда без зарплаты по полгода сидели, а кто и больше, тогда на зверье да рыбе и выживали. Сейчас душа просит. Я тоже не святой. И рюмка за рюмкой поллитра, а то и больше в хорошей компании да под хороший закусь. С гитарой, с женой под боком, чтобы не занесло случайно на повороте куда-то не туда. А почему бы и нет?

Отложив в сторону ичиг. Закурил и я. Дымок от сигареты тянет в открытую форточку.

– Но вот чаек, на костре. Это другое. Это для души. Да что тебе рассказывать. Попробовать надо. Это, как наркотик. Вначале только маята, сухость во рту, да боль в костях, пока во вкус не войдешь, пока не втянешься. Там, в тайге у всего свой вкус, жизнь по-другому течет. Там и вкус сигареты другой. – Я задавил тлеющую сигарету в пепельнице – Вот дома трава травой. сплошная отрава, бросить бы надо, а прикуришь от уголька, да если еще не курил часа три – вкусно. Сидит Слава, качает в согласии седой головой. Помалкивает. Да с похмелья особо и не повозражаешь. А из лекарства только рассол из банки. Моя (с большой буквы) мастерица по солениям, что помидоры, что огурчики – объедение.

Уговорил.

Утро робко напоминает о себе. Кажется, что стало даже еще темнее, но это одна за другой гаснут в небе звезды. Светлая полоска на востоке выглядывает тоненьким краешком из-за увала. Бить путик работа не легкая. На мари снег надувами, то мягкий, то с жесткой коркой, которая проваливается под ногами, ломать её, ломаешь, а потом проваливаешься в заснеженную бочажину, скользишь по льду. Идешь выворачиваешь ноги на кочкарнике и как всегда по мари тянет хиус. Но все ближе закраек. Вот уже ерник запорошил наши плечи куржаком и оборвался полянкой перед березовой рощей. Показываю Славке следы; вот рябчики натропили, след от мохнатых ножек как будто игрушечный вездеход проехал, сдвоенные лапки – колонок пропрыгал. Вот здесь, видишь, под березой учуял под снегом спящего рябчика и задавил, остальные улетели. Вот коза прошла на махах, след свежий. Нашумели мы с тобой. Они по утрам на марюшки выходят кормиться, потом на дневку в затишок уходят, лежку делают.

Заячьи следы тяжело не узнать, но сосед и здесь умудрился перепутать их с беличьими. Вот она плутовка закогтила по стволу стройной молодой лиственницы. В звонкой тишине морозного воздуха острые коготки с легким шумом несут ее вверх. Затаилась в развилке. Кто его знает, что у этих в двуногих в голове? А вдруг стрельнут?

– Не бойся дура. Цена на тебя совсем упала. А губить такую красоту китайцам в угоду? Перетопчутся.

– Перекурим?

С непривычки Слава взопрел, запыхался. Из-за боязни замерзнуть оделся слишком тепло. В стеганных штанах, валенках хорошо над лункой сидеть, блесну гонять. Но ничего страшного – мамон свой растрясет, стройнее будет.

Что ж перекурим. Сегодня не охота – сегодня вводный инструктаж, ознакомительная прогулка. Восток заалел. Погасли последние звёзды, вершины дальних гольцов заиграли на солнышке. Здесь внизу в долине сумрачно. Тишина. Иногда звонко стрельнет лесина, рвет мороз дерево, и снова тишина до звона а ушах. Любопытная векша спустилась на несколько веток ниже, сердито цокает. Всё правильно, если сразу не убили, нечего бояться.

Березовая роща граничит с густым молодым листвянником. Вот и заячья тропа, наторенная, ходмвая. В ернике тоже было натоптано, но там заыц кормился. В корме заяц разборчив. На траве далеко не ускачешь. Любит молодой осинник, ивовою поросль, что человеку горечь, то для него витамины, аспирин и хина лечебные. Недаром русские крестьяне настоем из ивовой коры с похмелья лечились.

Когда корма много заяц – гурман. Сегодня он куст с одной стороны подгрыз, завтра с другой обскачет, обнюхает, и поскачет более вкусный искать. Знает, с какой стороны веточки, кора сытнае и целебная. Вечером на жировку, потом обратно на дневку в чащу. От ветра спрятаться, от глаз чужих укрыться.

По Сибири и Дакьнему Востоку ловля зайцев петлями разрешена, что бы предотвратить их излишнюю численность. Бывали года, когда зайцев разводилось столько, что происходили массовые миграции, при этом они начисто подъедали всю молодую поросль не хуже саранчи. Потом начинался массовый падеж и на несколько лет заяц исчезал в округе, пока не восстановится стадо. На огромных малонаселенных просторах Забайкалья зайцу раздолье. Малоснежные зимы позволяют ему круглогодично легко добывать пищу. Короткое, но жаркое лето в удачные года позволяет зайчихам окотится дважды, уверяют, что и трижды. Но я делю их на вешников и листопадников. Вторые по первому снегу едва килограмм тянут, но за год сравниваются и к следующей осени уже взрослые. Лакомая добыча они для лисы и колонка, для совы и волка. Зовут зайца трусом. А кто из людей с заведомо более сильным драку затеет? Вот и заяц ищет свое спасение в ногах. Но припри его в угол, может и отпор дать. Как-то подранка подняли за уши и поднесли к нему фуфайку стеганую, так ударил задними лапами, что только вата полетела, и сам от толчка рванулся, вырвался из руки. Убежать заяц не смог, но мне наука впрок, теперь зайца беру осторожно. Слабый, трусливый, но сражается до конца. Сова закогтит зайца, а он в чащу рванет, треплет всадницу по кустам. Сова пытается за стволик уцепиться, остановить рысака-беляка, в результате порой остается без лапы. Верю и в такое, что может заяц неосторожной лисе брюхо вспороть когтями, они у него солидные. Ладно на передних; в снегу ягодники откапывать, корешки отрывать если прижмет, голод не тетка. А на задних?

Зайца добывали в Забайкалье в основном петлями. Припасы стоили дорого и берегли их на пушного зверя. Заяц есть заяц. Шкурка слабая, мясо постное. Прочитал у А. Прозорова про охотничьи рукавицы на заячьем меху и рассмеялся. Уж больно лебезеые рукавицы. А вот одеяла, когда шкурки подшивались каким ни будь материалом. Согласен – теплое, легкое. Одноразовые портянки в сильные морозы, тоже согласен. Русские догадливые мужики даже памперсы для этой цели приспособили. Погода изменчивая; утром тридцать, а в обед сосульки капают. А тут и тепло и не потеют.

Курить утром вредно и холодно. На ходу? Нет удовольствия. Стоя на месте – ноги стынут, зябко. Лесная дорога разрезала закраек на две неравные части. Правый – к мари, небольшой, местами просматривается насквозь, левый – тянется в увалы, распадками взбирается на хребет и сваливается в сивера. Дорога старая, брошенная, разбита на столько, что местами и КрАЗ-лаптежник на брюхо сядет. Даже лучильщики перестали по ней ездить. Поросла она посредине кущами березняка, ерника. Кое-где упавшие лесины перегородили ее, но для ходовой охоты одно удовольствие. Хорошо и натаскивать начинающих охотников. Заячьи тропы пересекают дорогу. Натоптаны, словно они здесь табуном бегают, Не тропы – магистральные трассы. Ставить петли вроде бы простое занятие, но и здесь как во всем нужен навык. Нихромовая, за неимением, стальная отожженная миллиметровая проволока разделана на петли дома. Длина не меньше метра, иначе закрепить ее надежно будет проблематично. Тонкий стволик заяц может сломать или перегрызть, а на толстый три витка не сделаешь. Петля, диаметром двадцать сантиметров укрепляется над тропой на ширину спичечного коробок – три – четыре сантиметра. Важно что бы петля стояла на фоне ерника, травы. Не вредно будет ее перед установкой протянуть вокруг лесины, выровнять, предварительно протерев наломанными ветками багульника. Сломайте пару веточек, разомните в руках и даже зимой его запах порадует, зачарует вас. Если возле тропы нет подходящего деревца, то срубается потаск, или выворачивается вместе с корнем, ставится в чепуре, а к нему уже привязываешь петлю.

Солнышко. Зимнее солнышко, как оно радует и греет. Да, греет. Разница между дневной и ночной температурой в Забайкалье весьма ощутительна. Москва в сводках погоды всегда передает только дневные температуры, чтобы не пугать народ. Но находятся руководители с удивлением спрашивающие; «За что им только коэффициент и надбавки платят». За то и платят, что в обед немного отпустит, а остальное время давит. Вспорхнули, расселись по деревьям табунок рябчиков. Крутят ошалело на ярком солнышке головами. Засони. Только после третьего выстрела сорвались, понеслись в густой листвянник. Все, теперь близко не подпустят. Прошли те времена, когда можно было весь табунок с места перещелкать – пуганные. Заорал козел, уводя коз к увалам, подальше от опасного места. Впрочем, к выстрелам звери привыкли, знают, что это опасность, но эхо сбивает, путает. Иногда если выстрел одиночный, то убегая от эха, могут выскочить прямо на охотника. Но мы нашумели.

Славка наловчился и на установку петли у него уходит все меньше и меньше времени. Теперь он сам выбирает место, сам устанавливает петли. Я только изредка комментирую, подсказываю.

– Ставь, ставь. Посмотри сколько следов колонка. О да их тут пара. Ставь. Они быстро приберут твоих зайцев.

Ставить петли, где много валежника, где каменные россыпи, можно, но нет никакой гарантии, что ты их найдешь. В таких местах обычно много колонка, ласки, горностая. С ними соперничают вороны. Вот уж действительно бич охотников, рука не поворачивается, дописать «божий», скорее чертов. Лучше пропустить пару троп. Уйти подальше в густой стоячий молодой листвяк и поставить петли там. От колонка стопроцентной гарантии нет, но хоть вороны не найдут. Хороший охотник может обслуживать до 200 петель. Но это уже промысел. А если вырываться в лес раз в неделю на выходные, то такого количества не нужно. Лучше иногда обновлять, изменять свой путик.

Справа, с мари еще одна дорога. Эта накатана. Метров через триста небольшая, старая, полузаросшая просека. Сворачиваем. Там есть несколько моих петель. Надо проверить. Впрочем, и этот участок путика уступлю Славке. Негоже друг за другом бегать. По просеке я иду впереди, посматривая по сторонам. Вот одна петля сбита. Другая нетронута. Впереди на тропе сидит заяц. Срываю ружье. Заяц делает небольшой прыжок и садится на задние лапы. Я шаг – он прыжок. Я шаг – он прыжок. Отбрасываю в сторону ружью бегу за зайцем. Через несколько прыжков, догнал, прижал к земле. Славка с удивлением смотрит на эти выкрутасы. Из-за моей спины заяц ему не виден. Почему я бросил ружье, куда побежал по целине? Когда же показал ему пойманного ушкана, он опешил.

– Ты что с ним в догонялки играл?

Что ему сказать? Классика.

– Учись студент.

Попал косой в петлю. Оборвал, но таким образом, что жесткий нихром образовал крючок, петля не распустилась и как ошейником передавила ему шею. Ослаб заяц. Вот и попал живым в рюкзак. К неволе зайцы привыкают быстро. Едят все овощи, какие не дашь. Скачет по зимовью, топотит, как конь троянский. Вначале прячется под нары, обвыкнув, путается под ногами.

– Ну, вот и подарок к октябрьским праздникам.

Еще один лежит, плотно прижавшись к земле, надеется, что не заметим, когда подходим ближе, мечется на привязи.

Возможно, кто-то скажет, что жестоко убивать зверей. А разве не менее жестоко держать домашнюю скотину. Кормить её из своих рук. Почесывая за ушком придумывать ласковые имена. «Боренька. Зоренька». И на мясо! Свинья за день чувствует, что ее будут убивать. Курицы, еще вчера доверчиво клюющие зерно у ваших ног убегают, как оглашенные носятся по двору, наполняя его кудахтаньем. Вегетарианство? – тупиковый путь. Человек всеяден и никакие биодобавки не восполнят потери элементов содержащиеся в мясе, в рыбе. А самое главное – это же так вкусно! Природу не обманешь. В каждом мужчине живет охотник. Всю жизнь охотимся. Кто за чем. Кто за деньгами, кто за бабами (простите за грубое слово), кто за славой и властью. Честнее, как наши предки – за добычей.

На лесной прогалине великан поваленный, вскинул верх ветви, на другие, обломав концы, оперся. Старая лиственница, словно вдова, скорбит над ним. Солнечно на поляне, на душе. И дело даже не в зайцах. Какая это добыча? Так. Для жены алиби. Что в лесу был, а не по девкам в соседнюю деревню бегал. Береста, немного ерника. Жарким пламенем схватился костер. Снег в котелке потемнел, осел, задышал влагой. В самый раз набить его свежим снежком под самую завязку.

Ломти хлеба, нарезанные дома, проложенные поджаренным с прослойками мяса салом и кольцами обжаренного лука, несмотря на несколько слоев газеты подмерзли и теперь оттаивают у костра. Дома хлеб окунался в вытопленный на сковородке жир. Жир тает, капает в костер, шипит, взрывается на углях дымными вспышками, отдавая дань светлому божеству огня. В горящем костре, в изменчивом живом пламени есть свое чудо и не зря древние были огнепоклонниками. Вода очищает тело, огонь душу. Подрумянивается на рожнах колбаса. В котелке вода побелела, вот-вот вскипит. Немного листьев брусничника и только забурлила вода, горсть заварки и котелок в сторону. Чай должен запариться, а не свариться. Не торопясь закусываем. У ног лежит еще один отморозок с начисто выбритым боком. Белка постаралась. Настригла себе шерсти в гайно. Петлю ставил в метрах десяти от кострища, чаюю на этом месте часто, а вот не боится зверь. Привык к тому, что человек везде, что приходится жить с ним рядом. На поляне под лиственницей натоптано, напрыгано и зайцами и белками. Коза прошлась по старым следам, перемахнула лесину в том месте, где я сидел, где смахнул снег, положив на ствол шубенки, чтобы не морозить то на чем сидишь. В чащу уходят, сливаются в одну тропу старые, запорошенные и новые следы. То спокойные, то на махах. Тропа набитая. Коза по ней и на кормежку и от опасности уходит. Напротив нее при загоне удобно на номере стоять.

Объясняю Славке, почему не стоит петли на козу ставить. Заяц на морозе замерзает быстро, насквозь. Хотя и заяц – стрелянный или давленный, по вкусу здорово отличается. А у козы в животе такой парник, что никакой мороз не проймет. Не найдешь сразу козу подранка, пропадет. Живот вздует, мясо горит, синеет, что уж про давлятину говорить, которая, не одни сутки под шкурой парится. Раньше промысловики охотились и пастями и петлями, но они свои путики каждый день проверяли. А тут раз в неделю. Нет, так охотиться, только мясо гноить.

Первая кружка чая – сладкая, что бы восстановить силы, вторая, неспешная, после сигареты, для предупреждения жажды. Чаек из талой воды с брусничником хорошо чистит почки, печень, до темной желтизны на снегу. Попьешь с недельку – как слеза.

Бежит путик дальше. Старый царский тракт. Его не спутаешь ни с какой таежной дорогой. Местами уже не проезжий, но сторожат его строевые сосны и могучие лиственницы, ровесницы первопроходцев, а может быть и старше не на один десяток лет. От них веет силой, которая вливается, переполняет вас. Это еще одно необъяснимое чудо тайги. Лазишь по увалам, по сиверам, умаешься в конец. Ноги не тащат. Выйдешь на лесную дорогу, словно, второе дыхание просыпается. И чем старее дорога, чем старше деревья по обочинам, тем легче дышится, легче шагается.

Прибрасываю на ходу время так, что бы хватило Славке пробежать путик и вовремя вернуться к трассе. Версты две можно добавить и заскочить, опетлять еще одну рощицу. По чепуре – не по дороге. Солнце катится на запад быстрее чем поднималось. Назад возвращаемся в сумерках. Хорошо хоть волчье солнышко освещает дорогу. Она глянцево блестит под луной. Ноги выламываются в колее. Валенки не ичиги и Славка, поскользнувшись в очередной раз, падает на спину. Умаялся бедолага с непривычки. Склонился над ним.

– Ну что? Пристрелить тебя, что ли? Что б ты не мучился?

Раскинув руки, он задумчиво смотрит на Большую Медведицу и так же задумчиво отвечает.

– Стреляй. Будет у тебя две жены, две тещи, и две доченьки – капризули.

Спасибо. Вот такого счастья мне не надо. Ладно бы, жена да любовница. А две жены – это уже слишком. Про остальных и подумать страшно.

– Ладно. Живи. – Подаю ему руку и мы, скользя и запинаясь, бредем по ночной дороге. Впереди, за перевалом шарят по небу, по верхушкам тайги фары вахтовки. Успели.

Работа. Работа. Не всегда вырвешься в тайгу. А Славке, словно кто-то медом намазал ту дорогу, на которой он ухабы ребрами пересчитывал. Как выходной – в лес. Выпить с друзьями некогда. Да и какая пьянка? С похмелья в тайге никакого удовольствия от жизни, одна маята.

Весна пришла. Опять дачные заботы. Опять выпить некогда. Ладно потом наверстаем. Так день за днем откладывается, откладывается. А потом уже просто и неохота. Да еще зарплату Славке увеличили. Раньше, что? Получит и не знает; толи пропить, толи лотерейные билеты купить? Толк один, вернее бестолковщина. Стал получать прилично, призадумался – на что потратить. Купил машину. Стал деньги откладывать на учебу капризулям. Прав был Маркс; «Бытие определяет сознание». Дай человеку зарплату, что бы только на скотскую жизнь хватало; спину прикрыть, за нору заплатить, да утробу набить – будет жить как скотина. Сыт, в тепле, что еще надо. Дай больше – человеком себя почувствует, по-человечески жить начнет. Сидим на даче, морщим карасей в озере. Он планов громадьё строит, но нет-нет и вернется снова в разговоре к зиме. Что вот хорошо бы там еще загончик погонять, и надо бы в дворцы путик пробить, там зайца больше.

Пролетела еще одна зима. Чего не отнять у русского мужика, так это смекалки, умения освоить любое дело. Руки у Славки золотые. Все у него ладится. Стала жена мне его в пример приводить. Слава то, у Слава сё. Допекла. Порой жалею, что не добил его в подъезде, не пристрелил на лесной дороге. А может лучше ему свою супругу сбагрить. Пусть будет у него две жены, две тещи и две капризулечки – дочки. Вот тогда его из тайги, точно – и калачом не выманишь. Глупость конечно. Ворчит Моя ( с большой буквы) уверяя при этом; « У ворчливой жены муж дольше живет». Но никуда мы друг от друга не денемся. Это, как радикулит, от которого не умрешь, со временем с ним жить научишься. За то тайга все лечит, все правит! Вопрос. Где женам от нас лечиться?

Беглец.

 -Теща, плюнь мне на спину и размажь.

– Все зятек, допил, крыша поехала?

– Нет, радикулит замучил, доктор сказал змеиным ядом притирать.

( Из анекдотов: «Про тещу»)

С тещей Толика я познакомился раньше, чем с ним самим. Убил бы! Не Толика – его тещу и вовсе не за то, что она его теща. Толик … . Впрочем, начну сначала и в порядке нашего знакомства.

 Теща …? Безразлично, с какой ноги вставать утром, если обе ноги больные, больно, то место, откуда ноги растут, болит то, что на плечах держится и вообще, вся насквозь болезная. Такое впечатление, что больной она родилась, с другой стороны, верилось в то, что она, пережив всех здоровых, своим ходом уйдет на кладбище, где каждый из покойников подхватит от нее какую нибудь заразу. Да-да, ей часто в спину неслось «Зараза», что только усиливало ее паскудность. Толи шкура у меня дубленная женами, начальниками, женами начальников, толи организм в меру прокурен и проспиртован, но на меня её зараза не действовала. Все равно, как всякий человек, обладающий здоровым инстинктом, я старался, как можно меньше находиться рядом с очагом инфекции. Честно говоря, меня спасала моя природная лень. Не люблю пахать задаром на чужого дядю, тем более тётю. А первое, что она делала, придя на работу, это, сложив свои мослы в кресло, замучено произносила; «Как я устала». Далее следовало перечисление переделанных домашних дел, затем просьбы в виде «ЦУ», что кому из коллег за нее сделать. Даже с больным горлом она была готова давать «ЦУ» двадцать четыре часа в сутки; двенадцать часов на работе, двенадцать часов дома. Доставалось от нее всем, но больше всего мужу, которому казалось что в сутках сорок восемь часов. Бодливой корове бог рога не дал, но всеми правдами и неправдами она вытолкала, протолкала супруга в начальники отдела и теперь грозила его рогами всем, кто был с ней строптив и непокорен. А строптивыми ей казались все. Вот даже погода; из дому вышла – морозило, на виадук – вспотела, на виадуке – продуло, пока до работы шла уже простыла. Супруг ,козел комолый, как назло, по пьянке опять машину угробил, нет, не в усмерть, но и не едет. Да и вообще разве это машина. Только бензин жрет, как бык помои, или как супруг водку. Нет, надо менять. Не супруга. Пробовала. Первый пил, этот хлещет. Зато этот тихий, всегда перед ней виноватый, руководит она им с утра, как встали с постели, и до вечера пока не легли, легли по привычке все равно руководит. Одна радость у мужика, так надраться, что бы все придирки жены были до фонаря, который качает задира ветер. Утром еще не проснулся, а уже чувствует себя виноватым и только очередные двести триста грамм, пусть временно, но освобождают его от тяжкого гнета. Стакан с утра – весь день свободен. А когда болезная несет его с работы домой вечером, тем более днем (не дай бог дойдет до начальства запах перегара) его душа мстительно ликует. Есть ли у неё душа? Если и есть, то сморщилась, как шкурка под уксусом, навела камуфляж черным дегтем и чихать хотела на все, что не касается её благополучия, благополучия её славных крошек. Видел я эту крошку – на метр восемьдесят семь пудов. Одинокая медведица.

В какие времена и какая теща была довольна своим зятем? Но умная теща понимает, что дочка и другого выберет ничем не лучше. Ибо выбирает себе подобного из себе подобных.

Вот здесь и перейдем к Толику и его рассказу. За собой оставляю право редактора и корректора, так как его одиссею я слышал в нескольких интерпретациях и от разных людей со словами бранными нецензурными, даже не подозревая, что с кем-то из действующих лиц я знаком, а с кем-то жизнь рано или поздно столкнет на озорных поворотах.

Машина кое-как развернулась на узкой таежной дороге перегороженной свежим завалом. Немного не доехали. Там за перевалом Иркакит. Осень тронула желтизной тайгу. Прекрасное время. Совсем исчез паут, комар только на короткое время высунет свой длинный нос и снова зябко прячется при малейшем дуновении свежего ветерка, легкой тучки на солнышке. Пробираемся с Алешкой буреломом, дорогой по которой в начале лета без труда проехали на «Ниве». Так бывает – не торнадо, обычный штормовой ветер рванет через хребты с океана до Байкала, наломает – наворочает и умчится в монгольские степи. Нет в этом мире ничего вечного. Места, где мы бывали прежде, теперь с трудом мы узнаем. Иркакит туда же, его на картах обозначают то рекой, то ключом. Так оно и есть. Пройдет в горах дождь и бешеная вода выворачивает с корнями деревья, крушит берега, прокладывая себе новые русла, а через несколько дней снова бежит ручейком от плеса до плеса. По плесам жирует ленок, плавится хариус, отдыхают на перелете утки, гуси.

Весна – мачеха, ласково улыбается, но скудна и скупа. Осень – то приголубит, то остудит, но как добрая мать никогда не оставит голодным.

Неторопясь, скатываемся вниз по течению. Незаметно тяжелеют канны. Пара крякашей добавила веса рюкзаку. Если идти все время руслом, то к устью придешь только через сутки, поэтому, там, где можно, спрямляем путь. Иркакит резко убегает вправо, в долину. Петляет километра три моховой марью с редкими кустиками по берегам, и возвращается почти на это же место за березовым колком. Там и почаюем. Двести метров проваливаясь выше колен между валунами, покрытыми густой периной мхов. В закрайке на бугре, с лаем, стая собак гонит молодого оленя. Далековато они забрались от города. Страшный бич для тайги собаки брошенные людьми. Одичавшие, но не боящиеся человека. Не разбежишься по коварному зелено-бурому покрывалу, когда заскочили в березняк, собаки успели задрать олененка и старались урвать каждая свой кусок, скалясь на соседей. Вожаку стаи досталась картечь, ближайших обожгло, ошпарило дробью. Пока мы обдирали олешку, вырезали не тронутые собаками стегошко и лопатку они обижено скулили-подвывали в густом ернике за стеной листвянок. Какая теперь рыбалка? Спина своя, не казенная.

В зимовье на устье было не протолкнуться. Где еще мужикам оттянуться по полной программе как не на утиной охоте. Не беда, что будет выпито и расстреляно бутылок больше, чем добыто уток, зато никто их не считает и не пилит за лишние сто грамм.

Можно было бы пристроиться в углу на полу. Но уподобляться бобику не хотелось, да и погода располагала провести последние теплые часы под чистым небом.

Млеет на углях шашлык из молодой оленины. Чай заварен. Вечернее солнце красит склоны гор всеми теплыми тонами и оттенками. Словно жар от пожара, а не от костра, вея над речной долиной, пригревает спину. Люблю повеселиться – особенно поесть. Эх ! На ароматный дым вдоль берега реки подходят трое. Присаживаются. Один мокрый как лягуха. Искупался. Осеняя вода коварна. Чиста, прозрачна, кажется, что воробью по колено, ступил неосторожно, а там по самые уши. Стрелять уток по большой реке дело азартное, но не прибыльное. Собьешь утку, подхватит ее течением и поминай, как звали. Много птичьих тушек прибивает, выбрасывает на берег уже пропавших. Подранки крутятся по плесам, пока не заморозит стужа, не поскользнется, не заскользит-заелозит по тонкому льду белая поземка, и тогда, неловко ковыляя выйдут они на берег, в закрайки голых ивняков, на потеху колонкам и лисам.

Вот и этот охотничек потянулся за уткой, поскользнулся, кувыркнулся, «искупался в воде ледяной». Сыто поглаживая животы, мы приветили незнакомцев. Неправда, что сытый голодного не понимает. Сытый человек добрый. Пока они чаевали, мы сплавом пустили вдоль струи Иркакита сеть. Урман подхватил, она изогнулась дугой в улове, в котором перемешиваются его воды и воды Иркакита. Пока распускал сеть, пару раз кто-то ощутимо стукнул в нее. Вытаскивать сеть не стали, но предчувствие, что что-то в ней есть, есть и останется до утра, пока не вытащишь сеть. Главное; не напрасно тащил сеть из дому, не напрасно ее распускал.

– Спасибо за чай, мужики.

– Не за что. Воды много.

Уж чего-чего, а воды, в самом деле, хватает и какой. Европа про такую давно забыла. Что бы ладошкой, с речки?

– Не против, мы с вами затаборимся, а то Алешка говорит, в зимовье, как кильки в банке.

–Таборитесь. Нам веселее.

Пока готовили дрова на ночь; сухостоину, да пару валежин, да еще хворост толщиной с ногу – руку, стемнело.

Чай кипит с нескольких котелках – одного на пятерых мало. Знакомимся основательнее. Кто да что, где работает, чем занимается. Где по тайге ходил-бродил, что видел-слышал. Можно вечно смотреть на костер, текущую воду, слушать говор реки, ручья и бредни бывалых таежников. Мы еще не бывалые, поэтому сидим с Алешкой, слушаем. Устраиваемся на ночь, уминая боками лапник стланика. Кто заснул первым – об этом не вспомнит. Проснулся от холода. Ноги скрючило, спина разгибалась со скрипом как колодезный журавль. Таежники. Костер обвалился, сушина прогорела, валежина едва шаила. Подбросил пару охапок хвороста. Взметнулось пламя. Алешка довольно заворчал что-то довольное сквозь сон, выпрямился, протягивая ласты ближе к костру. Дрова – вот они. Подтянул, взгромоздил валежину на валежину, пристроив несгоревший комель сушины между ними. У-у, да уже четыре утра. Котелок с чаем парит, отогрелся. Сам тоже вспотел, пока дрова ворочал. Прикурил от уголька. Хорошо… .

Рыжий, ражий парень встал над костром, потянулся похрустывая костями. Ушел в ночной сумрак, чертыхнулся спотыкнувшись. Вернулся. Устроился, шипя и потирая ушибленное колено.

– Не спится.

– Грех спать в такую ночь. Зимой выспимся. Летом ночи короткие, так и лета с гулькин нос. Зимой ночи долгие и сама она длинная, длинная – спи, да спи.

– Не скажи, паря.

Анатолий отхлебнул из кружки черный, терпкий, настоявшийся чай. Затянулся и добавил.

– Не скажи. Я два года летовал и зимовал в тайге безвылазно. Так вот летом можно выспаться, а зимой особо не поспишь. Зимняя ночь длинная, да больно тоскливая и холодная. Буржуйка жрет дрова, как волк голодный кости.

– Промышлял?

– Можно и так сказать.

Анатолий налил еще одну кружку. Снова закурил.

– Верно, не спится. Только, чур, не хохотать пока рассказываю.

-Молодой был, зеленый. В попе ветер в башке дым. Работал дорожником. В поселке, куда было податься; или в дорожники или в автобазу – баранку крутить.

Женятся или от большой любви или от большой глупости. По большой глупости вляпался в эту самую любовь и я. Вляпался по самое не хочу и даже больше. Девчонка конфетка, малолетка, так на ней не написано. Акселератки, в десятом классе под два метра и вымени на три коровы. После танцев в кабак. Он и сейчас еще стоит – «Тайга». Старый, но уютный. Хорошо посидели, а потом проснулись в одной постели. Хорошо нам было, хорошо. Закружило лето пьянящим обжигающим жаром, а едва к осени наступило похолодание в отношениях, пришла пора собирать урожай. Обрадовала конфетка известием о своей беременности и о необходимости готовиться ему стать её законным супругом и отцом ребенку. Будущая теща здраво рассудила, что, отправив молодого отца на скамью подсудимых за растление малолетки, она лично и её крошка ничего не выиграют и по обоюдному согласию было подано заявление не в суд, а в ЗАГС.

Любовь приходит и уходит, а дети остаются. Милые бранятся, только тешатся. Муж и жена – одна сатана. Поговорок у русского народа на все случаи жизни. Анекдотов еще больше, из них половина про тещу. Супружеская жизнь это бочка, в которой меда на один месяц, не зря его медовым зовут. Остальное? Как в беспроигрышной лотерее. Такое порой выиграешь – нести тяжко, бросить жалко, пропить нельзя. Молодая жена по примеру мамы попыталась было взять «козла за рога», но «нашла коса на камень». Загулял с друзьями; она один раз только успела приложиться скалкой по тому месту, где со временем должны были появиться ветвистые рога, как помотал ее супруг за длинные косы по всей кухне, навел тени под глазами, а губки сделал пухлыми, как у Распутиной. Что она там успела прошепелявить маме по телефону неизвестно, но прилетела теща с нарядом милиции и увезли зятька до утра в каталажку. Утром выписали штраф и отпустили на все четыре стороны.

Конец любви – тарелки в стену. Молодая собрав манатки – под крыло к матке. Душно под крылом. Пилит мамка утром и вечером. Хочется на дискотеку, к подружкам, на воздух вырваться. «-Сиди!». То у мамки голова болит, то ноги крутит, то руки отнимаются, нет у неё сил и здоровья с внуком сидеть. «Прибери, принеси, приготовь, сходи». «Что сидишь? Что лежишь?» Огрызнешься. «Проститутка. Дура. И отец твой проститут и дурак. В гроб меня загоните. Смерти моей хотите!» Под этот крик, как под прощальный марш, убежала крошечка к мужу с покаянием.

Месяц, второй жили душа в душу, пока теща снова не проторила к ним дорожку. Оно и понятно; для кого теща, а кому-то мать родная. А гены они и есть гены. С друзьями не пей, в избе не кури, в носу не ковыряйся; каждый день в два голоса, то моно, то соло по очереди. Не выдержал, запустил в тещу тапочкой, а та опять его в вытрезвитель. Правда, через час выпустили. Менты от хохота животы надорвали и даже протокол оформлять не стали. Домой пришел. Пусто. Слиняла и теща и хаврошечка. Через неделю опять ко мне пришла. Так и пошло, чуть что не так к мамке, та её достанет – ко мне. А я ведь любил её, да и она меня. Вот по поговорке; вместе тесно – врозь скучно. Да и Димка подрастал, а я в нем души не чаял. Придет от тещи, меня чурается. Потом с рук не стащишь. Баловали мы его. Я уж и так и этак своей крошечке говорил, что бы тещиной ноги на пороге не было. А куда она без мамки. Куда пойти ребенка кому подкинуть? Правильно – теще. Теща тоже внучком прикрывается. Прибежит, соскучилась. – Ах, внучок. Ах, Димочка. Похудел–то как? Не кормят тебя. А я сладенького принесла. Потом опять крошечку начинает пилить, что посуда на столе немытая, меня – полка косо прибита. Объясни дуре; только пообедали – вода в кастрюле согреется, помоет супруга, полка косо – дом ведет – стекла в окнах лопаются. Так и жили, соседским курам на смех. На работе от подначек не продохнуть было, а я свою дуринду любил, и Димку жалко. Пацан растет, бегает. Лопотать начинает. Такое один раз загнул, что пришлось отхлопать. Дуринде ; – Ты зачем ребенка материться учишь ? А та; – Это не я, это мама. Что бы ребенок быстрее говорить научился. Не хрена себе педагогика. Песталоцци чертова. В детском садике спрашивают; кто твоя мама? , кто твой папа? Димка отвечает; Мой папа – Толик, самый главный алкоголик. Бабушка научила. Кому мама, кому бабушка, а кому теща, что бей пусто было.

У бригадира день рождения. Работали на Прокурорском ключе, мост латали. Бригадир выставил. Посидели, как положено. Нет, сначала работу сделали. Да там и делов было, двумя пальцами высморкаться. В вахтовке ехали с песняками. Надо бы было мне с мужиками в тайгу зарулить, так нет, как приличный муж с работы домой.

– Заявился, зятек … .

Завела короста от самого порога. Мы на Прокурорском ключе еще только по стаканам разливали, а теща уже унюхала, что зятек выпивает. Какое ей дело, не на ее же кровные пью . Нет, надо нарисоваться. С трезвым, стерва не связывается, а над выпившим можно и поглумиться. Выпивший в России всегда виноват. Менты разбираться не будут; сколько, с кем, по какому поводу. Вернее, не захотят, зная сволочной характер моей тещи. Весь кайф паскуда, обломала. Я с ней вначале по-хорошему.

–Теща, вы говорят, в школе хорошо учились?

– Да не чета, тебе придурку.

– Вот , вот старая, географию хорошо знаете. Так и идите. Идите вы …, или пока не заблудитесь.

Крошку то я один раз и навсегда отучил руками махать, а эта, дура дурой – когтями мне в рожу. Не спорю, может быть и не рассчитал маленько, но уж очень хотелось приложиться. Вытрезвителя мне все равно уже было не миновать. Так я и приложился – один раз за себя, второй раз за тестя. От себя от души, а от тестя лишку было. Ноги то у нее больные и падала вроде на мягкое место, да какое там мягкое место, кости аж звякнули, но толи я ей шею свернул, толи она головой болезной ударилась. Лежит головенка набок, бледная, не дышит. Все, убил тещу, а ведь посадят как за человека. Перед глазами ключ Прокурорский в зеленых кущах, вода хрустальная на перекатах, в конце струи хариус играет, мошку бьет. Гори изба пропадом. Схватил ружье, набросал в рюкзак, что под руку попалось и к мотоциклу. Гнал, пока бензин был в баке. В зимовье только очухался. Почухался, стал думать, как жить дальше. Припасов на первое время хватит. Хлеба маловато, так сухари в зимовье есть. Да и раньше – не то, что нонче, зимовья не зорили. В любом припасов месяц живи. Вот и зажил я. А ночи все длиннее. В курточке по утряни озноб прошибает. Волей неволей пришлось выходить на трассу. А че, тормознул КРАЗ. С водилой перетолковал. Он думал меня куда подвезти надо. А я объяснил ему, что бичевать не хочу, а люди надоели, вот решил в тайге пожить. Посмотрел он на меня с подозрением, но лишнего не спрашивал. Договорились; я ему рыбы соленной, мясо, брусники, он мне соль, фуфайку, шапку.

– Договорились?

– Договорились. Через три дня я обратно. На этом же месте.

– Здорово. Я уже заждался, думал восвояси уходить.

– А, «будь проклят, тот час, когда я сел за баранку этого пылесоса». Резина старая, три раза переобувался. Дорога вдрызг, на Пуп едва поднялся. Парил, как паровоз. Этот примус на запчасти давно пора. Механик обещал КАМАЗ, так я столько не пью, что бы его другом быть.

Притоптывая ногами, разминая затекшую спину, спешил выговориться уставший от дороги, очумевший от жары и гула мотора водила.

– Закуривай.

Последние бычки я выпотрошил на зимовье недели полторы назад. От пары затяжек голова закружилась, затошнило.

–Запей.

Водила успел у моего костерка сгоношить пикничок. Наломал колбасы. Достал из берестяного туеса и ободрал крупного хариуса. Водка заманчиво булькала из бутылки в стакан.

– Держи. Знатный посол.

Он вкусно закусывал хариусом, стягивая крепкими зубами жирную спинку от головы к хвосту.

–Давай. За знакомство.

Зубы, привыкшие к сухарям, аж кляцнули. Больно мягок и вкусен хлеб пекут в Большой Ихтыми. Вроде, что такое поллитра на двух мужиков? С непривычки Шурика подразвезло и он поведал Петру свою историю.

Обмен совершили к обоюдному удовольствию. Договорились о новой встрече. КРАЗ натужно ревя, попылил по трассе на юг, а я также натужно пыхтя поволок тяжелый рюкзак вдоль ключа в гору.

Так и повелось. Натуральный обмен был выгоден обоим, возможно Петру чуть больше, мне деваться некуда – зима на носу. Нужна обувка, порох есть, так пыжи кончились. А главное Петр передавал все новости. Тещу похоронили, крошка она и есть крошка, какому петуху не лень, тот и клюнет. Я же во всесоюзном розыске, местным ментам не досуг искать. В стране бардак. Новое мышленье – полная бессмыслица. Зарплату тысячными купюрами выдают, но бутылка полтысячи стоит. Что-то еще мне заливал про ваучеры, про чеки, что в банках денег нет. А мне до лампочки.

Горела тайга в Приамурье. Осенний ветер нес сизую гарь, вместе с ней кочевало с юга на север зверье. Соболя кормились на поселковские помойках, медведи дрались за берлоги, как люди из-за квартир. Кому горе, а кому радость несказанная. Я добывал, Петро сбывал. Товарный обмен. Что сколько стоит давно запутался. Как у чукчей соболь шел за литр водки и блок сигарет, правда, плюс полмешка закуски. Сохатина и сокжои, зайцы и белки кочевали из тайги в объемном кузове КРАЗа. Затем КрАЗ сменился КАМАЗом, аппетиты у Петра возросли.

–Не вздумай на трассу высовываться к другим. Менты взбесились. Бардак в стране и как всегда амнистия за амнистией. Урок развелось, как собак нерезаных. Места освободились, так они теперь за самую малость по пределу дают. Сиди и не рыпайся. Упекут, куда Макар телят не гонял по полной программе.

– А куда мне было рыпаться. Зимовье новое скатал. Неказистое получилось, но теплое, да и весна не за горами. Так и встретил ее красу. А лето сам говоришь короткое. Лето короткое – дни длинные. Набрел на ключик, а в нем таракашки. Тяжелые. В охотку, вспомнил, как дед меня учил золотишко мыть. Только Петру про него ни слова. Тот меня по осени оглоушил известием про путч. «В Москве танки по Белому дому стреляют, президента захватили. Революция.» А ну их всех с этой революцией. Еще зиму я перезимовал. А по весне Петька запропал. Неделю караулил его на трассе. Потом тормознул другую машину. Сожгли Петра вместе с машиной. Кто? За что? Мутный, оказывается, мужик был. Это все – по словам водителя. Посидели покурили. Он дальше покатил, а я к себе в берлогу. И до того муторно от жизни такой стало. Невтерпеж. Как сохатый в гон готов землю копытами рыть, рога об сосны сбивать. Можно убежать от суда, от людей. От суда божьего, от себя куда убежишь? По ночам то жена, то теща убиенная снятся. Обе к себе манят; одна телом сдобным, да лаской жаркой, другая – пальцем костлявым в могильный холод. Встану, подброшу дровишек, а самому невмоготу. Прибрался в зимовье, что ценное в схорон убрал, пушнину в рюкзак и на трассу. Поселок весельем встретил. Последний раз наверное Первое мая с таким размахом отмечали. Иду, словно чужой. Все при параде, а от меня тайгой за версту – псы с цепей срываются. К дому подошел, калитка скрипит ножом по сердцу. Дверь в дом толкнул, музыка орет; «Наш паровоз вперед летит», а на кухне … теща посудой гремит. Мать – перемать. Стукнул кулаком об косяк, остолбенеела она, глаза выпучила.. Бзинь – звинец, осколки от тарелки. За что же я себя на два года без права переписки. А теща зенки закатила и в тот же угол – брык. Крошка из зала выскочила, упала перед тещей на колени и в рев.

– Убил. Ой, мамочка милая, убил тебя, ирод проклятый.

И так через сопли и вой сиреной; «Мамочка… . Убил …». Это же, что за зараза, помереть сама не может, обязательно кого нибудь подставить надо. Схватил ведро воды, что в углу на бочке стояло, да на обоих и вывернул. Сирена заткнулась, а тещу аж подкинуло. Мокрая, страшная – кикимора кикиморой и туда же; – Убил!

Плюнул, схватил рюкзак и к соседу. Отдал ему пушнину, затоварился, за жизнь потрещал и снова в тайгу. Правда, в поселок регулярно наведывался. Приватизация – прихватизация. Я в артель золотишко намытое сдал. Они меня задним числом оформили и по самой высшей ставке трудодни провели. Они не в обиде, мне наличкой выдали. Помнишь чеки «Россия», вместо денег выдавали. Хохлы рванули ни ридну – самостийну, квартиры за бесценок сдавали. Я в город и перебрался. Семейство тоже вслед за мной. А в тайгу хожу. Как крошка надоест, так я на недельку в санаторий на южный берег Алдана.

Грешно смеяться над чужим горем, но я не удержался от вполне естественного вопроса-

– А теща то, что?

– Что? Что? Сглаз долой – из сердца вон. Правда в тихушку попробовала приезжать. Я на работе а сорок километров не расстояние. автобус портовской каждый час. Моя ей и ключи дала от квартиры. Однажды с машиной во дворе вожусь, свою с работы дожидаюсь. Не сказал ей что в отгуле, а она задерживается. Смотрю, теща нарисовалась и прямиком в подъезд. Дверь открыла и в квартиру. Ну, лярвы. Сказал же, что бы ее ноги на пороге не было. Закурил, а тут девчушка бежит. Уговорил ее за «Сникерс» позвонить ментам и сказать, что в тридцатую квартиру забралась воровка. Минут через пять прилетели с мигалками. Минут через десять я домой зашел. А там тещу допрашивают.

–Вы кто?

Молоденький лейтенантик на меня глаз прищурил и палец, как ствол пистолета наставил.

– Хозяин, живу я здесь.

Достал из стенки паспорт, смотрите. Вот он я. Морда моя и прописка на месте.

– Женщина Вам знакома? – Лейтенант сбавил тон.

– Не знаю и знать не хочу.

– Проверьте, ничего не пропало.

Загрузили они ее в багажник «козла» и увезли для выяснения личности. Только увезли, моя на порог. Я её быстро – быстро в машину и в лес, за грибами. До самого вечера ползуниху собирали. Тещу до вечера продержали. Пока дозвонились, пока тесть приехал. Опознал, забрал.

На завтра моя в рев.

– Маму в тюрьму? К ворам, к бичам?

– Ну, кому мама, а кому теща. Что-то ты не очень переживала, когда родного мужа к пьяницам, к проституткам, мать твоя, спровадила.

Ну моя дурнинда сразу переключилась на другое.

– К каким проституткам?

Ну и понеслось; я и бабник и эгоист и прочая и прочая. Про маму уже забыла. Она то забыла, а теща на всю оставшуюся жизнь запомнила. В город вслед за нами перебралась, и глаз не кажет. Меня на улице увидит, на другую сторону перебегает. Чует стерва, я за неё живую добровольно срок оттянул, а за мертвую – за честь почту. Да по нынешним временам суд присяжных оправдает, а если у прокурора тещу грохну (у него еще стервознее), так и грамоту от губернатора дадут.

Утренним инеем похрустывала под ногами трава. Потускнели в утреннем свете угли. Два котелка братались над костром, готовились вскипеть. Пролетела последняя в этом году осенняя ночь. Вроде бы, что такое неделя? Но сентябрь в Сибири – есть сентябрь, еще пару дней и полетят белые мухи. Разойдутся сегодня наши тропы и заметет их снегами. А город – это город, пробежишь по улице в морозном тумане мимо знакомого и узнаешь его; в пыжиковой шапке, китайском пуховике и мохеровом шарфе по самые ноздри. И привет не передашь через его тещу. Она меня очень любит, ну прямо, как бацилла – антибиотик. Вот только бежать нам друг от друга некуда. Работа есть работа.

Ленок.

 Ленок, пресноводная рыба сем. лососей.

Длиной до 70 см, весит до 8 кг.

 Обитает в реках Зап. Кореи, в России в озерах и реках Сибири (от Оби до

 Колымы) и Д. Востока. Объект промысла.

 Советский Энциклопедический словарь.

Студена мартовская ночь. Черное бездонное небо опрокинулось чашей усыпанной мириадами золотых искр-созвездий. Мир спит, только изредка морозно потрескивают во сне деревья. Разорвав тишину громом артиллерийского раската, пролегла по плесу, подобно молнии острая, граненая трещина. Тяжелый, почти двухметровый лёд, под собственным весом опускаясь, ломается, заполняет пустоты после ушедшей воды, и вновь давит на нее всей своей массой. Родники угасли. Перекаты промерзли до самого дна. Засыпает вода, становится тягучей, тяжелой. Трудно в это время рыбешке, и даже ненормальный налим, играющий свои свадьбы в крещенские морозы, потерял аппетит.

Тугой волной эхо раската прошлось по галечному дну. Толкнуло в бок полусонного тайменя, который, приоткрыв зубастую пасть, словно зевнув, сдвинулся в глубину омута, где ил толстым одеялом укрывал ротанов-головешек. Испуганно метнулся ленок, испугав стайку дремлющих гольянов. А над миром тишина бескрайней зимней ночи…

Алым пламенем полыхнуло облачко и исчезло в лучах восходящего солнца. Брея сосенки на вершинах сопок, светило заиграло алмазами закуржавевшего инея и вмиг потемнели листвянки, зарозовел краснотал, легким золотом зашумел под проснувшимся ветерком прошлогодний травостой. Кап. Щелк. Цзинь. Тук-стук-тук… Синица. Капель. Желна. Просыпается мир. А светило-ярило все яростнее. И вот уже первый робкий ручеек с высокого яра соскользнул, дотянулся до трещины, нырнул, спрятался, как ребенок, прижавшись к матери. Чуток материнский сон, шевельнулось, вздохнуло дитё – мать погладит, ласково успокоит; – Спи, еще рано. Да только не унять егозу, комкает белоснежное одеяло, рвется на волю. Рады кутерьме вездесущие гольяны, робко подплывают к свежей струе остробрюшки с чернобрюшками, ловят песчинки, жадно хватают омытый солнцем кислород. Опьянела, увлеклась мелкота. Серебряной стрелой рассек хоровод ленок, ухватил зазевавшегося чебачка, а праздник продолжается. С каждым днем все шаловливее дети, со всех сторон напоминают матери-речке о заботах-хлопотах. А забот море разливанное. Весна! Каждая рыбешка о потомстве думает и каждой свой роддом подавай. Сазану с чебаком – залив прогретый, пескарю с конем – мелководье с проточной водой и золотистым песочком, горчаку еще и ракушек подай, он икру в них откладывает.

Благородные лососи спешат по высокой воде в самые верховья. Десятки, сотни километров преодолевают они против течения, через пороги и заломы, сквозь рыбачьи сети, что бы напиться живой воды истока давшего когда-то им жизнь и подарить ее новому поколению. Ломая сопротивление струй, в самые верховья горных речек стремится ленок. По пути вбирает в себя серебро заснеженных гольцов, алые маки закатов, рассветов, темный жемчуг перекатов – сверкает в хрустале перекатов всеми красками первых весенних радуг. Прекрасен ленок в своем брачном наряде. Мощный, словно налитой яростной силой стремится он к родному нерестилищу. Весна! Зеленоватым дымком окутались лиственницы, сопки заполыхали нежным пожаром багульника. Утиные стаи, долетев до гнездовий, разбиваются на пары, ищут укромные, спокойные озера. Отыграны рыбьи свадьбы. Ленок доверил икру (довольно таки крупную – 3-4 мм) матери-речке, отметав ее на галечных перекатах, бывших когда-то и его колыбелью. А теперь на плесы. Много сил потрачено на дальнюю дорогу и во время икромета не до еды было. ЖОР – это слово ласкает слух рыболова. Ловится ленок в это время практически на все приманки и насадки, исключая, конечно растительные. Сказки о его хищности сильно преувеличены. Зимой, когда не живет рыба, а прозябает, промышляет он только рыбой, но маловат рот, хоть и усеян острыми зубами. Мелкота рыбья; чебачки, гольяны да молоденькие налимчики основная его зимняя пища. Летом же переходит он на всяких водных беспозвоночных; ручейников, поденок, лихо снимает с поверхности мошкару да комаров, за стрекозой до полуметра из воды может выскочить.

Мелочь, скажете, для килограммовой рыбки, а кит на планктоне тонны тянет. Не пропустит он мимо себя ни лягушонка, ни мышонка, но уж больно редко они попадаются.

На малых речках, где в поисках рыбы пройдешь по заросшим берегам не один километр, лучше всего обычная удочка, не китайская длинная и хлипкая, а наша российская пятиметровая, с более жестким хлыстиком, дающим уверенную подсечку. Ёще лучше двуручный металлический спиннинг, выпускались такие в советские времена, оснащенный легкой проводочной катушкой. Клюет ленок и на червя и на мушку обманку, сложнее его найти. Еще не сошел брачный наряд, которым не возможно не любоваться, когда он отчаянно бьется на берегу, не понимая, что случилось, не желая смириться с потерей свободы, делает его не видимым на фоне галечного дна. С обрыва видны только легкие полупрозрачные тени, вот одна заскользила к струе впадающей с переката, сверкнула радужной вспышкой в солнечном луче, ухватила паута и снова то ли травы шевелятся на дне улова, то ли солнышко играет бликами волн.

Лето. Отцвела медовым пьянящим ароматом черемуха и вот уже на пригорках, по солнцепекам появилась первая земляника, осыпается с неосторожно затронутого куста жимолость. Межень. Забился в глубокие норы под обрывистыми берегами налим. Дополз и он в горные реки, не захотел оставаться в низовьях. Нет у него харьюзовой прыти, ленковой силы, за то на хитрости горазд. Потрошил их на уху и часто находил в чреве приличного размера голыши. Вроде не курица, да и желудок такой, что миллиметровой толщины крючки переваривает, зачем ему камень? Однажды на перекате увидел; извивается змеей вдоль берега, течение плоскую морду прижимает вниз, не плывет – ползет между камнями, а камушек брюху не дает оторваться от дна. То-то оно у него белое – вышаркалось. Межень. В летние жары только короткой ночью, да на утренней зорьке соблазнится рыба приманкой. Стоит ленок за камнем в глубокой яме, где родник омывает его кристальной холодной водой, а на перекате она как парное молоко – цветет. Тонкая нитевидная зелень покрывает камни, делает их скользкими, ненадежными. И ничем не заинтересовать в это время ленка. Ни вертким червячком, моренном во мхах, ни крупным желто полосатым оводом, про искусственные приманки и говорить не приходится. Легкая блесенка, крутящийся лепесток, стукнула его в бок, едва морду не оцарапала, а он отодвинулся чуть в сторону и стоит прекрасной, недосягаемой мечтой.

Горит на берегу костер. Месяц запутался в темной кроне листвиницы. Упала гуттаперчевая мышь в воду. Вначале видно как она кувыркается на волнах, потом сплавясь ниже теряется из виду на глади плеса. Медленно подтягиваю ее вдоль струи. Всплеск. По лесе передается мягкий дар, это ленок играет – топит мыша. Мгновение и леса рванула удилище из рук, загудела туго натянутой струной. Отчаянно борется ленок, тянет в глубь и вдруг, выскочил на поверхность, прошелся колесом по лунной дорожке, пытаясь вытряхнуть из пасти острые жала тройника и снова в глубину. Устал, спокойно дает подвести себя к отмели и только на берегу, в руках яростно забился живым серебром лунного света.

Быстротечно забайкальское лето. Мари усыпаны сизой голубикой, купает моховка гроздья ягод в ключах. Какой аромат, а вкус – желтовато розовеющую, полной горстью в рот и не надо ни какого винограда. Подходит пора брусники. Изукрасилась тайга осенним золотом, только сосны наливаются тяжелой зеленью. В сосняках рыжики – кружки солнца под бурой хвоей. Чисто промытые в ключе от песка, порезанные соломкой, посоленные в солдатском котелке-матерке через полчаса рыжики готовы. Налимья уха, на рожне шкварчат, подрумяниваются ленок, хариусы. Закипел чай, с брусничником, веточками листьями моховки. Осень!

Чует рыба, что не за горами и зима. Не торопясь, скатывается ленок, с остановками на глубоких плесах, что бы напоследок полакомиться подросшими за лето мальками. Жируя не разбирает где свой, где чужой, может и мелкого леночка проглотить. Не зевай. Полетела хвоя листвянок. Побыстрей покатилась рыба. Да вот только дорога в низ бывает намного труднее, чем в верховья. А все жадность людская. Перегородили реки заездками.

Глухая стена, одна щель из которой водопадом вырывается вода, а внизу сеть. Глупые гольяны, харьюзки да налимы прут без разбору, набиваются в сеть. Молотит их поток, выбеливает в заездках во время непроверенных, а порой и брошенных пьяными от водки и большого улова хапугами. Ленок, таймень похитрее – крутятся по улову образованному заездкой, в щель не лезут. Шуга пошла, перехватило перекаты. Осталась рыба зимовать, табунится, ищет место поглубже, с родниками. Жмут морозы. Все толще лед, все сильнее давит, то там, то здесь вырвется вода из плена, разольется парящей наледью. Уходит из ямы вода, промерзает речка к середине зимы до самого дна. Белый снег засыпает русло, сравнивает его с берегами. На мари другой раз и не догадаешься, пока не провалишься по пояс, что летом здесь журчали, перевивались, сверкая на солнце живительные струи.

Довелось по весне, когда растопило вешнее солнышко льды, встретить такое плесо, внизу которого была полуразвалившаяся заездка. Все дно было устлано дохлой рыбой. А все жадность людская. Не пустили рыбу сетями на нерест. Заездками не дали ей по осени скатиться. Пару лет повторили. И все – вымер ключ. Ведь на нерест каждая рыба в свой ключ идет, к роднику, где родилась. Идет, чтобы дать жизнь новому поколению, продлить свой род. Врут ихтиологи, что у рыбы холодная кровь. Это у человека нет сердца, а вместо крови марганцовка пополам с китайским спиртом. Это человек не думает о своих потомках, не задумывается о том, что он оставит своим детям, внукам. А ленок не даром относится к красной рыбе. Красное. Красен. Прекрасная, благородная рыба, украшение рек Сибири, Забайкалья – вот только как сохранить эту красоту для наших правнуков?

Странная рыба.

Налим – единственный пресноводный представитель целого отдела рыб – бесколючих, к которому относится треска, навага и другое семейство – камбалы. Из последних. Впрочем, один вид, Flatessa flesus, встречается в Ладожском озере, в Неве, Висле, Северной Двине.

 Л.П. Сабанеев. «Рыбы России». Москва. 1892г.

В Белоруссии, где я родился, вырос, где поймал первого в своей жизни окунька, испытывал я к этой рыбе не то что бы отвращение, а какое то предубеждение. Отец – заядлый рыболов, но по состоянию здоровья отдавался этой страсти только в летнее погожее время. А налим – странная рыба. Все у него не так, все наоборот. Солнышко светит, вода как зеркало отражает весело бегущие по небу белоснежные облака, веером рассыпалась по поверхности рыбья мелюзга, окунь-разбойник жирует на отмели. Только упокоится ясельная группа, стрелой подлетит жерех, ударит хвостом – от неожиданности сам вздрогнешь, подберет оглушенных рыбок и был таков. Рыбы же на Полесье столько, что порой прибрежные травы ходуном ходят. Стоят закидушки, сплавляется вниз по течению поплавок, время от времени перезабросишь удочку, когда минует он прикормленное место. Благодать. Чего только не приносили домой; лещи и язи, щуки и окунь, про плотву и верховку – говорить нечего, даже раки и те на удочку попадались, не было в улове нашем только налимов. Крест святой, но не помню я по детству не то что живого налима, а даже жареного или что бы ел уху из него. Вот только из того же детства – зарубкой в памяти, что питается он мертвечиной.

Налим – падальщик. Проверить? Как? Налим не выставляет свою жизнь напоказ.

Не суетится рыбьей мелочью у ног, не жирует на утренней зорьке. Охотится по ночам, как тать, тихой сапой медленно движется над дном, подкрадываясь к сонной рыбе. Даже приблизившись, не делает налим стремительного броска. Зачем? Раскрывается широкая пасть и потоком воды втягивается в нее не успевшая проснуться жертва.

Первого налима поймал я в Якутии. Брезгливо снял его с крючка закидушки, бросил в кан. Попытался вытереть слизь с рук тряпкой, не тут то было, пришлось полоскать их в ледяной только вскрывшейся майской реке. Подошел Михаил – друг, сосед, товарищ по таежным скитаниям, удовлетворенно глянул на почти килограммовую рыбку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.