Александра Баркова
Введение в мифологию

© А.Л. Баркова, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

Open Sour©e + ®estricted Used

Only © Jules Durand – Some rights reserved© А. Л. Баркова, 2024

Предисловие

Презентация первого издания этой книги была на Красной площади. Честное слово, если бы мне в далеком 1993 году, когда я начала читать свой курс по мифологии, сказали бы, что таким будет судьба его издания, – я бы не поверила. За полтора месяца весь тираж (весь!) – как корова языком слизнула. Знаете, есть такие коровы – одна своим языком предка богов вылизала, другая вообще небом стала… а если не знаете, то в этой книге про них говорится. Вот такая корова и слизнула самый первый тираж «Введения в мифологию», так что издательство срочно печатало второй, и он успел на Красную площадь ровнехонько утром в день презентации на книжном фестивале.

Честно сказать, эта книга заслуживает такого приключения. Курс лекций, который лежит в ее основе, почти четверть века читался в Институте УНИК (в разные годы наш вуз назывался по-разному, сначала – Университет истории культур, откуда и аббревиатура, потом стал институтом, а «УНИК» превратилось в название, потом стал ассоциированным при МЭИ). Аудиозапись этих лекций была сделана в 2007 году для дистанционного отделения – и я затрудняюсь предположить, сколько же студентов ее прослушало. Судьба сложилась так, что именно в 2017 году, когда УНИК прекратил существование, мне предложили издать этот курс. Да, учебник появился тогда, когда не стало вуза, – и если на лекциях у меня были десятки студентов, дистанционно – сотни, то теперь счет пошел на тысячи: два издания, в мягкой и твердой обложке, каждое неоднократно допечатывалось. И это в наше время, когда, как принято причитать, наука-то никому не нужна, а бумажная книга-то вымирает… причитайте-причитайте, я фольклорист и с удовольствием эти современные мифы запишу.

В чем секрет успеха этой книги? Я бы сказала, в ее прагматичности. Мы изучаем не мифы ради мифов и не древность ради древности, мы изучаем те законы, по которым строятся сюжеты современных книг и фильмов (причем так называемые реалистические произведения могут активнее использовать клише мифа, чем фэнтези), по этим законам строится наше мировосприятие.

Почему вообще нам сейчас понадобились мифы? Почему издания по мифологии сейчас расходятся десятками тысяч книг (а про фэнтези я вообще молчу)? Потому что мифы, волшебство, фантастика – всё это подразумевает мощнейшее развитие воображения, пластичность сознания, постоянную готовность к «вдруг, откуда ни возьмись», а в нашем мире стремительно развивающихся средств связи и интеллектуальной техники эти «несерьезные» качества не просто необходимы, они – залог выживания. «Надо жить реальной жизнью!» – ругали нас тридцать лет назад. Но современная реальность превзошла самые смелые волшебные фантазии, наливное яблочко, катающееся по серебряному блюдечку и показывающее дела заморские, теперь называется словом «вебинар» и знакомо, вероятно, каждому. И так знание мифологии становится условием комфортного существования в самой что ни есть реальной жизни.

В нынешнем многообразии книг по мифам сложно выделиться, и всё же эта книга – необычная. Ее задача – дать представление о мифологии как о целостной системе, где каждое конкретное сказание имеет некую универсальную основу, на фоне которой ярче видны национальные особенности. Поэтому из множества мифологий здесь отобраны всего шесть: Греция и Рим, потому что они основа европейской культуры, Египет, потому что он – самая популярная из экзотических мифологий (сознавайтесь, у вас дома стоит хоть одна фигурка египетского бога? кружка с египетским сюжетом есть?), Скандинавия, потому что это прекрасно сохранившиеся тексты и основа европейского менталитета, Русь – без «потому что» и Индия, потому что это ключ к культуре Востока. Но начинается и заканчивается книга с самого сложного – с теории, с выяснения тех законов мифологического мировосприятия, воплощение которых мы будем видеть в конкретных сюжетах и образах. Курс в УНИКе традиционно завершался семинаром, где студенты должны были проанализировать реалистичный сюжет как миф, – вместо этого семинара в книге приведена моя статья 1996 года, где я делаю ровно это самое.

Лекции, которые легли в основу книги, были прочитаны в разные годы: основа – в 2007 году, при записи аудиокурса, лекция по Риму – в 2017 году, уже как отдельный вебинар (в курсе УНИКа на Рим отводилось очень мало времени), а лекция «Славянские боги» – самая свежая, 2024 год, и многое, очень многое в ней пересмотрено по сравнению с первым изданием.

Еще одна особенность этой книги – ее язык. Это издание живых лекций – жанр, стремительно набирающий популярность в наше время. Мы вообще сейчас начинаем ценить эмоции едва ли не больше фактов – поэтому добро пожаловать на лекции бодрые, часто язвительные и с бесконечной любовью к вам, моим когда-то слушателям[1], а ныне… всё равно – слушателям. Язык-то устный;)

Но из того, что это публикация реальных лекций, не следует, что тексты взяты с диктофона «как есть». Просто поверьте: то, что с листа кажется живой речью без редактуры, – очень, очень отличается от голой расшифровки. И в этом – отличие нового издания от первого: я основательно почистила язык. Делая первое издание «Введения в мифологию», я еще не имела никакого опыта перевода устного текста в «книжный устный», но за прошедшие годы вышло несколько книг моих лекций, так что сейчас я прошлась по тексту с наждачком.

Так мы перешли к традиционному: чем новое издание отличается от прежних. Главное отличие – лекция о славянских богах. Раздел о Дажьбоге полностью переписан, раздел о Хорсе – написан (его не было), остальное переработано в большей или меньшей степени. Несколько подредактирована и лекция по низшей славянской мифологии, кое-что досталось и лекциям по богатырям. В остальном правка касается больше языка, чем содержания (и устранено несколько досадных неточностей, типа названия битвы, в которой погиб исторический Александр Попович). В финальной статье восстановлены сноски (она написана в докомпьютерные времена, при сканировании сноски были утрачены, а сейчас возвращены вручную).

В критических отзывах на первое издание мне писали: дескать, здесь мифы пересказаны бегло, поверхностно. Бегло – да, разумеется. Потому что никакие лекции не заменят вам чтения первоисточника, а список текстов – вот он, приведен, читайте дальше сами. А насчет «поверхностно» – извините, нет. Как говорится, «первые четыре прочтения „Эдды“ – самые сложные» (а также «Махабхараты», «Илиады»… ох). И моя задача – заменить вам первые три прочтения, максимально сократить текст, выжать из него главное, но при этом поставить его и в систему универсальных мифов, и в структуру конкретной национальной мифологии. Зато на теорию нам времени не жалко, тут сокращать нельзя.

Итак, мы начинаем наш путь в глубины мировосприятия, в мифы, древнейшим из которых сорок тысяч лет, но они оказываются, к нашему удивлению, актуальными, современными и живыми.

Лекция 1. Понятие мифа

Мы будем изучать мифологическое мышление. Что это такое? Чем оно отличается от мифологии славянской, египетской и какой угодно? Примерно тем же, чем скелет человека отличается от человека как индивидуальности. То есть мифологическое мышление – это то, что было, есть и, вероятно, будет. Это то, на чем построена не только древняя культура, но и культура современная. На мифологических универсалиях в огромной степени строится, например, современная реклама. В какой-то степени на них строится вообще современное искусство. И несовременное тоже. Итак, есть некие универсалии, которые существуют помимо нашего восприятия. Они находятся на уровне подсознания. Они не меняются с течением веков и тысячелетий. Они, естественно, не отличаются у разных народов. Хотя, конечно, у каждого конкретного народа они наполняются неким конкретным содержанием, конкретной формой. Конечно, надо уметь различать, где мы имеем дело с универсальным представлением (и, соответственно, надо делать акцент на том, что это представление универсальное), а где-то надо все-таки делать акцент на частностях, потому что частности – это, собственно, то, что составляет нашу национальность. Всё это тоже не менее важно, чем универсалии, просто надо правильно расставлять акценты в каждом конкретном случае.

Что же в таком случае миф? Сразу хочу подчеркнуть, что, хотя мы привыкли под словом «миф» подразумевать некие сказания о том, как какой-то там бог соблазнил какую-то там очередную смертную или не очень смертную женщину (что нам в основном известно по мифам Древней Греции, хотя это тоже не совсем так), мы под словом «миф» подразумеваем не сказания. Мы под словом «миф» подразумеваем представление. И это представление может воплощаться или словесно (в форме мифа, рассказа), или же изобразительно (изображения богов в любом музее), и, наконец, миф может воплощаться через действия, то есть в ритуале. Например, когда кто-то видит черную кошку, совершает некие ритуальные действия, чтобы она зла не принесла, то это ритуальные воплощения мифа на примитивном уровне. Но мы будем это называть суеверием, потому что каждый человек скажет, что он во всё это не верит. Но когда человек подчеркивает, что он не верит, но совершает действие, – это суеверие. А когда верит – это миф.

Итак, миф воплощается в этих трех формах. Не обязательно только в одной, может сразу и в двух, и в трех: словесной, изобразительной и ритуальной. Мы, конечно, в основном будем иметь дело с мифами, воплощаемыми словесно, но не всегда. Итак, миф – это некое представление. Но какое? Чем мифическое представление отличается от немифического? Тем, что в основе мифологического мировосприятия всегда лежит представление о двух мирах: мире людей и ином мире. И эти два мира взаимодействуют. Таким образом, миф – это представление, основанное на взаимодействии мира людей и иного мира (мы можем называть его потусторонним). Но слово «потусторонний» мне не нравится, потому что для мифологически мыслящего человека он никакой не потусторонний. Например, человек живет в доме, в котором есть домовой. Ну какое же это потустороннее существо? Это уже, можно сказать, член семьи. В какой-то степени даже старший член семьи. Ничего потустороннего для мифологически мыслящего человека здесь нет. Это «потустороннее» только для исследователя, атеиста.

И еще один очень важный момент. Я уже неоднократно употребляла выражение «мифологическое мышление». Этот термин прижился в науке. Нам от него уже никуда не деться, мы уже на него обречены. Но тем не менее необходимо признать, что мифологического мышления не существует. Как так? Дело в том, что мышление подразумевает логический анализ, в то время как мифология основывается совершенно на другом. Она основывается на эмоциональном восприятии действительности. Если взять уже упомянутый случай с черной кошкой, то логически, разумеется, ее появление в себе никакого вреда не несет. Почему человек плюет через левое плечо и разламывает палочку, если встретил черную кошку? Потому что это бьет по его эмоциям, он испытывает чувство страха или некоего дискомфорта. Стало быть, миф – это иррациональное переживание действительности, которое основано на взаимодействии мира людей и иного мира и может воплощаться словесно, изобразительно или через действие, то есть ритуально. Это мы и будем понимать под словом «миф».

Обобщая, мы можем сказать довольно жестко: всё, что мифологично, – эмоционально. И практически всё, что эмоционально, в той или иной степени мифологично.

Миф основан на противопоставлении «свое и чужое». Причем в мифологическом мировосприятии (дальше я буду говорить «мышлении» в силу научной традиции, но надо помнить, что это все-таки не «мышление») всё «свое» воспринимается положительным независимо от его неких объективных качеств. Оно «свое», и поэтому оно – хорошее. Как только мы сталкиваемся с таким представлением, всё прекрасно, логика отдыхает, логика выключена, пошла чистая мифология. А соответственно, всё чужое воспринимается как потенциально опасное, как потенциально враждебное и, применительно к антуражным (традиционным) мифологиям, как колдовское. Понятно, что такая картина, как противопоставление «своего» и «чужого», очень хорошо ложится на советскую идеологию. И действительно, в последние десятилетия появилось очень много работ, где ценности советской культуры и мировоззрение советской эпохи рассматриваются именно в рамках классической мифологии. И кстати, из этого мы делаем простой вывод: мифологическое мышление не связано с религиозностью. И иногда даже одно другому довольно сильно вредит. В советское время, как известно, религии не было. Она была отменена. Был атеизм. А мифология цвела пышным цветом, потому что религия ей не мешала.

Всё «свое» мыслится благим, всё «чужое» – потенциально опасным, колдовским. Возьмем более антуражный пример. Приезжает американский этнограф к австралийским аборигенам, записывает их сказания. Те его принимают, потому что считают его своим предком (кстати, любопытный факт, что австралийцы действительно верили, что британцы – их предки, потому что у австралийцев обитатели мира мертвых представляются белотелыми, а австралийцы, как вы знаете, смуглые). Итак, они его принимают, но предупреждают не ездить за те холмы, потому что там живет очень злое племя, которое может его заколдовать и съесть. Естественно, британец не слушает их советов, едет за те холмы, и там, можно догадаться, ему говорят то же самое. Этот пример можно спроецировать на советское время, на «железный занавес». От австралийцев в этом смысле мы отличаемся достаточно мало.

Кто у нас населяет иной мир?

К иному миру относятся, естественно, боги классических или не очень классических мифологий.

Следующий класс – божества (в русской мифологии: русалки, домовые, лешие). То есть существа, которые живут бок о бок с человеком, живут с ним в одном доме, живут с ним на одной территории. Их культ, представление о них, сосуществование рядом с ними играло и играет до сих пор очень-очень большую роль. Может показаться, что в нашем современном обществе поверий о леших нет, но если поговорить с серьезными туристами, то они много интересного расскажут. А если вам удастся разговорить серьезного спелеолога или серьезного альпиниста, то там такого будет и вовсе предостаточно. Не могу не заметить, что чем больше профессия (род занятий) связана с риском, тем больше будет уровень мифологизации. И кстати, такие представления (об ином мире) будут достаточно ревниво охраняться и далеко не всегда выдаваться вовне. Чтобы записывать, допустим, современные поверья о леших, можно далеко не всякого туриста разговорить, и далеко не всякий турист согласится это рассказать. Потому что для него это действительно очень серьезный вопрос, он с этими силами взаимодействует. Не будем говорить о том, существуют они или нет, поскольку это вопрос веры.

Отдельная категория обитателей потустороннего мира – мертвецы. Забегая вперед, скажу, что во всех языческих мифологиях загробная жизнь не определяется тем, был ли человек добрый или злой, праведный или неправедный (понятие праведности и неправедности – это к монотеизму, но ни в коем случае не к язычеству). В любых языческих мифологиях загробное бытие определяется формой смерти и формой погребения. Если человек умер правильной смертью, то есть обычной смертью, то, соответственно, после смерти он переходит в категорию предков и затем определенным образом, в рамках этой категории, взаимодействует с живыми в ходе специальных праздников, специальных ритуалов и т. д. Если же человек умер слишком рано или слишком поздно, если он был убит или, хуже того, покончил с собой, если он не был похоронен, был похоронен не должным образом – одним словом, если он умирает неправильной смертью, он переходит в гораздо менее приятную категорию, пополняет собой огромный корпус нечисти: всевозможные вампиры, упыри и другие не очень привлекательные персонажи. Итак, мертвые – это совершенно особая категория обитателей иного мира.

Следующая категория – это животные. Животные с завидной регулярностью мифологически маркированы. Иногда в определенных ситуациях животные оказываются мифологически значимы, хотя в обычной жизни мы к ним так не относимся. Пример из моей личной полевой практики. Приезжаем мы в украинскую деревню с фольклорной экспедицией от Института славяноведения под руководством Никиты Ильича Толстого (внука Л. Н. Толстого). Как празднуется свадьба? Вот так-то и так-то, но на свадьбе обязательно должен быть кот. Через год приезжаем в деревню, которая находится приблизительно в пятидесяти километрах от первой. Как празднуется свадьба? Вот так-то и так-то. На свадьбе категорически не должно быть кота. И каким-то образом это объясняется. Оставим вопрос о том, должен ли быть все-таки кот на свадьбе. Что мы имеем? Совершенно обычное домашнее животное. В обычной жизни никакой мифологической роли не играет. Но свадьба – переход из холостого состояния в семейное. Раз состояние перехода – значит, это зона риска, зона повышенной эмоциональной окрашенности. И в этой ситуации обычное животное мифологизируется. И в этой ситуации кот оказывается мифологически значим, и поскольку он здесь мыслится носителем определенных сил, то эти силы мы можем или принимать, или отвергать. И соответственно, в деревнях, расположенных сравнительно недалеко друг от друга, решения принимаются противоположные.

Итак, мы уже имеем такие категории: боги, божества, обитатели мира мертвых, животные.

Последняя категория существ иного мира – соседние народы, которые в большей или меньшей степени мифологизируются всегда. Вот сейчас благодаря глобализации это потихонечку уходит. И то у нас хватает совершенно немыслимых мифов про другие народы. Идем дальше.

Уже была упомянута одна черта мифологического мышления, которая чрезвычайно важна: это тождество противоположностей (пример с котом на свадьбе). Почему оно оказывается возможным? Потому что когда какой-то объект ярко мифологически эмоционально окрашен, то, соответственно, он вызывает весьма сильные эмоциональные переживания, которые могут быть как с плюсом, так и с минусом. От любви до ненависти один шаг. От ненависти до любви, в общем, не многим больше. То есть чем мифологичнее какой-либо объект, тем контрастнее может быть его восприятие. Это особенность мифологического мышления. Она была подмечена очень давно. Но именно через эмоциональное восприятие она, насколько я помню, никогда не объяснялась. Ее надо сейчас выучить, а потом, когда вы начнете с ней сталкиваться, – героически терпеть.

Возьмем пример более антуражный. Греческая мифология. Рождается у Леды от Зевса, пришедшего к ней в образе лебедя, прекраснейшая из всех смертных женщин дочь Елена. Всё замечательно. Она живет у земного мужа Леды. И приходит время выдавать Елену замуж. И оказывается парадоксальная ситуация: за красивейшую из женщин никто не хочет свататься. Почему? Формально это объясняется тем, что каждый боится, что как он женится на Елене – ее тотчас украдут. На самом деле это позднейшая рационализация. Речь идет о том, что сверхкрасота, как и сверхуродство, решительно отталкивает: это то, что не входит в привычный людям уровень существования, в привычный людям образ жизни. И это одинаково отрицается. Кстати, очень часто в разнообразных сказаниях мы встречаемся с тем, что персонаж, особенно негативный, может одновременно восприниматься и как сверхпрекрасный, и как сверхуродливый или менять облик с одного на другой. Это обычная ситуация. Если кто хорошо помнит курс алгебры, там изучается такая величина, как модуль. Допустим, есть пределы красоты и уродства или каких-либо других качеств по модулю. Пределы – в данном случае возможные для человека. Если за эти пределы существо выходит как в лучшую, так и в худшую сторону, то всё – это нелюдь. Кстати, в связи с этим не могу не заметить, что наш с вами язык прекрасно сохраняет представление о том, что далеко не всякое существо, похожее на человека, является человеком. Мамы у нас иногда напрасно ругают так своих детей: «Когда ж ты у меня человеком станешь?» Конечно, такая мама не верит в то, что существо рождается еще не вполне человеком, но язык это еще сохраняет. Или же выражение, что таким-то путешественникам, шедшим через опасные земли, было предсказано, что они вернутся живыми. С точки зрения логики это очень смешно. Как будто бы можно вернуться мертвыми. С точки зрения мифологии всё нормально. То есть, действительно, у нас на протяжении тысячелетий было представление о том, что в чужих краях тебя заколдуют, съедят, а в твоем облике явится какой-нибудь демон или ты вернешься в состоянии ходячего трупа. А такому вампиру надо что-то есть, ты будешь пожирать своих бывших сородичей. И соответственно, предсказание, что человек может вернуться не живым, когда-то было вполне актуальным. А сейчас оно просто сохраняется в языке.

Таково мифологическое мышление в самых общих чертах.

Следующий важный момент. Если мы находимся внутри некоего круга эмоциональных переживаний, то естественно, что законы, по которым самые разные явления в этом круге отождествляются, нам понятны, потому что мы по ним живем. Как только мы оказываемся вне такого круга переживаний, то сразу же начинается восприятие таких отождествлений как «чушь собачья». Приведу простой пример. Допустим, мы перенесемся в советское время. Нам надо нарисовать стенгазету «Да здравствует советская пионерия». Что можно взять в качестве эмблемы для такой газеты? Пионерский галстук, барабан, пионерский значок, горн, костер. Можем нарисовать отдающего салют пионера. Или пионерку. Можем нарисовать отряд пионеров. Для человека, который представляет себе советскую действительность, понятно, что всё это абсолютно равнозначные символы советской пионерии для эмблемы такой стенгазеты. Они все годятся в равной степени. Это понятно и очевидно. Но из этого следует, что для нас именно в данных рамках абсолютно равнозначны: кусочек красного шелка, кусочек металла, огонь, мальчик, девочка, мальчик и девочка вместе, группа детей. В рамках символа, в рамках эмоционального переживания они все полностью тождественны. Но как только мы выходим за пределы этого символа, то, понятно, мы мальчика от девочки прекрасно отличаем.

Если взять пример поантуражнее, – перенесемся на тысячу лет назад. Для древнего славянина, если он поклонялся Перуну, гроза, молния как атмосферное явление, кабан как животное, топор, дуб или кабаний клык (предмет, который можно повесить на шею), меч, найденный в земле нож палеолита – это всё абсолютно равнозначные вещи в рамках данного культа. Ведь всё это символы громовержца, всё это символы Перуна. Если мы берем советский пример или более далекий славянский пример, это для нас понятно. А если мы возьмем пример из современности, но не наш, то сразу начинаются разные проблемы. Если мы возьмем субкультуру толкинистов, то можно заметить, что для многих толкинистов в 90-е (а отчасти и сейчас) было вполне естественно воспринимать свой деревянный меч как стальной и обращаться с ним с соответствующими запретами, которые распространяются на стальное оружие. В 90-е годы было вполне естественно свою фенечку (бисерный браслет) воспринимать как некий символ чего-то или какого-то конкретного персонажа, связанного с миром Толкиена. Например, не позволять прикасаться посторонним, определенным образом с этим взаимодействовать. Это отнюдь не значит, что у такого человека «не все дома». Это ровно тот же самый случай. Не просто так в самоопределениях самих толкинистов есть степени «толкинутости». Мне очень нравится последняя степень толкинутости: «Психиатр говорит, что всё в порядке, но мама не верит». И конечно же, еще говорит: «Ну когда ж ты у меня человеком станешь?», не очень отдавая себе отчета в том, какую замечательную вещь она говорит с точки зрения мифологии. Этот пример для носителя данной субкультуры вполне естественный, а для постороннего человека он чуждый и сразу же вызывает смех или по крайней мере недоумение. Просто потому, что человек сам в этот круг представлений не входит. А здесь тот же самый принцип – как только вещь эмоционально окрашена, она становится неким символом и функционирует по совершенно другим законам. В обычной жизни человек, будь он даже толкинистом, дерево от металла отличать умеет. Так же как и мы пионерку от пионера отличим, в смысле мальчика от девочки.

Лекция 2. Мифологическая картина мира

Начнем вот с какого важного момента. Мы уже говорили о том, что все свое при мифологическом мировосприятии воспринимается положительным и поэтому «мир своего» – это мир законов. В тех редких случаях, когда в «мире чужого» тоже подразумеваются какие-то законы, это значит, что у нас законы хорошие, а у них законы плохие. Как правило, «мир своего» – это мир законов, «мир чужого» – это мир беззакония. Соответственно, «мир своего» (мир порядка) по-гречески – «космос». И межзвездное пространство здесь совершенно ни при чем. «Мир чужого» – «хаос».

Где и как помещает мифологическое мышление «мир своего»? В центре. Маяковского можно по этому поводу вспомнить («Начинается земля, как известно, от Кремля»). Если взять мифологии поантуражнее, то очень многие народы свою землю называли «срединная земля» (например, древняя индийская Магадха). «Срединный мир» – «Китай» в переводе с китайского. И у скандинавов это было, и на Чукотке это было, и т. д. Итак, «мир своего» находится в центре. И от «мира чужого» он отделен мировой оградой. Вопрос: где у нас силы порядка, силы космоса, силы своего сконцентрированы в максимальной степени? С одной стороны, если наш мир – это центр, то центр нашего мира, совершенно очевидно, – это средоточие блага. С другой стороны, если у нас будет слабая ограда, то совершенно очевидно, что враждебные силы прорвутся. И таким образом, самой сильной должна быть ограда. И тогда где же у нас наибольшее сосредоточение сил блага? В центре или на границе? Если у нас мифологическое мировосприятие базируется на тождестве противоположностей, то, конечно же, максимальное сосредоточение сил блага – это и центр, и граница в равной степени. Отсюда возникает такая прелесть, как тождество центра и границы. Сейчас мы уже переходим к понятию «мировой оси», которая может восприниматься в качестве горы. Но хочу привести один очень яркий пример по поводу тождества центра и границы. Итак, центр может восприниматься в виде горы. Прекрасно. Берем греческую мифологию. Берем подвиг Геракла – Яблоки Гесперид. «Геспериды» – имя, происходящее от греческого «геспера», то есть «вечер». Значит, они находятся где-то там, где Атлант. Остров в Атлантическом океане. В общем, это на западе, это вечерняя часть мироздания. Соответственно, Гераклу надо идти из Греции за Геркулесовы столбы, то есть за Гибралтар, на этот самый остров. Другими словами, из Греции надо идти на запад. По священному принципу истинного героя «для бешеной собаки семь верст не крюк» он идет на крайний восток греческого мира, он приходит к Кавказским горам, где прикован Прометей – брат, между прочим, Атланта. Геракл его освобождает с очень важной целью – спросить, как пройти к Атланту. Для этого надо из Греции пешком сбегать на Кавказ. И Прометей объясняет ему путь. Геракл добирается до острова Атланта, и дальше уже происходят всем известные события. Значит, по логике вещей должен быть образ – одна гора в центре мира. Вместо этого мы имеем очень яркий пример как раз тождества противоположностей – два брата, оба богоборцы, один – сам как гора (Атлант, держащий небо на плечах), другой – прикован к горе. Один – на крайнем востоке греческого мира, другой – на крайнем западе греческого мира. И путь к одному одновременно становится и путем к другому. То есть с точки зрения мифологической логики здесь все выдержано абсолютно идеально. Из чего следует, что законы здесь, безусловно, есть, хотя они иные, чем в логике, так сказать, эмоционально не окрашенной.

Итак, это пример на отождествление центра и границы. В других сказаниях будет все не так красиво, как у греков. Когда дойдем до индийских сказаний, там герои в финале отправляются за пределы мира людей, где приходят к мировой горе, которая, по логике вещей, является центром мироздания. Ну вот и спрашивается – центр это или граница? Теперь это кажущееся несоответствие уже не должно удивлять. Это именно очень четкий пример на тождество противоположностей.

Еще несколько слов о мировой ограде. Она может мыслиться как горный хребет, не одинокая гора, а именно горный хребет. Например, в шумеро-вавилонской мифологии. Она может мыслиться как река. И это наиболее распространенная форма. Кстати, эта река может восприниматься и как река жизни, и как река смерти. Очень красивый пример у греков – это Стикс, река в мире мертвых в подземном царстве, водами которой клянутся боги. То есть река – граница мира живых и мира мертвых, которая воплощает в себе как раз в максимальной степени закон. Это закон уже не просто для людей, а это закон и для богов. Это закон, который стоит выше всего и выше всех. При этом парадоксальным образом река находится внизу, в подземном мире. Это то, что касается границы.

Теперь о мировой оси. О мировой оси написано очень много. О ней можно найти информацию в любом справочнике, в любой энциклопедии, в любой мало-мальски пристойной книге по мифологии. Поэтому о ней здесь будет сказано достаточно кратко. Какие существуют формы мировой оси? Опять же, в любом справочнике можно найти указания на две ее формы – это мировое древо и уже упомянутая мною мировая гора. Это всё правильно, но не совсем. Потому что существует третья форма – это мировой великан. С третьей формой маленькая проблема. Поскольку традиционно миф воспринимается как миф-повествование, то мировой великан встречается редко и практически только в одном регионе земного шара – это Средиземноморский регион. Понятно, что Атлант – антропоморфное воплощение мировой оси. Он известен широко. А кроме него, примеров практически нет. Они есть, но они известны только узким специалистам, и в любом случае эти примеры не выходят за пределы средиземноморских мифологий. Но мировой великан очень широко представлен в не повествовательной, а именно в изобразительной мифологии. Особенно это касается памятников и плакатов. На плакате всё очень четко предстает. Давайте себе представим картину Павла Корина «Александр Невский». Мало того что там герой изображен весь закованный в железо с головы до пят (он облачен почти как псы-рыцари Тевтонского ордена, которых он на самом деле громил). Это объясняется исключительно мифологическим восприятием героя, который имеет стальное тело. И кстати, в связи с советской мифологией невольно вспоминаешь псевдоним «Сталин». Итак, Александр Невский Павла Корина изображен с очень низкого ракурса, так что ему дружина приходится чуть выше чем по щиколотку, а собор на дальнем плане – чуть выше чем по колено. Мне очень жаль советских художников, которые, используя законы перспективы, просто вынуждены были мучительно выворачивать ракурсы так, чтобы главному герою обычные люди должны были быть не выше чем по колено. Хотя то же самое делали уже в древности, в том же Древнем Египте, но безо всяких проблем, без использования законов перспективы. И эти примеры мы видим очень часто. Мне в свое время удалось отсмотреть огромное количество картин на военную тематику. Там были и произведения искусства, и соцреализм в худшем виде, и чего там только не было: Великая Отечественная, богатыри, Отечественная война 1812 года и т. д. Где-то на втором десятке я поняла, что девяносто процентов картин дают нам или же врага не выше ростом, чем по колено герою (разумеется, с применением законов перспективы), или же какой-то локальный горизонт примерно на уровне колен героя. Иными словами, наше сознание очень хорошо сохраняет представления о том, что герой в три (три с половиной) раза выше обычного человека. Дальше можно пройтись по городу и посмотреть на памятники. Если мы посмотрим, какой высоты памятники, разумеется с учетом пьедестала и всех ступенек, к нему ведущих, то по отношению к росту обычного человека подавляющее большинство памятников отлично вписывается в это соотношение – три, три с половиной раза выше человека. Будь то столб в виде Гоголя или памятник Пушкину, будь то хоть конная скульптура Жукова. Дальше у нас есть еще архитектура. А в архитектуре есть монументализм. Как раз в сталинское время, как известно, зданий строилось много. И если мы в Москве пройдем мимо корпуса Министерства обороны, построенного как раз в сталинское время, то там для удобства мифологических наблюдений при дверях стоит часовой. Поэтому посчитать очень просто. Мы видим, что дверь в три раза выше человеческого роста, а над дверью там такое полукруглое завершение, которое дает нам необходимую половинку роста. То есть чтобы этот «стальной великан» прошел. Так наше сознание очень четко хранит представление о некоем существе, которое является воплощением каких-то благих сил, они могут быть связаны с защитой Родины, они могут быть связаны с символом литературы (хороший памятник Пушкину, ужасный памятник Гоголю), они могут быть связаны с символом науки и т. д. Этот список легко продолжается. Есть некий человек, являющийся воплощением какой-то из благих сил, – он будет отлит из металла или высечен из камня с общей высотой в три или в три с половиной раза выше роста человека. И долгое время я не могла понять, откуда взялось такое соотношение. Почему именно так? Почему не меньше? Почему не больше? Устойчивость его для меня была уже тогда очевидной. Но потом нашелся и ответ. Возьмем рост современного мужчины – в среднем где-то 170–180 см. А человек рождается с длиной тела, как известно, 50 см. Дальше начинаем глазки открывать, начинаем глазки сводить в фокус, видим маму и папу и как раз получаем это самое соотношение. То есть оно идет из нашей младенческой памяти, из нашего младенческого – еще даже не детского – восприятия роста родителей.

Это мы взяли пример антропоморфной мировой оси. Еще буквально несколько слов о других примерах.

Следующий пример – это мировая гора. Естественно, что в данном случае мы будем иметь четко маркированную точку. Вполне очевидно, что это будет ее вершина. Как говорил один хороший экскурсовод, Олимп – это гора на севере Греции, на которой в древности жили боги. Тоже прекрасный пример на мифологичность нашего мышления, хотя, казалось бы, человек не относил себя к греческим язычникам. Итак, вершина мировой горы. К какому миру она принадлежит? Миру людей или миру богов? Совершенно очевидно, что она принадлежит обоим мирам. Я напомню еще раз, что мир богов – это «мир чужого». Это иной мир. И заметим, что для абсолютно любого язычества бог не есть воплощение блага. И это отличает язычество от монотеизма. Это надо очень четко понимать. Знак равенства между богом и благом (и, кстати, слова эти по своему происхождению однокоренные) был поставлен в монотеистических религиях. Но ни в коем случае не в язычестве. Очень хорошо по этому поводу сказал замечательный ученый Михаил Иванович Стеблин-Каменский в своей книге «Миф»: бога язычники почитали всегда за силу, а если он оказывался добрым, то это было такой же редкостью, какой во все времена был добрый правитель. Итак, боги принадлежат «миру чужого». Другой вопрос, что боги, живущие на вершине мировой горы, – это боги наименее опасные, наименее враждебные человеку. Хотя зона риска все равно остается. И они наименее опасны именно потому, что вершина мировой горы – это в том числе и часть мира людей, то есть она принадлежит одновременно обоим мирам: и миру людей, и миру богов. И поэтому это сравнительно благое место. Я замечу, что кроме общеизвестного Олимпа таких примеров очень много в мифологии Индии и стран, на которых индийская культура оказала сильное влияние. Эти примеры мы будем разбирать потом.

Вернемся к мировому древу. Нужно сделать некую оговорку. Очень хороший, сильный исследователь Центральной Америки Альберт Байбурин подверг достаточно серьезной критике статью выдающегося ученого Владимира Николаевича Топорова в энциклопедии «Мифы народов мира» (несмотря на то что ученые в ней – замечательные и энциклопедия – замечательная, но ошибки в ней тоже бывают). Так вот, там, в статье «Мировое древо», написано, что мировая ось есть частный случай мирового древа. Разумеется, что это ни в коей мере не соответствует действительности: ось – это абстракция, древо – конкретное воплощение абстракции, и если представления о мировой оси есть практически везде, то образ мирового древа присущ далеко не всем народам. Итак, мировое древо задает нам трехчастное деление мира: Верхний мир, Средний мир и Нижний мир. Средний мир, как правило (но замечу, что далеко не всегда), воспринимается как мир людей. Соответственно, корни мирового древа уходят в Нижний мир, в преисподнюю, которая, как правило, царство мертвых. Но опять-таки не всегда. Крону образует верхний мир, ствол соотносится со средним миром. Так и будет в большинстве мифологий. Если в случае с мировой горой у нас мифологически маркирована верхняя точка, то в случае с мировым древом у нас будет мифологически маркирована нижняя точка, подножие мирового древа. Эта точка принадлежит одновременно и Среднему миру, и Нижнему миру. Нижний мир всегда во всех мифологиях мыслится как мир мудрости. Что нам по этому поводу говорил… Максим Горький? Он говорил совершенно правильную вещь о том, что нужно любить книгу, потому что книга – это источник знаний. В советское время она висела во всех библиотеках (иногда за подписью «Ленин»). Так вот мы сейчас последуем совету Горького и посмотрим, что же такое «источник знаний». Слова кроме переносного значения имеют еще и буквальное. В буквальном значении «источник» – это родник. Так вот, «источник знаний» не в переносном смысле слова, а в самом прямом бьет у подножия мирового древа. Из этого источника можно испить мудрости. Так, в скандинавской мифологии очень четко представлен сюжет, когда из такого источника верховный бог пьет и обретает мудрость. Когда будем проходить Скандинавию, будем говорить об этом мифе.

Прежде чем разбирать этот образ источника дальше, я хочу обратить ваше внимание еще вот на что: во всех мифологиях (я решительно отвечаю за слово «всех», отвечаю примерно двадцатью годами исследований) мы имеем четкое противопоставление двух видов знания. Первое: знания, получаемые логическим путем. Так, сейчас я передаю вам свои знания путем этой лекции. Совершенно очевидно, что если сейчас, в ходе этой лекции, я волей-неволей что-то упущу, то вы от меня этого не получите. То есть эта информация передается по частям. Это один тип знаний. Он вполне понятный. Но мы постоянно в различных мифологических сюжетах (и не только в сюжетах, как я вам покажу чуть позже) сталкиваемся с принципиально иным видом знаний. Его получают особым образом – сразу целиком. Очень много сказок о том, как герой овладевает языком животных. Банальным примером является сказка «Златовласка», где нехорошему королю приносят особую рыбу. Если ее съесть, то будешь понимать язык животных. Король сожрал всю рыбу (или всю змею). Повар, чтобы попробовать, съел маленький кусочек. И при этом язык животных они начинают понимать оба в равной степени. Здесь объем полученных знаний совершенно не зависит от объема полученного носителя. Если знания получают логически, то совершенно очевидно, что студент, который прочитал одну книгу к экзамену, будет знать меньше, чем студент, прочитавший десять книг к экзамену. Здесь же при получении знаний вот таким вот целостным образом не важно, в каком количестве тебе достался этот носитель знаний. Заметьте, что если просмотреть много и сказок, и легенд об обретении языка животных, обретении провидческого дара, поэтического дара, и если это будут тексты аутентичные, без литературной обработки, то у нас всегда и везде получать это знание будут исключительно мужчины. У нас не будет ни одного подлинного народного сказания, где бы это знание получали женщины. Почему? Это было связано с тем, что, по поверьям (и я снова подчеркиваю, что это для всех народов), женщина таким целостным знанием обладает по своей женской природе. Я замечу, что, даже если мы берем такое произведение современной мифологии, как книги о Гарри Поттере, там оказывается совершенно замечательная ситуация: они еще не доехали в самой первой книге до школы, а Гермиона уже массу всего знает. Хотя школа там современная и без каких-либо дискриминаций по полу. Так этот принцип, хоть и в трансформированном виде, все равно сохраняется.

Далее. В любой хорошей книге по мифологии вы можете прочесть, что в мифологическом мышлении отсутствуют абстрактные понятия. Они заменяются конкретными представлениями. Этот пример мы как раз сейчас разбираем. Иными словами, «источник знаний» может быть в буквальном смысле слова – «родник», а может быть в переносном смысле, как эта самая змея или рыба, которую надо съесть. Заметьте, всё это несет символику Нижнего мира, мира вод: родник, рыба, змея. В любом случае «источник знаний» вполне физический. Что же у женщины? Для женщины воплощение ее магической силы, колдовской силы, воплощение ее мудрости – это ее волосы. Отсюда многочисленные запреты, связанные с женскими волосами. Женщина, кроме самых особых случаев (когда она должна заниматься некоей магической практикой), ни в коем случае не может показать свои волосы. То есть она не может опростоволоситься в буквальном смысле, показать непокрытые волосы. У большинства народов есть очень четкое представление, что женщина получает свою максимальную магическую силу конечно же не в девичестве, и даже не после свадьбы, а после рождения первого ребенка. Она сполна становится ведьмой в хорошем смысле слова. В плохом, при необходимости, тоже. Заметьте, что с источника знаний как родника, то есть водной стихии, мы перешли к женским волосам, к представлениям о том, что женщина ни в коем случае не должна показывать свои волосы никому. И заметьте, что если посмотреть на головные уборы, на прически самых разных народов, то мы видим очень четкую картину: после замужества женщине или в обязательном порядке покрывают волосы, или их стригут и все равно покрывают. Эта сила, воплощенная в женских волосах, всячески сдерживается и в прямом смысле слова скручивается, закручивается в пучок. Далее. Что общего между родником и женскими волосами? В русском языке есть прекрасное слово «волна», которое и сейчас вполне применимо к волосам, к волнистым волосам, а в народных диалектах словом «волна» может обозначаться просто «шерсть». Так на мифологическом плане женские волосы и родник оказываются просто тождественны. Перед нами разные формы воплощения вот этой самой мудрости, целостной магической мудрости. Мудрости, которую если мужчина получил, то это такое исключительное событие, что о нем надо составлять отдельную легенду. Но любой бабе эта мудрость присуща по ее женской природе.

Раз уж зашла речь о Нижнем мире, с которым эта мудрость связана (кстати, еще поэтому она и мыслится опасной), то здесь же нельзя не упомянуть тесно связанный с этим еще один образ – образ мира до бытия, мира до сотворения. Итак, что было, когда ничего не было? Мы можем взять начало «Книги бытия». Когда у нас говорится о тьме над бездною и духе Божьем, который носился над водами. И далее творение мира начинается с того, что Бог говорит: «Да будет свет». Мы можем взять любые другие источники. И сейчас я не буду тратить время на большой список примеров. Но картина достаточно устойчива. Чтобы проще запомнить, скажем, что, когда ничего не было, было темно, холодно и мокро. Очень много мифологий начинают сотворение мира с появления света, причем заметьте, что свет этот никак не связан с солнцем, солнце возникает позже. А это изначальный свет, примеры которого мы потом увидим многократно. Если вначале было темно, то сотворение мира – это появление света. Если вначале было холодно, то, соответственно, сотворение мира – это появление тепла. В чистом виде это редкий миф, очень редкий миф. Я знаю только одну его реализацию – это Индия. Когда действительно все начинается с того, что возникает космический жар, из которого потом много что появляется. И наконец, если вначале было мокро, это бесконечные, беспредельные воды, и тогда сотворение мира – это появление суши. Это очень распространенный миф, очень много где он встречается. Последнее, что с этим связано и что я хочу заметить, – что представление о Нижнем мире как о беспредельных темных водах достаточно устойчиво и будет нам в дальнейшем встречаться очень и очень часто.

Эволюция мифологического мышления

Как я уже говорила, сам по себе термин «мифологическое мышление», устоявшийся в науке, в принципе неверный, поскольку это все-таки не мышление, а мировосприятие. И этим обусловлены некоторые сложности с описанием. Сейчас я объясню, в чем дело. Собственно говоря, изучение мифологии у нас идет с начала XX века, я имею в виду труды, которые читаются и сегодня, – это Александр Николаевич Веселовский, крупнейший филолог конца XIX – начала XX века. Позже были работы нашего выдающегося философа Алексея Федоровича Лосева. Но для них, скажем так, мифологическое мышление было не более чем объектом, изучение которого велось с позиций, мягко говоря, снисходительных. Некоторые важные моменты они упускали.

По Веселовскому, архаичный тип мышления (самый ранний) – это мышление синкретическое, то есть целостное. Лосев называет этот тип мышления инкорпорированным, то есть тоже целостным (они использовали разные иностранные корни). В своей книге «Знак. Символ. Миф» Лосев пишет, что для носителя инкорпорированного мышления мир – это какое-то немыслимое, бушующее море чудес, где всё построено на неизвестно каком превращении неизвестно каких вещей, где нет твердых ориентиров или хотя бы четких контуров. Я уже приводила примеры из советской мифологии, когда мальчик не отличается от девочки и они оба – от кусочка красного шелка или костра. Но Лосев, разумеется, в силу того, что в советское время этого нельзя было делать (за это можно было поплатиться жизнью), не рассматривал советскую мифологию как основанную на инкорпорированном мышлении. Но мы-то можем! И вот мы видим, что и ориентиры, и четкие контуры здесь вполне есть. Просто они непонятны тому, кто находится вне этой культуры (например, современный школьник не поймет, почему в качестве символа советской пионерии абсурдно использовать серп и молот или красный флаг; для него это «бушующее море чудес»). И поэтому мне представляется гораздо более продуктивным исследование этого типа мышления, которое сделал выдающийся французский ученый Люсьен Леви-Брюль в своей книге «Первобытное мышление». Он называет этот тип мышления пралогическим. Заметьте, уже ни о какой логичности речи не идет. И он очень подробно его рассматривает на примере традиционных племен и выводит основной закон этого мышления – закон эмоционального сопричастия. То есть если какие-то два явления, объекта, предмета или две личности вызывают одинаковые эмоции, то они в этих рамках оказываются друг другу тождественны. Заметьте, что так может отождествляться что угодно в рамках вот этого самого круга эмоций.

Не могу не привести пример, связанный с толкинистской культурой, когда толкинисты говорят тебе, что они эльфы. Причем если раньше они об этом говорили, то после переписи населения, согласно вполне официальным документам, появилось энное количество тысяч эльфов, а также некоторое количество тысяч хоббитов. И теперь уже ученые-этнографы имеют полное право на конференциях, посвященных национальностям, рассматривать эльфов и хоббитов как национальность, потому что официально у нас в стране они есть. И я замечу, что это особый тип людей вполне нормальных психически, потому что речь идет исключительно об эмоциональных сопричастиях, а не о нарушениях логики. Это особый тип людей с гораздо более выраженным артистизмом, с особым костюмом, скажем так, в котором всегда найдется какая-то выразительная, художественно значимая деталь. Их костюмы – это не какие-нибудь плащи из занавески, а это обычные платья, пиджаки и т. д. Но в них есть значимая деталь, которая позволяет человеку очень легко обнаружить собрата, сородича, который, казалось бы, одет очень просто и изящно. Это потрясающая отдельная тема. Это особенность современной культуры, когда на смену традиционной национальности приходит принципиально новая система. Так, в частности, национальность оказывается избираемой.

Возвращаемся к Леви-Брюлю. Он описывал одно из племен Южной Америки, которое считало себя красными попугаями. Естественно, что, будучи людьми психически здоровыми, они так же хорошо умели отличать человека от попугая, как мы умеем отличать мальчика и девочку от пионерского галстука. Речь, конечно же, шла о том, что они себя с этим племенем отождествляли эмоционально. И кстати, очень странно, что пример Леви-Брюля в свое время вызвал резкую критику, потому что представление о родстве человека и какого-то вида животных очень хорошо известно в науке, это называется тотемизмом, который основывается на представлении о том, что некий конкретный вид животных является нашими братьями, причем, как правило, двоюродными. То есть был некий предок данного вида животного и данного племени людей.

Итак, инкорпорированное мышление – я просто привыкла к лосевскому термину – или пралогическое, если мы берем термин Леви-Брюля, – это мышление, основанное на эмоциональном сопричастии. У архаических племен оно будет доминировать, оно будет, разумеется, основным. Понятно, что в условиях современного города, в условиях современного общества оно никак не может быть доминирующим. И даже упомянутые выше толкинисты вызывают некоторое эмоциональное отторжение именно потому, что сейчас это смотрится как некий анахронизм. Во всяком случае, сейчас это для нас нехарактерно. С другой стороны, на этом типе мышления строятся практически все наши приметы. Причем это касается и примет индивидуальных. Студент шел на экзамен, ничего не знал, на нервах, зашел в «Макдоналдс», взял бигмак, пришел на экзамен, вытянул единственный билет, который он знал. Соответственно, что он сделает перед следующим экзаменом? Понятно – пойдет в «Макдоналдс», возьмет бигмак, надеясь, что это принесет ему удачу. Я, безусловно, огрубляю, безусловно, это пример достаточно примитивный, но логический ход понятен. Заметьте, как только человек попадает в зону риска, если мы возьмем студента в качестве примера достаточно близкого, всё, он может быть десять раз атеистом, православным, мусульманином, кем угодно, но у него сразу начинают включаться все возможные приметы, в которые он сам демонстративно не верит. В любой рисковой ситуации, понятно, возникает эмоциональное возбуждение, всё сразу начинает работать ничуть не хуже, чем у любого папуаса. И честно говоря, я в эти слова никакой иронии не вкладываю.

При этом же типе мышления у нас, естественно, формируются представления о различных удачных и неудачных вещах. Если взять студенческую мифологию, то я уж не знаю, насколько в это верят или не верят, но рассказывают достаточно активно про всевозможные магические действия во время сессии с зачеткой: махать в форточку с криком «Халява залетай!», перевязать ленточкой, чтобы не выпустить халяву, и т. д. Примеры, опять же, можно умножить, причем у каждого такие приметы будут скорее индивидуальные. Об этом, разумеется, не будут рассказывать потому, что, с одной стороны, стесняются, а с другой – предмет веры. То есть мы можем все-таки достаточно серьезно возразить Лосеву, что при таком мировосприятии – и ориентиры, и контуры есть. Но для стороннего наблюдателя это действительно кажется хаосом и, как писал Лосев, «неизвестно каким превращением неизвестно каких вещей». На самом деле это неизвестно только стороннему наблюдателю. Итак, вещи мыслятся живыми. И на это я хочу обратить особое внимание. То есть на тот факт, что вещь сама по себе обладает собственной жизнью.

Для следующего типа мышления мы будем использовать термин «демонологическое». Об этом типе мышления Лосев писал, что от вещи отделяется ее субъект, душа вещи, говоря по-гречески – демон (даймон). Демон не в смысле «злой дух», а именно в смысле «дух вещи». И здесь, заметим, у нас будет уже очень четкое противопоставление изображения божества и самого божества. Сам по себе вещественный образ – не важно, какого божества, не важно, какой религии – является только знаком, не более того. Можно вырезать фотографию иконы из какого-нибудь календаря и при отсутствии других изображений повесить и молиться на нее. И кстати, это свойственно отнюдь не только христианам. В буддизме, например, это достаточно широко распространено, а уж в 90-е годы буддисты за отсутствием соответствующих изображений только так и делали.

Здесь мы уходим в очень большой пласт представлений о демоне (даймоне), но опять же демон – не злой дух, а именно дух-покровитель. Дух-покровитель поэтов, музыкантов, художников. Все наши представления о музе – это очень четкое отражение демонологического мышления. Во всей красе это у Пушкина в стихотворении «Поэт», когда он подробно рассказывает, что «меж детей ничтожных мира, / Быть может, всех ничтожней он. / Но чуть божественный глагол / До слуха чуткого коснется, / Душа поэта встрепенется, / Как пробудившийся орел…» и т. д.

Здесь же и то, о чем говорят гораздо меньше, – представление о божественных супругах. То, что в Европе дало очень грубое представление об инкубах и суккубах, то есть демонах (уже в нехорошем смысле слова) женского и мужского пола, которые приходят – женского пола к мужчинам, мужского пола к женщинам, – искушают их и склоняют к соитию. К сожалению, в такой низменной форме все это в европейской культуре представлено. А если мы, допустим, возьмем культуру Востока, то там наличие божественной супруги – в первую очередь такой тип мифов касается мужчин – рассматривается как залог вдохновения, как залог магической силы и т. д.; он очень широко распространен, причем это касается и высоких цивилизаций, и сибирского шаманизма, и много чего еще.

Ну и наконец, Лосев обозначает третий тип мышления – современный – как номинативный, от слова nominativus, то есть «именительный падеж». И он подчеркивает, что номинативное мышление возможно вообще без мифологии (надо учитывать, что он все-таки писал в 1950-е годы, когда иначе написать просто было нельзя), но если уж мифология и есть, то она понимается как система разума. И здесь он приводит пример формирования олимпийского пантеона в Греции, когда образы богов становятся гораздо более гармоничными, и здесь для нас, кстати, очень важно, что именно на таком этапе формируются представления о родственных связях между богами, потому что сама по себе разветвленная генеалогия богов – когда бедный студент вынужден учить, кто кому приходился братом, папой, мамой, дядей, тетей, троюродным дедушкой, – это уже результат рациональной обработки мифологии, и это действительно этап номинативного мышления. Но заметим, что эти три этапа в какой-то степени существуют вообще всегда. То есть, когда мы говорим вслед за Лосевым об эволюции, речь идет о том, какой этап у какого народа в какое время доминирует. Понятно, что черты инкорпорированного мышления мы обнаруживаем и сейчас, хотя, безусловно, мы живем в эпоху номинативного мышления, и это надо очень хорошо понимать.

Лекция 3. Герой шаманского мифа

Наша с вами сегодняшняя тема – «герой шаманского мифа». Прежде чем мы начнем ее разбирать, ответим на вопрос, который кажется очень простым. Кто такой в мифологии герой? Попробуем привести примеры каких-либо мифологических героев, например из Древней Греции: Геракл, Персей, Тесей… Можем вспомнить Ивана Царевича или Ивана-дурака (ничуть не меньший герой и ничуть не меньше подходит). Что общего между Гераклом и Иваном-дураком? Между ними много общего. Но самое главное – это то, что и тот и другой регулярно совершают вольно или невольно (кстати, оба невольно) путешествия из мира людей в иной мир. Это, собственно, мы уже отчасти разбирали на первой лекции, когда говорили, что мифологическое мышление в принципе основано на представлении о мире людей и ином мире. Когда мы будем применительно к мифологии (подчеркиваю: любой мифологии любого народа любой эпохи) использовать слово «герой», то для нас это в первую и главную очередь будет персонаж, который способен совершать путешествия из мира людей в иной мир. Именно его мы будем называть героем. Он может убивать чудовищ или оставлять этих «динозавров» доживать, он может быть умным или глупым – неважно, но в мифологии герой – это тот, кто способен на путешествие между мирами. Теперь ответьте: обычный человек в иной мир войти может? Войти он, конечно, может. Но последствия будут весьма печальные, поскольку иной мир живых не принимает. Обычному человеку войти в мир богов гибельно. С другой стороны, может ли бог войти в мир людей? У нас (если мы берем архаику, а мы ее и будем брать) достаточно много сказаний о том, что некое существо из мира богов приводят в мир людей. Как правило, это героиня. Как правило, она выходит замуж за героя. Что с ней бывает в мире людей? По тем или иным причинам она там погибает или ребенка родит, а потом со всех ног удирает. Существо из иного мира точно так же не может жить в мире людей, как обычный человек не может существовать в мире богов. Именно поэтому и возникает образ мифологического героя, то есть медиатора – посредника между мирами, который своей деятельностью (и совершенно неважно, какая это деятельность) осуществляет коммуникацию между миром людей и иным миром. Он для этого и нужен. Он для этого и существует. Главное, что совершает герой: он странствует из мира людей в иной мир и, что существенно, обратно. Если он обратно не пройдет, то какой же он герой? – труп он, а не герой!

При чем тут шаманский миф? И что такое шаманский миф? И почему мы о нем говорим, хотя шаманизм мы не изучаем? Здесь нам следует ввести одно важное понятие (оно нам понадобится позже, когда мы будем проходить Древний Египет). Понятие двойника.

Что такое двойник? У нас, людей христианской культуры (независимо от нашего вероисповедания), есть достаточно четкое представление о душе. Что такое душа? Это некая бестелесная сущность, которая если выходит из тела, то человек или умирает, или впадает в состояние временной смерти. В отличие от души, двойник – точно такая же бестелесная сущность, которая может выходить из тела человека и возвращаться, при этом человек нормально функционирует. Выход двойника из тела не приводит к какой-либо форме смерти. Кроме того, двойников у человека может быть несколько.

Мы непосредственно подходим к шаманизму, потому что в основе шаманских представлений – мысль о том, что двойник есть у каждого человека. И обычный человек отличается от шамана тем, что шаман способен контролировать своего двойника, когда тот вне тела, а обычный человек на это не способен. Соответственно, для шаманских культур основная форма этой духовной практики заключается в следующем: если с неким человеком приключается беда, зовут шамана, который должен определить отсутствие двойника, найти его (с двойником, скорее всего, беда, потому что он попал на зубок какому-нибудь чудовищу). Задача шамана – отправиться в иной мир, это чудовище одолеть и заблудшую душу вернуть. Понятно, что физически шаман никуда не девается (он находится в чуме, юрте), пляшет перед сородичами, перед больным, рассказывая весьма подробно о своем путешествии. Путешествует его двойник, он собирает «команду приключенцев» (духов-помощников) и вместе с ними отправляется на поиски. И дальше разворачивается совершенно захватывающее действо, невероятное по силе экспрессии, когда шаман рассказывает о том, где он странствует, что с ним там происходит, как он находит душу и возвращает ее. Это то, что касается (в упрощенной, беглой форме) практики шаманизма. Так сказать, шаманизма для людей.

Когда мы говорим о шаманских мифах, речь идет не о рядовом шамане и не о рядовом шаманском странствии, а о шамане совершенно особом. И действительно, это шаман-первопредок, прародитель, учредитель рода и обычаев, который отправляется в потусторонний мир, но не за пропавшим двойником обычного сельчанина-соседа, а чтобы добыть различные предметы, без которых невозможна нормальная жизнь данного племени и которых в мифической древности не было. Что он может добывать? Разумеется, орудия труда – таких мифов много. В равной степени он может добывать природные объекты: сказания о том, как первый шаман добывает луну и солнце (чрезвычайно распространенный сюжет). Он может добывать какие-либо магические силы, способности, умения, причем они всегда будут иметь конкретную вещественную форму. Все это он добывает. В ходе поисков он может сталкиваться с чудовищами, у которых эти природные и культурные объекты надо отнимать. Нередко бывает сюжет о том, как шаман встречает хозяйку иного мира (одну из хозяек) и она становится его возлюбленной. Если брак носит временный характер, то разрешается все благополучно. Но если шаман приводит свою небесную супругу в мир людей, то все кончается плохо для нее (но и для него, возможно, тоже). Границу стирать нельзя. Итак, это сюжет шаманского мифа в самых общих чертах. Почему это для нас важно? Потому что он становится основой для всех последующих форм сюжетов. Сначала фольклорного творчества. А позже и литературного. Перемещение в иной мир, встреча с божественной красавицей из этого мира, схватка с каким-нибудь чудищем и так далее. Без труда можно понять, насколько на этом клише (особенно если «другой мир» – соседняя страна) строится большинство произведений литературы и кинематографа. Но нас сейчас интересует самое-самое возникновение и литературных, и фольклорных жанров. Возвращаемся к образу шамана-первопредка.

Первопредок

Само имя «первопредок» говорит о том, что у героя нет родителей. «Буратино, кто тебя воспитывает?» – «Когда папа Карло, когда никто». Когда мы берем конкретные мифы о первопредках (мифы сибирских народов), то там нам может встретиться, например, такая ситуация: о герое говорится, что он неизвестно откуда возник, упал ли с неба или вырос из земли, и единственный, кто воспитывает этого местного якутского «Буратино», – его конь, который исполняет по отношению к своему будущему господину обязанности отца. По известной молодежной пословице: «Пусть конь думает, у него голова больше». Голова действительно больше, конь действительно мудрее хозяина. И конь постепенно учит его жизни, потому что герой идет методом проб и ошибок, и количество ошибок у него весьма и весьма велико.

Я сразу хочу обратить ваше внимание на то, что поведение первопредка всегда не по правилам; нарушение человеческих законов, нарушение обычаев, даже естественных биологических форм жизни для него совершенно нормально и является показателем божественности. Он не должен соответствовать человеческим нормам. И чем больше он отличается от нормального человека, тем он более могуществен и тем интереснее сказания о нем. Мы будем не раз еще к этому возвращаться, и я это буду подчеркивать: для героя мифологического, медиатора, посредника между мирами, – для него нарушение человеческих норм – это признак героизма. Героизма не в воинском смысле, а в мифологическом. Разумеется, как и любой нарушитель, он будет время от времени претерпевать наказания: мало ли, что ему положено, все равно он нарушает закон. И нарушает, заметим, законы не юридические («писаные»), а «неписаные». Итак, первая черта первопредка – его анормальность (несоответствие нормам).

У него нет нормальных родителей. В лучшем случае – сирота. Или неизвестно откуда взявшийся. Или очень часто встречается тема: родители – старики (и очень быстро они из сюжета выпадают). Кем только не воспитывается герой. Главное, что не папой Карло. С Буратино я, конечно, шучу – все-таки литературная сказка, – но в некоторых случаях можно обнаружить подлинные сюжеты о деревянной кукле.

Акцент может делаться на разных аспектах сказания о первопредке.

Если племя, в котором излагаются эти сказания, настроено воинственно, то в таком случае будет сильна героическая (воинская) составляющая. Герой-первопредок будет в первую очередь сражаться с чудовищами.

Если акцент делается на значимости деяний первопредка, то в дальнейшем, с развитием общества, первопредок обожествляется, и мы получаем полноценного бога. Замечу, что в таком случае, при трансформации сказаний о предке в сказания о боге (и самое главное – превращении образа первопредка в бога), как это ни парадоксально, всё меньшее и меньшее значение будет иметь сюжет. Почему? Потому что бога почитают, как я уже говорила, за силу; рассказ о его подвигах становится вторичен и может отойти на второй, а иногда и на более дальний план, это вполне реально.

Если делается акцент на внешней чудесности всех деяний первопредка (путешествие в потусторонний мир, брак с хозяйкой и т. д.), то со временем вера в этого героя может уйти. Но сказания настолько увлекательны, что прекрасно существуют без веры, просто как форма повествовательного фольклора, и тогда мы имеем превращение сказаний о первопредке в волшебную сказку.

Чем сказка отличается от шаманского мифа? Только одним: в сказку никто и никогда принципиально не верит, а в шаманский миф – верит. А больше особой разницы нет. Обратите внимание: сказки есть даже у очень архаичных народов, они прекрасно сосуществуют со сказаниями о первопредках, отличаются только отношением к ним.

И наконец, если в образе первопредка для нас становится главным то, что это защитник мира людей от чудовищ, то в таком случае подчеркиваются его (но это постепенно, очень медленно) человеческие качества. Сверхъестественное позже, со временем, уходит на второй план, а потом и на третий, и на десятый, и даже может исчезнуть вовсе, и из образа первопредка мы получаем эпического героя. Соответственно, сказания о первопредке трансформируются в героический эпос. Во всех случаях это процесс весьма и весьма небыстрый. Но мы знаем, что из сказаний о первопредке у нас постепенно возникают собственно сказания о богах (миф в узком смысле), героический эпос и волшебная сказка. Источник един – сказание о первопредке.

Первая черта первопредка – сиротство. И вследствие сиротства неведение обычных для людей вещей.

Следующее – его облик. Это может быть получеловек-полуживотное. Размер далеко не всегда упоминается. Но иногда встречаются оброненные отдельные фразы: герой бьется с чудовищем, и бьется он так, что от этой схватки горы становятся долинами, а долины – болотами. Понятно, если мы имеем дело с таким описанием (а это цитата из вполне конкретного сказания алтайских тувинцев), речь идет об исполинах.

Хочу подчеркнуть, что в образе первопредка – такого, каким он дан, например, в сибирских мифах, – черты исполина будут скорее намечены, они еще не очень ярко развиты. А когда в сказаниях сибирских народов этот образ будет развиваться в эпосе, то тут его исполинский рост будет четко представлен и в сюжете, и в описаниях и так далее. Но намечается это все еще в более ранних формах.

Если мы берем формы эпические, то о размере героя и о его силе можно судить по ряду косвенных признаков. Сила будет непосредственно связана с ростом. Кто выше, тот и сильнее. Уже приведенный пример про «равнины и болота» свидетельствует о том, что о степени силы можно судить по весу. И действительно, в некоторых случаях в эпосе будет подчеркиваться, что герой ходит, например, проваливаясь в землю – такой он тяжелый и, подразумевается, такой сильный. Причем что любопытно: сила его такова, что в мире людей ему не место. Чересчур большой для мира людей.

В эпосе очень часто мерилом силы становится аппетит. Берем пример из армянского эпоса. Жили-были два брата. Один из них опустился на морское дно. Там нашел чудесный источник. Напился из него. Стал в семь раз сильнее. И когда ему и его брату предлагают пройти испытание, кто больше съест, то тот, кто в семь раз сильнее, буквально съедает в семь раз больше. Мерилом силы оказывается аппетит.

И я уже в прошлый раз обмолвилась, что такой герой мыслится изначально каменнотелым, позже железнотелым. Соответственно, это его качество – неуязвимость – в той или иной форме существует у всех народов во все времена. Причем если это народ архаичный, то будет герой с каменным или железным телом. Если это развитая литература или кино, то будет всё достаточно забавно. Потому что в буквальном смысле слова, конечно, в неуязвимость никто не верит. Но по сюжету герой будет попадать в самые немыслимые переделки, из которых будет непременно выходить целым и невредимым.

Например, сериал про Джеймса Бонда. В свое время одна из моих студенток написала очень хорошую курсовую как раз по мифологическим мотивам в «Джеймсе Бонде», которых оказалось более чем достаточно. То есть то, что было для архаических племен предметом веры, спустя века для цивилизованных людей становится литературным, а позже киношным штампом. А язык образов ничуть не меняется. Костюм меняется. Неуязвимость изначально мыслится как характеристика тела героя, так, мы говорили про избыточный вес: естественно, каменнотелый герой будет, мягко говоря, тяжелым. Позже неуязвимость может переноситься на оружие и доспехи. Существует некий чудесный доспех, который позволяет герою быть неуязвимым. Здесь же возникает мотив магической уязвимости. Всем нам известная ахиллесова пята (но не только она, к этому мотиву мы еще вернемся). И наконец, на самых поздних этапах мотив неуязвимости уже не имеет никакого материального носителя. А просто герой не гибнет, потому что он герой. В хорошем произведении это мотивировано особыми поворотами сюжета. В не очень удачном произведении это ничем не мотивировано. Раз герой – значит, не гибнет, и логики никакой нет. Отсюда пародии на героя из романа XIX века, проплывающего десять километров под водой и живым выходящего на сушу. Примеры можно приводить сколько угодно.

Заметим, для архаики это не пять черт героя. Это его одна-единственная черта. Рост – вес – сила – аппетит – неуязвимость. Это единая характеристика героя, восходящая к образу первопредка. Это его физические показатели.

Дальше у нас начинаются характеристики психологические.

Такой герой, получеловек и полуиномирное существо (позже полубог), чувствует в себе необъятную силу. Иномирную, божественную, какую угодно… И он (тело так или иначе человеческое) с этой силой не может справиться. И отсюда идет его знаменитая совершенно немыслимая безумная ярость, которую он, конечно, направляет на врагов, но иногда и на своих, на тот самый мир людей, нуждающихся в его защите.

Я хочу на это обратить внимание, потому что, как говорится, сказка – ложь, да в ней намек. Дело в том, что с любым эпическим героем связан (и это очень хорошо прописано во многих умных книгах) мотив отсутствия взросления. Герой рождается сразу взрослым, он немедленно, с колыбели начинает делать то, зачем был послан в этот мир, он с завидной регулярностью погибает молодым. В огромных количествах сказаний предельный возраст жизни для героя – 17 лет. Семнадцатилетние в мировой мифологии гибнут толпами. При этом успевают совершить подвигов больше, чем любой взрослый человек даже весьма почтенного возраста.

И видимо, здесь, говоря языком мифологическим, описана вполне реальная ситуация, которая очень хорошо мне известна по нынешним молодежным субкультурам, поскольку я сама там провела много лет и, в общем-то, до сих пор к ним так или иначе принадлежу.

Если мы посмотрим на современные неформальные субкультуры, то там очень четко присутствует представление о себе как о нечеловеке. Это не только случаи толкинистов-эльфов.

Достаточно посмотреть в Интернете у молодежи аватарки с волками. Ощущение себя волком, вплоть до известной песни Медведева «Браво, парень, ты становишься волком», очень широко представлено. Много случаев ощущения себя демоном. И в какой-то степени судьбу героя – конечно, эпического героя, но в некоторых случаях и более раннего типа героя – можно прочесть как судьбу подростка, который ощущает в себе нечто нечеловеческое (подчеркну еще раз – это присуще огромному количеству представителей молодежи). Он в себе это ощущает, он с этим не может справиться. И это приводит его в лучшем случае к просто деструктивным действиям объективно во вред себе и всем, а в худшем – к гибели. Этот невероятно яркий и избыточный в плохом и в хорошем образ не является выдумкой, фантазией, если прочесть его как характер подростка.

Теперь от психологии и тому подобных вещей вернемся к мифологическим сюжетам. Итак, что мы имеем? Черта первопредка – деструктивная беспричинная ярость, обращенная на всех, кто подвернулся под руку. В бою такой герой вполне способен в одиночку бить войско. Это, естественно, уже никакие не шаманские мифы, потому что сражения с войсками – классический эпос. Однако факт остается фактом. Такой герой, если рассуждать логически, сражается против вражеского войска в одиночку просто потому, что из «своих» нет дураков становиться с ним рядом. В бою он убивает всех. Хорошо, если это чудовище с большим количеством голов, – а если свои окажутся рядом? Отсюда в развитом эпосе появляется мотив ссоры эпического государя с лучшим из его воителей. Будь то Гомер с его Ахиллом и Агамемноном. Будь то Илья Муромец с князем Владимиром. Будь то Роланд, у которого есть сложности в отношениях с Карлом. И так далее, примеров много.

Подчеркну: в мифе о первопредке такая ярость намечена, развивается она в эпосе.

Мы выясняли, сколько герой ест; теперь – сколько он пьет. Алкоголь он хлещет так, что ой. В качестве примера можно привести русского Илью Муромца, который стрелами посшибал золотые маковки с киевских церквей (к вопросу о размере) и пошел в кабак их (маковки) пропивать. Образ, который многих вдохновляет, к счастью, не на подражание. Можно взять что-нибудь более классическое. Например, греческого Геракла, который, как известно, приходит к кентаврам, просит, чтобы его друг открыл для него запасы вина, принадлежащие всем кентаврам, и когда кентавры прибежали на запах, то было уже поздно: от вина ничего не осталось. Та же самая избыточность в употреблении алкоголя.

И наконец, третья характеристика психологического состояния этого самого милого и доброго персонажа – эротизм. Неуемность чрезвычайно высокая. С тем же самым Гераклом известный пример, как он одну ночь провел с пятьюдесятью дочерьми царя Теспия. Примеры эротизма гипертрофированного, абсолютно неуправляемого, безумного можно довольно долго продолжать. И если неумеренное пьянство у первопредков встречается редко (мотив развивается позже), то эротизм там такой, что Геракл вам покажется целомудренным. Желающих отсылаю к книге Пола Радина «Трикстер», густо покраснеете с первой же страницы, а я такое цитировать отказываюсь.

Еще одна черта образа первопредка, которая для героя шаманского мифа прекрасно сосуществует с первыми двумя, а потом в эпосе категорически уходит. Это черта, связанная с его умом. В эпосе все будет просто и ясно. Герой будет сверхсильный, сверхъяростный. Сила есть – ума не надо. В шаманском мифе герой будет иметь выбор, как ему действовать: воинской силой или магией. Для героя шаманского мифа понятия хитрости, мудрости и магии максимально взаимосвязаны. Точно так, как и в предыдущих случаях, это не три черты, а одна. Победить хитростью не считается зазорным или бесчестным, это вполне достойная победа. Еще раз подчеркну, что формирование эпоса из архаических сказаний идет именно по утрате этой черты героя.

Выделение из архаического сюжета сказаний о богах, эпоса и сказки – очень четкий водораздел между шаманским мифом и более поздними эпическими формами.

Враг

Отдельная тема – образ врага. Чуть позже, когда мы будем разбирать книгу Владимира Яковлевича Проппа «Исторические корни волшебной сказки», мы коснемся образа врага подробнее, но сейчас нужно отметить, что изначально враг предстает чудовищем, враг предстает змеем. Что происходит с образом врага дальше? Он будет постепенно приобретать антропоморфные черты. Поскольку эпос – описание того, как мир людей воспринимает себя, то в какой-то степени эволюцию эпоса можно назвать эволюцией самоописания человека. И соответственно, то, что изначально мыслилось как образы чудовищ, со временем все более и более приобретает черты человеческие, а затем, с известной степенью допущения, и конкретных исторических противников. Поэтому изначально образ врага – это змей. Позже – это слабо дифференцируемый монстр. Мы не можем составить его четкого портрета, не можем ясно объяснить, какой у него облик, но тем не менее это какое-то чудище, которое, например, у сибирских народов приобретает черты огромного толстяка-исполина, получеловека-получудовища. Позже такое чудовище может мыслиться антропоморфным великаном в других формах, постепенно гипербола в его образе будет уходить. И наконец, уже на достаточно высоком этапе развития эпоса, враг будет приобретать черты сравнительно близкие к историческим (полностью историческими они никогда не будут), это будут черты подобия историческим врагам. И у нас тогда достаточно поздно возникает очень яркий эпический мотив – бой человека с войском.

Ваша покорная слуга написала в свое время небольшую, но насыщенную статью, посвященную поединку героя и чудовища. Такой бой я назвала архаическим поединком, потому что он имеет отчетливо выраженные мифологические черты. Если мы берем практически любое яркое эпическое сказание классического эпоса, то мы видим, что или первый, или главный бой в жизни героя строится по очень четко прописанной схеме. На первом этапе герой поражает чудовище или антропоморфного врага (это, например, поединок Ахилла и Гектора, а уж Гектор никаких черт мифического чудища не имеет) с расстояния и этим достигает неполной победы. Что такое неполная победа? Варианты: чудище ранено, чудище не ранено, чудище убило героя, но героя потом воскресят – и другие формы. На втором этапе герой вступает в контактный бой и, как правило, мечом, реже голыми руками убивает своего противника. Наконец, возможен третий, факультативный этап – истребление змеенышей (детенышей) этого самого врага (подчеркну, это именно монстр). Как объяснить структуру этого поединка? Я не буду сейчас цитировать свою статью, но там приводится материал на очень большом количестве примеров. Действительно, в самых разных культурах, весьма далеких друг от друга, мы видим поединок такой структуры. Почему структура боя настолько устойчива? Этому есть два ответа, они нисколько не исключают один другого, просто это рассмотрение проблемы с разных точек зрения. Первое объяснение чисто мифологическое. Дело в том, что когда герой бьется с чудищем на расстоянии, то он, как правило, в чудище стреляет из лука. Действительно, в качестве метательного оружия стрела – наиболее удобное, наиболее распространенное, наиболее подходящее. Но стрела у огромного количества народов уподобляется змее (о стреле говорят «ужалила»). Существуют конкретные сюжеты, в которых стрелы превращаются в змей или наоборот, то есть взаимозаменяемость образов стрелы и змеи чрезвычайно высока. Иными словами, наш герой (подробнее об этом мы будем говорить дальше, разбирая книгу Проппа) имеет змеиные черты. Герой по своему происхождению родич змея. И соответственно, как родич змея, он обладает змеиной природой, он обладает змеиной силой. И он в первом этапе своего боя со змеем проявляет свою змеиную природу, которая воплощается в его оружии. Вновь, забегая немного вперед, к книге Проппа «Исторические корни волшебной сказки», где говорится, что волшебный помощник героя изоморфен волшебному предмету, более того, что и волшебный помощник, и волшебный предмет – это отделенные от героя магические способности. Таким образом, герой, сражаясь с чудищем, стреляя в него из лука, проявляет свою змеиную природу. Общую с врагом. И на этом этапе он не может достигнуть полной победы, потому что он должен победить как человек, не как родственник змея. Я повторю еще раз, формы этой самой неполной победы могут быть весьма разнообразны, даже до временной смерти героя, что вполне естественно для мифологического сказания.

На втором этапе он сражается абсолютно человеческим оружием. Более того, оружием воинским (оружие может быть вообще и не воинское, потому что крестьянин будет сражаться или цепом, или молотом, или вилами, или другими орудиями, а воин в эпосе иногда дерется деревом, колесницей, трупом врага). Меч – это атрибут воинского сословия. Итак, на втором этапе герой использует меч, и здесь уже он убивает своего противника. Он проявляет свою человеческую природу и этим уничтожает противника, который изначально – монстр.

Таково одно из возможных объяснений, почему архаический поединок имеет настолько устойчивую структуру. Но возможно и другое, не противоречащее первому. Если мы берем сюжет волшебной сказки или же сюжеты литературных произведений, которые используют волшебную сказку как клише, то мы обнаруживаем достаточно устойчивую повествовательную структуру. Сначала идет предварительное испытание, которое должно показать, что перед нами действительно герой. Затем идет основное испытание, ради которого сюжет, собственно, и затевается. И наконец, чтобы не обрывать историю слишком рано (интересно послушать еще что-нибудь), происходит третье, дополнительное испытание – идентификации героя, то есть герой должен доказать, что подвиг совершил именно он. Эти три этапа очень четко соответствуют тому, о чем мы с вами говорили, рассуждая об архаическом поединке. Предварительное испытание – бой с расстояния, основное испытание – главный бой и третье, дополнительное испытание, как бы замедление сюжета, – это истребление змеенышей. Таковы два объяснения устойчивости структуры архаического поединка. Любопытно, что в архаическом эпосе такого боя не будет – это сюжет классического эпоса.

Лекция 4. Миф, эпос и сказка

И теперь мы переходим к истории эпоса. Герой архаического эпоса – это разобранный нами во всех подробностях яростный неистовый исполин, существо, наполовину принадлежащее к потустороннему миру, достаточно слабо себе представляющее законы человеческого мира. Такой эпос был распространен у народов, живших племенным строем. К счастью, успели записать большое количество сказаний народов Сибири и Дальнего Востока. И Сибирское отделение Академии наук продолжает издавать эпос Сибири и Дальнего Востока. Эти сказания, конечно, вымирают, но все-таки их успели зафиксировать.

С возникновением государственности меняется эстетический и этический идеал. Избыточная сила перестает считаться достоинством. Этот образ уходит в прошлое. Достоинством становится совершенно другое – соблюдение и поддержание человеческих норм. Соответственно, герой – это уже идеальный человек, совершенный во всем: он и искусный воин, и образованный, и благородный, и так далее. Одновременно и, может быть, стадиально несколько позже развивается образ, восходящий к глубинам шаманского мифа, к образу первопредка – образ трикстера, то есть хитреца, плута. Того, кто будет действовать хитростью. И далеко не всегда это будет приносить ему удачу. С трикстером достаточно часто будет ситуация и в шаманском мифе, и в эпосе, как он перехитрил сам себя. Самый известный образ трикстера в эпосе – это, конечно, Одиссей. Но Одиссей, хотя и известный плут, имеет черты самых разных поколений героев. В первую очередь это будет раннегосударственный герой, потому что хитростью Одиссей действует против неантропоморфных врагов (всем известная история Одиссея и Полифема).

И когда мы рассматриваем конкретные эпические тексты, деление героев на архаических и раннегосударственных, которое я отчасти сейчас озвучила и которое полностью приведено в моей статье «Четыре поколения эпических героев», не срабатывает. В этом нет недостатка, потому что схема на то и схема, чтобы выявлять основные тенденции, а реальная картина, конечно, всегда сложнее и многообразнее. Итак, что мы имеем в реальных эпических традициях? Подавляющее большинство наиболее известных нам героев эпоса нельзя отнести однозначно ни к архаическим, ни к раннегосударственным. Они будут иметь черты того и другого. Опять же, самый яркий из возможных примеров – это Илья Муромец. В некоторых случаях он имеет черты четкой архаики, в других – обозначается его «человечность» – не в смысле «гуманность», а соответствие физическим возможностям человека, когда он будет, например, говорить, что по калачику в день ест, по чарочке выпивает. А о том, что в кабаке он пропивает золотые маковки церквей, об этом сказитель своевременно забывает, если вообще этот сказитель знал данную былину.

«Исторические корни волшебной сказки»

Таким образом, мы заканчиваем историю эпоса и переходим к нашей следующей большой теме. Эта тема – книга Владимира Яковлевича Проппа «Исторические корни волшебной сказки». И прежде чем речь пойдет дальше, книга Проппа должна быть прочитана. Я не собираюсь ее вам пересказывать. И то, о чем я буду в дальнейшем говорить, – некоторый комментарий к книге Проппа. Поскольку книга была издана уже более семидесяти лет назад (написана была еще раньше, потому что это его докторская диссертация и она была защищена перед Великой Отечественной войной, издана в 1948 году; естественно, за эти десятилетия наука шагнула вперед), некоторые положения Проппа нуждаются не то чтобы в корректировке, а в некоторых уточнениях.

Сначала несколько слов о самом Владимире Яковлевиче. В молодости он написал книгу, которая до сих пор остается одной из «священных» книг структурализма. Это книга «Морфология сказки». Весьма почитаемая в науке, сначала больше за рубежом, потом и у нас. Но, честно говоря, я эту книгу не люблю. И причин всеобщего безумия в связи с ней не понимаю, что, впрочем, не отменяет всех ее достоинств. В этой книге Владимир Яковлевич подробно описывает структуру волшебной сказки, доказывая, что сказки при всем многообразии имеют структуру универсальную и чрезвычайно жесткую, что им весьма подробно выводится. При желании найти эту книгу несложно, прочтете. Затем он пишет, на мой взгляд, свою лучшую работу – «Исторические корни волшебной сказки», за которую его потом подвергают чрезвычайно жестокой критике. Надо понимать, что в советское время человек с немецкой фамилией (Пропп – фамилия немецкая) мог иметь даже только из-за нее серьезные проблемы.

К сожалению, научные книги обсуждались не только в научных аудиториях, но и в газетах. И когда в газете пишут, что «господин Пропп переносит представление о немецких публичных домах на русские сказки», то это равносильно приговору, и чуть ли не смертному. Понятно, что речь шла, естественно, о мужском доме. Ему удалось избежать лагерей, но в дальнейшем он замаливал грехи. Позже им была написана книга «Русский героический эпос». Я, как человек, вот уже много десятилетий занимающийся эпосом, ее читала, и неоднократно, и, к сожалению, должна сказать, что книга плохая. У него не было выхода: или Колыма, или написать то, что от него хотят. Он избрал второе, и нельзя его за это осуждать. В качестве книги о русских былинах не стоит читать Проппа, хотя читать по этой теме практически нечего. Разве что Бориса Николаевича Путилова, но это отдельный разговор, к которому мы вернемся, когда дойдем до былин. Говорят, что у Проппа есть книга еще хуже: «Русские аграрные праздники». Мне по долгу службы не приходилось ее читать, я ее и не читала – поверила своим научным руководителям. Трагическая судьба. Но стоит заметить, что то, что я вам даю по шаманскому мифу, делается на основе тезисов статьи Владимира Яковлевича «Чукотский миф и гиляцкий эпос», которая указана у вас в программе.

Прежде чем переходить к комментариям к «Историческим корням», надо заметить одну очень важную вещь. В жизни человека есть ситуации перехода. В первую очередь это переход из небытия в бытие, то есть рождение. Затем – из невзрослого состояния во взрослое (то, что связывается со свадьбой). И следующий переход, соответственно, из бытия в небытие – смерть. Все биологические процессы (вспоминаем первую лекцию: противопоставление «своего и чужого») относятся к сфере… «своего» или «чужого»? «Чужого». Человек в них вмешиваться не может. Они идут помимо его воли, они неконтролируемы. Избегать биологических процессов невозможно, остается один-единственный выход: ввести их в сферу «своего». Каким образом это можно сделать? Все биологические процессы дублируются ритуалами. Причем если сам процесс по времени недолог, то он оказывается противоположным образом растянут во времени, и наоборот. Что такое по времени процесс рождения? Это несколько часов схваток. Сколько занимает процесс родов в ритуале? Несколько дней. Если мы берем русскую обрядность, то там будет ряд моментов для будущей матери: предродовые, роды, через несколько дней крестины (как известно, мать на крестинах не должна присутствовать). Здесь очень четко противопоставляется биологическое и ритуальное. Процесс смерти. Сколько он длится физически? Столько, сколько длится агония. Опять-таки несколько часов. Сколько времени человек умирает социально? Три дня – похороны, девять дней – поминки, сорок дней – поминки, и последние обязательные поминки – это год. Традиционно, спустя год после смерти человек переходит в это самое сообщество предков и дальше уже действует как предок. Процесс полового созревания. Сколько длится? Трудно сказать, год или больше. Даже, можно сказать, не один год. В ритуале обратная картина. Это несколько дней. Это обряд инициации.

Традиционно принято думать об инициации в таком ключе: невежественные дикари мучили бедных мальчиков, заводили их в лес, подвергали пыткам; и как хорошо, что цивилизация от этого избавилась. На самом деле все сложнее и деликатнее. Что такое подростковый период? Это время, когда человек впервые всерьез задумывается о природе смерти и испытывает вполне закономерное и, я бы сказала, психически нормальное желание заглянуть по ту сторону смерти. А что там такое? А то всё говорят, говорят… Заглянуть и выглянуть обратно. Это естественно. И традиционное общество на эту потребность дает свой ответ в виде ритуала инициации. Это с одной стороны. С другой стороны, читали, каким пыткам подвергали бедных мальчиков! Можно мальчиков и пожалеть. Но для подростка иметь шрамы – повод для гордости. Подросток (и я не скажу «подросток – мальчик», потому что знаю, в значительной степени это касается и девушек) будет гордиться шрамами. Это знак взрослости. Подросток чувствует в себе силы быть взрослым, но не имеет возможности это воплотить. Отсюда культ боли, культ страданий, приобретающие в разное время разные формы, но суть остается одной и той же. Я знаю случаи, когда девушки и с университетским образованием сигарету тушили о руку. Поэтому не надо представлять инициацию как жестокое варварское издевательство над мальчиками. Этот обряд психологически отвечает потребностям подростка. Но у кого-то эти потребности выражены сильнее, у кого-то слабее, а всех принудительно подвергают и ничьего мнения не спрашивают. В этом смысле наше общество гуманно, не заводит бедных мальчиков в лес, не вырезает ремни из спины и не отрубает мизинцы. Что мы имеем в итоге? Суицидальные и мазохистские тенденции в современных молодежных сообществах, где-то ярче, где-то слабее. Общество делает вид, что этого не существует, замалчивает. И каждый из подростков удовлетворяет эту потребность как может. Отсюда и процент самоубийств, часто не от горя, а от любопытства (заглянуть – загляну, но обратно не выгляну). Естественно, в 1930-е годы Пропп подобного не мог написать. И даже, я думаю, ему и в голову не приходило, что это обряд отвечал психологическим требованиям посвящаемых.

Теперь следующий момент, о котором отчасти мы уже говорили. Для мифологического мышления не существует взросления. Мы это упоминали применительно к эпическому герою, который сразу рождается взрослым. Здесь мы имеем дело с тем же самым: для нас, цивилизованных людей, есть процесс взросления; для архаического человека взросления нет. Чтобы появился взрослый, ребенок должен умереть. И инициатические пытки отвечают в том числе и этой задаче. Человек, пройдя через эти пытки, ощущает, что он умер как ребенок и появился как взрослый.

Далее Пропп блистательно пишет о Бабе-яге. Это действительно одно из лучших мест в его книге. Пересказывать все это я не буду – читали. Некоторые комментарии. Когда Пропп пишет об избушке, он не может дать внятного объяснения тому, почему у нее курьи ножки. Пишет, что это нога животного, но ножки никогда не «куриные» и тем более не петушиные, не какого-либо другого животного или птицы. Ножки только «курьи». Что это такое? Избушка Яги представляет собою гроб, и, соответственно, Яга является живым мертвецом. Дело в том, что такие крохотные избушки чрезвычайно широко были распространены, а кое-где в Сибири встречаются и сейчас, в качестве особой формы погребения. Традиционно высоких жрецов, шаманов, царей хоронили через так называемое воздушное погребение: тело оставалось на воздухе, и дальше его или склевывали птицы, или оно естественным образом разлагалось (были и другие менее или более «эстетические» формы). В частности, для сибирских шаманов в лесу устраивали специальные кладбища. Когда шаман умирал, его тело, пока оно еще не окоченело, скручивали, придавая ему позу эмбриона (свернувшегося спящего человека). В таком виде относили в лес. Строили специальный домик по размерам уже скорченного трупа и на специальной полянке, где таких домиков уже не один и не два, оставляли. Этот домик стоял на воздухе, то есть на специальных ножках. Чтобы эти самые деревянные ножки нехорошие жуки-короеды как можно дольше не сгрызли, их окуривали дымом. Таким образом, курьи ножки никакого отношения к курице, петуху, гусю, индюку и утке не имеют. Это окуренные дымом ножки воздушного погребения.

Далее Пропп пишет о мужском доме, то есть о доме в лесу, где живут юноши после инициации, обучаясь навыкам охоты и священной традиции племени. Да, это нам дает и «Белоснежку», и ее пушкинский вариант – «Мертвую царевну и семь богатырей», Пушкин невольно оказывается ближе к древним ритуалам, потому что его богатыри занимаются «молодецким разбоем», а реальные обитатели мужских домов занимались просто в том числе и разбоем, причем не только по соседним племенам, но свое племя они тоже грабили. Это санкционированная обществом деструктивность такого молодежного сборища. У нас это общество запрещает, что приводит опять-таки к более или менее нехорошим последствиям – от «вписки» хиппи до дворовых банд. Когда общество это санкционирует (например, считается очень достойным уезжать волонтерить в какую-то глушь, и это волонтерство серьезно организовано, риск для жизни есть, но минимальный), – то безбашенная молодежь перебесится, а потом становится нормально социализированной.

Почему-то у студентов возникают сложности с вопросом об эволюции образа змея. Рассмотрим подробнее. Обращаю ваше внимание на мотив происхождения змея от змея, о чем Пропп пишет с исчерпывающей полнотой (и мы это уже разбирали). Само змееборчество может иметь следующие формы. Наиболее архаичная: поглощение и последующее изрыгание без дополнительных усилий со стороны героя (или они минимальны) – между героем и змеем борьбы как таковой не происходит. Следующий этап, стадиально более поздний: герой начинает терзать чудище изнутри. Одним из самых ярких примеров является поединок финского Вяйнемёйнена с великаном. Великан проглатывает Вяйнемёйнена, и тот устраивает у него в брюхе кузню, чтобы выбраться наружу. И в конце концов великан Вяйнемёйнена выплевывает. Более поздний стадиально пример: герой рассекает чудище изнутри. Яркие примеры есть в монгольском эпосе. И самый поздний вариант боя со змеем – отсутствие мотива поглощения как такового. Герой просто сражается с чудищем без всякого поглощения.

В остальном Проппа я не буду вам пересказывать, его надо просто очень тщательно прочесть, потому что, как я уже много раз говорила, инициатические представления лежат в основе шаманского мифа, а из него вырастают все типы сюжетов. И, как мы с вами убедимся, за якобы реалистичными персонажами стоят змей, Баба-Яга, волшебный помощник и прочие мифологические персонажи, просто их переодели, но логика сюжета остается прежней, отчего при просмотре какого-нибудь фильма возникают возмущения типа «так не бывает!», «где логика?!» – а она в мифе. Так что читайте «Исторические корни», а я в дальнейшем буду ссылаться на эту книгу без дополнительных пояснений, поскольку я полагаю, что она вами прочтена[2].

Лекция 5. Египетская мифология

Египетской мифологии в рамках данного курса мы уделим всего одну лекцию. Это будет сделано по вполне понятной причине: по Египту у нас сейчас книг неизмеримое множество. Они есть и хорошие, и отличные, и терпимые. Одним словом, я скорее сейчас обозначу какие-то основные моменты, связанные с египетской мифологией, в значительной степени оставляя ее вам для самостоятельного разбора. Литература эта легко доступна. В первую очередь это книга Милицы Матье «Мифы Древнего Египта». Я рекомендую читать именно ее, потому что эта книга хотя и небольшая, но она очень здорово освещает многие ключевые моменты. А кого интересуют огромные списки богов, тот все может найти при желании сам.

Мировоззрение и боги

Традиционно, когда мы говорим о мифологии Древнего Египта, мы начинаем разговор о богах в образе животных. Я не буду их всех перечислять. Я хочу обратить ваше внимание на следующий важный момент. Почему у египтян боги, как нам известно со школьной скамьи, изображались со змеиными, птичьими и так далее головами? Это частный случай одного из главнейших правил культуры Древнего Египта. Правила, которое было нарушено в истории Египта всего один раз. Это правило гласило, что новые культурные напластования, новые идеи в мифологии, искусстве, религии могут быть наложены только на уже существующие. И поэтому египетское искусство на протяжении тысячелетий менялось настолько мало, что, положа руку на сердце, это заметно одним египтологам, а обычный человек не улавливает разницу между искусством Древнего и Нового царств. Традиция была незыблема. Если изначально образы богов как животных восходили, вероятно, к тотемизму и точно к культу животных (тотемизм и культ животных – разные вещи: тотемизм – вера в то, что данное животное является предком людей и соответствующего вида животных, а культ животных имеет самые разные проявления), позже это остается данью тысячелетней традиции, которая не будет меняться. Из зооморфных образов божеств я хочу обратить ваше внимание на несколько из них. Во-первых, на обилие божеств в облике сокола. И на обилие божеств с именем Гор. То, что Гор – сын Осириса и Исиды – отомстил за отца, коварно убитого нехорошим Сетом, в той или иной форме известно почти всем. Кстати, насколько Сет был нехорошим, мы еще будем разбираться. Но сейчас нас интересует другое. Гор, сын Осириса, – один из ряда богов с этим именем. Еще был Гор Обоих Горизонтов, изображающийся в обличье крылатого солнца. Еще был Гор Бехдетский, знаменитый победитель множества темных сил, которые в египетской культуре имели образ крокодилов и бегемотов (откуда через христианские апокрифы возникает и кот Бегемот у Булгакова). Божеств в облике сокола огромное количество – десятки, если не сотни. Желающие найдут это в справочниках.

В Египте плодородие зависело от разлива Нила. Египет – страна, которая из-за своих природных особенностей не знала оплодотворяющей силы весенних гроз. В Египте грозы бывают только в пустыне, ни с каким оплодотворением почвы они не связаны. Божеством грозы был тот самый злодейский или не очень злодейский Сет – убийца Осириса. И поэтому функции, которые у других народов несет бог-громовержец (в частности это функция змееборца), в египетской культуре были перенесены на богов света, и как раз на богов в обличье соколов. В первую очередь это касается не столько Гора, сына Осириса, сколько Гора Бехдетского.

Образ, противоположный соколу, – змей. Змей по определению во всех культурах есть существо амбивалентное, двоякое. И действительно, в Египте мы имеем, с одной стороны, благого змея (самый известный – защитник фараона, змея на короне; благие змеи, связанные с жатвой, земледелием; змея – хранительница некрополя; змей-помощник из преисподней); и с другой – мы будем иметь змеев отрицательных: гад, он и есть гад. Напомню, что слово «гад» помимо своего переносного значения имеет и прямое: то, что традиционно объединяет понятия «пресмыкающиеся» и «земноводные». И я с завидной регулярностью буду употреблять слово «гад» в прямом смысле. Далее.

Бык и корова – казалось бы, биологически один и тот же вид животных – в Древнем Египте связываются с совершенно разными комплексами представлений. Культ быка представлял в Египте одну из форм культа вождей. Что такое культ вождей? Вождь является воплощением благополучия страны. На самом деле в традиционных обществах, где действительно представлен культ вождей, вождь не имеет политической власти. Он является живым талисманом. Пока он молод, здоров, полон сил, в том числе и сексуальных, он является залогом благополучия страны. Если он начинает стареть, его убивают. Причем убивают особым образом – без пролития крови. Применительно к Египту это было утопление. Труп потом выуживают и бальзамируют. В Египте культ вождей применительно к фараонам ушел в прошлое, вернее, приобрел довольно любопытную форму в ритуале хеб-сед, о котором мы позже поговорим несколько подробнее. А так он сохранил достаточно чистую форму применительно к быку Апису, который, пока полон сил, – живое божество, но, когда стареет, его топят, тело бальзамируют и ищут новое воплощение этого Аписа – черного быка с белыми отметинами. Вот такой вот живой талисман.

Что касается коровы, то это совершенно другой круг представлений. В Египте земля связывалась (все не так, как в Евразии) с мужским началом, а небо – с женским. С чем это связано? Однозначного ответа нет. В конце концов, действительно оплодотворяющей функции неба не было, и это хотя бы одно из объяснений. Небо – женское божество. Небо представлялось в разных ипостасях. И в частности в образе коровы. И не просто коровы, а фактически формы Богини-Матери. Замечу, что Богиня-Мать – это не просто воплощение жизни и смерти, это божество самодостаточное, которое не имеет равновеликого супруга или иногда не имеет супруга вообще. Богиня-Мать каждое утро на востоке рождает златого теленка-солнце, днем он движется по ней – по небу, по матери, по корове, – к вечеру он доходит до ее рта и одновременно стареет, она его проглатывает, от зачатия беременеет, ночью вынашивает и на рассвете она его снова рождает на востоке. Желающие могут продолжить этот цикл. Перед нами чистый образ Богини-Матери, у которой супруга вообще никакого нет. Этот миф о небе как о корове и образ солнца как златого теленка держался в Египте достаточно долго, и тексты тоже вполне хорошо сохранились. Одновременно небо представляется женщиной – богиней Нут. Одновременно небо представляется рекой – небесным Нилом, по которому солнце плавает в своей ладье. Мы имеем изображение солнца, действительно плавающего по корове. Как я уже сказала, египтяне не заботились о логичности, они заботились о том, чтобы никогда не отрицать представления, которые освящены авторитетом тысячелетий.

Египет додинастический представлял собой сорок (чуть больше) областей, которые называются «номы». И соответственно, когда он был объединен, возникла первая династия, появилась задача объединения номовых мифологий. Хотя как такового окончательного объединения никогда не происходило. В каждом номе была своя основная триада богов, представляющая семью: бог, богиня и их сын. И эти номовые мифологии сосуществовали с центральными. Естественно, все сорок номовых мифологий мы с вами разбирать не станем – мы не египтологи. Я обращу ваше внимание на некоторые из них. Самая известная – мифология города Гелиополя. Гелиопольская девятка – генеалогия, включающая имена Осириса, Исиды, Сета и Гора. Это сказания о происхождении богов. Согласно этим представлениям, изначальное божество – Атум: земляной холм, поднимающийся в первозданных водах. Он порождает первую пару богов – это Шу, его сын, и дочь Тефнут. Шу – бог воздуха. Образ Тефнут менее конкретный. Относительно Шу нужно сделать уточнение. То, что это бог воздуха, написано во всех справочниках. На самом деле это не совсем так. Дело в том, что Шу, как мы это увидим в дальнейшем, – бог, поднимающий небо над землей. Это один из чисто средиземноморских персонажей – антропоморфное воплощение мировой оси. Да, он связан с воздухом, но в нашем понимании бог воздуха – это что-то связанное со стремительностью, подвижностью и так далее. Здесь все наоборот. Это скорее антропоморфная мировая ось. И если Шу воплощает собой такой космический принцип незыблемости (мироздания еще нет, ось уже есть), то Тефнут представляет собой весьма своеобразную пару к Шу. Недаром в традиционной школьной интерпретации от нас хотят получить ответ на вопрос «бог чего?» При такой формулировке мы не можем найти ответа относительно Тефнут. Это воплощение жизненных сил. Причем сил фактически всей Вселенной.

С Тефнут будут связаны два мифа, мы будем их разбирать: это миф об удалении Тефнут-Хатхор из Нубии и миф об истреблении людей. В обоих случаях речь идет о том, что, если Тефнут удаляется, происходит катастрофа. Шу – это незыблемая вертикаль, соответственно, Тефнут – его пара и его антипод. Это не просто горизонталь, она не просто будет всегда убегать. Это именно идея периферии. Это изменчивость. Это, позвольте мне сказать, образ зоны риска. В то время как Шу – устойчивость. И когда Тефнут будет, как девочка, убегающая из родительского дома, удирать, то угадайте с трех раз, кто ее будет возвращать. Разумеется, Шу. Вот что представляет собой эта пара.

Далее – Небо и Земля. Геб – бог земли в образе человека со змеиной головой. И Нут – богиня неба. О ее коровьих элементах облика мы уже говорили. Шу и Тефнут вступают между собой в брак, порождают Геба и Нут. Геб и Нут тоже вступают между собой в брак. В Древнем Египте это было обычной практикой. В мифах все женились на родных сестрах. В реальности в основном на двоюродных, троюродных. Это приводило к тому, что династии сменяли одна другую с бешеной скоростью, то есть вырождались. Это факты известные. Геб и Нут порождают четверку богов: Осириса, Исиду, Сета и Нефтиду. В свою очередь, Исида и Осирис вступают между собой в брак и порождают Гора. И все это вместе называется Гелиопольской девяткой богов. Путем несложных подсчетов можно понять, что здесь арифметическая ошибка. Атум, Шу, Тефнут, Геб, Нут, Осирис, Исида, Сет, Нефтида, Гор – список из десяти богов. Тем не менее эта семья устойчиво называется Гелиопольской девяткой. В чем дело? Во-первых, замечу, что понятие «девятка богов» устойчиво выступает в Египте как символ множества, как символ совокупности богов. И более того, не просто совокупности, а целокупности (завершенности). И в текстах может встречаться «девятка богов» без конкретизации, кто в нее входил, или же с очевидными погрешностями в арифметике. Есть замечательная статья Антеса «Мифология в Древнем Египте», где автор доказывает, что во времена первых династий эта генеалогия действительно представлялась «девяткой» по одной очень уважительной причине. Фараон мыслился живым богом, а именно – Гором. И эта божественная генеалогия была необходима для оправдания того очевидного факта, что бог рождается и умирает, но всегда остается богом на престоле. И составить девятку богов из десяти имен оказывается очень просто. Дело в том, что Гор и Осирис – одно и то же божество. Только Гор – божество в мире живых, а Осирис – божество в мире мертвых.

Еще по поводу мира живых и мира мертвых. Как вы прекрасно понимаете, одно упоминание о культуре Древнего Египта сразу рождает «мумии», «пирамиды», «росписи саркофагов», соль-перец по вкусу… То есть все, что связано прежде всего с культом мертвых. Я отмечу важный момент: по воззрениям древних египтян, факт физической смерти не гарантировал попадания в страну мертвых. В страну мертвых можно было попасть только при соблюдении определенных ритуалов или ряда других условий в зависимости от эпохи и представлений. И даже то, что бог Осирис оказывается убит своим братом Сетом, совершенно не гарантировало ему попадание в страну мертвых. В страну мертвых он попал, когда его сын Гор дал проглотить Осирису око Гора. Тогда Осирис воскресает. Но не для жизни в мире живых, а для полноценной, насыщенной, интересной жизни в стране мертвых. Что же пишет Антес по поводу того, что Гор и Осирис были одним и тем же божеством? Какие бы у нас ни были мифы о Сете и Осирисе (а на эту тему египтяне продолжали писать на протяжении всей истории их культуры), мы все равно имеем тот факт, что Исида зачинает своего сына Гора от мертвого Осириса. По поводу Сета сразу оговорюсь. Чем ближе к современности и, кстати, чем ближе к грекам, тем все упрощается. Но что такое греки? Для греков египетская культура – экзотика. Будут ли они разбираться в ней? И будем ли мы разбираться в экзотике каких-то непонятных народов? Греки тоже особо не разбирались. В греческом изложении, в частности у Плутарха, благодаря которому мы очень многое знаем, Сет будет типичнейшим злодеем, который из злости, ненависти убивает брата своего Осириса. В более архаичные эпохи Сет не мыслился злодеем, хотя Осириса действительно убивал. Но тут свои тонкости. Как бы то ни было, Осирис убит Сетом и Исида беременеет Гором от мертвого мужа. В образе соколицы она садится на его труп – так происходит зачатие.

Антес так пишет о древних (в эпоху первых пяти династий) ритуалах воцарения. Жил да был на земле фараон – бог Гор, – но умер. Приходит к жрецам наследник фараона и требует отцовский сан. Жрецы ему возражают на том веском основании, что ты – не Гор, твой отец был Гором. И наследник отвечает, что мой отец был Гором, но он умер, стал Осирисом, и теперь претендую на царство я – его сын Гор. Этот воображаемый диалог вы можете прочесть у Антеса, автор очень подробно его разбирает. И действительно, благодаря преемственности власти от отца к сыну, зачатому после смерти отца, осуществлялась смена поколений фараонов в эпоху первых пяти династий. Позже эта концепция перестала удовлетворять жрецов, и, соответственно, фараон стал уже человеком, хотя и сыном богов; и никаких осирисов-горов на престоле больше не было.

Еще хочу обратить ваше внимание на «Мемфисский теологический трактат». Это совершенно другая теология и теогония. Согласно этому тексту, бог Птах творит мир силой своей мысли. И более того, в трактате говорится, что ничто не имеет бытия, прежде чем его название не будет произнесено громко. Таким образом, мы имеем первый в средиземноморской культуре (задолго до Евангелия от Иоанна с его знаменитым «В начале было Слово») текст, где бог творит мир силой своего слова. Я не могу не заметить, что, по египетским представлениям, «не будет ничего, пока название не произнесено громко», слово – четко звучащее. В то время как, если обратиться к богословским представлениям о Логосе, всячески будет подчеркиваться нефизический характер Слова. В евангельском тексте это принципиально отлично от понимания слова как совокупности звуков.

Око

Мы более или менее «сотворили мир». И теперь обратимся к мифам об удалении Ока. Око – божественный глаз в египетской мифологии, вместилище жизненных сил. Божественным оком фараона является змея-урей в его короне. Но нас интересует Око богов. В первую очередь это касается Ра, а во вторую – Осириса. К Ра мы еще перейдем, а с Осирисом сейчас разберемся. В изложении мифа о мести Гора за отца Сет, сокрушая первого Гора, который потом станет Осирисом, вырывает у него око. Отчего Гор умирает, оказывается в состоянии между жизнью и смертью: он уже не жив, но в мир мертвых пока попасть не может. Затем, как неоднократно было сказано, от мертвого Осириса Исида зачинает Гора. Потом Гор сражается с Сетом, побеждая его. И отбирает око Осириса. Возвращает его отцу, отчего тот становится владыкой загробного мира и главой загробного суда. Антес и доказывает в своей статье, что речь идет о следующем: вырвано око у отца, его заново добывает сын и возвращает отцу. В более поздних концепциях, когда уже утрачено тождество Осириса-Гора, начинается такая путаница, которую я вам воспроизвести не способна. Вот что такое око как воплощение жизненных сил.

Но, как я уже сказала, воплощением жизненных сил верховного бога была богиня Тефнут. Какого верховного бога? Дело в том, что упомянутые мною решительные религиозные реформы для свержения пятой династии были связаны с возвышением нового божества – бога Ра. Бога солнечного света, солнца, движущегося по небу. Но невозможно внести принципиально новое, можно только накладывать что-то на уже существующее. В соответствии с этим общим правилом Ра оказывается внесенным в Гелиопольскую космогонию и отождествлен с изначальным холмом Атумом. Не спрашивайте меня, как солнце может быть отождествлено с холмом. Это нормально для египтян. Тефнут, таким образом, оказывается дочерью Ра и его оком – воплощением его сил. Применительно к бегству Тефнут мы имеем два уже упомянутых мифа: «Возвращение Тефнут-Хатхор из Нубии» и «Истребление людей». Я обращаю ваше внимание на то, что судьба этих двух мифов в египетской культуре была прямо противоположной. Миф о возвращении Тефнут-Хатхор из Нубии был одним из самых известных и самых распространенных в египетской культуре вообще. И вследствие того, что он был чрезвычайно распространен, до нас не дошло ни одной его целостной записи. Зачем записывать то, что и так известно всем? Ученые собирали его буквально по частям, по крупицам на основе позднейших сказок, на основе описаний храмовых процессий, изображений праздников. Этот миф носил ярко выраженный сезонный характер. Иными словами, Тефнут-Хатхор от своего отца убегала ежегодно, возвращать ее приходилось ежегодно, праздновалось это все тоже ежегодно на протяжении многих и многих веков. В противоположность этому миф «Истребление людей» – это текст. Он не связан с ритуалом, не носит, естественно, никакого сезонного характера. И формально эти два сюжета, как вы увидите, совершенно друг на друга не похожи. Но если смотреть глубже, то мы выясним, что они являются отражением одного и того же комплекса представлений. Подчеркиваю, не восходят к одному источнику, а именно являются отражением общих представлений.

«Возвращение Тефнут-Хатхор из Нубии» начинается с того, что Тефнут, обидевшись, разгневавшись на отца, уходит в Нубию, где, как вы понимаете, находится верховье Нила. Она бродит по Нубийской пустыне, приняв обличье или львицы, или (в более поздних текстах, уже полусказочных) кошки, на всех злится. И поскольку воплощение жизненных сил покидает Египет, то там, естественно, начинается засуха, мор. Богиню срочно необходимо вернуть. Возвращать отправляются ее брат Шу (чтобы заодно жениться на сестре) и бог мудрости Тот. Применительно к Тоту вам может встретиться школьный вариант: Тот – бог мудрости, астрономии, письменности и так далее. Это все так, но не совсем. Дело в том, что Тот в первую очередь связан с идеей границ. Мир явленный, возникая из небытия, становится по отношению к небытию имеющим границы. И письменность вообще и в Египте в частности возникает отнюдь не для сакральных нужд (сакральные тексты записываются в самую последнюю очередь), а для фиксации межевых договоров и долговых обязательств. Бог Тот связан с письменностью, исчислением земельных участков, с астрономией, позволяющей рассчитывать разливы Нила, и так далее. Но в сказках он предстает как бог мудрости, начинает загадывать Тефнут-Хатхор загадки. В поздних текстах все внимание перенесено именно на загадки. В конце концов, развеселившись, Тефнут (тема царевны Несмеяны: состояние царевны Несмеяны – это практически пребывание в мире смерти, и рассмешить ее – значит вернуть в мир жизни) соглашается выйти замуж за своего брата Шу, и они все вместе возвращаются в Египет. Но возвращаются не мгновенно. Они идут с юга (из Нубии), с верховьев Нила. И совершенно очевидно, что процесс их возвращения – это не что иное, как разлив Нила. Отсюда празднования возвращения Тефнут-Хатхор, ежегодные процессии, и, кстати сказать, на празднествах в честь божественной свадьбы Хатхор и Шу идет весьма обильное возлияние алкогольных напитков. Я обращаю ваше внимание на эту деталь, которая в этом мифе, казалось бы, не играет никакой роли. Ну веселятся, ну пьют. Что в этом такого? Абсолютно ничего. Но вы увидите в дальнейшем, что эта деталь, совершенно незначимая в данном мифе (ее спокойно можно опустить при изложении), оказывается ключевой в версии другого мифа – «Истребление людей».

Это достаточно большой миф, целиком я излагать его не буду. Его легко найти в книге Матье «Мифы Древнего Египта». Нас только интересует эпизод, непосредственно связанный с истреблением. Верховный бог Ра состарился, люди перестали ему повиноваться. Он обиделся на них. Сначала просто удалился, а затем насылает на них свою дочь Тефнут-Сохмет в обличье львицы (тут уже без вариантов), которая начинает людей пожирать. Спустя какое-то время уничтожение людей принимает такие масштабы, что Ра ужасается и пытается свою яростную дочь остановить. Но она так увлеклась, что остановить ее не представляется возможным. Тогда Ра приказывает принести красный минерал, смешать его с пивом (египтяне пили пиво) и вылить на поля. Богиня увидит это, примет за кровь и в прямом смысле слова налакается. Что и происходит. После того как налакалась, заснула. Когда проснулась, ее ярость унялась, и требованию отца прекратить истребление людей она подчинилась. Казалось бы, два этих мифа совершенно несхожи. Однако в обоих случаях речь идет о том, что богиня Тефнут в разных ипостасях является Оком своего отца – бога Ра. Ее удаление в обоих случаях вольно или невольно является причиной гибели огромного количества людей. И там и там необходимо ее вернуть. Ее возвращение прямо или косвенно оказывается связанным с обильным употреблением алкогольных напитков. Потому я и упомянула то веселье при возвращении Хатхор. На первый взгляд, там – незначащая деталь, здесь – сюжетообразующий элемент. И безусловно, мы имеем в образе Тефнут-Хатхор еще не миф о воскрешающем и умирающем боге. Никакие боги у нас здесь не умирают и не воскресают. У нас есть не бог, а зверь, который физически (ногами) уходит в страну мертвых и потом оттуда возвращается. Перед нами архаичная форма того, что потом превратится в распространеннейший в Средиземноморье миф об умирающем и воскресающем боге. Здесь это зверь, который уходит в страну мертвых, и это приводит к гибели людей, затем из мертвого царства возвращается, и это возвращает людей к жизни.

Говорить о египетской культуре, не упоминая заупокойного ритуала, невозможно. Перед тем как перейти к заупокойной тематике, я хочу обратить ваше внимание на один ритуал, который чрезвычайно важен для понимания египетской культуры и вообще для понимания египетского искусства в частности. Огромное количество статуй фараонов, дошедших до нас, было непосредственно связано с этим ритуалом: фараоны в облачении, которое было сделано специально для ритуала, и сами статуи в нем были задействованы. Речь идет о ритуале хеб-сед. Это ритуал обновления жизненных сил фараона. Фараон мыслился воплощением жизненных сил своей страны и по истечении тридцатилетнего срока царствования был уже слишком стар, чтобы править. И тут один из двух вариантов. Или фараона убивать и возводить на престол нового, молодого и красивого. Эта идея почему-то фараонам не нравилась. Или же провести обряд фактически инициации для обновления жизненных сил фараона. Для этого обряда со всех областей Египта свозились в столицу все номовые божества (их изображения). Главная статуя, при ней все необходимые жрецы, при жрецах вся их обслуга и так далее. Событие неординарное. Теоретически после первого хеб-седа через три года фараон должен был проводить следующий, затем вновь следующий, но, насколько я понимаю, столь часто проводить этот ритуал было непросто для экономики страны. И поэтому так часто он и не проводился. Но правила были таковы. Матье дала подробное описание хеб-седа, все это есть на русском языке. Но я должна вас предупредить: этот ритуал, с точки зрения читателя-неегиптолога, невероятно скучен. Фараон обязан поприветствовать каждое номовое божество в соответствии с теми или иными обычаями. То есть ритуал состоит из огромного количества повторяющихся процессий. Впрочем, есть и интересные моменты. Во-первых, главное божество ритуала – бог Упуат. Бог в обличье волка. Напомню, что волк у подавляющего числа народов земного шара мыслится проводником в мир мертвых (можно вспомнить и русскую сказку «Иван Царевич и Серый Волк»). И символически провести фараона через смерть, естественно, мог именно бог Упуат. Потом нас будет интересовать его близкий коллега – бог Анубис. Бог в обличье шакала, который является проводником по миру мертвых, проводником каждого умершего человека. Итак, Упуат – главное божество, штандарт его несли впереди всех божеств во время ритуала. Самой колоритной частью хеб-седа была так называемая смена фараона. Фараон считался умершим, но, «умирая», он оставлял документ о престолонаследии, где завещал престол самому себе. И дальше он должен был, пройдя через обновление, доказать, что он стал молодым и сильным, ритуальным бегом (естественно, фараон никуда не бегал, а бегал кто-то за него). Затем он из рук своей статуи забирал документ и в качестве наследника самого себя воцарялся. Кстати, в хеб-седное одеяние входил бычий хвост. В этом отголосок единства культа фараона и быка, и именование «бык обеих земель» входило в пятичленную титулатуру фараона.

Заупокойный ритуал

Теперь переходим к анализу путешествия в мир мертвых. Я хочу обратить ваше внимание на то, что практически у всех архаичных народов заупокойное бытие человека никогда не связывается с его моральными, нравственными и тому подобными качествами. Оно определяется только формой погребения. И в Египте на протяжении многих тысячелетий дело обстояло точно так же. Как человека похоронят, как будет сохранена его гробница, такое у него и будет загробное существование. При этом египтяне огромное значение придавали сохранению тела в целости. Откуда и мумифицирование. В крайнем случае – изготовление статуи, если с мумией какие-то проблемы. Замечу, что, когда Египет стал христианским, мумифицирование продолжалось. Никуда оно не уходило. Вообще говоря, христианству оно нисколько не противоречит. И только тогда, когда Египет захватили арабы и он стал исламским, пришел конец мумифицированию.

Мы сейчас будем подробно говорить о загробном существовании душ, о загробном суде и т. д. Где и каким образом путешествовал египтянин? Речь идет, сразу оговоримся, о египтянине знатном. Потому что бедняка после смерти независимо от погребения ожидал труд во благо всех поколений фараонов и прочей египетской знати. Можно заметить, что и фараоны после смерти могли работать. Например, устойчиво представление о том, что фараон после смерти становится одним из гребцов в ладье Ра, на которой бог плавает днем по небесному Нилу, а ночью – по подземному. Поскольку история фараонского Египта насчитывала почти три тысячелетия, можно представить, сколько гребцов на ладье Ра, все гребут – получается такой «Титаник» на ручной тяге. Кто и как путешествует? Этот момент действительно чрезвычайно важен, потому что для египтян гробница была образом потустороннего мира. Так, загробное путешествие проходит одновременно и в мире мертвых, и по гробнице. Почему гробницы состояли из нескольких камер, соединенных коридорами? Потому что каждая часть гробницы соответствовала определенному уровню, части преисподней, где и странствует душа умершего. И вполне логично, что в наиболее опасных местах именно преисподней и одновременно гробницы-преисподней необходимо написать заговоры, заклинания – то, что будет оберегать душу фараона или знатного человека от опасностей. Итак, эти заговоры пишутся на стенах гробницы. Это и есть знаменитые «Тексты пирамид», которые были исследованы, описаны, и Матье достаточно подробно пишет об этом.

Но все-таки – что путешествует? Изначально, конечно, египтяне представляли себе, что путешествовать будет сама мумия. И мумифицирование с этим и связано, едва ли не с представлением о том, что именно эта мумия оживет. Одновременно вырабатываются представления о двойниках, которые возникают после смерти. Я уже обращала ваше внимание на то, что понятие «двойник» очень серьезно отличается от понятия «душа». Хотя их часто смешивают. Мы уже видели, что понятие «двойник» широко представлено в культурах шаманизма. И в Египте оно тоже имеется. Чем двойник отличается от души? Еще раз повторю, что, если душа выйдет из тела, – это ведет к смерти. В то время как двойник вполне может – а в некоторых случаях и должен – путешествовать вне тела, при этом тело остается живым. В заупокойных представлениях египтян с мумией связано одно, а с различными двойниками – другое. Двойников может быть несколько, а в некоторых случаях даже много. Мы с вами перечислим только основные типы двойников. И наверняка они вам встречались. Основной двойник, с которым связаны наиболее интересные приключения, зовется Ка. Именно Ка отправляется на суд Осириса. И все, что связано с этим судом, – это, собственно, приключения Ка. Именно Ка ведет по загробному миру Анубис. Другой двойник, не менее колоритный, не менее значимый, – это Ба. Ба – это дух в образе птицы. И если Ка путешествует по преисподней, то Ба летит на небо. Причем с Ба был связан специальный обряд отверзания уст – фактически оживления мумии, после которого она начинает свое активное посмертное существование. И, как я уже сказала, Ба – это дух, который улетает на небо. И как раз Ба фараона становится гребцом в его ладье.

Еще одним двойником была мумия тела. Здесь я хочу обратить ваше внимание на известный момент: по представлениям египтян, для любого загробного существования необходимо сохранение тела. Это с одной стороны. С другой стороны, гробница – это образ преисподней. И если что-то в гробнице нарушить, то попасть в загробный мир будет затруднительно. Я подвожу вас к тому, что самым страшным преступлением в Древнем Египте, за которое полагались самые тяжкие казни, было расхищение гробниц. Как вы понимаете, если за что-то полагаются самые страшные казни, значит, это преступление очень и очень распространено. И действительно, гробницы разворовывались по-страшному. И мы знаем, что гробница Тутанхамона единственная дошла до нас невскрытой. А какую же казнь, самую ужасную египетскую казнь, придумали для расхитителя гробниц? Это сожжение или по меньшей мере отрубание головы, то есть лишение человека возможности обрести загробное бытие. В более поздних египетских текстах возникает образ грешников, в первую очередь – расхитителей гробниц, которых на том свете терзают (они все-таки попали на тот свет) в соответствии с их страшным преступлением: режут, жгут, варят. Мы с вами выходим на образ «адской кухни», которая имеет в нашей культуре египетское происхождение. И связан этот образ изначально с карой для расхитителей гробниц. А все остальное пришло потом.

Итак, знатный египтянин умирает. Но перед тем как он умрет, его уместно снабдить «путеводителем». И такие «путеводители» по миру мертвых нам хорошо известны. Наиболее ранние образцы такой заупокойной литературы – это «Тексты саркофагов». Позже это знаменитая «Книга мертвых». Если вы будете ее читать (она издана, и неоднократно), то увидите, что это своеобразный квест; любителям компьютерных игр он будет хорошо знаком просто потому, что компьютерные игры в весьма упрощенной форме воспроизводят все эти идеи инициатических странствий. Я не в силах пересказать, какие потрясающие приключения ждут Ка умершего, который идет в сопровождении Анубиса. Но ключевое событие – он добирается до загробного суда. Да не одного, а двух. Во-первых, он должен держать ответ перед сорока богами – номовыми богами Египта. И он произносит так называемую исповедь отрицания. Он говорит, что не совершал сорок грехов. Не посягал на имущество жрецов, не отводил воды в дни разлива (тоже считалось грехом страшным), не крал, не прелюбодействовал, не лжесвидетельствовал и так далее. Этот список вы можете легко найти. После этого он попадет на суд Осириса. На суде самый интересный эпизод – взвешивание его сердца. На одной чаше весов находится его сердце (это тоже двойник; любопытно, что у египтян существовали заговоры, которые не допускали, чтобы сердце свидетельствовало против человека на суде), на другой – перо богини Маат, богини истины. Если человек умер с легким сердцем в прямом смысле слова, не отягченным грехами, то чаши будут в равновесии; быть легче пера богини Маат невозможно. А если человек прожил жизнь плохо и отягчен грехами, тогда чаша, естественно, перекосится и умершего (его Ка) пожрет страшное чудовище Амемет, и тем история закончится.

Я еще раз подчеркну, что в Древнем царстве все определялось только формой погребения: что тебе дали – то тебя и ждет. Любопытно, что в Новом царстве будут представления иные, уже этические. И появляется сказка о том, как на глазах у старика и его мудрого сына хоронят богача и бедняка. Старик говорит, что после смерти хотел бы загробную участь богача. А сын ему отвечает, что не надо хотеть судьбы этого богача – надо хотеть судьбы бедняка, потому что богач был неправедным, а бедняк был праведным, и после смерти богач будет на суде осужден, бедняк же будет оправдан, и все, чем снабдили в мир смерти богача, достанется бедняку. Такая идея загробной справедливости очень поздняя.

Еще я хочу обратить ваше внимание вот на что. Говоря о культуре Древнего Египта, я ни разу не употребила термин «культ мертвых». И этому есть серьезное основание. Культ мертвых подразумевает особый способ взаимодействия между живыми и умершими. Живые совершают в честь умерших обряды. А умершие, в свою очередь, заботятся о живых: обеспечивают их богатым урожаем. Существует представление о том, что потусторонний мир – это мир изобилия. И оттуда приходят в мир живых потомкам от пращуров некие блага. Эта идея «обмена» между живыми и мертвыми присутствует в огромном количестве культур. Она была у славян, например. Но ее не было в Египте. Потому что египтянин был обязан заботиться о мертвых всегда. И изначально ко всем гробницам приносились еда, питье и прочее необходимое. Все это высыхало, изжаривалось на солнце. И в какой-то момент кормить такое количество умерших фараонов и знатных людей для экономики Египта стало слишком накладно. Тогда возникла идея экономически более здравая. Все эти бесконечные символические приношения стали делать в виде муляжей, в основном из глины. Спустя несколько веков и это стало сложно. И тогда знатных умерших стали кормить текстами. Блага, которые им даруются, стали перечисляться. Экономика вздохнула. А умершие стали питаться гораздо лучше, потому что перечни даров стали гигантскими и неописуемыми.

Сет: от помощника к врагу

Трансформация образа Сета на протяжении египетской культуры – это просто эталонный пример того, как патрон инициации превращается во врага. Как мы уже говорили, изначально Сет – божество амбивалентное: он убийца Осириса, но благодаря этому Осирис становится царем мертвых, он защитник Ра в еженощном бою с Апопом. До определенного периода Сет воспринимался и как защитник фараона, поэтому нас не должно удивлять, что некоторые фараоны носили имя в честь него. И чем дальше, тем негативнее образ Сета, в итоге уже его самого отождествляют с Апопом, и из убийцы Змея он становится сам тем змеем (точнее, крокодилом), которого Гор поражает копьем. Такого рода изображения нас очень порадуют: сидит на коне Гор, держит в руке копье, у ног его крокодил-Сет, Гор его копьем тычет… да-да-да, Георгий Победоносец отсюда. Но вы понимаете, что это Гор, то есть у него голова сокола. Поэтому когда мы видим в книге по Древнему Египту практически герб Москвы, но всадника с соколиной головой, то испытываем бурю разнообразных эмоций.

Полное описание еженощного боя с Апопом читайте у Матье, а я обращу ваше внимание на некоторые детали. Как вы понимаете, людям свойственно просыпаться с восходом солнца. Умершие – тоже люди, они тоже просыпаются с солнышком – то есть они просыпаются после заката, когда Ра на своей ночной ладье плывет по подземному Нилу. Апоп – классический Змей, властвующий над водами (нас такой поджидает и в Скандинавии, и в родных былинах, и в Индии): он может злоупотреблять своей властью и проглатывать воду, он может негодовать на нарушение границ и пытаться уничтожить героя, который заплывает слишком далеко. Разные Змеи делают то или другое, Апоп делает всё. Он проглатывает воду подземного Нила, отчего ладья Ра ложится на бок. То есть мотив поглощения перенесен с героя (здесь это Ра, Сет и вся огромная команда ладьи) на воду, а бой происходит уже чисто, так сказать, снаружи. И наконец, в числе помогающих Ра – змей Мехен, таким оригинальным образом воплощающий тезис Проппа о гибели змея от змея. Ну и конечно Сет наносит решающий удар, а он, как мы знаем, гад тот еще.

Вот к разговору о том, какой Сет гад, мы и переходим. У нас есть прекрасный текст «Суд Гора с Сетом». Я хочу обратить ваше внимание, что, по сути, в нем сведены механически самые разные версии противостояния Гора и Сета, каждый из которых требует себе сан Осириса: Гор по праву сына, Сет по более древнему праву – праву брата. Они судятся уже восемьдесят лет, им придумывают всё новые испытания или обращаются к мнению очередного уважаемого бога, и каждый раз все аргументы – в пользу Гора, и каждый раз Ра, глава суда, принимает решение… угадайте, в чью пользу. Потому что Сет ему каждую ночь убивает Апопа, всё логично.

Когда будете читать, обратите внимание на образ Исиды. Она амбивалентна, она помогает то Гору, то Сету, причем отдельно прекрасно, как Сет, взывая к ее сестринским чувствам, называет ее мужа – «чужеземцем». Как вы понимаете, это у писца какая-то инерция сработала, потому что муж Исиды – такой же брат, как и Сет. Когда Исида помогает Сету, Гор в ярости отрубает ей голову, так что Исиде приходится ставить себе на плечи камень (вы же понимаете: явиться в собрание богов без головы – это неприлично, а с камнем вместо головы – вполне допустимо для богини). Но если без шуток, весь этот эпизод свидетельствует, насколько сильны у Исиды черты Богини-Матери: амбивалентность, враждебность к сыну и наконец – безликость. Это очень-очень мощная архаика. И еще я хочу обратить ваше внимание на такой любопытный эпизод в этом сказании, как «Дело победы», когда Гор и Сет последовательно пытаются друг друга оплодотворить. Причем у Сета ничего не получается, а Гор, благодаря помощи и хитрости Исиды, успешно оплодотворяет Сета – и тот рождает золотой диск. Причем рождает из макушки. Почему на этот миф я особо обращаю ваше внимание? Не из-за его фривольности. Я хочу подчеркнуть, что для языческого божества нарушение человеческих табу – это норма. Это показатель божественности, это свидетельство его божественной силы. И тот факт, что Сет оказывается оплодотворенным Гором (Гор ему дал проглотить на траве свое семя) и в итоге от своего противника рождает, – это не насмешка над Сетом, а именно изначально проявление его сверхсилы. И вообще, для богов, связанных с преисподней, с миром смерти, это вполне характерный образ. У нас не очень много богов рождавших. Но, кстати, в Греции, к которой я хочу перекинуть мостик, это будет бог, связанный не с преисподней, а наоборот: Зевс, который, как мы знаем, рождал, да еще и дважды (Афину рождает из головы и Диониса – из бедра). И как раз по поводу Афины: дело в том, что перед нами миф, который встречается на разных берегах Средиземного моря и является общим для Средиземноморья в целом. Это миф о том, что бог-громовержец (а Сет – громовержец, он связан с пустыней: грозы в Египте – в пустыне) способен родить из головы.

Реформы Эхнатона

А сейчас мы очень кратко коснемся того единственного случая, когда в Египте был нарушен священный принцип не отменять древних религиозных представлений, чтобы продвигать новые. Единственный раз в Египте была совершена попытка решительного религиозного переворота. Я, естественно, имею в виду реформу фараона Эхнатона. Недавно мне попался на глаза фильм «Нефертити». Фильм достаточно слабый, там очень забавно было, как якобы отец Эхнатона разъярен на сына за то, что тот пытается идти против всех вековых установлений. Это неправда. В середине второго тысячелетия до нашей эры, когда, собственно, было дело, жрецы перешли все границы: присваивали все права не только на общение с богами, но фактически и на победы. Фараон побеждает, потому что за него бог Амон (фиванский бог, мыслился незримым, что в значительной степени облегчало превращение его в верховного бога). Сам фараон уже не может ничего. Все ему дарует только Амон. Эта идея фараонов чрезвычайно угнетала. И они потихонечку начали против этого бунтовать. В частности, как раз отец Эхнатона, Аменхотеп III, серьезно начал противостоять жрецам и отстаивать свое право на победы. Сын шел по отцовским стопам. Но если отец не выходил за рамки общеегипетских приличий, то сын его Аменхотеп IV (имя «Аменхотеп» означает «Амон доволен») решился на беспрецедентные меры. Я замечу, что и поражение реформ Аменхотепа IV, который войдет в историю под именем Эхнатона, заключалось в том, что египетская культура в принципе не могла воспринять столь резкий поворот. Вернее, культура, может быть, и могла. В культуре, именно в истории культуры Египта, реформы Аменхотепа удержались. А в религии это не представлялось возможным. Своим богом фараон избирает бога Атона – бога солнечного диска. Этот бог не был им придуман, в Египте он был очень хорошо известен. Дело в том, что любая языческая культура разделяет жестко два понятия: бог света и бог солнца. При этом бог света – один из ведущих богов. А бог солнца занимает периферийное положение. Соответственно, богом света в Египте был Ра. И мы прекрасно знаем, что Ра изображался в обличье человека с головой сокола, у которого на макушке находится солнечный диск. Вот на макушке у Ра находится бог Атон – бог солнечного диска.

Итак, будущий Эхнатон избирает того единственного бога, которого все видят ежедневно. И берет себе имя «Угодный Атону», под которым и входит в историю. Приказывает строить столицу на совершенно новом месте. Замечу, что после смерти Эхнатона, когда все его реформы рухнули, его столица была сметена с лица земли, и гораздо позже на этом месте возникла арабская деревушка Амарна. И весь стиль эпохи Эхнатона по имени этой деревушки назовется амарнским, хотя это название к Эхнатону никакого отношения не имеет. Его столица называлась Ахетатон – «Небосклон Атона».

Представьте себе любую египетскую статую, изображающую фараона. Вы представляете себе обобщенное лицо, абсолютно лишенное индивидуальных черт. Между тем для египтян эти статуи были портретными, но, естественно, их портретность была более чем обобщенная. Тем не менее это воплощение традиции изображать богов с лицом правящего фараона. То есть любое традиционное изображение фараона автоматически оказывается изображением фараона с лицом отвергнутых богов. Что тогда происходит в искусстве Амарны? Эхнатон приказывает изображать себя не так, как раньше. Если раньше индивидуальные черты сглаживались в портретах, то в эпоху Эхнатона, особенно поначалу, они начинают не просто подчеркиваться, они начинают доходить до гротеска. А еще тот факт, что у Эхнатона череп был, мягко говоря, неправильной формы, приводит к тому, что ранние его портреты – это лицо, вытянутое практически вдвое. Ни о каком реализме говорить невозможно. Можно говорить только о невольном гротеске. Перестарались с воспроизведением индивидуальных черт. Потом научатся. Естественно, для этого нужны были принципиально другие мастера. Те, кто никогда раньше в религиозном искусстве не работал. Те, у кого не была набита рука. Те, кто был способен создавать с нуля, практически на пустом месте. Как и на пустом месте возводилась столица Эхнатона, город Ахетатон. В этом смысле эпоху Эхнатона можно сравнить с эпохой Петра I. Когда огромное количество людей из простонародья вдруг стремительно выдвигается вперед, в обход знати, в обход всех, и оказывается на высоких государственных должностях, потому что они способны выполнить заказ этого царя-психа, если ненаучно выразиться.

Одновременно необходимо писать священные гимны Атону. Есть многовековая традиция египетской религиозной литературы. Есть устоявшийся литературный язык. Естественно, со всем этим Эхнатон решительно порывает. В итоге гимны пишутся фактически разговорным языком. Представьте себе сленг, на котором мы говорим в Интернете (может быть, не лично вы, но, по крайней мере, на нем говорит современное интернет-сообщество): начиная с распространенного «крутой» и доходя до небезызвестного «аффтар жжот». Представьте, что таким языком вы должны написать священный гимн. Если вы таким языком в Интернете разговариваете, то написать про офигительного чувака Атона не составит особого труда. Вот что такое литература эпохи Эхнатона. (А если вам подобное не нравится, то вы отлично поймете причину краха его реформ.)

Но нас все-таки интересует его религиозная реформа. С религией у него получилась забавная вещь. Где у нас помещалось царство мертвых? Разумеется, под землей. И традиционно все представлялось так: днем бог Ра идет по небесному Нилу, потом переходит с дневной барки на ночную, спускается в преисподнюю и уже движется по подземному Нилу, и тогда, логично, в преисподней наступает день, мертвые просыпаются, приветствуют Ра, и всё очень здорово. Но теперь Осириса отменили в числе всех прочих богов, Ра отменили тем более. Куда деваться мертвым? Мертвые привыкли просыпаться при появлении солнца. По техническим причинам возникло представление о том, что мертвые просыпаются не вечером – они просыпаются теперь утром. И вслед за Атоном (других богов не осталось) следуют в Ахетатон, находясь фактически среди живых и славя Атона вместе со всеми. Такая вот картинка: мертвые среди живых. Не скажу, что она вызывает бурный восторг, но ничего другого Эхнатон своим подданным не оставлял.

В изобразительном искусстве эпоха Эхнатона дала в итоге очень интересные вещи. У Эхнатона не оставалось выхода, кроме как требовать изображения личных чувств. Вы наверняка знаете изображение его племянника, который при рождении получил имя Тутанхатон. Позже – атона, логично, заменили – амоном. Мальчик вошел в историю под именем Тутанхамона. Я имею в виду изображение, где юноша-фараон сидит на троне, а его юная супруга натирает ему какой-то мазью плечо. Представьте себе высших государственных деятелей нашей страны, изображенных так запросто. Представьте себе такое официальное изображение. Наша культура на это не способна. Поймите, насколько скандальным был крен в искусстве времен Эхнатона в сторону открытого публичного изображения индивидуальных чувств. Изображения Эхнатона и Нефертити с детьми известно. От Эхнатона остались одни ноги, зато сохранились изображения играющих друг с другом его младших дочерей – совершенно очаровательных девочек. Попытайтесь перенести это на современную культуру, на изображенных таким образом членов семьи любого из первых лиц нашего государства. Получите массу удовольствия. И заодно почувствуете, насколько этот фараон устраивал вещи запредельно скандальные даже с точки зрения нашей культуры, а уж с точки зрения тогдашней – слов нет.

Причины крушения реформ Эхнатона после его смерти вполне очевидны. Во-первых, Египет в целом не мог привыкнуть жить без богов, в которых верили тысячелетиями (археологи даже в развалинах Ахетатона находят статуэтки запрещенных богов!). Да, были деятели культуры, которые смогли найти свое место при дворе Эхнатона, смогли воплощать его госзаказы, возможно, они были искренними адептами новой религии. Но в целом весь Египет, начиная с недобитых жрецов Амона и заканчивая последним крестьянином, это все поддержать не мог. С другой стороны, Эхнатон (он сам проектировал столицу, сам разрабатывал ритуал) не имел возможности глубоко заниматься внешней политикой. А Египет – это страна, которая вела очень серьезные войны, контролировала огромную территорию, вследствие чего имела весьма протяженные границы, которые надо было постоянно оборонять, иначе очередные завоевания будут потеряны. Естественно, что у многочисленных врагов реформы Эхнатона вызывали огромную радость. Царю не до дел на границе. И можно откусить от Египта большие пограничные территории. Безусловно, был ряд критичных поражений, что не добавляло фараону популярности ни у каких слоев населения. И поэтому после смерти Эхнатона все его реформы были немедленно отменены, уничтожены, насколько их возможно было уничтожить. В религиозном плане от них не осталось и следа. А в плане влияния этих реформ на искусство, на литературу выросло новое поколение, создавшее новый литературный язык с сильнейшим влиянием разговорного, но самое главное – с сильнейшим выражением индивидуальных чувств. И вернуться к прежней окаменелости в изображении, к формальности древнего сакрального языка было уже невозможно. В этом смысле реформы Эхнатона не прошли безрезультатно.

Лекция 6. Греческая мифология: возникновение мира

Греческой мифологии не повезло, как никакой другой в мире. Казалось бы, любой интеллигентный человек ее знает. Мы приходим в музей истории искусств, видим изображения греческих богов, будь то Античность, Возрождение, рококо. На первый взгляд, все прекрасно. Греческая мифология входит в комплекс знаний любого образованного человека. Но мы знаем греческую мифологию только через ее отражение в искусстве. А искусство – это произведения авторские. И любой автор, от античного до современного, имеет право на свое, авторское прочтение мифов. Приведу самый обыкновенный пример. Женщину с не очень покладистым характером мы сравниваем с Медеей, потому что нам известно, что Медея убила своих сыновей, когда Ясон вздумал жениться на другой. Откуда мы знаем эту историю про нехорошую Медею? Мы ее знаем из трагедии Еврипида. Но отражал ли Еврипид греческий миф? Нет. Он был великим автором, но человеком с дурным характером и очень не любил женщин, в своих трагедиях изображая их не самым положительным образом. Имел ли он на это право? Полное и законное. Он автор. Что на самом деле представлял из себя миф о Медее? Это весьма трагичная история. Ясон и Медея изгнаны, живут в чужом городе. Жители этого города (Коринфа) убивают детей Медеи из-за ненависти к ней. И вместо той стервы, извиняюсь за выражение, которую мы видим в трагедии Еврипида, в собственно греческом мифе мы находим несчастную мать, которая и так-то за любимым отправилась в изгнание, да еще детей потеряла. Это достаточно яркий пример того, как в результате авторской обработки мифа представление о мифологическом персонаже подменяется представлением о литературном герое.

Можно привести и противоположный пример. Когда плохого меняют на хорошего. Старшим современником Еврипида был Эсхил. Человек благородный и верящий в то, что и все остальные люди и даже боги благородны по своей природе. Он берет миф об одном из самых больших хулиганов греческой мифологии, то есть о Прометее, которому очень нравится пакостить богам – у него такое хобби. Иногда от его пакостей людям становится хорошо, иногда не очень хорошо. Эсхил берет этот миф, обрабатывает, создает свою трагедию «Прометей прикованный», где мы видим один из благороднейших образов античной, но отнюдь не мифологии, а литературы. В свое время Маркс им восхитился, в итоге его цитатой на протяжении многих десятилетий мучили бедных советских студентов. Образ благороднейшего Прометея к античной мифологии имеет более чем косвенное отношение. Зато имеет самое прямое отношение к античной литературе.

Большинство из нас знакомится с греческой мифологией по книге Куна. Открою страшную тайну. Николай Александрович Кун никогда в жизни не писал книгу под названием «Легенды и мифы Древней Греции» (или с другими заголовками, под которыми она издается). Он написал совершенно другую книгу. Она называлась «Что рассказывали греки и римляне о своих богах и героях». Почему в советское время выкинули римскую часть – тайна сия велика есть. Только в начале девяностых годов замечательный человек Юрий Анатольевич Шичалин – основатель «Греко-латинского кабинета» – издал книгу Куна в полном дореволюционном варианте, за что ему большое спасибо. Но дело не в римском разделе. А в том, что Кун, будучи профессором Московского университета, человеком весьма дотошным и аккуратным в частностях, не подавал свою книгу как сборник мифов Древней Греции. Ни в коем случае не утверждал, что греки в это верили. Греки об этом рассказывали. Более того, если вы возьмете книгу Куна в любом качественном издании, то обнаружите: везде указано, по какому источнику изложен какой миф. Что-то будет изложено по трагикам – по Эсхилу, Софоклу, Еврипиду. Что-то будет изложено, естественно, по Гомеру, по Гесиоду. И огромное количество текстов будет изложено по Овидию.

Кто такой Овидий? Во-первых, кто по национальности? Он не грек – он римлянин. И свою поэму «Метаморфозы» пишет на латыни. Можно ли изучать греческую мифологию по латинскому тексту? Для кого он пишет поэму? Он ее пишет для скучающей римской знати. Фактически «Метаморфозы» – это, скажем так, эпопея-фэнтези. Написано было примерно с той же целью, с какой и сейчас пишут романы в стиле фэнтези, – с целью развлечения взрослой аудитории. Можно ли этот источник воспринимать как сведения по греческой мифологии? Конечно нет. Другой вопрос в том, что то, о чем писал Овидий, оказало большое влияние на культуру. И я не говорю, что это не надо знать. Знать это надо. Но надо очень четко понимать, что это такое: это трансформация греческих мифов в иной культуре и иной религии. И «Метаморфозы» Овидия стоят рядом с «Данаей» Рембрандта.

Итак, перед нами встал вопрос: а по каким источникам мы будем изучать греческую мифологию? Нам нужны не литературные произведения, не авторская произвольная обработка мифов, а живые верования греков. И этих источников на самом деле предостаточно. Это античные мифографы. Вообще говоря, это наш коллега-фольклорист, только не современный, а античный, который, как и положено любому приличному фольклористу, записывает верования без какой-либо обработки, без какой-либо трактовки. Если он видит там противоречия, то фиксирует их, но ни в коем случае не устраняет. У нас их переводил Алексей Федорович Лосев. В девяностые и позже они были изданы, и не раз. Найти можно. Но в качестве первоначального экскурса у нас есть книга, указанная в программе. Это книга Алексея Федоровича Лосева «Античная мифология в историческом развитии». И там мы читаем – в разделе, посвященном Аполлону, – цитату из одного мифографа о вере в четырех Аполлонов. Первый был рожден Афиной, изнасилованной Гефестом, второй для разнообразия был сыном Зевса и Латоны. После таких первого и второго уже не важно, кто там был третий и четвертый – они менее эффектны. А Аполлон как сын изнасилованной девы – достаточно яркий пример того, насколько живая греческая мифология отличалась от ее литературного и прочего художественного воплощения. Я не могу не заметить, что мифы о том, что у Афины были сыновья от разных отцов, в сознании греков прекрасно уживались с ее девственностью, и, кроме того, эти мифы достаточно широко известны и распространены. Другой вопрос, что они не нашли свое отражение в искусстве, а Кун все-таки свою книгу писал для гимназистов и особенно для гимназисток, которым такое неприличие рассказывать не стоило. Поэтому подобные эпизоды в его книгу не вошли. И в массовое сознание образованных людей тоже.

Возникновение мира

Вопрос проблемы источников, критики источников мы более или менее осветили. На кого же тогда мы будем опираться? У нас есть один достойный автор. Кроме того, что он был поэтом, он был хорошим фольклористом, так что в своей книге излагал мифы с достаточно высокой точностью и относительно малым привнесением авторского начала. Я имею в виду Гесиода и его книгу «Теогония» («О происхождении богов»). С Гесиода мы и начнем.

Согласно Гесиоду, вначале был Хаос. Как говорил, правда по другому поводу, Фауст: «С первых слов загадка». Дело в том, что если вы возьмете энциклопедию «Мифы народов мира», то обнаружите там не одну статью «Хаос», а две. «Хаос античный» и «хаос первобытный». Что такое первобытный хаос, мы выясняли на первой лекции. Здесь все просто, понятно и в комментариях не нуждается. Что такое «хаос античный»? На досуге все-таки советую «Мифы народов мира» взять. А пока достаточно упомянуть, что для греков Хаос – это мир в его непроявленном состоянии. В таком случае античное понятие Хаоса очень-очень близко, например, буддийскому понятию нирваны. Как мир в непроявленном состоянии, как мир, не имеющий границ, отделяющих одно от другого. Это же, если продолжать восточные параллели, близко даосскому понятию Небытия. Аналогичные представления о мире «до бытия» есть в индийской культуре, в китайской, и они очень хорошо и широко представлены.

Кто и что возникает из Хаоса? Во-первых, возникают Гея и Тартар. Что такое Гея? Банальный ответ: Гея – богиня земли. Богиня или не богиня? Будем разбираться. Бог, в отличие от не-бога, имеет храмы, жрецов, культ. Является ли Гея богиней земли в соответствии с этим утверждением? Нет. Гея – это и есть сама земля. В школе нам это объясняли в связи с геометрией, геологией, географией. Храмов у Геи нет[3]. Изображений почти нет (одно есть – о нем разговор отдельный). Культа нет. Гея не богиня земли. Богиня земли у греков – Деметра, богиня, властвующая над землей. Гея – сама земля. Где есть изображение Геи? Это «Пергамский алтарь» эпохи эллинизма. В истории искусств эллинизм – это период, когда были созданы прекраснейшие произведения, в частности на мотивы античной мифологии: Венера Милосская, Ника Самофракийская и много другого, вам известного. Что такое эллинизм с точки зрения мифологии? С точки зрения изучения мифологии «эллинизм» – слово ругательное. Почему? Где развивается это искусство? Есть искусство Эллады (Греции). Есть искусство других территорий, то есть искусство по греческим мотивам, но искусство – негреческое. Об этом у нас уже шла речь: если искусство развивается за пределами страны, что там остается от оригинальных живых мифов? Остается довольно-таки мало. И для нас искусство эллинизма – это искусство по греческим мотивам. Не более того. Если в собственно греческом искусстве Гею никто не изображал, потому что она сама земля и есть, то в искусстве эллинизма с этим значительно проще. На Пергамском алтаре огромный фриз – битва олимпийцев с гигантами, и там единственное изображение Геи. Причем поскольку все-таки Гея не богиня, а сама земля, то и тут она отнюдь не в полный рост – она высовывается из-за нижнего края фриза, видны только голова, плечи и одна рука. Но изображения Геи собственно в греческом искусстве нет.

Вместе с Геей возникает Тартар.

Что такое Тартар? Тартар – это бездна, куда заточают титанов, а прежде еще их старших братьев: Сторуких и первых трех Циклопов. Это бездна, которая находится глубоко под Геей. Соответственно, пара Гея и Тартар дают замечательный образ двух, выражаясь философским языком, антиномий – двух противоположностей бытия. Гея – это жизнь. Тартар – абсолютное отсутствие бытия, даже не смерть, еще хуже. При этом Гея – плоскость, Тартар – провал. Причем провал, находящийся на очень интересном расстоянии от Геи. Гесиод в своей поэме пишет о расположении Тартара чрезвычайно любопытные вещи. Тартар – это не просто бездна. Это бездна, находящаяся от Геи на следующем расстоянии. Гесиод сообщает, что если взять медную наковальню и метнуть ее с поверхности Геи вниз, то она долетит до Тартара за девять дней и ночей. Причем если с неба взять медную наковальню и метнуть ее вниз, то она за те же самые девять дней и ночей долетит от неба до земли. До Тартара такая наковальня долетела бы, если б смогла. Но долететь она не может. Почему? Потому что между Геей и Тартаром бушуют вихри. Они бы стали кидать эту наковальню туда-сюда, так что редкая наковальня долетит до Тартара…

Итак, первыми возникают антиномии: плоскость и провал, бытие и небытие, Гея и Тартар. Затем возникает следующая антиномия: свет и тьма. В качестве света – Эрос как изначальная стихия любви. В качестве тьмы – Эреб (мрак), Нюкта (ночь) и ряд не особо приятных мифологических понятий. Я замечу, что наш язык прекрасно сохраняет представление об огненной природе любви. Любовь в сердце «зажглась», «разгорелась», «сожгла», а потом «угасла». То есть любовь – это огонь. А красота – это свет. Красота «ослепительна». И именно поэтому джентльмены предпочитают блондинок. Женщина с белокурыми, золотистыми волосами считается по умолчанию красивой. А о волосах как о вместилище женской природы мы говорили в самом начале. О «сияющей красоте» (то есть как о свете) я упоминаю потому, что чуть позже этот момент нам понадобится в связи с Афродитой. Итак, творения, возникновения мира как волевого акта, заметьте, нет. Возникновение мира по греческим мифам – это возникновение суши и затем возникновение света. Далее, по Гесиоду, возникает Понт, то есть море. Море относится к миру смерти, это убийственные бури и соленая вода, которую нельзя пить. Позже появится Посейдон как владыка моря, но ни в коем случае самим морем не являющийся.

Дальше начинается достаточно архаическая сюжетика. Гея имеет черты Богини-Матери, то есть богини, воплощающей в себе одновременно жизнь и смерть. С понятием Богини-Матери нам придется сталкиваться неоднократно, и я хочу заметить, что эзотерики о ней говорят очень много и ей приписывается очень много разных черт. Но Богиня-Мать – это мифологическая универсалия. Она отличается от других богинь не могуществом, не властью над судьбой, не чем-нибудь еще. Мы можем говорить, что такая-то героиня, такая-то богиня имеет черты Богини-Матери, в одном-единственном случае: если она воплощает в себе одновременно силы жизни и смерти. Если при этом богиня мыслится как прародительница всего живого, тогда перед нами Богиня-Мать как таковая. Замечу, что в чистом виде образ Богини-Матери нам встретится позже в Индии. В Греции мы можем только говорить о персонажах, которые имеют черты Богини-Матери, но не более того. Гея – одна из них. Богиня-Мать не имеет равновеликого себе супруга. Эту проблему можно решать двояко. Она может все порождать абсолютно сама, без супруга. И она может породить сына и его сделать своим мужем, но все равно по силе, по могуществу он будет ей уступать. В Греции мы имеем второй вариант мифа. Гея порождает Урана. Небо или бог неба? Само слово «уран» переводится как «небо», культа он не имеет – это ни в коей мере не бог неба. Уран – не бог, а стихия, точно так же как и Гея. Гея порождает Урана, берет его в мужья. Дальше начинается сюжетная часть «Теогонии». У них рождаются дети. И первыми появляются милые персонажи – гекатонхейры («сторукие»). Это великаны, у которых пятьдесят голов и сто рук. И едва они рождаются, как нехороший Уран заточает их в Тартар. Гекатонхейры представляют собой слепую силу, которой чужды какие бы то ни было законы. Сила эта настолько мощна, что является разрушением в чистом виде. Дальнейшая судьба гекатонхейров весьма своеобразна. Они заточены Ураном в Тартар. Зевс, сражаясь за власть, их освобождает. Они начинают все уничтожать. В частности, уничтожать титанов. И после победы – титанов ввергают в Тартар и гекатонхейров отправляют туда же, но теперь не узниками, а вооруженной охраной. Теперь гекатонхейры сторожат титанов в Тартаре, но, что характерно, эту слепую, безликую, неуправляемую силу и Уран, и Зевс держат только там, потому что нигде в мире больше нет им места, ибо они сметут все из-за своей природы.

Далее Уран и Гея порождают трех циклопов, мастеров, которых Уран также ввергает в Тартар, а Зевс потом освобождает, и они выковывают ему гром и молнию. Затем начинают рождаться титаны. Титанов много. Весь список нам не понадобится. Интересующихся вновь отсылаю к Гесиоду. Нас будут интересовать некоторые из них.

Первый и старейший из титанов – Океан. У него пятьдесят дочерей. Все они реки. Старшая из них – Стикс. Река подземного мира, река, текущая в Аиде. Водами Стикс клянутся боги. И что любопытно: Гесиод жил в VII веке до н. э., вроде бы глубокая древность, но тем не менее греки были тогда настолько цивилизованны, что допускали мысль о том, что боги могут нарушать даже клятву водами Стикс. При чем тут цивилизованность? Дело в том, что дикарь в отличие от цивилизованного человека не умеет врать. Для дикаря слово священно. Цивилизованный человек, наоборот, врать умеет. Для него слово не имеет ни магической, ни божественной силы. И у нас часто даже в литературе мелькает выражение, что «для кого-то эта клятва была просто словами», то есть как бы поклялся, а это слово ничего не значит. К сожалению, это признак цивилизации. Может, чему-то следует поучиться у дикарей. Изначально представление о клятве водами Стикс – это констатация нерушимости этой клятвы. Если бог поклянется водами Стикс, то эту клятву он не нарушит никогда. Уже у Гесиода читаем весьма интересное описание: если бог нарушит эту клятву, то он сколько-то времени пролежит как будто бездыханный, потом еще долго не сможет посещать собрания богов (находится в состоянии изгнания) и только потом простится ему нарушение клятвы. Цивилизация зашкаливает. Я хочу обратить ваше внимание на другой момент. Стикс – река, текущая в Аиде. Заметьте, что Аид (мир мертвых людей) принадлежит к уровню Геи. Известные герои – Тесей, Геракл, Орфей – в Аид с поверхности Геи ходили и, что более интересно, возвращались. Аид – все равно часть Геи. Стикс, безусловно, имеет черты той самой реки, которая является границей мира людей и иного мира. И когда мы говорили на первой лекции о том, что и граница, и мировая ось в равной мере воплощают силы закона, то получается представление о Стикс как об абсолютном воплощении закона. Закона не только для людей, но и для богов. Но греки, как видите, цивилизовались настолько, что у них закон не соблюдают не только люди, но и боги.

Образ титана Океана – образ средиземноморской мифологии. О средиземноморской мифологии разговор большой и отдельный. Сейчас можно только бегло упомянуть, что у народов, живущих по разным берегам Средиземного моря, было очень много общих мифов. У меня в рамках спецкурса была даже отдельная лекция, посвященная средиземноморской мифологии, потому что мифы во многих своих сюжетах и образах будут совпадать. Вопрос такой: титан Океан – это вода соленая или пресная, если его дочери – реки? Это вода пресная. Океан – владыка мировых вод. И вообще в средиземноморской мифологии он выступает как один из главных помощников и советчиков человечества. Правда, в греческой мифологии этот образ менее ярок, а вот в Шумере и Вавилоне это один из самых интересных богов.

Дальше по значимости. Титан Япет. О нем мы знаем мало, зато больше нам известно о его сыновьях. У Япета было три сына. Старший – Атлант. Средний – Прометей. Младший – Эпиметей. «Прометей» означает «глядящий вперед». «Эпиметей» – «глядящий назад». И эти два бога предстают типичными культурными героями. Что такое культурный герой? Это весьма популярный в мифологии персонаж. Это герой, который создает те или иные явления природы и культуры. С Эпиметеем и Прометеем в первую очередь связано создание человека. Миф о том, что Прометей наделал некую кучу качеств и, разложив этот «конструктор Лего» на столе, собрался эти качества соединять, творить все живое – не только человека, но и животных. В этот момент появляется Эпиметей, ему очень хочется в этот «конструктор» поиграть. Прометей соглашается. И Эпиметей начинает творить. Одним дает быстроту, другим – сильные клыки, острые когти, третьим – крылья, четвертым – плавники и так далее. Потом, очень довольный своей работой, зовет брата. А Прометей удивляется, почему Эпиметей ничего не дал человеку: ни клыков, ни зубов, ни крыльев. Так человек остается существом слабым, биологически уязвимым.

Согласно Гесиоду, похищение огня (то, что считается главной заслугой Прометея) происходит не от желания Прометея облагодетельствовать человечество, а от желания досадить богам. Прометей похищает огонь, прячет его в сухом стебле тростника. Нашел где спрятать.

Дело в том, что в мифологии, в культуре, в обрядности самых разнообразных народов четко противопоставляются два огня. Огонь физический, служащий для обогрева и освещения. И другой огонь, который света и тепла практически не дает и служит для иных целей. И именно этот огонь, огонь мудрости в частности, похищает Прометей. И этот огонь, поскольку он не связан с жаром, можно спрятать в сухом стебле тростника. Примеры такого негорючего огня: ритуальные свечи. В ритуалах огоньки так или иначе фигурируют и для освещения не служат (поминальные, венчальные и т. д.). В современных храмах обычное электрическое освещение, что не отменяет лампады и свечи. Заметим, что такие свечи в любой религии дают минимум света. В разных культурах священный огонь и огонь утилитарный противопоставлены в большей или меньшей степени четко. В общем, это два совершенно разных типа огня. Поэтому неудивительно, что Прометей этот самый огонь духа спокойно прячет в сухом тростнике и тростник от него не загорается.

С Прометеем связан также принцип разделения жертвенной туши. Когда древний грек приносит жертву Зевсу или другому богу, туша быка делится следующим образом: жир и кости сжигаются, а мясо и шкура достаются жрецу. Шкуру он оставляет в хозяйстве, а мясо сжирает, на то он и жрец. Шутки шутками, а момент очень серьезный и интересный. Потому что слово «жрец» является однокоренным к слову «жрать». И если мы обратимся к древнерусским текстам, то там встречается выражение «жрали бесам», то есть приносили жертвы языческим богам. В любой языческой культуре жертвоприношение воспринимается как совместный пир людей и богов. И жертва – «жратва» не в ругательном смысле, а в символическом. Жертву действительно поглощают, поедают. Это очень здорово возрождается в туристической среде, потому что туристы с завидной регулярностью первый кусок хлеба, первую ложку тушенки отправляют в огонь, в костер. Часто это происходит рефлекторно, а не от каких-то неоязыческих побуждений. Пришли на новое место – надо «хозяев» покормить, и говорить об этом посторонним не принято. Это вопрос сугубо личной веры. Для любого жреца, в том числе и греческого, поедание мяса жертвы совершенно нормальное явление.

Гесиод излагает миф о том, что Прометей разделил бычью тушу: с одной стороны он положил кости, покрытые жиром, с другой стороны он положил мясо, покрытое шкурой. И предложил Зевсу выбрать. Зевс соблазнился на жир, решил, что там мясо, а мяса там не оказалось, и таким образом богам досталась не самая вкусная часть. За всевозможные свои проказы Прометей был отправлен на Кавказ, где, как известно, был прикован к горе, и этот мотив мы уже разбирали в связи с мировой осью. Почему Прометея сослали именно на Кавказ? В кавказской мифологии столько прометеев, сколько народов. У кого характер похуже, у кого еще хуже, но все такие кошмарные, что их рано или поздно свои же заточают, замуровывают в гору, приковывают к скале. Многие кавказские прометеи добывают огонь. Я в свое время даже написала полурассказ-полуэссе «Прометей кавказской национальности»[4]. Кавказские Прометеи – та еще жуть. И в кавказских обычаях, например, существует день, когда кузнецы ударяют молотом по пустой наковальне, символически вбивая глубже гвозди, которыми прикреплена к скале цепь их очередного местного прометея, чтобы не вырвался. Потому что если вырвется, то настанет конец света. Так что в мифе о Прометее, прикованном именно на Кавказе, мы с полным правом можем усматривать влияние кавказской мифологии на древнегреческую. Это мы разобрали Япета и его замечательных детишек.

Младший из титанов – Крон. В эпоху эллинизма, которую я вам уже ругала с мифологической точки зрения, знание греческого языка оставляло желать лучшего. Поэтому слово «Крон» было отождествлено со словом «хронос», то есть «время». И возникли представления о том, что Крон – это чуть ли не бог времени. Во-первых, он вообще не бог, потому что он нигде никогда никакого культа не имел. Во-вторых, эти два слова не родственны. Представление о Кроне как о времени – не греческое, возникшее в эллинистическую эпоху и возникшее от плохого знания греческого языка. Гея, терзаемая из-за того, что ее старшие дети заточены Ураном в Тартаре, молит титанов восстать на отца и отомстить за ввергнутых в Тартар. Крон, эпитет к имени которого можно понимать как «хитроумный», а можно буквально – «с кривым ножом» (его оружие – это серп), на это с радостью соглашается. В какой-то момент он отсекает своему отцу Урану фаллос. Фаллос падает в море. Из него, естественно, течет кровь. Из крови возникает пена. И из этой пены появляется Афродита. Волны приносят ее на остров Кипр. И по месту своего выхода на землю она именуется Кипридой. Естественно, этого мифа, изложенного Гесиодом, в книге Куна нет. Потому что он, повторюсь, писал для гимназистов и гимназисток.

Будем разбираться с этим мифом. Оружие Крона – серп, соответственно, это персонаж, связанный с силами земли. Уран связан с небом. Позже Крона свергнет его сын Зевс, который связан с силами неба и, более того, является божеством грозы. Иными словами, мы имеем преемственность божественной власти: небо – земля – гроза. Это типичный средиземноморский миф. И примеров привести можно очень и очень много. Самый яркий из примеров – миф хеттов. Хетты – это индоевропейский народ, который жил в Малой Азии, на территории современной Турции. У хеттов изначально властвует божество неба, затем его сменяет другое небесное божество. Далее мы имеем миф о том, как земное божество оскопляет бывшего царя, проглатывает мужскую плоть и беременеет своим будущим противником – богом грозы, которого в положенный срок рождает из головы (вспоминаем египетскую мифологию: Сет беременеет от Гора и рождает солнечный диск из головы – и Зевса, который таким же образом рождает Афину). Вот два средиземноморских мифа: о том, как именно рожает бог (из головы) и о смене поколений богов.

Вернемся к Афродите. Почему она родилась на Кипре? На западном берегу Кипра, куда сейчас несложно поехать благодаря турагентствам и проверить мои слова, есть местечко, называющееся Пафос. Там возвышается скала (в Интернете несложно найти фотографии) такой формы, что и смотреть неприлично. Поэтому миф о том, что какому-то божеству отсекли фаллос и он стоит окаменевший, – миф сугубо кипрского происхождения, потому что при виде такой скалы ничего иного просто подумать нельзя. Действительно, там совершенно безумной мощности прибой, пены хватит на рождение трех богинь. И это место является местом своеобразного паломничества. К вопросу о современной мифологии: киприоты – весьма забавный народ, потому что для них утверждения, которые я сейчас перечислю, абсолютно одинаковой степени реальности: «на Кипре родилась Афродита», «кипрский фунт равен двум долларам», «в этом храме находится икона Богородицы, написанная святым Лукой с натуры», «здесь Афродита купалась со своим любовником Адонисом, и поэтому людям здесь купаться нельзя», «большинство машин на Кипре белого цвета». Так киприоты и живут.

Афродита, не имеющая фактически ни отца, ни матери, возникшая из пены и по месту выхода названная Кипридой, безусловно, имеет черты Богини-Матери. И у Гомера, забегая вперед, предстает супругой Ареса и богиней-воительницей. Вообще, предполагают, что этот образ малоазийского происхождения. Миф о рождении Афродиты на Кипре – фактически один из вариантов мифов творения. Афродита, не имея ни отца, ни матери, выходит на землю (появление суши как акт творения), при этом она богиня любви и красоты (любовь – огонь, красота – свет) – все составляющие мифа творения здесь есть.

Лекция 7. Греческие богини и боги

Афродита и Артемида

Архаический образ Афродиты мы видим в мифе об Адонисе. И этот миф мы сейчас детально разберем, поскольку он очень хорошо показывает одну важную вещь: то, каким образом вообще складываются мифологические сюжеты. У нас есть два сказания, на первый взгляд совершенно разных. С одной стороны, это сказание об Артемиде и Актеоне. С другой стороны, сказание об Афродите и Адонисе. Вспоминаем первый миф. Смертный юноша случайно во время охоты попадает в грот, где отдыхает Артемида. Он ее видит, она, разгневавшись, превращает его в оленя, и его растерзывают собственные собаки. В случае с Афродитой и Адонисом у нас несколько иная ситуация: счастливая любовь богини и смертного юноши. Афродита вместе с ним охотится, но на мелкого зверя, всячески остерегает Адониса от охоты на крупную дичь. Тем не менее он охотится на кабана и в этой схватке гибнет. Афродита в горе. Все живое начинает умирать, поскольку архаическая Афродита – это именно воплощение жизненных сил природы. И затем Зевс, смилостивившись, разрешает часть года Адонису проводить с Афродитой, так объясняется смена времен года. Перед нами часть классического средиземноморского мифа об умирающем-воскресающем боге, которым здесь является смертный возлюбленный богини.

Понятно, что мифы разные. Давайте посмотрим насколько. В обоих случаях действует богиня. И эта богиня занимается охотой. Она не имеет супруга. С другой стороны – смертный юноша, и тоже охотник. В одном случае между героем и героиней любовь. В другом случае (важный момент) тема любви присутствует, но со знаком «минус». Нет героя и его возлюбленной богини, но тот факт, что Актеон видит Артемиду обнаженной, означает наличие мотива любви. Но этот мотив отрицается. Надо очень четко понимать, что возможна реализация того или иного мотива (в данном случае мотива любви между смертным и богиней) как положительная, так и отрицательная. Далее герой превращен в животное и гибнет. Ключом к пониманию этого мифа для нас послужат вавилонские мифы. Там будет богиня любви и войны – Иштар, которая в сказании о Гильгамеше предлагает ему свою любовь, и ей в очень невежливых выражениях отказывают, мотивируя это тем, что она любила такого-то и превратила его в такое животное, любила другого и превратила его в другое животное. Яркий список, кого она любила и в каких животных кого превратила. Получается, что, как мы неоднократно говорили, человек не может войти в иной мир, оставаясь человеком. Понятно, что Адонис и Актеон обычные люди. Речь идет о том, что в мифе о любви богини к смертному этот смертный должен войти в ее мир. Он должен перестать быть человеком. И поскольку в архаике богиня мыслится владычицей диких животных, то человек должен принять зооморфный облик – облик того или иного животного. В этом случае он с точки зрения мира людей умирает. Но при этом остается с ней. Этот средиземноморский миф нам дает в равной степени и миф об Афродите и Адонисе, где мотив любви реализован положительно, и миф об Актеоне и Артемиде, где мотив любви реализован отрицательно. На этом примере мы видим, как из различных мотивов складываются отдельные мифы.

Этот принцип называется «принцип мозаики». Очень важно понимать, что нет никакого «прамифа», исходной формы мифа, к которому восходили бы эти три сказания. Есть набор мифологем. Мифологемы могут реализовываться положительно и отрицательно. И это нам дает множество сюжетов. Наука XIX века занималась поисками изначальных, разрушенных мифов – это ложный, тупиковый путь. Но, к сожалению, с ним до сих пор приходится сталкиваться.

Гермес

Гермеса мы представляем по знаменитой эллинистической скульптуре: юноша в крылатых сандалиях, вестник богов, мальчик, подросток в лучшем случае. И если его сейчас в современной культуре изображают (например, в известном фильме «Одиссей»), то он именно таким и будет. Мальчик-подросток – это эллинизм. К греческой мифологии имеющий отношение весьма косвенное. С именем Гермеса у нас связаны однокоренные ему понятия – «герменевтика» (наука о толковании текста, особенно священного, библейского), «герметический». Что общего между наукой о толковании текста и герметически закрытым термосом? Что общего между ними и этим самым богом-подростком? Бог-подросток тут явно ни при чем. И если мы зададимся достаточно традиционным вопросом в его школьной форме, богом чего был Гермес, что мы назовем в первую очередь? Бог-хитрец, бог-обманщик. Вестник богов – это достаточно позднее. Бог-покровитель одновременно купцов и разбойников, всех, кто ходит по дорогам. И здесь мы выходим туда, куда надо. В античной Греции по всем дорогам стояли гермы – столбы с изображением головы Гермеса. Гермы представляли Гермеса в виде бородатого мужчины в дорожной шапке. Вот вам и мальчик. Если мы возьмем эпоху эллинизма, то там на перекрестках будет появляться достаточно мрачная богиня Геката со свитой адских гончих. Перекресток – устойчивое место контакта с нечистой силой. И в Греции гермы ставились не только и не столько вдоль дорог, сколько именно на перекрестках. Архаичный Гермес – владыка дорог. Но открытым остается вопрос о герменевтике и герметичности. Есть малоизвестное представление, что Гермес – водитель душ умерших, он отводит их в Аид. Архаичный Гермес – это фактически владыка мира мертвых, но непривычного мира мертвых. Мир мертвых вообще может представать в двух основных формах. Это некая местность под землей – то, что в греческой мифологии мы имеем как Аид. И это динамичный мир мертвых – сонм неупокоенных мертвецов, которые носятся следом за своим предводителем. Понятно, что для человека встреча с такой компанией грозит присоединением к этому самому сонму. Архаический Гермес, владыка дорог, был именно таким божеством. Кстати сказать, упомянутая эллинистическая Геката именно в этой функции заменяет Гермеса, потому что за ней несется точно такая же неупокоенная свита. Тогда становится понятной связь Гермеса со словом «герметический», то есть «закрытый наглухо». Если ты попадешь в свиту к такому богу, то обратно не выбраться. И тогда понятно, при чем тут герменевтика. Мир мертвых в принципе связывается с мудростью. Любопытно, что в современной Греции, стране христианской, никаких герм быть не может, но в сельской местности до сих пор на перекрестках ставятся сооружения наподобие часовенки высотой чуть выше человеческого роста с коническим верхом, венчающимся крестом. Но и по месту установления, и по общему облику, размеру это вполне соответствует гермам. Переносятся символы другой религии на универсальный греческий образ, которому более двух с половиной тысяч лет.

С Гермесом связан миф, известный нам по гомеровскому гимну (Гомер никакого отношения к этим гимнам не имел, они так были названы для придания им дополнительной значимости). Это миф о похищении коров Аполлона. Аполлон, немного забегая вперед, – это в первую очередь бог света в греческой мифологии. Зачем Аполлону коровы? Дело в том, что архаичный Аполлон никакого отношения к красавцу из эллинизма (например, к Аполлону Бельведерскому) не имеет. Архаичный Аполлон – бог весьма жестокий. В индоевропейском мифе коровы – это символ тучи. И не просто тучи, а рассветные, окрашенные солнечными лучами. Итак, рыжие коровы символизируют влагу и свет. И мы знаем индоевропейский миф о том, что демоны преисподней похищают тучи, т. е. дождь и свет. И богу грозы или богу света необходимо эти тучи вернуть. В индийской мифологии это миф Вала, мы будем его проходить, но коснемся уже сейчас. В роли тех самых нехороших демонов преисподней, которые похищают свет и влагу, в данном случае выступает Гермес. Гомеровский гимн – это, конечно, обработка мифа литературная, но значения и символика сохранены достаточно хорошо. Итак, Гермес, едва успев родиться (а родился он у дочери Атланта, так что Прометей ему – родной дядюшка), выбирается из своей колыбели, похищает коров Аполлона, загоняет их в некую пещеру (аналог преисподней), причем задом наперед. Якобы затем, чтобы на камнях не отпечатались их следы. Это совершенно не мешает Аполлону их найти. С другой стороны, если представим камни, то непонятно, какая разница, как загонять коров, – никаких следов все равно не видно. Ясно, что объяснение о коровах, загнанных задом наперед, вторично. И это связано с тем, что автор данного конкретного текста не знает причины и придумал свою. Если мы попытаемся сообразить, в чем тут дело (тем более мы знаем, что пещера – это образ преисподней), то здесь мы сталкиваемся с универсальным представлением о том, что в мире смерти все будет наоборот. С этим связано наше русское выражение «горбатого могила исправит». Изначально это действительно вера в то, что прямое в мире людей станет кривым в мире смерти. Аполлон находит Гермеса и требует вернуть коров. Гермес принужден это сделать. И в тот момент, когда Аполлон выгоняет коров из пещеры, Гермес играет на только что созданной им лире. В греческом тексте это не имеет особого значения. Там, правда, говорится, Аполлон так растрогался игрой Гермеса, что попросил подарить ему лиру. Гермес ему лиру подарил, а Аполлон в благодарность отдал ему всех коров. Непонятно тогда, зачем с такими сложностями надо было их добывать! Вновь мы сталкиваемся с переосмыслением мифа из-за того, что первоначальный смысл забыт. Здесь мы видим отражение мотива «музыка как способ открытия врат потустороннего мира». Где он в греческой мифологии хорошо представлен? Один из самых ярких примеров – история Орфея, который играл так хорошо, что живым прошел в царство мертвых и оттуда живым же вышел. В том, что возникли проблемы с возвращением жены Эвридики, он виноват сам. Для нас прежде всего важен факт, что он не только вошел живым, но и вышел живым из царства мертвых благодаря своей музыке. В гомеровском гимне забыт изначальный смысл того, что с помощью музыки возможно освобождение коров из преисподней. Сам выход их осуществляется именно потому, что Гермес играл на лире.

В индийском сказании будет то же самое. Вместе с громовержцем, который едет спасать коров, идут божественные мудрецы. А божественные мудрецы занимаются тем, что хранят священные гимны. Как они их хранят в бесписьменном обществе? Я уже говорила, что письменность возникает изначально для очень и очень прагматических нужд. Священные тексты появляются в самую последнюю очередь в истории человеческой культуры. Неудивительно, что индийцы на протяжении более чем тысячи лет свои священные гимны хранили в памяти. Но как их хранить? Нужно просто постоянно воспроизводить их. Вот у нас идут эти самые мудрецы и поют гимны. И так поют, что скала раскалывается, коровы выходят. Вся слава достается громовержцу, а мудрецы уходят хранить священную мудрость дальше. Таким образом, индийский миф оказывается очень близок греческому, главное отличие в том, что индийцы осознают, что именно магическая сила музыки вызволяет коров из преисподней, а в греческом тексте не только этого нет, но и финалом всё сведено к абсурду.

Олимпийская семья

Теперь мы переходим к следующей большой теме. Как известно, у Крона и Реи шестеро детей. Крон проглатывает каждого, едва тот рождается, поскольку боится, что его свергнут. Но нас сейчас интересуют не эти мифы, а структура олимпийской семьи. Кто в нее входил? Старшие – Аид и Гестия. Затем – Посейдон и Деметра. Младшие – Зевс и Гера.

Разберемся сначала со старшими. Что мы знаем о них? Аид – название мира мертвых и одновременно имя. Перед нами владыка мира мертвых, который тождествен своим владениям. Более того, если мы зададимся вопросом, какие изображения Аида мы знаем, то возникнут весьма большие сложности. До недавнего времени я считала, что изображений Аида нет. По счастью, коллеги-искусствоведы расширили мои познания. Изображения Аида были. Его регулярно изображали, но где? И почему это малоизвестно? Совершенно очевидно, что владыку мертвых лишний раз изображать не надо. У Аида нет ни храмов, ни жрецов, ничего подобного. И быть не может. И так все там будем. Из этого следует, что Аид – довольно своеобразный бог. Тождество своим владениям, крайне малая антропоморфность. Имя «Аид» четко этимологизируется: «а» – приставка со значением отрицания, корень «ид» известен нам по русскому аналогу – корню «вид». «Аид» переводится как «невидимый». Иногда к этому присовокупляется то, что у Аида был шлем-невидимка. Крайне малая антропоморфность, тождество своим владениям свидетельствуют о том, что перед нами скорее стихия, чем бог. Впрочем, погребальный культ никто не отменял, поэтому все-таки богом Аид является. Возвращаемся к вопросу, где и почему изображали Аида. Существует один-единственный миф, где он главный герой. Миф о похищении дочери Деметры Коры, которая позже будет отождествлена с богиней преисподней Персефоной (изначально это две разные богини). Заметим, что в этом мифе, известном нам по гомеровскому гимну, Аид на поверхность Геи не выходит. Земля разверзается, Аид хватает бедную девушку, земля смыкается. Вот и все. Соответственно, Аид может находиться только в точке перехода из мира земного в мир подземный. Исходя из этого, можно догадаться, где будут изображения Аида и почему они так малоизвестны. Это будут изображения в гробницах. Гробница – место, принадлежащее одновременно и миру живых (живые сооружают ее), и миру мертвых. И в гробнице, чтобы умерший нашел дорогу, изображение Аида, похищающего Персефону (точнее, Кору), абсолютно уместно и закономерно. Такие изображения, более или менее художественные, были широко распространены. Кроме того, в некоторых гробницах мог ставиться трон то ли для умершего, то ли для самого Аида.

Гестия – богиня, о которой студенты знают крайне мало, точнее сказать, ничего не знают. По самой обыкновенной причине – про нее нет ни одного мифа. Но это не означает малую ее популярность. Гестия – богиня домашнего очага. Домашний очаг по-гречески называется «гест». Подобно тому как Аид одноименен своим владениям, Гестия фактически и есть сам домашний очаг. Культ ее отправлялся женщинами и был чрезвычайно популярен. Антропоморфность Гестии чуть выше, чем у Аида. На греческом Парфеноне Гестия изображена в составе других богинь. В Музее изобразительных искусств имени Пушкина мы можем лицезреть торс, замотанный в складчатые одежды, с подписью «Гестия». Изображений чуть больше, чем у Аида, а мифов чуть меньше, чем у Аида. Все практически на нуле. Но при этом культ огромен и очень значим. Потому что богиня домашнего очага, семейного благополучия по понятным причинам очень популярна среди женщин. Это культ, отправляемый буквально в каждом доме. Естественно, что никаких храмов у Гестии нет. Зачем ей храм, если ее храм – каждый дом. Итак, эта пара старших богов фактически представляет то, что лишь чуть-чуть отличается от стихии.

Далее, Посейдон и Деметра. Посейдон – владыка моря. Море как мифологический персонаж существует отдельно от него. Море – это Понт. А Посейдон – бог с большими понтами (Понтом Эвксинским и Понтом Аксинским, т. е. Черным и Средиземным морями). Шутки шутками, но его характер весьма скверный, яростный. Он хорошо прописан в многочисленных мифах. На всю Грецию знаменит его сыночек – Полифем, который имел соответствующие проблемы с Одиссеем. И причиной десятилетнего скитания по морю как раз являлся гнев Посейдона, не желающего пропустить Одиссея домой и стремящегося его погубить за то, что тот ослепил его сына. Сыночек явно весь в папу. Характер Посейдона очень четко прописан – хуже некуда, бешеный самодур, в переводе с гекзаметра на очень современный русский. Это бог высокой степени изобразительной антропоморфности и персонификации, бог, у которого есть владения.

В паре с ним Деметра – как воплощение изначально плодородия, позже земледелия, – тоже богиня с вполне определенным и ярким характером. Правда, тут будут противоположные черты. Скорбящая мать: у нее похитили ее дочь Кору. Очень грустная история. Много изображений, храмов. Перед нами наконец-то полноценные боги – владыки стихий.

Младшие – Зевс и Гера. Зевс, конечно, громовержец. Но то, что Гера изначально богиня грозы, богиня-туча, корова, – для вас, вероятно, новость. У Геры от ее зооморфного облика остался один-единственный эпитет: Гомер ее называет «волоокой», то есть «с глазами как у коровы». Кому доводилось жить в деревне, общаться с коровами близко, знают, что у коров длинные пушистые ресницы и выразительные глаза. Сказать женщине, что у нее глаза как у коровы, – сделать ей очень большой комплимент (правда, горожанки вряд ли оценят). Для Зевса природная составляющая в его образе играет далеко не главную роль, а для Геры она отходит на самый-самый далекий план. Гера будет самой склочной женщиной в пантеоне, поэтому покровительницей семьи и брака. Хорошую вещь браком не назовут. Я, естественно, шучу, но все эти шутки свидетельствуют о максимальной персонификации и очеловеченности, которые в образах Зевса и Геры достигают пика на всю греческую мифологию.

И вот что здесь следует отметить особенно. В олимпийской семье три пары братьев и сестер. Внутри каждой пары, за исключением, конечно, Зевса и Геры, идет четкое соответствие по принципу «жизнь и смерть». Аид и Посейдон воплощают силы смерти (море – это, безусловно, стихия смерти для греков. Греки вообще говорили, что люди делятся на живых, мертвых и тех, кто в море). Гестия и Деметра – силы жизни. В случае с Аидом и Гестией – слабая антропоморфность, невыделение личности бога или богини из природы. Во втором случае мы имеем жесткое отделение персонификации природных явлений от самих явлений. И соответственно, можно говорить о Посейдоне и о Деметре как о владыках моря и земли. В последнем случае мы имеем дело уже с антропоморфными, персонифицированными, отделенными от стихий, ярко личностными богами. Анекдоты про них уже можно рассказывать. Я веду к тому, что структура олимпийской семьи (три пары братьев и сестер) идеально дает нам аналог типов мифологического мышления (инкорпорированного, демонологического и номинативного). Объяснить это можно с трудом. Видимо, в греческой мифологии сильно проявлены интуитивные принципы описания бытия. Мы сталкиваемся с этим сейчас, встретимся и позже.

Зевс

Теперь мы немного коснемся образа критского Зевса, о котором весьма подробно писал Алексей Федорович Лосев в своей книге «Античная мифология в историческом развитии».

Какие мы знаем мифы, связанные с Критом? Это весьма своеобразные мифы. В первую очередь это миф о Минотавре. Следом идет миф о Дедале и Икаре, поскольку Дедал (часть мифа о Минотавре) был заточен на Крите. И известная история о гибели Икара – это история их побега с Крита. Далее – похищение Европы. Зевс везет Европу именно на Крит. Наконец, миф о рождении и воспитании Зевса на Крите. Забыли еще упомянуть Критского быка – соответствующий подвиг Геракла. Вот и все мифы, связанные с Критом.

Греки вообще критян не любили. Существовал знаменитый греческий парадокс: критянин такой-то говорит, что все критяне лжецы. Получается, что он сам лжец и мы ему верить не должны. Греки очень не любили критскую культуру, достаточно для них чуждую, и к критской мифологии тоже относились без особого одобрения. На Крите боги рождаются и, кроме того, умирают. Зевс не только родился на Крите, но там и умер. Критяне показывали его могилу – это грекам тоже более чем не нравилось. Я этот момент упоминаю в связи с тем, что критская культура чужда древнегреческой, и мифологии это касается тоже.

Начнем с мифа о Минотавре. Царь Минос был сыном Посейдона. В какой-то момент он попросил у своего божественного отца «свидетельство о рождении». Иногда такое бывает, что и взрослому нужно свидетельство о рождении, особенно если ты сын бога. И отец в качестве свидетельства выслал ему из моря… быка. Оцените. Сугубо морское животное, безусловно. Каждый раз, когда мы сталкиваемся с такой нелогичностью, которая нам кажется комичной, это сигнал: перед нами мощный мифологический символ, значение которого, скорее всего, забыто уже сказителями, тем более авторами письменных текстов.

Продолжаем. Минос должен был потом вернуть быка – принести его в жертву. Но Миносу бык очень понравился, он принес в жертву другого быка, а этого решил оставить себе. У Посейдона, как мы знаем, был тяжелый, сложный характер. Он на сына за такое поведение разгневался и наслал безумие на его жену – Пасифаю, отчего та, как деликатно сообщают античные авторы, влюбляется в быка. Греки пытались потом рационализировать мифы, но лучше бы они этого не делали. Получилось следующее. В это время на Крите заточен Дедал, и Пасифая обращается с просьбой к нему. Он делает деревянную корову, внутрь которой забирается Пасифая, дабы утолить свою страсть к быку. От такой рационализации мифологии мне становится дурно. На самом деле это не что иное, как переосмысление мифов. Не говоря уже о том, что греки были народом, придумавшим понятие «атеизм». И понятно, как они относились к богам. Очеловеченность греческих богов максимальна. И попытки рационализировать мифы ни к чему хорошему не приводят. Дело в том, что страсть Пасифаи к быку – это один из самых архаичных мифов в истории человечества. Миф не как повествование, а как изображение женщины, совокупляющейся с быком, насчитывает около сорока тысяч лет, и мы можем называть его одним из древнейших. И образ женщины, которая без всякой там коровы, а самым, с позволения сказать, естественным способом отдается быку, нам известен. На другом конце Евразии он очень хорошо представлен в индийской культуре. И через нее – в культуре тибетской. Там эти изображения связываются с богом смерти, который, во-первых, сам имеет бычью голову, а во-вторых, стоит на быке, совокупляющемся с женщиной. В Тибете эти изображения весьма натуралистичны, и смотреть на них жутковато. С деревянной коровой или без нее, но Пасифая удовлетворяет свою страсть. И у нее рождается милый сыночек Минотавр – чудовище с бычьей головой и телом человека, требующий себе в еду людей. Минотавру начинают приносить человеческие жертвы. И дальше мы имеем миф о Тесее.

Нас будет интересовать облик Минотавра. Человек с бычьей головой. Поскольку Алексей Федорович Лосев свою книгу писал в пятидесятые годы, в значительной степени он обязан был ее написать по законам жанров тогдашней науки. И как Пропп искал исторические корни для сказки и находил их в обряде, так и Лосев должен был найти корни образа Минотавра. Кто ищет, тот всегда найдет. Особенно если ищет великий ученый. Ни в коей мере я не хочу умалять заслуг Лосева, просто хочу заметить, что поиск образа Минотавра только в ритуалах – это именно особенность науки того времени. Ваша покорная слуга видит истоки этого образа в универсалиях человеческого мышления. А не в критских верованиях и ритуалах. Истоки этого образа несравнимо более глубокие, чем Критская цивилизация. Что же ищет и что находит Лосев? Лосев исследует критские монеты и обнаруживает на них с завидной регулярностью существо с человеческим телом, бычьей головой, хвостом, причем с двух сторон от головы этого существа свисают косы. Так на некоторых монетах. А на других – существо с телом человеческим, хвостом бычьим, косы есть, но голова человеческая. Из чего Лосев делает вывод, что Минотавр – это танцор в маске. Жрец критского Зевса, божества, которое имеет бычий облик и, как мы увидим, нуждается в человеческих жертвах. Соответственно, тот, кто приносит людей в жертву, надевает костюм получеловека-полубыка. Вот что такое «исторический Минотавр», по Лосеву. Что мы имеем на сравнительно-историческом материале? На материале, с осторожностью скажу, евразийском, но все-таки, кажется, на мировом. Я недостаточно хорошо знаю мифологии Африки и Америки, и большинство моих примеров из мифологий Евразии. Но есть некоторые и африканские, и американские мотивы. В целом это образ мировой.

Прежде чем переходить к сравнительно-мифологическому материалу, посмотрим миф о похищении Европы. Зевс хочет жениться на финикийской царевне Европе и с этой целью превращается в уже привычное нам морское животное, то есть в быка. Приплывает в Финикию. Царевна с подругами гуляет по лугу. Она садится ему на спину. Бык бросается с ней на спине в море, что отображено на выдающихся или не очень произведениях изобразительного искусства (картина Серова «Похищение Европы» – самое нетрадиционное из всех изображений и, на мой взгляд, самое удачное). Зевс привозит Европу на Крит, делает ее своей женой, и она становится богиней-покровительницей соответствующей части земли. Итак, бык у нас водоплавающий. На Крите бык устойчиво морское животное: выходит из моря, плывет через море и т. д. В культуре различных народов Евразии бык устойчиво образ владыки преисподней. Причем у конкретных народов или он будет связан с водной стихией, или он будет – внимание! – синий. Приведем примеры.

У алтайцев Синий Бык – это символ абсолютного и безоговорочного конца. Это не просто владыка преисподней. В алтайском языке есть выражение «быть Синим Быком», которое означает «быть самым-самым последним». Синий бык – это конец всяческого бытия, после которого нет вообще ничего. С ним связан миф, очень хорошо напоминающий подвиг Геракла – приведение в мир людей Кербера. Кербер, как мы знаем, страж входа и особенно выхода из Аида, изначально это и есть воплощение мира смерти. В алтайском варианте будет сказка, где герой хочет жениться на дочери хана. Хан ему велит привести Синего Быка Нижнего мира. Тот, естественно, приводит, раз герой. И это существо начинает пожирать людей. И пожирать в ужасающих количествах. Хан с супругой и дочкой спасаются у себя в юрте. И оттуда не выходят даже по естественной надобности. Алтайские сказки в этом смысле вполне конкретны. И когда им становится в этой самой юрте сидеть совсем невмоготу, хан умоляет героя увести наконец Синего Быка обратно в Нижний мир. Далее сообщается, что герой позволил быку съесть половину подданных хана (добрый был герой, н-да) и увел его обратно в Нижний мир. Ну а дочку отмыли и выдали замуж за героя.

В сказаниях Западной Сибири, Поволжья синий бык – ездовое животное владыки леса или же (очень часто) владыки озер. Если владыка озера рассердится на людей, он запрягает в озеро двух быков, как в телегу. Люди утром просыпаются и озера не видят… Хорошо бык представлен и в индо-тибетской культуре. Изначально это синий бык Шивы. Позже он в Тибете становится универсальным символом смерти. И владыка смерти Яма – персонаж с телом очень грузного мускулистого человека и бычьей головой. Примеры можно продолжать довольно долго. Вот какой персонаж является источником образа Минотавра. Замечу, что Лабиринт, который Дедал выстраивает для Минотавра, – это дворец подземный. Никакого отношения к Кносскому дворцу, который успешно посещают туристы, мифический лабиринт не имеет. Потому что у Кносского дворца планировка ничуть не больше запутана, чем у любого другого дворца. А самое главное, что он находится на поверхности земли. И опять же, у античных авторов нет никаких указаний на то, что на Крите был этот самый подземный лабиринт. Лосев об этом пишет весьма подробно. Образ лабиринта – образ мифологический. И он задается вопросом: а что же было в реальности? Какой конкретно образ дал нам мифический лабиринт? Об этом чуть-чуть позже.

Что еще мы знаем о жертвоприношениях этому милому существу? Лосев рассматривает мифы о рождении и воспитании Зевса на Крите. Общеизвестная греческая версия: Рея прячет своего младшего сына на Крите от жестокого отца, приставляет к ребенку юношей – куретов и корибантов, которые, если Зевс плачет, бьют копьями в щиты, заглушая божественные вопли. Представим себе, что будет с нервной системой ребенка, который плачет, а все вокруг начинают громыхать. Потом мы удивляемся, почему у Зевса такие сложности с характером. Ладно, это все шутки. Что о корибантах пишет Лосев? Действительно, на Крите в пещерах проводились серьезные раскопки и были обнаружены многочисленные следы жертвоприношений, в том числе ночных, так как было найдено огромное количество огарков факелов. И, как он предполагает, во время этих жертвоприношений проходили танцы юношей в полном вооружении. Удары мечами или копьями в щиты – это атрибут культа критского Зевса. В древнегреческом языке был глагол, который мы на русский язык можем перевести как «корибантствовать». Он означает «быть в состоянии экстаза». Экстаз бывает разный. Безумие, сумасшествие. Воинская ярость. Поэтический экстаз. Общее – быть вне себя. Таким образом, как пишет Лосев, культ критского Зевса – это именно экстатическая пляска в полном вооружении, приводящая к состоянию, близкому к безумию. Вот, что мы знаем о культе критского Зевса.

Но что такое лабиринт и что за образ лежит в его основе? Это слово Лосев сопоставляет с названием «лабрис». Это боевой топор, двулезвийная секира. Где мы можем увидеть лабрисы? Например, в известном фильме Кончаловского Одиссей стреляет через кольца на концах лабрисов. Это оружие, которым можно бить в обе стороны. На критских монетах, вазах лабрисы могут быть изображены среди цветущих ветвей деревьев. Лабрис воплощает в себе одновременно силы жизни и смерти. На тех же критских монетах лабрис может быть вонзен в голову быка. Понятно, что это священный топор, которым быка убивают и приносят в жертву. Но точно так же лабрис может расти из головы быка, быть устремленным вверх, и тогда это воплощение сил жизни (как дерево у оленя барона Мюнхгаузена). Замечу, что для большого количества образов, кстати индо-тибетских, связанных с синим быком, двуединство принципов жизни и смерти является определяющим.

И еще несколько моментов, которые надо отметить в связи с культом критского Быка. По материалам изобразительного искусства мы знаем, что на Крите были распространены игры с быком. И не очень понятно, кто в них участвовал. Были это назначенные в жертву или сами критяне? Но безусловно, игры с таким животным имели значительную степень риска для жизни, независимо от того, кто в них участвовал. Эти игры были формой жертвоприношения. Замечу, что, очень может быть, перед нами истоки всем известной испанской корриды, которая изначально была ритуальным жертвенным убийством животного, но, естественно, с риском для жизни человека. Согласно греческим мифам, судьба того самого быка, который был отцом Минотавра, следующая. Его по заданию Эврисфея приводит в Микены Геракл и благополучно отпускает (Геракл подавляющее число животных не убивал, отпускал на свободу). И дальше этот бык добирается из Микен до Аттики, до окрестностей Афин, где его убивает Тесей. Если посмотреть на карту, то от Микен (это город на северо-востоке Пелопоннеса) до Афин плыть по морю – расстояние небольшое. Если добираться по суше, то надо бежать через весь Коринфский перешеек, и расстояние вырастает примерно в пять раз. Я сильно подозреваю, здесь действительно подразумевалось, что бык в Афины добрался по морю. Тем более в других мифах о Геракле, когда Геракл идет за коровами Гериона на крайний запад, там от него быки уплывают по морю, и ему приходится очень долго этих самых быков искать, ловить, гоняться по всем землям.

Итак, Критский Зевс – это владыка Нижнего мира, то есть моря и подземелий, он имел облик быка или человека с головой быка, он вступал в брак с человеческой женщиной, его культ совершался в экстатическом состоянии и, вероятно, требовал пляски в полном вооружении, ритуалы проходили в пещерах и по ночам. Теперь сравните всё это с привычным вам громовержцем – и вы поймете, за что греки не любили критян. Но это божество более архаичное, чем полагает Лосев, его возраст уходит в самое начало человеческой культуры, а элементы ритуалов сохранились вплоть до современной корриды.

Аполлон

Переходим к следующей паре богов, о которых очень подробно пишет Лосев. Это Аполлон и Дионис. В европейской культуре конца XIX – начала XX века очень четко противопоставлены два начала: дионисийское и аполлоническое. Противопоставляются они как разум и чувство, Аполлон – разум. Как светлое и темное, где Аполлон – светлое. Как женское и мужское, где Аполлон – мужское (Дионис женовидный, у него свита – менады). Жизнь и смерть, Аполлон – жизнь. Аполлон – это разумное, светлое, кстати, начало цивилизации. Дионис в таком случае начало, связанное с культурой, с естественным развитием. Прочие составляющие аполлонического и дионисийского начал можно перечислять довольно долго, принцип уже вам ясен. Но! к античной мифологии это все не имеет никакого отношения. Эти два начала были сформулированы немецким философом – который тогда еще делал вид, что он просто исследователь античности, но потом он перестал притворяться, – Фридрихом Ницше. Это его диссертация – «Рождение трагедии из духа музыки». Книга оказала колоссальное влияние на европейскую культуру. И действительно является одной из основополагающих для понимания европейской культуры конца XIX – начала XX века. Но к античной мифологии она не имеет никакого отношения.

Небольшое отступление о культуре рубежа веков. Даже не рубежа, а немножечко поглубже. Если мы возьмем культуру эпохи Просвещения, то у нас все будет очень четко. Есть цивилизованные страны и есть дикари. Дикарей надо цивилизовать. Но с середины XIX века – в некоторых случаях чуть раньше – в европейской культуре начинается крен в сторону того, что не входит в понятие «цивилизация». Начинается всевозможная иррациональность. 1835 год – в Ученых записках Казанского университета первая публикация по геометрии Лобачевского. Что такое геометрия Лобачевского, я не в состоянии вам объяснить, но мы все интуитивно понимаем, что берется нормальное мироздание и завязывается тройным узлом. Вместо ясной и простой, известной со времен античности эвклидовой геометрии мы получаем нечто. В это время начинается публикация народных текстов – возникает фольклористика как наука, возникает этнография как наука. Культура дикарей становится предметом изучения. В это время возникает и психология как наука. Если раньше человеческое сознание считалось tabula rasa («чистая доска»), то теперь выясняется, что есть нечто недоступное ни воспитанию, ни исправлению, ни образованию и другим облагораживающим факторам. Есть нечто за пределами всего этого. Дальше в физике появится Эйнштейн. Одним словом, выясняется, что простой и ясный мир далеко не так прост, как нам бы хотелось. Что и как будет развиваться в искусстве – понятно. Противопоставление аполлонического и дионисийского начал, которое выводит Ницше и которое будет поднято на щит культурой конца XIX – начала XX века, не было таким уж новым. Новым было другое. Новым был знак. То есть если традиционно начала, которые Ницше связывает с именем Диониса (тьма, смерть, иррациональность, стихийность), воспринимались негативно, то теперь они будут восприниматься положительно. «Как легко и ясно умирать…» – А. Блок. Поэтизация смерти и тому подобное. Я останавливаюсь на этом так подробно, потому что действительно эти образы для понимания культуры рубежа веков будут чрезвычайно важны. Но я еще раз хочу подчеркнуть, что к античному Аполлону и к античному Дионису это все не имеет никакого отношения. Это – от Ницше разошедшееся по европейской культуре огромным веером, но не более того, не античность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В отзывах на первое издание нередко встречались критические: дескать, язык должен быть академическим, а тут балаган вместо лекции. Что сказать… попробуйте преподавать в вечернем вузе, когда к тебе приходят студенты в семь часов вчера, вымотанные после рабочего дня. Попробуйте почитать им лекции академическим языком, н-да. И то, что сейчас лекции перенесены на бумагу, дела не меняет: где будут читать-то эту книгу? На пюпитре в кабинете за дубовым столом – или все-таки в битком набитом автобусе по дороге на работу или с нее? Нет уж, пусть серьезным будет содержание, а форма остается хулиганской. Как говорил один киногерой, «Улыбайтесь, господа. Все глупости делаются с серьезным выражением лица».

Вернуться

2

Дополнительные пояснения все-таки нужны, и любознательный читатель может найти их в моей книге «Исторические плоды волшебной сказки» – огромном комментарии на труд Проппа.

Вернуться

3

Греческий географ Павсаний (II век) в своем труде «Описание Эллады» упоминает три места почитания Геи вместе с другими богами и лишь одно – ее персональное святилище на северо-западе Пелопоннеса (в Ахайе; см. кн. V, гл. 25 (10)). Один храм на всю Грецию, затерянный в глуши и упомянутый в позднем тексте, – не кажется ли вам, что это довольно близко к утверждению «храмов нет»?

Вернуться

4

Баркова А. Л. Богиня-Мать и другие мифологические архетипы.

Вернуться