Руфия Липа
Школа. Никому не говори. Том 5

Глава 1.

«Я выбрала самый рискованный способ из всех возможных, чтобы задеть Сэро за живое… – Люба, беззвучно застонав от тревоги, переполнявшей сердце, накрыла котлеты крышкой, чтобы мясо пропарилось и стало мягче. – Лучше бы и дальше сопела в тряпочку… Где были мои мозги?!.. Стоп, всё: хватит истерить – и так еле двигаюсь со страху, ни фига не успеваю! Семь часов, а я ещё не привела себя в порядок».

Девушка сотню раз пожалела, что позвала его. Окружающие считали Имира человеком холодным, замкнутым, неприступным, властным и тяжёлым на характер. Больше всего Любе не хотелось, чтобы после опрометчивого приглашения пугающая сторона примерного Ибрагимова развернулась к ней лицом.

«Какая муха меня укусила? Ведь совсем и не думала его приглашать… Спонтанно как-то получилось… Удивительно, что Имир согласился! Он так странно наклонился ко мне и глазами сверлил! Наверно, понял, что я хочу его брату напакостить… Вот и неправда! Просто с языка сорвалось. Хотя на Сэро в тот момент я очень злилась, потому что задолбалась. Все его защищают, куда ни посмотри: Камилла, Денис, Ната, ну и Имир, само собой! Родной брат, всё-таки. Хоть бы кто о моих чувствах подумал, хоть разочек побеспокоился! – переживала тихоня. – Нет, никто и никогда. Все на стороне Сэро, а я – так, сбоку припёка. Что мне делать с Имиром? О чём болтать? Романы Достоевского обсуждать, что ли? Не хочу, хоть он и крутой собеседник. Сама напросилась, блин! Придётся делать хорошую мину при плохой игре. Надеюсь, он с часик посидит и восвояси утопает».

Люба накрыла стол красивой белой скатертью и щедро заставила едой, как учила мама: «Гости должны чувствовать себя у нас, словно в доме родном!» Приготовила картофельное пюре, напекла котлет – постоянные атрибуты застолий на Солнечном 27. Открыла несколько банок с зимними салатами, малиновое и клубничное варенье, помня, что именно эти сладости первыми улетели со стола, когда мальчики спонтанно навестили её втроём. Едва вернувшись, она шустро прибралась и помыла полы, но спокойнее от выполненных наспех хозяйских дел чувствовать себя не стала. Её продолжало колбасить от волнения и страха мелкой дрожью, затормаживающей движения.

Поспелова никак не могла принять решение: мыть голову и переодеться в симпатичное домашнее платье, что Сэро подарил ей в Краснодаре, или остаться с хвостиком да в пропахшем готовкой, повидавшем многое халате. Ради приличия, учитывая, что Имир – родной брат Сэро, стоило прихорошиться и выглядеть достойно, дабы не подмочить репутацию. Но Люба настолько боялась отличника да не хотела, чтобы тот у неё не дай Бог задержался, что серьёзно подумывала оттолкнуть парня неопрятным нарядом и несвежей причёской. Приценившись, что в необозримом будущем ей, возможно, придётся краснеть перед всей компанией за бабий неряшливый прикид, если Имир об этом расскажет, девушка всё же согрела чайник и начала купаться в тазике в котельной.

«Может, повезёт, и Имир не придёт… Ага, не придёт, но сдаст Сэро, что я его пригласила, и в понедельник тот где-нибудь меня придушит! Или зачморит у всей старшей школы на глазах… Мамочка родная!.. Ой, а если они вообще припрутся сюда вдвоём, и Сэро за то, что я Имира посмела позвать, как наваляет! Или Имир заявится типа один, а Сэро спрячется снаружи под окнами и будет подслушивать, а потом зайдёт неожиданно и скажет всё, что обо мне думает? Ещё хуже вариант, если они Дена прихватят… Ох, Денис меня навсегда-пренавсегда уважать перестанет!»

Бурная фантазия под давлением неуверенности, страха ошибки да беспочвенного чувства вины, богато взрощенного Александрой Григорьевной, старательно рисовала сцены параноидальные, пугающие и донельзя нелепые. Если бы Имир имел возможность познакомиться с этими самыми сценами, что покалеченное воображение нежной фиалки Любы Поспеловой сейчас порождало, то крепко бы расстроился, а то бы и оскорбился.

Люба отжала над тазиком мокрые волосы, надела трусики и обнаружила, что домашнее платье из-за нервной рассеянности оставила в спальне вместе с большим полотенцем.

«Чёрт бы, курицу, побрал! – зло выругалась, взбесившись от досады, подросток, выйдя голяком из котельной в гостиную. Низкая температура большого жилья тут же дала о себе знать, и Любина кожа мгновенно вздыбилась гусиными мурашками. – Коридор надо за секунду пересечь, или нахрен околею! К вечеру так холодает, что фиг согреюсь потом. Не сидеть же при Имире в толстом мамином махровом халате».

При воспоминании об уродливом растрёпанном халате Шуры Поспеловой Люба брезгливо поморщилась, задрожала от сквозняка, обдавшего нагое тело, едва открылась дверь в никогда не отапливаемый коридор, да столкнулась с отличником, стоявшим у входа в дом с веранды и, видимо, только что вошедшим.

Оба застыли в немом молчании. Люба от шока не смогла даже закричать, лишь хлопала широко распахнутыми глазами. Ошарашенное лицо Ибрагимова вытянулось, аккуратные чёрные брови взлетели на лоб, челюсть отвисла, но юноша, сглотнув, всё же смог с горем пополам вернуть себе невозмутимый вид. Кое-как улыбнувшись, он шутливо произнёс:

– Вот это да! Меня так ещё никто не встречал!

Реакция внезапно вернулась к школьнице. Разморозившись, она пулей влетела назад в гостиную. Тут же сообразив, что одежда всё-таки находится в спальне, девушка чуть приоткрыла дверь и подала голос, предательски дрожавший от унижения:

– Это… Мне надо как бы в комнату…

– Не вопрос! – отозвался смущённый Ибрагимов. – Я отвернусь, а ты пройдёшь, хорошо?

– Спасибо! – девочка стремительным бегом пересекла коридор, мельком глянув на спину отличника. Оказавшись в своей берлоге, она, чтобы окончательно не ударить в грязь лицом, решила перебороть ужас, накативший волной от случившегося, поэтому, приоткрыв дверь, волнуясь, с запинками затараторила из щели:

– Извини, пожалуйста!

– За что? – невинно поинтересовался оставшийся в коридоре брюнет.

– За мой видон!

– Не парься! Я ничего не видел, – ответил ровесник и тут же деликатно добавил: – А если б и увидел, то ничего разглядывать бы не стал.

Сказанное оконфузившуюся Поспелову мало успокоило.

– Проходи в гостиную, там всё накрыто! Ты рано пришёл!

– Нет, я вовремя.

«Не может быть! – Девушка рывком глянула на часы, висевшие над рабочим столом. Они показывали двадцать ноль семь. – Кошмар!!! Какая же я копуша!»

– Точно, вовремя! Извини меня ещё раз!

– Забудь, Люба! Ничего страшного не случилось, – заверил её гость, проходя в гостиную.

– Как ты прошёл мимо нашего бешеного Туза?

– Спокойно, ещё и погладить его успел! Хороший пёс, ласковый. Одевайся давай и прекрати заморачиваться.

Дверь в гостиную прикрылась. Люба на негнущихся ногах подошла к кровати да в немом отчаянии сползла вдоль изножья на холодный пол.

«Туз – скотина неблагодарная! Предатель блохастый! Разок погладили месяц назад – и он раскис! Ну что за сторож бестолковый?! Если б не ты, я бы не осрамилась! Какое унижение! За что?! Что за подстава, мать вашу?!» – тихоня нервно обхватила руками колени да вжалась в изножье так, что казалось, будто она старается превратиться в гусеницу, заползти под кровать, в пыльную темноту спрятанных пакетов, а после схорониться за плинтусом, чтобы её уж точно никто не нашёл.

Сцены, подобные случившейся, школьница видела в романтических фильмах. Они, эти сцены, казались ей довольно милыми и забавными. Но, попав в похожий переплёт, она не испытывала ничего, кроме жгучего стыда да отвращения.

«Охренеть, позорище! Это ж надо так опростоволоситься! Дурынды кусок! Кто за временем следить должен, а?!.. Как с Имиром за одним столом теперь сидеть? Не хочу выходить и смотреть ему в глаза! Какой срам!» – причитала она, покачиваясь, пока не обнаружила, что часы уже оттикали добрых двадцать пять минут.

Десятиклассница подлетела, надела платье с кокетливой красоткой Минни Маус, больше похожее на длинную, до середины бёдер, футболку, да потемнела, вспомнив, что все капронки постираны и сушатся на улице. Обругав себя опять за короткую память и несобранность, Люба поняла, что на ноги, кроме тонких носков, надеть нечего. Большой холодный дом от ласкового доброго апрельского солнца прогреться не успел, и без колготок высок был шанс сидя за столом замёрзнуть. А в высоких толстых колючих латаных-перелатанных уродливых маминых носках Поспелова не появилась бы перед Имиром ни за какие шанежки.

Вообще на Солнечном 27 насчёт носков и колготок цвела отдельная тема. Рваное, растянутое да ветхое по много раз штопалось, а новое ни под каким предлогом не покупалось ради якобы экономии средств. Александра была готова выбросить деньги на ненужную в хозяйстве ерунду, зато смело ходила на работу в дырявых колготках, объясняя неряшество словами: «Голь на выдумки горазда!» Болтаясь с повесой по Краснодару, Люба, уставшая от маминой придури, прикупила немало красивых носков и сейчас искренне хвалила себя за предусмотрительность.

«Лучше околею, чем выставлюсь клуней! Имир одет всегда с иголочки, поглаженный да отутюженный, будто с подиума слез! Вещи на нём ладно сидят! Так что, дорогуша, никаких маминых уродов-носков! Хорошо башку додумалась вымыть да переодеться! – Юная особа глазела в зеркало. – А то бы выглядела мерзкой вонючей какашкой! Ай, если начну черепушку сушить феном-доходягой, ещё полчаса пройдёт! Меня в гостиной кое-кто наверняка проклянёт».

Поспелова вышла в коридор, подошла к приоткрытой двери в гостиную, но войти не решилась. Она слышала, как поскрипывает под парнем стул, и зажмурила от удушливой робости глаза. Школьница настолько боялась зайти да посмотреть в лицо отличнику, случайно увидавшему её нагой, что не могла никаким усилием воли заставить себя взяться за ручку, поэтому так и стояла у входа, переминаясь с ноги на ногу на стылом дощатом полу.

– Люба, всё хорошо? – внезапно поинтересовался Имир.

– Да-да, конечно! Всё супер! – пойманная с поличным, она мигом распахнула дверь, зашла да шустро примостилась на стуле, вытянувшись по струнке.

Ибрагимов, чувствовавший себя, в отличие от хозяйки, вполне уверенно, внимательно и спокойно оглядел приятельницу.

– Мне показалось, у тебя трудности.

– Нет-нет, ни капельки!

– Ты минут пять за дверью стояла, но почему-то не входила – я слышал скрип половиц, да и тень твоя в просвете мелькала.

Тихоня, покраснев, вытаращилась на брюнета. Он невозмутимо добавил:

– Волосы мокрые. Почему не высушила? В доме холодно. Простынешь.

– Ничего страшного! – небрежно отмахнулась девочка, приподняв над полом озябшие ступни в тонких носках. – У нас фен – редкая колымага! Полчаса мучиться буду. Не хочу, чтобы ты зря время тратил и ждал…

– Потрачу и подожду, – перебил Ибрагимов. – Иди сушись.

Старшеклассница чуть пошевелилась, неуверенно глядя на гостя.

– Иди суши, говорю, – мягко, но требовательно повторил отличник. – Я пока чайник поставлю да чай заварю. Вернёшься, он как раз и пристынет. Чего сидишь? Давай-давай!

Деревянная от неловкости, Люба оторвала зад от стула и почти вышла было вон, но притормозила на выходе.

– Я пюре приготовила и котлеток нажарила, как ты меня учил…

– Да ну?!.. Приятно слышать!

– Еда тоже остынет…

– Не переживай, подогрею. Микроволновки нет, смотрю. Ладно, на плите похозяйничаю. Позволишь?

– Позволю. – Девушка застенчиво улыбнулась и вынырнула за дверь.

Она не заметила, как высохли волосы, пока размышляла у зеркала, почему паникует. Частично дело было в Натальиных словах о влюблённости гордого медалиста, которые запали ей глубоко в душу. Если до этой новости Поспелова просто уважала Имира, почтительно глядя на него снизу вверх, то теперь инстинктивно опасалась. Школьница имела честь наблюдать, как показывали девочкам своё расположение Тимофей, Сэро, Денис да Илья, но никогда не наблюдала ничего подобного от Имира. От равнодушного и холодного, как сосулька, красивого статного парня противоположный пол мог поиметь только сдержанную улыбку да вежливую отстранённость. Большего Люба и не видела, в том числе по отношению к своей персоне.

«Откуда Ната выскребла эту идиотскую мысль? Если он в меня влюблён, то почему относится ровно, как и к другим? Как вообще ведёт себя влюблённый Имир? – Поспелова прикрыла глаза, но то, что нарисовало воображение, устрашило её. – Будто робокоп? Ах-ах-ха-ха, нет, не его пальто! Словно домострой? Будет отчитывать избранницу за плохо поглаженные вещи и критиковать еду? Закроет дома да заставит книжки умные читать, потому что не приветствует танцульки, в отличие от брата?.. Ой, кошмар! Бр-р-р!»

Потом школьница припомнила, что совсем не испугалась его прошлого прихода, потому что тогда парни были втроём, и среди них больше всего веселья наводил разнузданный, скорый на потеху Сэро. А в этот раз она оказалась с Имиром один на один, в пустом доме, да ещё умудрилась телесами посветить. Вот же клуша!

Поспелова так тщательно копалась в своих страхах, что напрочь забыла, как пришедший по её же приглашению юноша сидит в гостиной совершенно один уже около часа, терпеливо выжидая странную хозяйку. Он не выдал ни капли раздражения, да ещё взял на себя заботу по столу.

– С возвращением! – Ибрагимов улыбнулся вошедшей девочке. – Котлеты вкусные получились! Прости, но две штуки я втихомолку умял.

– Ах-хах, мелочи! – засмеялась она и тут же покраснела.

Брюнет положил в тарелки подогретую еду, поставил перед сверстницей, а затем снял картонную крышку с торта. Весь ажурный, белоснежный, с восхитительными нежными розочками, торт ничего иного, кроме слюноотделения, вызвать не мог.

– Надеюсь, попал с выбором?

– О да! – упоённо пролепетала Люба. – Красивый какой!

– Рад угодить! Ещё, если заметила, я салаты немного накренил в одиночку. Проголодался больно.

– Ой, правда?.. Здорово, что моя еда съедобна! – выдохнула тихоня, а потом, вздрогнув, резко молвила: – Один пришёл?

– Разумеется! – изрядно удивился Имир. – Ты же пригласила только меня. Или я неправильно понял? Наверно, ещё ждала Сэро?

– Вот его уж точно не ждала! – поспешно открестилась Поспелова и демонстративно задрала нос. – Просто показалось…

– Что?

– Ничего. Не важно. Лучше поговорим о чём-нибудь!

– Хорошо. Давай! – согласился парень, ложкой зачерпнув пюре с тарелки. – Какая тема интересует?

– Любая. Но только, чур, не Достоевский!

– Ах-ха! Ну даёшь, Любонька! Даже о нём и не думал! Чем тебе Фёдор Михайлович не угодил?

– Тяжковато читается. «Униженные и оскорблённые» еле одолела и чуть не сдохла! Обороты речи такие вычурные, что башка опухла.

– Вот оно что! Меня роман «Бесы» впечатлил. Два раза перечитал и как пример в задании на олимпиаде привёл.

– О-о-о! – с почтением выдала Поспелова. – Какое место занял?

– В пятёрку вошёл.

– Круто! А что будет, если первое займёшь?

– По стране? В МГУ автоматом на бесплатную основу зачислят.

– Обалдеть! Метишь туда?

– Да не особо. В олимпиадах участвую ради азарта, не больше.

– Не может быть! Неужели там учиться не хочешь?

– Люба, кроме МГУ, в России огромное количество других престижных вузов имеется. На универе имени Ломоносова свет клином не сошёлся. У меня есть год, чтобы окончательно решить с профессией да начать готовиться к поступлению.

– Думала, ты определился уже…

– Вроде да, но сейчас опять выбираю.

– Блин, офигеть, а я вообще не парюсь! – выпалила она и тут же сконфузилась.

Ибрагимов, непринуждённо рассмеявшись, ненароком бросил взгляд вниз. Кожа ровесницы из-за холода покрылась пупырками, а коротковатое платье не хотело прикрыть ноги, как бы школьница его ни оттягивала, – наоборот, одёжа подло задиралась всё выше и выше.

Поспелова заметила, что её разглядывают, и невольно сжалась. Повисло неловкое молчание.

– Вот мне интересно, – вновь заговорила Люба, покусывая робко нижнюю губу. – Валентину Борисовну не парит, что ты в олимпиадах участвуешь, тетради других классов по её просьбе проверяешь, а она всё равно позволяет себе придираться да оценки портить?

– Нет, её не парит, – улыбнулся гость. – Поверь, Борисовна чувствует себя вполне комфортно. И я – тоже. Тетради соглашаюсь проверять не для неё, а для себя. Чтобы руку набить да грамотность повысить. С олимпиадами – то же самое.

– Просто Валя потом хвастается, что твои успехи – её заслуга.

– Пусть. В какой-то степени она права.

– Твоя мама, наверно, много книг читает, а ты – в неё весь?

– Много читает мой папа. У него высшее образование. А у мамы – училище. Кругозор и начитанность – это про отца, а мать умная чисто по-житейски. Ты же любовь к чтению от Василия Михайловича приобрела, не так ли?

– Ну да, есть такое…

– Часами сидишь в библиотеке, читаешь и читаешь. Раньше с утра до вечера сидела, сейчас – реже.

Старшеклассница быстро подняла на него взгляд, в котором застыл немой вопрос. Отличник смело посмотрел в ответ и прозорливо улыбнулся.

– С седьмого класса за тобой наблюдаю. Всегда одобрял то, что ты выбирала. Следом за тобой пересмотрел все энциклопедии, в том числе и для девочек, книги о полтергейсте, мифологии, окружающем мире, древних временах. Знаешь, другие девчонки в читальном, кроме глянца, ничего не берут. А ты покушаешься на модные журнальчики крайне редко, только когда разгрузиться, наверно, хочешь. Угадал?

– Да, верно… Странно, никогда тебя в библиотеке не замечала!

– Это я в курсе. Если что, садился всегда я позади тебя на соседнем ряду, чуть наискосок. Правда, ты ни в жизнь головой не крутила: погрузишься в чтиво, на вновь пришедших не отвлекаешься. А ещё с седьмого класса я проверяю твои работы не только по русскому и лит-ре, но и у других учителей.

– Да ну?!.. Не может быть!

– Может-может! Мне нравится оценивать твоё творчество. Помню, как ты лаковые туфли эмалированными в сочинении назвала, а сливовое варенье – сливочным.

– Ах-ха-ха-ха! – развеселилась Люба, чувствуя, как накопленное напряжение понемногу отпускает. – Тоже помню эти косяки! Значит, давно мои литературные потуги проверяешь?! Вот это новость!

– Кстати, последняя контрольная по химии…

– Чего?! Я четвёрку получила! Почему ты прищурился?.. Хочешь сказать, подрисовал ответы?.. Ай, точно! Ну даёшь! А я думала, показалось ли, что в моих каракулях кто-то пошалил!

– Не показалось. – Имир хитро подмигнул. – Там на двойбан тянуло. С химией ты, Люба, явно не в ладах. Никак с предметом не подружишься.

– Неужели два года подрисовываешь?! – шокировалась она.

– Почти. Иногда ты весьма удачно списываешь. Физика тоже у тебя так себе, как и биология. А вот английский да история – неплохо! Про познания в географии умолчу; здесь у всей школы полная задница. По матеше у нас разные преподы – тут я вне компетенции.

– Как много ты знаешь про мою успеваемость, офигеть! Блин, а я хренела с лафы, отхватывая на пустом месте то тройбан, то четвертак, и не догадывалась, что это ты в моих тетрадях хозяйничаешь!

– В тетрадях других учеников – тоже. Но в твоих, сознаюсь, больше всех. У меня набор синих ручек самых разных оттенков – чтобы преподу, если захочет перепроверить, обнаружить мои поправки было сложно.

– Попался хоть раз? – полюбопытствовала ровесница.

– Не-а! – похвастался юноша. – Чаю нам налью?

Не дожидаясь разрешения, Имир встал, взял грязные тарелки и отнёс в раковину, накрыл салаты крышками и переместил на подоконник вместе с порезанным хлебом, затем поставил на стол заварочный чайник, чашки, блюдца, варенье и разлил клубившийся паром напиток.

Люба тем временем украдкой разглядывала его. Чёрные брюки из качественной ткани были прилежно отутюжены, тёмно-синий тонкий свитер мелкой вязки идеально сидел на подтянутом теле – нигде ни потёртостей, ни катышков, ни затяжек. Сэро одевался ярче, вызывающе, но с лёгкой небрежностью. За прошедший год тихоня ни разу не видела, чтобы на Имире была одежда светлых тонов – только тёмная. Более того, школьница подозревала, что у парня этот синий свитер наверняка обжился в гардеробе в нескольких экземплярах: уж больно свежо и опрятно вещь выглядела. Даже волосам не позволялось отрасти больше, чем положено – стрижка постоянно короткая, без единой нелепо торчащей пряди.

Чувствуя себя с гостем всё более комфортно, она с благодарностью подумала: «Имир так спокойно держится, будто и не словил меня нагишом! Словно ничего не произошло! А я-то истерила, глупенькая! И болтать с ним одно удовольствие! Если б платье по самое не балуйся не задиралось…»

– Веришь, я и не догадывалась, что ты так давно меня знаешь, – тихо заметила Люба, когда брюнет снова присел рядом, развернув свой стул к ней.

– Как же тебя не знать? – Ибрагимов грустно улыбнулся. – Ты же дочка Поспеловых, которые нашу семью в трудную минуту не бросили! Я сразу тебя заметил и запомнил, как только мы переехали.

– Сэро – тоже? – боязливо осведомилась хозяйка.

– Без понятия. – Отличник небрежно пожал плечами. – Лучше у него спросить.

– Ага, спросишь, как же! – иронично хмыкнула юная особа. – Сэро обещал мне прибрежье Ерика у шестой школы показать ещё в сентябре, и так обещание не исполнил!

– Правильно и сделал! – назидательно обрезал её гость. – Делать тебе там нечего: местность заболоченная, опасная, трясины есть, птица в водорослях путается, дохнет, скот вязнет в иле и тонет. Много гадючьих гнёзд – сейчас у них размножение, так что тем более опасно! Не там наступишь, в яму провалишься и прямо в змеиный клубок угодишь. Увязнешь в иле – не вылезешь и помощи не дозовёшься, потому что местные подальше от этой зоны держатся. Вам с Сэро, блин, волю дай: в такую срань залезете, что хрен отмоешься! Надо было сразу взять тебя под патронаж, как только брат начал по местным шарагам на экскурсии водить; глядишь, и «приключений» поменьше бы на твою голову свалилось! Как-то я в этом вопросе опростоволосился!

Парень задумчиво почесал макушку и нахмурился. Люба решила тему не развивать.

– Удивительно, почему я тебя в прежние годы не замечала!

– Не знаю, – чуть подумав, ответил он.

– Ты бы хоть раз знак подал или поздоровался, что ли!

– Ах-ах, Любонька! И знаки подавал, и здоровался, разговор затевал.

Поспелова вопросительно воззрилась на него. Ровесник улыбнулся, дав понять, что попытки с его стороны действительно были.

– Я бы заметила! – расстроилась неприятно удивлённая тихоня.

– Но не заметила всё же! – с грустью рассмеялся он. – Несколько раз рядом с тобой возле стола библиотекаря торчал, комментировал твой выбор. На станции, проходя мимо, здоровался.

– И? – виновато прошептала школьница.

– Ты смотрела сквозь меня и шла дальше, – спокойно пояснил цыган.

– Не может быть, ведь ты такой приметный! Как так получилось? Почему? Мы могли бы давным-давно подружиться! Наверное, шутишь и специально обманываешь!

– Зачем мне это? – усмехнулся брюнет. – Ты никогда не смотришь по сторонам, вот и всё. Даже сейчас, повзрослев, внимания на внешний мир не обращаешь. Всё думаешь о чём-то и сама с собой обсуждаешь. Мне всегда было интересно наблюдать: ты необычная, очень странная и даже загадочная, совершенно ни на кого не похожа. Чудная!

– Это хорошо или плохо? – стушевалась Поспелова.

– Это факт. Смысл горевать о не случившейся дружбе? Не получилось, и ладно. Хватит грузиться, Люба! Зря рассказал, что давно знаю, – вижу, заморочилась! Торт будешь?

– Буду! Где, кстати, такой шикарный раздобыл?

– На хлебозаводе. Сегодня испекли. Только на прилавок выставили, как мне удалось его перехватить, – с гордостью заявил Имир.

– Так далеко за ним ездил?! – в который раз за вечер изумилась девочка.

– С велосипедом это не проблема. Я обещал белый торт с розами и постарался слово сдержать. Порежешь? Думаю, тебе будет приятно сделать это самой, – брюнет ласково улыбнулся и аккуратно подал нож хозяйке.

Люба встала, вырезала два больших куска, взяла тарелку Имира и, подхватив порцию ножом, хотела было приземлить десерт на блюдо, как влажный бисквит соскользнул с острия. Девочка попыталась перехватить ускользающий кусок руками, но у неё не хватило ловкости. Гость дёрнулся помочь, но сделал только хуже. Слишком мягкая консистенция останавливаться не собиралась и, по пути измазав кремом и платье Любы, и тёмно-синий свитер Имира вместе с брюками, хлюпнув, шлёпнулась на пол.

– Вот же горе луковое! – раздосадовалась Поспелова. – Накормила, блин, всех тортиком!

– Да ладно тебе! – начал успокаивать её отличник. – Со всеми бывает! Давай его прямо с картонки ложками съедим?

Тихоня, красная от неловкости, громко фыркнула со смеху. Имир опустился на корточки и принялся помогать ей с уборкой сбежавшего на пол десерта.

– Вся в креме я! И ты тоже! – сконфуженно пожаловалась Люба, вновь выпрямившись. – Сегодня день моего невезения! Всё какое-то не такое!

– Неправда, хороший день. И очень даже «такой»! – игриво прищурился ровесник и провёл пальцами по её животу, собирая жирный слой крема с портрета миловидной Минни Маус.

Девушка тоже потянулась к платью, подцепила указательным пальчиком крем и засунула в рот.

– Вкусно-о-о! – посасывая палец, она прикрыла глаза от удовольствия.

Имир рассмеялся, ещё раз захватил крем с личика Минни Маус, облизал палец, а затем ловко наклонился и поцеловал Любу.

Поспелова, не ожидав такого поворота, застыла и, будто немая, воззрилась в его чёрные глаза, где прочитала достаточно прозрачный вопрос. Она испугалась, но не нашла в себе сил ни отвернуться, ни каким-либо другим способом отказать.

Юноша потянулся снова и подарил ей уже более длительный поцелуй. Люба решилась ответить, посчитав, что другого выхода у неё нет. Ибрагимов нежно прикасался руками к её шее, талии, спине. Тихоня понимала, к чему всё идёт, но останавливать его не стала.

Школьница немного отстранилась, чтобы отдышаться. Она видела, что Имир ждёт её решения. Девушка искренне побаивалась парня, да и к тому же так долго мечтала быть любимой, настолько устала от постоянных оскорблений, тошнотворных приставаний и гонений, что измученная душа её не смогла сказать «нет».

Ибрагимов всё понял. Свет в спальне включать не стали. Люба, будто во сне, всё еще не до конца отдавая себе отчёт в том, что с ней происходит, утонула в объятьях.

За всю ночь тихоня так толком и не поспала. Имир её постоянно будил. Старшеклассница молча сдавалась, так и не поняв, где то самое хвалёное удовольствие от близости. Каждый раз она пыталась представить, что рядом с ней Сэро, но не выходило. Расслабиться не получилось.

Рано утром, на рассвете, Имир почистил свои вещи и Любино платье от остатков крема, убрал брошенный посреди чаепития кухонный стол, помыл посуду. Поспелова молча глядела на собиравшегося парня и, мысленно отрицая случившееся, пыталась улыбаться, чувствуя, что улыбка почему-то выходит малодушной и кривой.

– Прости, но следующие два дня я буду очень занят и навряд ли смогу к тебе вырваться. Не думай, пожалуйста, обо мне плохо, Люба! Хорошо? Встретимся в понедельник. – Ибрагимов перед выходом крепко поцеловал её напоследок и без дополнительных сантиментов вышел вон.

Глава 2.

Люба, стоя у окна, проводила взглядом ночного гостя, вышедшего за калитку Солнечного 27 в свежую утреннюю рань, поправила занавеску и схватилась за голову.

«Что ты наделала, дурочка?!.. Что наделала?!.. Понимаешь же: Имир сейчас вернётся домой, похвастается братцу в красках да подробностях, как провёл ночь, а в понедельник тебя ждёт такая бойня, что Тимон и его свора подпевал раем на земле покажутся!»

От одной мысли, какие злоключения её могут караулить ровно через два дня, Поспеловой поплохело. Воображение нарисовало просторный школьный двор во время большой перемены, залитый солнечным светом. Сэро, окружённый крупной компанией парней, не даёт ей пройти и на потеху приятелям да остальным многочисленным зевакам орёт во всю глотку непристойности и оскорбления в её адрес, а рядом стоит Имир и надменно, ехидно улыбается. Их друзья насмехаются, толкают Любу из стороны в сторону, не дают скрыться.

«Подстилка!» – залихватски кричат парни. «Фу, дешёвка!» – слышит она громкий шёпот повсюду, когда идёт по коридорам. На улицах ей смеются в лицо. Родители узнают от всезнающих заботливых людей, что дочь, пока они скорбели на похоронах, позвала в дом цыгана. «Тварь! Мразота!» – исходится надрывным криком мать, дабы неравнодушные соседи слышали, что женщина готова смыть кровью позор семьи, и гоняется за школьницей, пытающейся спастись от родительского гнева, по всему переулку с тем топором в руке, которым Василий Михайлович отрубает головы уткам, гусям и курам.

Юное тело, припомнив все побои, что когда-то наносила ему в пылу ярости Александра Григорьевна, со страху перекосилось и скрючилось. Как продолжать учиться в школе? Ходить по городу? Да просто показывать нос за калитку?

«Никак», – безжалостно ответила сама себе Люба и громко расплакалась. Никто ей не спустит никогда той опрометчивой оплошности, что она позволила допустить прошедшей ночью. «Что, сладко тебе было, прошмандовка, дерьма собачьего кусок?! Скурвилась?! – продолжала кричать в Любиной голове на потеху честному народу Шура Поспелова. – Сколько я тебя учила, остолопину: надо не задом думать, а головой! Что люди добрые теперь о нас говорить будут?!»

Тихоня представила, как, проклятая семьей, бродит одинокая и презренная по дому, от угла к углу, и нигде не может найти покоя, как боится выглянуть за забор, потому что устанет жить под прицельными взглядами-издёвками насмешливых соседей – и ещё больше заголосила, не успевая вытирать градом бегущие по щекам слёзы.

Всё получилось не так. Всё, абсолютно всё! Не так, как мечталось. Не так, как хотелось. Люба грезила, что её первый опыт случится в сказочном месте, с очень-преочень замечательным молодым человеком, который, само-собой, должен быть весьма симпатичным и обязательно в неё влюблённым. Иногда Поспелова смела надеяться, что этим самым «замечательным молодым человеком» окажется Сэро, если бы вредный красавец вдруг соизволил со своего пьедестала увидеть в ней интересную девушку. Их ссора, конечно же, блеск его обаяния потушила, но всё же… Сахарные грёзы сопровождались богатейшим спектром удивительных фантазий да наивных иллюзий, попахивавших ванилью и розами. А что в итоге? Вечер с Имиром, с которым она толком не пересекалась, которого едва знала, побаивалась, даже остерегалась – и тем не менее умудрилась позвать в опустевший дом.

«К тому же ещё и цыгана! – подсказал суровый внутренний голос, тут же обретший черты Александры Григорьевны, искорёженные от отвращения и ярости. – Ох, горюшко на мою старую голову! Всегда, с тех пор как родила, чуяло моё нутро, что по рукам пойдёшь! Видела с самого младенчества, как тащится твоя малахольная шкура по мужицким порткам! Дай только волю – сразу в семейниках потеряешься, лахудра! Я всё помню!»

Старшеклассница устало присела на кровать, не в силах уйти от непрошеных воспоминаний.

В Любину группу пришла работать воспитательница – дама грубая, чёрствая. Она привела с собой маленького сына. Женщина прознала, что семья Поспеловых при деньгах, и не раздумывая присоседила отпрыска в кроватку к девочке. Кровати зачем-то ставили вместе, парами, и крошка-Люба, безответная по натуре, не знала, куда сбежать от странного мальчика.

– Можно, я буду спать с подружкой? – робко попросила пятилетняя Поспелова.

– Зачем это?! – нехорошо нахмурилась воспитательница.

– Мне Лёша спать мешает.

– Мой Лёша?! И как он тебе мешает? – ещё больше потемнела женщина.

– Трогает и просит мои трусы, – еле слышно прошептала Люба, боясь гнева взрослого.

– Чё ты врёшь?! – подпрыгнула работница. – На хорошего мальчика наговариваешь?! Ишь, какая! Лгунья! Спала бы сама в тихий час, и никто б не мешал! Никуда я тебя перекладывать не буду, а ещё раз подойдёшь – в угол, позорницу, на весь день поставлю!

Безнаказанный ровесник продолжил доставать ещё больше. Она пыталась сбежать в туалет – и её перестали вообще выпускать из спальни, а при отказе вернуться били длинной деревянной линейкой. Дошло до того, что во время уличных прогулок сосед по кроватке преследовал её до кабинок уличного сортира и не давал уединиться:

– Впусти меня, Люба! Ну впусти!!!.. Хочу посмотреть! А не впустишь, я маме пожалуюсь, и тебя накажут! Больно-больно!

Тихоня пускала, боясь расправы. Один раз их всё же подловила мать Алексея, и, когда за дочерью вечером пришла Александра Григорьевна, провела воспитательную беседу:

– Вашей Любе пять лет, а уже с мальчиками один на один запирается! Зачем ей это? Вы бы задумались о её будущем: не нормальные у ребёнка наклонности. Знаете ли, ни одна девочка в группе так не делает, кроме неё. Я поговорила с Лёшей, и он мне пожаловался, что Люба давно к нему пристаёт. Сыну я верю. Так что примите меры, пока не поздно: невеста будущая растёт! Сейчас маленькая, а потом с ней сладу не будет!

– Конечно-конечно! – виновато лопотала, понурившись, Шура. – Извините нас, пожалуйста! Меры примем, да ещё какие! Не переживайте!

Десятиклассница вздохнула. До сих пор её больно ранило выражение маминого лица, на котором смешались и гнев, и брезгливость, и стыд, и разочарование, и неистовое желание выбить на дух из дочки всякие зачатки низменных пороков. Потом уже, днями позже, остывшая мать всё же выслушала Любу и поверила ей, но разбираться с солгавшей работницей не пошла, а потребовала, чтобы пятилетний ребёнок отстояла себя сама.

– Ты, дочурка, ни в какую с выродком в кровать не ложись, поняла? Ругайся и требуй своё! Пусть знают, что за себя постоять умеешь!

Девочка послушно кивала, не представляя, где ей найти силы, чтобы спорить с огромной грубой воспитательницей да противостоять больно бьющей деревянной линейке. Через год детский ад закончился, и ни мерзкого Лёшу, ни его злобную мамку подросток больше никогда не видела, чему была невероятно рада.

В семь лет Любу Поспелову поджидал другой конфуз, опять крепко подпортивший её репутацию в глазах строгой родительницы.

На другой стороне переулка, дома через три от № 27, жила семья моряка. Его сын, старше Любы на четыре года, мальчик компанейский, постоянно выходил гулять с редкими заморскими сладостями, привезёнными папой из длительных заграничных командировок. Сладостями школяр держал всех уличных ребят на коротком поводке: и чего только дети, клянчившие жвачку ядовито-кислотного цвета или газировку из стекляшки с узким горлышком, не готовы были учудить, лишь бы заслужить поощрение от пацана, покупавшего их с потрохами соблазнительной ерундой.

– Будешь клубничную конфетку? – поинтересовался сын моряка, повиснув на заборе.

Поспелова протянула руку, на которую упал крошечный розовый кирпичик, завёрнутый в бумагу.

– Нравится? Вкусно? Ещё хочешь? Тогда выходи гулять!

– Мне нельзя.

– Ну и зря! Была в тупике, где белый огромный дом с ржавым забором? Видела рядом участок заросший? Я там остальные конфеты прячу! Много!!! Придёшь в лова играть – ещё угощу!

«Наивная дура!» – тяжело вздохнула она, вспомнив, как бросила строить в палисаднике домик для муравьев и доверчиво зашагала за поганцем.

Мальчишка привёл её в тупик, завёл в гущу зарослей пустыря, но конфет не дал. В высокой траве оказались ещё четыре пацана его возраста. Они окружили тихоню, не давая возможности сбежать, и потребовали раздеться. Люба расплакалась. Она просила её отпустить, вырывая подол платья, постоянно задираемый хулиганами.

Соседка, проезжая мимо на велосипеде, увидела в кущерях знакомое детское личико и заехала уведомить Шуру о безобразном поведении наследницы. Услышав низкий голос Александры, малолетки бросились врассыпную. Люба, понуро выйдя из зарослей, поплелась за мамой в родной дом, где получила выволочку. Григорьевна не жалела ни ремня, ни спины сжавшегося в углу ребёнка.

«А пацан тот со своей семьёй вскоре с переулка переехал на другой край станицы. Пустырь лет пять как застроили. Теперь там торчит дом из красного кирпича. Но мне-то со всего этого что? Память не сотрёшь, воспоминания мылом не смоешь. И вот я опять наступила на те же грабли!»

Поспелова подошла к кровати, махом сдёрнула постельное и замочила в тазу на летней кухне вместе со вчерашним платьем, нижним и носками. В один присест жадно съела столовой ложкой прямо с подложки почти не тронутый белый торт, совершенно не ощутив вкуса, а затем выкинула картонку в тёмную зловонную дыру уличного туалета. Перемыла опять во всём доме пол. Перестирала замоченное, затем согрела на плите ведро воды и помылась полностью в холодной бане. Ей было наплевать, что она может застудиться. Хотелось избавиться от запаха Имира, который, казалось, въелся в кожу, в волосы и выдавал с потрохами совершённый смертный грех.

Потом Люба долго бродила по дому в забытьи да всё принюхивалась, присматривалась, чтобы обнаружить мельчайшие следы своего мнимого бесчестья и удалить, дабы у Григорьевны подольше продлился шанс оставаться в приятном неведении.

Настроение девочки в течение субботы менялось со скоростью тайфуна: она то горевала навзрыд, ожидая конца света, то маниакально искала невероятные пути спасения, безжалостно ругая и проклиная себя за распутство и аморальное поведение.

Надеясь хоть немного сбежать от горестных дум, старшеклассница подмела двор от опавших серёжек цветущего грецкого ореха. Со злости побила веником Туза, хотевшего приластиться к молодой хозяйке, за то, что пропустил отличника. Верный пёс, не ожидавший жестокости от подростка, обиделся и спрятался в конуру, а Люба, забыв о собаке, задрала голову вверх.

На приличной высоте на одной из крупных веток орешника покачивался обрывок давно позеленевшего сгнившего каната. Канат повязал на ветку много лет назад Василий Михайлович, чтобы маленькая дочка каталась на качелях под сенью могучего дерева на радость отцу. Как-то, когда девочка сильно раскачалась, верёвка лопнула, и тихоня больно грохнулась, разбив локти в кровь.

О происшествии напоминал лишь плесневелый оборвыш, болтавшийся от дуновений ветра. Люба, глядя на верёвочный остов, неожиданно подумала, что неплохо бы и ей болтаться на этом клочке, избавившись от проблемы, что раздирала её душу на части. Избавившись раз и навсегда от всех проблем, от никчёмной жизни целиком. Она всё представляла и представляла, как её бездыханное молчаливое тело, покачиваясь, бьётся о ствол дерева, что стало, наконец, спокойно и умиротворённо на её душе, а мысль закончить бренный путь здесь и сейчас – не такой уж и пугающей.

Родители приехали в воскресенье с утра, целиком занятые обсуждением членов семьи почившей, их неурядиц и плохих поступков.

– Ой-ой-ой, вырастила Маша (Царствие ей Небесное!) сыночков-дармоедов! Всё в квартире пропили! Всю жизнь брата моего кляла, а сама-то?!.. Люба, чего такая бледная? – прервалась Шура, вдруг некстати заметив проходившую через зал понурую школьницу.

– Да так, мелочи, – вяло ответила дочь, с особым пристрастием с утра разглядывавшая кухонные ножи и свои запястья.

– Съела небось чего-нибудь не того… Ну ничего страшного! Активированного угля выпей да пойди полежи. Только немного! Огород ждёт!

Люба не стала следовать совету матери. Желая спрятаться и побыть перед наступавшим понедельником с собой наедине, чтобы справиться хоть как-то с гнетущей тоской и отчаянными мыслями, она быстро собралась и убежала в библиотеку, находившуюся от Солнечного 27 дальше всего. Там, в пустом читальном зале, девушка взяла несколько модных журналов, полистала немного, позавидовала по-чёрному моделям, беспечно улыбавшимся со страниц, и звёздам шоу-бизнеса, болтавшим в поверхностных интервью об успешной жизни, а затем, низко наклонившись и прикрыв лицо руками, не удержалась и снова расплакалась.

«Дешёвка! Дешёвка! Дешёвка цыганская!» – горланил в хаосе запуганных мыслей ядовитый хор скалившихся станичников. Слёзы капали на глянцевую бумагу и портили издание.

«Ну что, убедилась, что Имир в тебя влюблён?» – поинтересовался как между прочим в Любиной голове беспечный Натальин голосок.

«Убедилась ли? Не знаю, – хмуро ответила ей тихоня, шмыгнув носом. – Я его сдуру позвала, хотя чувствовала, что поступаю неправильно. Что приглашение выйдет боком… Ну что ж, теперь Сэро меня убьёт, но сначала три шкуры живьём снимет. После нашей ссоры церемониться он не будет! А Имир… Имир меня просто использовал».

Глава 3.

Сэро не покладая рук отработал сполна на местном рынке в пятницу, субботу и воскресенье вместо Лалы, занятой младшими детьми.

Парень вставал ни свет ни заря и очень поздно ложился. Возил продавать клиенткам вещи в богатые кварталы, стоял с Русланой вместо матери в палатках на базаре, вечерами анализировал запасы товара, подбивал в учётную тетрадку суммы от проданного, подсчитывал прибыль. Договорился с администрацией рынка насчёт долгосрочной аренды и оплатил семейные торговые точки. В общем, навкалывавшись вдоволь за выходные, ко второй половине воскресенья десятиклассник понял, что вымотался. И тем не менее времени на нытьё и отдых у него практически не осталось.

К усталости, смутно ощущаемой из-за постоянной беготни да огромного количества работы, не терпевшей отсрочки, примешивалась одна любопытная загвоздка, дававшая необычное послевкусие все выходные подряд.

В ночь с пятницы на субботу Сэро впервые приснилась Люба. Да не просто приснилась – сон случился яркий, эмоциональный и здорово запомнился. Во сне они любили: горячо, искренне. Но дело было не в этом – подобные сны для школьника не являлись дивом дивным.

Сама Поспелова в сонных грёзах парня была другая. Не такая, какой за год юноша привык видеть эту задумчивую недотрогу: серьёзную, недоверчиво-пугливую, старомодных взглядов, с сутулыми плечами да пасмурной физиономией. «Пятнадцатилетняя занудная старикашка», – насмешливо называл её он про себя.

Нет, во сне тихоня будто сняла неудобную шкуру и предстала в новом свете. Ровесница много смеялась – открыто, непринуждённо. Глаза её светились счастьем и любовью. Она не ходила, а будто парила – столько в ней было лёгкости, невесомости. Танцевала, пела, искрилась беззаботностью и добротой. Это был не человек, обиженный на жизнь и боящийся её. Это была девушка-сказка, восхищённая миром вокруг.

«Что бы ни случилось, я всегда рядом», – прошептала Поспелова разомлевшему приятелю в ушко. Счастливый Сэро беззаботно рассмеялся, поцеловал её – и проснулся со звоном будильника.

Отойдя от ночных видений, Ибрагимов понял, что здорово ворочался во сне: подушка слетела на пол, простыня скомкалась, а одеяло перепуталось в пододеяльнике в непонятный клубок. «Ну и сны мне видятся!» – усмехнулся юноша, списав буйные фантазии подсознания на недосып и переработку. Всё-таки весь пятничный вечер, до глубокой ночи, товар сортировал да пересчитывал, а проспал лишь пять часов.

Старшеклассник бросил взгляд на кровать близнеца и здорово удивился. Постель была не тронута. На ней по-прежнему аккуратно лежала вчерашняя стопка поглаженных вещей. «Не ночевал дома, значит… Неожиданно! И хорошо: девочку наконец-то завёл!» – повеса улыбнулся да искренне порадовался за брата. Затем не медля вскочил с тёплой постели, быстро собрался, наспех съел кусок хлеба с сыром, запив кружкой чая, да вышел вон из сонного, молчаливого дома прочь – работать и выполнять свои семейные обязанности.

Послевкусие сна закралось в мысли и чувства, и старшеклассник, обслуживая праздный народ, нет-нет да и вспоминал о Поспеловой. Апрельское солнце грело, приближавшаяся Пасха радовала, настроение в воздухе витало что ни есть радужное и располагающее. Ибрагимов, едва оставался хотя бы на мгновение сам с собой, воскрешал Любу из грёз: лёгкую, жизнерадостную, светившуюся счастьем. Беззаботная девушка из ночных фантазий цвела необъяснимым, неподвластным женским волшебством.

Сэро, одурманенный негой сна, необъяснимо затосковал и твёрдо решил в понедельник помириться. Но, освободившись к раннему вечеру воскресенья, он понял, что, пока есть пара свободных часов, ждать до завтра не намерен. Брюнет сел на велосипед и по зову интуиции поехал искать встречи с тихоней, почему-то уверенный, что на Солнечном 27 её сейчас точно нет.

Ибрагимов навестил две ближайшие городские библиотеки – пусто. Осталась надежда на третью, что была расположена в глубине города, далеко за территорией первой школы.

***

В пустом здании было слышно, как тикают часы. Две работницы, решившие, что посетителей под конец рабочего дня больше не будет, уединились в подсобке попить чаю и посплетничать.

Мёртвая тишина. Лишь старые ковры поскрипывали под подошвами кроссовок.

Люба, вконец удручённая размышлениями, где и как надо прятаться, чтобы не попасться на глаза близнецам до конца мая, подняла на тихий скрип красные заплаканные глаза и, едва увидев Сэро, заходящего в читальный зал, стала белее смерти. Воздух в лёгких закончился, от внутреннего напряжения мышцы лица заныли, а корни волос на голове ощутимо встали дыбом. Она инстинктивно глянула на открытые окна – спасительный путь наружу перегораживали решётки.

«Даже если б их не было, ты бы не успела выпрыгнуть! Он слишком быстрый, знаешь же! Не скрыться, – обречённо подумала школьница и с ужасом вперилась взглядом в Ибрагимова, ожидая своего конца. – Никого нет как назло. Будет он здесь бить меня или поукромнее место найдёт?»

Брюнет, не подозревая, насколько мрачные идеи гуляют в голове ровесницы, расценил её реакцию на свою персону иначе: решил, что объясняться насчёт прошлого поведения придётся больше, чем хотелось бы.

«Ой, объяснюсь, ну и подумаешь!» Повеса спокойно подошёл, уверенно опустился на стул рядом, повернулся к девушке, подперев подбородок рукой, да бодро выдал:

– Привет!

Поспелова, понимая, что ответить от шока совершенно не способна, потому что язык напрочь онемел, низко опустила голову, чтобы волосы закрыли лицо. Схватив оцепеневшими пальцами журнал, закапанный слезами, она боязливо отсела от парня из середины стола на последний третий стул.

Ибрагимова её диковатое поведение удивило и позабавило. Пересаживаться следом на опустевший стул он не стал, лишь развернулся полубоком.

– Ага, понятно. В молчанку играем. Ладно, тогда ещё раз: привет, Люба! – ненавязчиво повторил цыган, но, опять встретив полный игнор, поинтересовался с нажимом: – Ты оглохла?

– Привет, – хрипя, сумела выдавить она, собравшись с духом во избежание худшего поворота событий, так как помнила, что Сэро церемоний не любит.

– Фу-у-у-х, а я уж думал, что оглохла! – беспечно пошутил десятиклассник, игнорируя её кислую мину, и невинно поинтересовался: – Как дела?

– Нормально.

– У меня тоже нормально. Что читаешь?

Люба хмуро уставилась на него.

– Тебе зачем?

– Что «зачем»?

– Знать, как у меня дела.

– Для приличия. Давно тебя не видел. А ты зачем гусыню из себя строишь?

– Гусыню? – не поняв, нахмурилась ещё больше соседка по столу.

– Ну не гуся же! – рассмеялся повеса и, не удержавшись, выпалил: – Блин, Люба!.. Хватит дуться! Давай помиримся, а?! Я соскучился, в конце концов…

– По кому? – наплакавшаяся за два дня, Поспелова, напрочь затурканная навязчивыми думами, не поняла с первого раза смысл сказанного.

– По тебе, – мягко повторил Сэро и добродушно уставился на неё.

Десятиклассница опять ничего не ответила, лишь отвернулась к стеллажам, пытаясь собраться с мыслями.

– Ну хватит играть в кошки-мышки, Люба! Поругались, подулись – и ладно! – нарушил затянувшееся молчание брюнет. – Меру надо знать. Я хочу с тобой помириться.

– Вот как? – Поспелова подняла на него покрасневшие серые глаза. – Помириться хочешь? Так ты, Сэро, пойди да в мусоре меня поищи! Может, найдёшь! А ещё обнаружишь, что там на меня кто-то даже и залез. И дуло пистолета у виска ему не понадобилось!

«Чёрт, ненормальная, опять за старое?! Что ты мелешь?! Мало из-за длинного языка приключений на дурную голову в пятницу прилетело? Ещё хочешь?» – Поспелова сжала рот изо всей силы, приказывая себе молчать, и ощутила, как мелкая нервная дрожь передалась губам.

Ибрагимов, узнав свои же колкие комментарии, невесело усмехнулся и опустил взгляд в пол, но ненадолго. Ему не было стыдно. Парень лишь удостоверился, что всё, что он изобретал, дабы после ссоры задеть тихоню за живое, дошло до адресата. Прежняя насмешливость вернулась к нему так же быстро и легко, как прорастают грибы после тёплого летнего дождя.

– Ай-ай, Люба-Люба! Выдумываешь небылицы, шалунья, да только неумело! – задорно рассмеялся юноша. – Ври, пирожок, да не завирайся!

– Вру, говоришь?! – разозлилась она, не ожидав такой обидной реакции, и развернулась полностью к соседу, чтобы высказать всё, что было на душе: – Думаешь, последнее слово только за тобой?! Не будь самонадеянным! А если…

– Э-э-э-э, стоп! Остановочка! – Сэро быстро закрыл Поспеловой рот рукой. – Слушай, чего ты от меня хочешь? Извинений? Так вот они: извини меня, пожалуйста, Любонька! Я неправ. Был неправ. Довольна? Или мало? Хочешь сказать, что я редкий мудак? Хорошо, я редкий мудак, признаю! Обидел, знаю. Думаешь, сожалею? Ни на грош, не надейся! Нет смысла, Люба, мусолить то, что уже произошло. Потому что сделанное да сказанное не изменишь и не вернёшь. Я извинился один раз, и точка. Больше не дождёшься! Каяться вовек не буду, виноватым считать себя тоже не собираюсь. Ждать извинений от тебя – тем более мне неинтересно. Я злился, ты злилась… Мы оба много чего наговорили друг другу. Бывает! Ничего не исправишь. Можно сделать выводы, поумнеть – и мне, и тебе, да снова общаться дальше…

– Не будем мы общаться дальше! – перебила тихоня, убрав его руку от своего рта, мстительно сузила глаза и сурово поджала челюсть.

Повеса, лукаво усмехнувшись, приготовился к обвинительной тираде.

– Козёл ты, Сэро! – выпалила она.

– Всего лишь?!.. А ещё?

– Редкостный кобелина!

– Ну это я тоже слышал, – отмахнулся он, наигранно зевнув. – Давай что-нибудь поинтереснее!

– Сволочь, и ни капли в тебе порядочности нет!

– Что есть, то есть! – согласился юноша, опять не позволив ей закончить фразу. – Хочешь, облегчу задачу и подскажу такое, что до тебя ещё никто в мою сторону не заявлял?

– Да ты дашь мне договорить, в конце концов?! – взбеленилась Поспелова.

– Зачем?

Девушка задумалась, громко дыша. Потом гордо вскинула голову и обиженно заглянула в чёрные насмешливые глаза.

– Потому что устала терпеть твои унизительные нотации! Никогда за человека меня не считал и считать не будешь – сам признался у реки! Ты, Сэро, с таким отношением ко мне не первый, но, надеюсь, последний. Знаешь, на дружбу как-то не смахивает! Хватит! Мы оба уже не те, что были до ссоры. Ничего не получится.

– Конечно, уже не те, – согласился, посерьёзнев, парень и открыто посмотрел на неё: – Знаешь, я долго думал, зачем тебя обругал… С англичанкой, блин, всё получилось наперекосяк! Она меня раздражала и бесила, совсем заколебала, и я решил её подставить: избавиться, да пожёстче. Предложил массаж, чуть спустил ей блузу с плеч, повернул к окну. Как я и хотел, нас увидели. Но потом поймавшая нас училка заварила такую кашу, что я сам чуть не захлебнулся! Знаю, что поступил подло. Не по-мужски. Можно было всё решить иными методами, но у меня не хватило ума. Все брехни, домыслы и дерьмо, что понеслись следом за влетевшей в кабинет трудовичкой, были наказанием за то, что я вконец берега попутал. Меня чуть к чертям собачьим не попёрли из школы, едва не опозорили перед родителями! Если б не Имир и Валерий Леонидович, живьём бы сожрали! Они и вытащили меня, дурака, из заварухи, поверив на слово. А моё слово было одно против заявления Мстиславовны, что я извращенец, да срамных басен дряхлой сковородки…

– Зачем сейчас всё это мне рассказываешь? – сурово оборвала его монолог тихоня.

Ибрагимов вздохнул, доверительно глядя в её миловидное бледное лицо.

– Потому что опоздал рассказать тебе это месяц назад. Мне тогда было жесть как стыдно, хотелось провалиться! Да и сейчас не особо приятно. Но сегодня я могу подобрать слова, чтобы дать оценку своему поступку и с англичанкой, и с тобой. А в тот день не смог. Меня все дёргали, задавали похабные вопросы, кто-то хвалил сдуру… При этом, если бы сказал правду, никто бы не поверил.

– А ты пробовал?

– Пробовал?!.. Ха! Детка, да я это знаю! – Сэро горько рассмеялся. – Проверено с детства. Не раз. Кроме Имира, никто толком мне на слово не верил!

«У тебя хотя бы есть брат, который верит, а у меня – совсем никого», – затосковала девушка. В уме всплыл вечер пятницы, отличник и его поцелуи. Люба вздрогнула.

– Меня всегда из жопы брат вытаскивал, – продолжил повеса, не заметив, как замерла соседка. – И тогда вытащил. Всё на себя взял. И вот, только я более-менее в себя пришёл, задолбавшись отбиваться от грязного внимания неравнодушных, на мою голову нарисовалась ты! С такими же точно кончеными вопросами, что задавало всё остальное дурачьё!

– А чего ты от меня хотел… – начала было говорить Поспелова, вспылив, но Сэро её грубо оборвал.

– Да, как минимум, молчания! Тишины, мля! Думал, что ты, Люба, как человек неиспорченный, хотя бы промолчишь! Раньше же не задавала вопросов и не лезла, куда не просили! Что изменилось?! Чем тебя задели брехни про англичанку?! Почему озверела?

Девушка покраснела и опустила глаза. Сэро хмыкнул.

– Потому что поверила, – спокойно продолжил он, покосившись на вход в читальный зал. – Не в меня, а другим. И именно за это я и отыгрался. Сполна. Переживала за Алину и хотела поковыряться в моей личной жизни? Я подлил масла в огонь, ради потехи оскорбив. Наговорил такого, чего ты больше всего боялась, и знал, что назад у меня пути не будет.

Повисло глубокое молчание. Оба подростка смотрели куда-то в сторону. Каждый думал о своём. Тишина пустой библиотеки давила и угнетала.

Люба понимала, что Сэро с ней сейчас по-настоящему откровенен и искренен как никогда. Таким открытым она видела вредного своенравного парня только два раза за всё их общение. Первый раз случился осенью, когда девочка упала на тротуар и порвала колготки. Второй – когда рассказала ему о новогодней ссоре с родителями. Честность от ровесника, умело прятавшего себя настоящего за бесцеремонной наглостью и показными равнодушием, стоила дорого. И требовала взаимности.

– Ты прав, – нарушила тишину школьница. – Я вообще не думала о тебе и твоих чувствах, потому что принимала за человека, способного на самые низкие поступки. Воруешь, не считаешься с чужим мнением, можешь легко нахамить, а девочками запросто крутишь. А я порядочная домоседка-тихобздей. Не умею воровать, использовать людей себе во благо, быть эгоисткой, крутить парнями. Постоянно перед кем-то в чём-то виновата, привыкла бояться. Ещё привыкла, что со мной никто не считается и каждый норовит вытереть ноги. Взбесилась я, потому что поставила себя на место Алины Мстиславовны, а тебя посчитала за урода, которому опять всё сойдёт с рук…

Ибрагимов, услышав последнюю фразу, опустил голову и удручённо хмыкнул.

– Если я такой низкий человек, дорогуша, чего же ты со мной весь десятый класс водилась?

Старшеклассница оторопела, но взгляд от проницательных, въедливых чёрных глаз не убрала.

– Ой, – только и смогла вымолвить она. – Да я как-то…

– Что, одуванчик Божий, слова закончились? – тихо заговорил Сэро, ехидно посмеиваясь. – Паинька-заинька, да ты ещё та зазнайка спесивая! А невинной овечкой для отвода глаз прикидываешься!

Покраснев, Поспелова, виновато хлопая ресницами, смущённо заелозила на стуле. Повеса, видя её крайнее недоумение, не отказал себе в развлечении:

– Попалась с поличным, подруга! Я всего лишь тебя за твой же язык подтянул! Всё жалуешься, страдаешь, а на самом деле меришь всех свысока. Встала ты на сторону Алины не из сочувствия, а потому, что без суда сама меня в уме казнила. Хм! Говоришь, дружбы не будет, потому что мы – другие? Не-а! Забираю свои слова назад – всё те же. Домашняя мышка-зазнайка и вор с подлыми наклонностями, ах-ах! Короче, всё с тобой понятно. Мировая! Пойдём домой, Люба.

– В смысле, домой?! – возмутилась она. – Библиотека ещё не закрылась!

– Не закрылась? Да ты что?! Ай-яй-яй, ничего себе! – Сэро схватился за сердце. – И сколько же осталось до закрытия?

– Полчаса!

– А ты собралась эти облезлые полчаса досиживать?

– Ну да! Что такого?

– Ничего, сестрёнка, ничего! – посмеиваясь, закатил глаза ровесник. – Хорошо, посижу с тобой. Почитаю. Ну-ка, давай сюда всю свою стопку! Что нахватала? Та-а-а-к! Энциклопедия какая-то – нафиг! Ерунда девчачья – тоже нафиг! Опять ерунда… А это что?

– Комиксы.

– «Сага о лесных всадниках». Интересная?

– Мне нравится, – стеснительно пролепетала Поспелова. – Уже раз десятый перечитываю.

– Ни хренашечки себе! Тогда и я полистаю. – Повеса развалился на стуле и начал разглядывать иллюстрации.

Соседка, слегка улыбаясь, ещё некоторое время глазела на углубившегося в чтение брюнета. Крашенные в блонд пряди окончательно отросли и были острижены. Теперь вся причёска стала угольно-чёрной, но вместе с белыми прокрасами, казалось, исчезла в парне некая детская дурашливость. Серьги из ушей были убраны сразу после Нового Года.

«Это ж надо, а в сентябре ты выглядел иначе, когда я с тобой впервые на химии столкнулась! Зато твой брат ничуть не изменился… Твой брат Имир…»

При воспоминании об отличнике внутри всё похолодело, и Поспелова, горько вздохнув, решилась довести начатое в разговоре до конца.

– Сэро, ты бы лучше не ждал меня, – несмело подала голос она.

Юноша оторвался от комикса.

– Почему?

– Если честно, я считаю, что дружить по-старому нам не судьба всё же…

– А по-новому?

– Сэро, я не шучу!

– О’кей, не шутишь, – согласился с серьёзным лицом он. – Слушаю причину. Давай выкладывай!

– Потому что я… – Школьница набрала для храбрости в грудь побольше воздуха, но выдохнуть не смогла. Воздух застрял меж рёбер и отнял голос. – Это…

– Что «это»?! Ну! Молчишь?.. Потому что «ничего». Нет у тебя причин!

– Есть!

– Тогда говори! Считаю до трёх: раз, два, три… Всё, не успела! Не выпендривайся, Люба, тебе не идёт… О, смотри-ка, что я в книжке откопал!

Поспелова, так и не нашедшая сил сказать про вечер пятницы и близость с Имиром, обречённо прикрыла глаза да, слабо изобразив интерес, наклонилась к комиксу. Сэро подсел поближе, обнял рукой девушку за плечи, положил перед ней издание и, наклонившись к её уху, заговорщицки шепнул, тыкнув пальцем в одну из картинок: два эльфа – бледный юноша и смуглая девушка – слились в экстазе.

– Видишь?.. Кувыркаются!

– Фу-у-у, дурак!!! – Люба подскочила как ужаленная, едва успев увернуться от поцелуя. – Да ну тебя! Уж лучше домой пойду, чем буду такие картинки разглядывать!

– А чего тебе бы их наконец и не разглядеть?! – повеса, не получив желаемого, смотрел, как тихоня вжимается в стеллаж с книгами. – Десять раз читала, наверняка с лупой всё изучила! У тебя щас щеки цвета варёной свёклы!

– За себя отвечай, помидор брехливый!

Цыган встал с места и снисходительно посмотрел на неё.

– Может, и брехливый, но уж точно не помидор. Я никогда не краснею, в отличие от такой мамкиной незабудки, как ты.

***

Домой парочка возвращалась из библиотеки, не закрывая рты ни на минуту. Поспеловой иногда казалось, что она и не ссорилась с брюнетом вовсе.

«Как можно было умудриться разругаться в хлам, ненавидеть его, а сейчас болтать будто ни в чём не бывало? Ты ли это, Люба? Обещала же, что не будешь с Сэро пересекаться никогда и ни за что! Грош цена твоим заявлениям! Да и делов-то наворотила… Как теперь быть с Имиром? Сэро не знает, но как долго? Это лишь вопрос времени. Вопрос одного вечера. А завтра мне капут. Как же быть?!»

– … маман ругалась, покупала новые ножницы и прятала подальше. Даже на люстру! Но меня это не останавливало. Я умудрялся находить их всегда и везде. Садился и снова шил. Сломал две швейные машинки! – беззаботно делился Сэро, умело лавируя, не держась за руль.

Старшеклассница, глядя на его выкрутасы с велосипедом, припомнила ещё одного цыгана, что так же ловко держался в седле при ней пару дней назад, и ей снова поплохело.

– В жизнь бы не подумала, что ты в детстве шитьём увлекался, – удивлённо пробормотала тихоня, оторвавшись от тревожных мыслей.

– Мне нравилось шить, – почесав затылок, с легкой ностальгией заметил парень. – Мама выговаривала, что не мужское это дело. Я обижался, спорил, а потом забросил. Но журналы по кройке смотреть до сих пор люблю!

– А модные тоже смотришь?

– Редко. Мне нравится разглядывать сам процесс. Как кроить, как шить. Люблю ткани. Понимаю в качестве пошива. Кстати, ты в ДДТ на кружок кройки и шитья ходишь?

– Да, хожу, – скривилась попутчица. – Он непопулярный, как и вышивка.

– О, вышивка мне тоже нравится! – обрадовался Ибрагимов, остановил велик, достал из кармана пачку сигарет и закурил.

– Ты серьёзно?! – изумилась ровесница, вытаращив глаза.

– Конечно! Успокаивает. Мы с Розой, когда у телека сидим, часто вышиваем. Видела, сколько у нас в зале подушек, расшитых цветочками, птичками и деревьями? А вязаный разноцветный плед с кисточками по краям на кресле? Это я и сестрёнка постарались! – Сэро довольно зажмурился и гордо задрал подбородок.

Челюсть Поспеловой отвисла ещё больше.

– Не ожидала… Я, ещё будучи не знакома с тобой, думала, что ты только…

– Что?

– Ай, не знаю, как правильно сказать! Типа тебе достаточно просто быть, такой ты офигенный! Типа крут лишь потому, что крут. Не догадывалась, что в тебе столько всего намешано!

Ибрагимов внимательно выслушал приятельницу, а потом иронично улыбнулся.

– Крут, потому что крут… Так не бывает. Должна быть начинка. Без неё оболочка ничего не стоит. Орех, понимаешь, получается пустой. А то и гнилой!

– Понимаю. – Люба вспомнила о Тимоне и разочарованно вздохнула.

– Я, когда тебя впервые на химии заметил, решил, что ты отсталая зануда, бабкина клюшка, монашка домостроевская… Плесень унылая, короче!

– Спасибо за оценку, – насупилась она.

– Не за что, – отозвался спокойно сверстник. – А потом выяснил, что ты ещё та актриса! И театра никакого не надо, потому что сама и есть театр. Классный собеседник! С тобой никогда не бывает скучно. Увлекаешься всякой жутью, да ещё умеешь так об этом рассказать, что мурашки по коже потом долго бегать будут! Очень храбрая, да-да! Можешь быть танком и рисковать, где надо. В основном, боишься, конечно, – и это проблема. Для тебя, Люба! Уверен, жить тебе это мешает. Гордая очень и самолюбивая. Сломать сложно. Но можно.

– Кому?

– Твоей маме. Ей это удалось. Заплаканная была, потому что опять с ней поругалась?

– Э-э-э, ну-у-у-у…

Школьница прикусила нижнюю губу. Надо было что-то отвечать.

– Да, поругались. Немного. Но это не важно. Мелочи, я привыкла!

Юноша не стал комментировать, лишь прикрыл глаза в знак понимания.

– Блузка, что на тебе, и юбка – материны? Старомодные, пипец. Давай перешьём! Я приду к тебе на кружок – вместе похимичим!

Поспелова от неожиданного предложения аж затормозила. Она очумело уставилась на приятеля и, покачав головой, искренне позавидовала его самооценке.

– Сэро, там лишь я да ещё пара девочек! Тебе будет некомфортно. Все парни прутся поглазеть в модельный, на пение, танцы и в театральный!

– Пусть прутся, дальше что?.. И мой комфорт зависит только от меня, – отрезал повеса, задрав нос. – Жди, скоро заявлюсь! Может, даже на неделе, если мама освободится. Я торговлей вместо неё в одни руки занимаюсь. На пару часов к тебе щас едва вырвался!

– А Имир на себя часть твоей нагрузки почему не берёт? – невольно вырвалось у Любы, тут же решившей прощупать почву относительно своей безопасности. Девочка аккуратно покосилась на брюнета да понадеялась, что он не сможет прочитать её истинные мотивы.

– Имир с отцом вагоны разгружает. Как я понял, прибыли товарняки с любопытным грузом не для всех. Контрабанда или другой нелегал… Работают на разгрузке только свои, посторонним не доверяют. Родаки твои ничего об этом не говорили?

– Они только сегодня утром из Краснодара с похорон тётки явились.

– Понятно. Любители вы по поминкам шастать!

– Блин, Сэро, и ты туда же! Я-то в чём виновата?!

– Ни в чём, ты права. Просто я подумал, вдруг ты чего от предков слышала… Неважно! Щас через ж/д много интересного проплывает. Бывает, целые составы пропадают неизвестно куда.

– Про это я в курсе! – похвалилась Люба.

– Я тоже. Так наш вагон с вещами при переезде с Новосиба в воздухе растворился! Короче, Имиру не до меня. Отец позвал – он откликнулся. Платят неплохо, а деньги, сама знаешь, никогда лишними не бывают. В пятницу братуха у какой-то кисуни затусил, а вчера опять остался на станции. Короче, брата я толком не вижу, как и он – меня. Щас до Солнечного доведу тебя и тоже поеду к отцу в ночь на подмогу: сегодня ещё поезд ждут.

– Как раз с братом и пообщаешься.

– Конечно, ага! Наивная! Дай Бог завтра утром встать и до школы доползти… Хотя Имир – чувак строптивый, доползёт! Ещё и меня пинками туда погонит… Кстати, о работе: вернёшься в нашу команду с Оглы? Или в капусте больше не нуждаешься?

– Я… Эм! Не знаю даже… – Поспелова замялась и тут же с подозрением надулась: – Ты, наверно, и помириться решил только ради ваших делишек в Краснодаре, да? Что, замену мне так и не нашли?..

Сэро остановил велосипед наперерез, выпустил сигаретный дым, схватил подругу за плечо и с упрёком ответил:

– Замену тебе мы даже и не искали. А я действительно соскучился по твоей чопорной, важной моське… Знаешь ли, Люба, слишком уж ты мнительная и недоверчивая! Я заговорил про старые дела потому, что Илья желает скорейшего твоего возвращения в нашу банду. Без тебя доход упал. Илюха считает тебя ответственным человеком, хорошо выполняющим поставленные задачи. На тебя можно положиться, ты проверенный элемент, понимаешь? Но, если не хочешь с нами работать, никто настаивать не будет.

Поспелова задумчиво посмотрела по сторонам, зная, что Сэро ждёт её комментария, затем, скрестив руки на груди и встав в оборонительную позу, заявила:

– Могу к вам вернуться при одном условии…

– Говори.

– Ты оставляешь в покое мою одноклассницу Камиллу.

– Пфф!.. Всего-то? А я-то ожидал!.. Как скажешь, только возвращайся!

– Что за халатность, Сэро?! – выпалила ровесница. – Что у тебя с ней сейчас?

– Ничего, – небрежно отозвался он.

– Тогда какого лешего ты её на коротком поводке держишь и золотые браслеты даришь?! Она же на что-то надеется! Камилла уверена, что у вас отношения и большая любовь! Только о тебе на весь кабинет и трындит, браслетом по всей школе хвастается!

– Ах-ах-ах, Люба, это её трудности! – отмахнулся юноша. – Я ничего Виноградовой не обещал, а на короткий поводок она сама себя прицепила, без моего участия. Тебе-то браслет понравился?

– Конечно, понравился… – Поспелова засмущалась, робко взглянула на него: – У нас в классе все девчонки восхищались и завидовали! Больно подарок щедрый…

– Ясненько, – усмехнулся повеса, довольный услышанным. – Я тебе таких же с десяток куплю, даже лучше! Хочешь?

– Вот уж нет, спасибочки! – тут же, обидевшись, задрала нос тихоня. – На дух не надо! Я тебе не Камилла, чтобы то же самое дарить! Не хочу быть в её роли! Вообще твои подарки не нужны!

– Как скажешь, настаивать не буду! Носик-то свой с небес спусти, воображала! – рассмеялся Ибрагимов, глядя на нахохлившуюся ровесницу. Он нежно щёлкнул её по носу, затем обнял за талию, притянул слегка к себе, и наклонился, чтобы поцеловать.

Люба, перепугавшись, резко вырвалась и отпрыгнула на добрых пару шагов, не понимая, что заставило его опять потянуться за поцелуем. Помня наизусть о роковой ошибке с Имиром, школьница решила больше на одни и те же грабли ни под каким предлогом не наступать.

Отвергнутый второй раз за вечер, Сэро изрядно удивился и вопросительно уставился на неё. Прочитав в её глазах страх и отторжение, Ибрагимов быстро сделал трезвый вывод, что тихоне его персона не по сердцу. Осознание, что он умудрился зря надеяться и что реальность оказалась намного прозаичнее, чем ночные грёзы, тут же оставило горькое, несъедобное послевкусие. Справившись силой воли с ушатом неприятных чувств, уже начавших отражаться на его красивом лице, парень вдохнул полной грудью, а, выдохнув, обаятельно улыбнулся, чтобы разрушить нелепую удручающую тишину, повисшую в воздухе тёплого апрельского вечера.

– Вопрос с Виноградовой уже закрыт, не переживай. На днях предупрежу о вылазке в город. Так что готовься! Да, мы подошли почти к переулку, так что я прощаюсь, и…

– Сэро, – несмело произнесла школьница, взяв себя в руки после неудавшегося поцелуя. – Знаю, что болтаю не к месту, но я вспомнила про наш разговор об Алине Мстиславовне…

Парень, решивший было стартануть, перенёс ногу с педали на асфальт и замер в ожидании.

– Ты ведь понял, что поступил не очень… Не думал извиниться перед учительницей?

– Думал. Но делать этого не буду.

– Почему?

– Потому что англичанка тоже обязана передо мной извиниться. Во-первых, за то, что закатила истерику на пустом месте в первый рабочий день и ввязала в свои хотелки моего классрука и директора, а потом впарила ею же придуманные индивидуальные, которые мне нахер не впёрлись. Во-вторых, за то, что, не гнушаясь, использовала любые способы и возможности, дабы затащить меня в пустой кабинет, включая провокации, двойбаны и угрозы в сторону предков. В-третьих, за мою пострадавшую репутацию и попытку выгнать меня из школы через свои связи чисто ради мести. Фишка в том, Любонька, что к заварухе я причастен меньше всего: яму себе выкопала именно училка, а гавнеца залила туда паршивый сморчок трудовичка! Твоя ненаглядная Мстиславовна из-за своей недалёкости никогда не поймёт логическую цепочку бардака, что с ней недавно произошёл. Она считает себя невинной жертвой злых людей и обвиняет меня во всех смертных грехах. Гениальная мысль, что надо извиниться передо мной за своё непристойное поведение, пустую её головушку навряд ли посетит! А если вперёд извинюсь я, то это окончательно утвердит мадам во мнении, что ей можно и дальше не дружить с мозгами. Понятно?

– Куда уж понятнее! – вздохнула Люба. – Комментарии излишни.

– Тогда пока! В школе на днях встретимся. – Ибрагимов оттолкнулся и, ловко маневрируя велосипедом без рук, уехал прочь.

– Надеюсь, что не встретимся, – мрачно прошептала Поспелова, чувствуя, как гадкое настроение возвращается назад.

Поздней ночью мокрый от пота Сэро, разгружая пыльный вагон, размышлял о встрече с ученицей 10 «А». Он понял, что приукрасил образ сухой и зажатой неумехи, не стоившей его мечтаний, дал эмоциям из сна овладеть собой – игра не стоила свеч, да и перемирие было проще пареной репы. А Люба в это же время ворочалась в кровати, казавшейся неудобной, потому что никак не получалось уснуть. Девочка ненавидела себя за трусость, слабость и опрометчивость да горько-горько плакала, что нельзя теперь ничего уже изменить.

Глава 4.

«Пятый урок – и всё спокойно. Перемена большая тоже была без происшествий. Зря столовую пропустила, теперь живот ноет. А может, и не зря».

Поспелова наблюдала, как на соседнем ряду Картавцев подобострастно крутится виноватым ужом перед гордой Юлей Близнюк.

Переволновавшись в понедельник почём зря, так как пути её и Ибрагимовых в коридорах не пересеклись, Люба считала минуты до окончания уроков вторника. В голове её, ожидавшей разборок по свою грешную душу, вертелись самые неожиданные идеи по спасению чести.

«Если Сэро бросит предъяву, какого хмурого я прицепилась к его брату, скажу, что всегда была в Имира влюблена и мечтала быть вместе… Блин, вот ядрён батон! Никто в это враньё не поверит! Имиру я нахрен не сдалась, он просто использовал удобный шанс и мою тупость (поверила Наташе, дура!). Будут вдвоём ржать на всю школу, что я, дешёвка, с голодухи и отчаяния на каждого встречного повеситься готова. Сэро на пушечный выстрел к себе не подпустит: предупреждал же, чтобы к друзьям не мылилась, а тут родной брат… Чёрт побери! – девушка прикрыла глаза. – Думай, Люба! Лучше притвориться, что мечтаешь встречаться с Имиром, чем огребать пилюли от Сэро… А от него я в любом случае огребу».

10 «А», разморенный усталостью после физкультуры, сонно жужжал параллельно учительнице, что громким голосом объясняла новую тему.

«А если идея выстрелит? Сэро поверит, придётся иметь дела с Имиром, а встречаться с ним я желанием не горю. Тогда Имир мне башку оторвёт за враньё! Попала так попала меж двух огней! – Школьница инстинктивно закрыла двумя руками рот. Пережитый за выходные стресс сделал своё дело, но зачатки хладнокровных мыслей всё же просачивались сквозь каламбур истеричного хаоса. – Так, успокойся, пожалуйста! Паника не спасёт. Ты можешь только ждать действий от братьев. Если всё развернётся хуже некуда, вытащишь заначки да сбежишь в другой город подальше отсюда, а там уже сообразишь по ходу событий».

Побег из дома Люба рассматривала в качестве варианта самого критического. Обрыв связей с семьей и сжигание мостов пришли на ум после того, как вчера днём она случайно подслушала разговор старшего брата и мамы. Родные отобедали и пили чай, разбавляя процесс праздной болтовнёй и пересудами. Тихоня, вернувшись с уроков, хотела было пройти к семье в гостиную, да передумала, услышав ненароком своё имя, и замерла в коридоре, обратившись вся в слух.

– Ты, мать, больно Любку балуешь! – произнес брат недовольным голосом, в котором ощутимо звенели обиженные ноты. – Неженка она, к жизни не приученная. Неумеха. Ленится. Какому жениху сдалась в хате баба, что обслуживает только себя? Куда сестра поступать через год думает?

– Ой, сыночек! – заквохтала товарный кассир. – Мы не решили ещё! Хотелось бы поближе – глаз да глаз за ней, сам понимаешь! А профессию попроще: чтобы от больших денег подальше да от риска всякого…

– Вот!!! Избаловала! Любка ни ремня не знает, ни труда! А как вы меня воспитывали? Помнишь, ма? Отец крутил по рукам и ногам, чтобы сопротивляться не мог, а ты била, пока я сознание не терял. Лупили за всё: уборка, готовка, школа голимая, чтоб ей под землю, курве, провалиться! Никого: ни тебя, ни батьку – не колыхало, чего я хочу. Пинка под зад в три часа ночи – вали стой в очереди за молоком! Не было лета, чтобы в колхозе по пояс в грязи не отпахал! Все деньги, что пахотой зарабатывал, вы отбирали. Хоть раз заступилась, когда пургу на меня несли родственнички-ублюдки или твари-училки? Нет! Верила кому попало на слово, только не сыну родному, – и била, била! Никому я нахрен не нужен был!

– Ну и ничего страшного! – постаралась ровным голосом ответить сконфузившаяся Григорьевна. – Нравится тебе, сынуля, родителей попрекать! Мы дали тебе всё, что могли: образование, крышу над головой, воспитание какое-никакое… Работали с Василём не покладая рук, валились с ног от усталости, света Божьего не видели, но всё лучшее и тебе, и дочке предоставили! Дом в наследство построили ого-го какой! И где твоя сыновья благодарность за путёвку в жизнь и наше угробленное здоровье?.. Только плохое и помнишь! Я в твои годы, Шуричек, и сотой доли твоих возможностей не видела! Жила в бане, бита каждым поперечным была, еды нормальной на столе не водилось! Костьми легла, чтобы вас обеспечить! И вот благодарность: слушать на старости лет, как мать родная детством обидела! Спасибо бы сказал, что человеком вырос, а не отребьем, как Лось…

– Пфф, Лось! При чём тут он, когда я о Любке речь веду?! Как в масле сыр катается! Дрыхнет, сколько душеньке угодно, а меня с петухами поднимали! Посмотри-ка на неё! Хочет – стирает, не хочет – не стирает. Хочет – убирается, а не хочет – так вы потакаете и слова поперёк не говорите. Кобыла здоровая выросла, а ты, мать, нянчишься: ко-ко-ко, от родного дома далеко учиться не отправлю! Когда я в Самарканд уехал вышку получать, ты не переживала да за сердце не хваталась!

– Сынуля, так ты ж мальчик, а Люба – девочка! За ней следить надо, чтобы не оступилась по глупости юной да замуж удачно вышла!

Брат на оправдания матери громко прыснул:

– Держи карман шире! Кто ж её, тетерю, возьмёт?! Лучше б три шкуры, как с меня, драла и ума дурёхе избалованной давала. Нежишься с ней! Смотри: подставит она всю семью, осрамит, ублюдыша принесёт – не говори потом, что я как в воду глядел! Поздно будет.

Старшеклассница тихо развернулась и мышкой нырнула в свою комнату, спрятавшись от родственников, бурно переживавших за её воспитание.

«Брат меня ненавидит. Конечно, своя редька горше! Дай волю, так он бы каждую мелочь из моего детства со своим сопоставил, а потом бы высказался, что меня меньше мутузили да порядком изнежили! Едва из-за ночки с Имиром начнётся шухер, то Саша первый камень бросит. Такие, как он, в былые времена, когда преступников казнили, в первых рядах у гильотины стояли».

Историчка подошла к приоткрывшейся двери, внимательно выслушала и одобрительно закивала. Интуитивно предчувствуя, что это по её душу, девочка насторожилась.

– Люба Поспелова! – выкрикнула педагог. – Выйди, тебя зовут к директору!

Одноклассники, оживившись, с интересом стали поворачиваться, чтобы поглазеть на побледневшую тихоню, налипшую на явку с повинной в место высшего наказания.

«Ох, япона мать! – задохнулась она. – Вот и подкралась удавка по мою шею!»

– Не пойду никуда, – глухим голосом отвесила Люба, сложив крестом руки на груди.

У преподавателя от удивления лицо перекосило. В кабинете послышались смешки:

– Ну даёт!

– Во дура!

– Ха, Поспелова жжёт!

– Пробудился в мыши демон Преисподней!

– Вали давай, а то хуже будет!

– Что значит – никуда не пойдёшь?! – возмутилась учительница. – Условия она директору ставить будет! А ну марш за дверь!

Видя, что привлекла к себе нежелательное внимание, Люба кое-как поднялась с места и корявой походкой вышла вон, молясь мыслимым и немыслимым духам, потому что догадывалась, кто стоит снаружи.

Имир, едва за ней закрылась дверь, улыбнулся, нежно прикоснулся к её личику и хотел было поцеловать, но девушка увернулась.

– У тебя что-то случилось? – нахмурился отличник, не ожидавший холодного приёма. – Злишься, что я на три дня пропал?.. Люба, я отцу помогал на станции. Вчера до школы доползти не смог от перегруза – весь день на ж/д в подсобке для рабочих провалялся. Отсыпался, пока вечером папа не разбудил… Очень по тебе соскучился! На улице солнышко, хорошо, а ты из кабинетов совсем не выходишь! Может, поделишься наболевшим?

Люба, накрутившая себя до состояния взвинченной пружины, ожидавшая последнего дня Помпеи, услышав тёплые слова, разом спустила в душе все курки, взведённые напряжением, – и разревелась. Слёзы накопленной боли потекли градом по бледным щекам, не желая более сдерживаться в девичьей груди.

– Ох, мама родная! Ты чего?! – распереживался Ибрагимов. – Ну-у-у, тише! Что же случилось? Что-то очень плохое? Пойдём куда-нибудь подальше, спрячемся… Знаю одно укромное местечко!

Он взял Поспелову за руку и повёл прочь из коридора второго этажа вниз по лестнице, что вела к столовой. Под лестницей укрылась неприметная дверь в подвал, представлявший небольшой тамбур с парочкой маленьких кабинетов, в которых когда-то учителя труда проводили уроки.

Оглядевшись, Имир шустро вынул из своего кожаного ремня язычок, ловко провернул им в массивном навесном замке – тот без сопротивления, щёлкнув, открылся. Юноша осторожно приподнял перекошенную дверь за железную ручку, чтобы не скрипела, повесил замок на одну из петель, дабы его отсутствие не привлекло ненужное внимание, нырнул в темноту, и, щёлкнув выключателем на стене, завёл подругу.

Тусклый жёлтый свет мигающих усталых плафонов привлекательнее подвал не сделал. Люба, в пятом – шестом классе имевшая честь бывать здесь на уроках труда, оценила, как деградировало за несколько лет заброшенное помещение. Запах затхлости и сырой плесени, штукатурка кое-где отвалилась, обнажив бетон. Поломанная школьная мебель складывалась грудами у стен, видимо, на чёрный день, потому что других оправданий присутствию здесь такого количества хлама попросту не находилось. Девочка из любопытства дёрнула дверь в один из бывших кабинетов, в котором она и её одноклассницы, будучи маленькими, смотрели на стареньком проекторе обучающие советские фильмы – закрыто.

– Он забит списанным оборудованием, ножками столов и стульев, макулатурой типа этой, – пояснил Имир, кивнув на плохо освещённый угол, где громоздилась копна учебных плакатов, отработавших своё и ставших ненужными. Бумага потемнела от времени и пыли, покрылась уродливыми ржавыми пятнами. Девочка кое-как углядела помутневший рисунок каких-то соцветий.

– Могу открыть, если хочешь, но поверь: глазеть там не на что.

– Не надо, верю. Я и забыла, что подвал существует! Давно сюда ходишь?

– Только когда надо. В нашей школе немало Богом забытых кладовых со всякой рухлядью. Если заинтересует, покажу. – Отличник вплотную подошёл к ней, развернул её личико к себе: – Давай к делу. Что тебя тревожит?

Люба оробела, не зная, с чего начать. Она прежде не замечала в цыгане ни заботливости, ни сочувствия, ни теплоты по отношению к другим и искренне думала, что умник по натуре своей на это совершенно не способен. Девочка чуяла своим нюхом затравленного зверя, что удача сейчас на её стороне, и если она правильно подберёт слова да направит разговор в нужное русло, то, возможно, выкрутится из щекотливого, опасного положения.

– Понимаешь, Имир… Я в воскресенье помирилась с твоим братом! Точнее, он – со мной… Пришёл в библиотеку, мы поговорили, и…

– И? – вопросительно поднял брови молодой человек.

– Теперь мы не имеем друг к другу претензий и будем общаться, как раньше, – осторожно продолжила ученица 10 «А».

Юноша одобрительно улыбнулся:

– Рад! Я сразу сказал, что ваша ссора – не навечно. Ты единственная девочка, с которой Сэро имеет честь разговаривать, а не лапшу на уши вешать. Да и тебе, думаю, с ним общаться нравится.

– Всё так, но… Видишь ли…

– Что «но»? – не понял брюнет. – Ваше перемирие каким-то образом относится ко мне? К нашим с тобой отношениям? Говори честно, Люба!

Тихоня, видя, как он посуровел и напрягся, шумно вздохнула да быстро затараторила:

– Сэро, как я поняла, не знает о пятнице…

– Не знает, – согласился Имир. – Мы виделись, но толком не общались. Не до этого было. Считаю, такой разговор не терпит суеты. Поставить его в известность – малое дело… Чего ты?!

Поспелова схватилась за голову и протяжно заскулила, покачиваясь из стороны в сторону:

– Он меня убьёт!!! Убьёт, блин! Башку оторвёт, как таракану! За то, что я… Не хочу-у-у-у!.. Мамочка родная!!!

Ибрагимов сначала ошалел, но потом иронично улыбнулся в надежде успокоить подругу.

– Да с чего вдруг, Люба?! Сэро – мой брат! Всё поймёт! Наши отношения его не касаются, поверь! Всё будет в порядке…

– Не будет!!! – психанула она, выжимая из глаз слёзы. – Когда он узнал, что я с Пашей целовалась, чуть по асфальту не размазал прямо… Не важно, где! Столько всего наговорил! Обозвал выгодной! Сказал, что я друзей его использую в своих целях! Злой был, знаешь, какой?!.. Думала, убьёт голыми руками! И слушать не стал! Прямым текстом пообещал, что если я с кем-то из компании за его спиной ещё раз шашни заведу, мало не покажется!

– И ты поверила ему на слово? – по-доброму рассмеялся отличник. – Ну даёшь, ах-ха! Почти год с ним общаешься, солнышко! Не заметила, как братан любит вертеть фактами да приукрашивать, где надо? От него правду услышать – семь потов сойдёт! Про Пашу я тоже был в курсе. Думаю, Сэро просто решил устроить всё так, как ему удобнее. И устроил. Только ко мне это не относится.

Девушка, шмыгнув мокрым носом, уставилась на него.

– Потому что я не Паша. А его родной брат. И разговор мой с ним будет короткий. Сэро тебя не тронет, не переживай. Даже звука от него не услышишь! Успокойся, Люба, это не стоит твоих слёз.

Имир стал поглаживать расстроенную тихоню по щекам, уверенный, что вопрос закрыл. Девочка же смотрела во все глаза на парня, убеждённого в своих силах, и понимала, что как только Сэро услышит от брата об их посиделках, то навсегда отвернётся от неё. Не общаться ей больше с весёлым, азартным, скорым на шалости красавцем, потому что для него Люба будет неприкосновенной девушкой спокойного правильного умника-брата.

– Ничего ты не понял! – Поспелова слезливо скривилась. – Я не ожидала, что в пятницу так всё повернётся! Ты у меня был первым! И мне стыдно! Чувствую себя… Имир, ведь мы толком не общались, а тут резко – бах! – и… Может, Сэро тебе ничего и не предъявит, но я в его глазах буду выглядеть потасканной!

– Что за слова, Люба?! – перебил её парень, неприятно изумлённый услышанным. – Да, получилось спонтанно, но ни ты, ни я ничего преступного не совершили! Или дело не в этом? Не нравлюсь тебе, так? Говори честно!

– Нравишься, конечно, – трусливо пролепетала она, подняв заплаканные глаза на нахмурившегося ровесника.

Ибрагимов ничего не ответил, продолжая пристально изучать её лицо. Девушка изо всех сил старалась не выдать своё малодушие.

– Не хочешь со мной встречаться? – нарушил гнетущее молчание отличник, желая услышать большее. – Говори честно, Люба, повторяю! Я не обижусь. Мне не нужны жертвы и одолжения. До сих пор ждёшь взаимности от Сэро, поэтому боишься, что он узнает? Нравится мой брат? Если так – не бойся, я тебя не выдам.

– Нет-нет, что ты?! – поспешила разубедить его тихоня, сообразив, что разговор принял неблагоприятный оборот и может закончиться не так, как было нужно ей, поэтому опять вступила на скользкую дорожку вранья с широко распахнутыми честными глазами. – Мне нравился всегда ты! И я хочу встречаться, но… Блин, Имир! Плакала я не столько из-за Сэро, а потому что… Блин!!! Не могу тебе рассказать!

– Почему же? – сочувственно молвил юноша, наклонившись вперёд, ближе к собеседнице.

– Потому… Потому… Потому что…

Люба опять отчаянно разрыдалась, закрыв лицо руками. Она давила максимум эмоций, понимая, что только здесь и сейчас у неё есть единственный шанс выйти из пятничного опуса сухой из воды и отсрочить казнь до более лучших, благоприятных времён. Второго такого же шанса уже не будет. Или она заморочит умного, рассудительного, проницательного отличника в кулуарах заброшенного школьного подвала, или ей придётся хлебать дерьмо и помои по полной. Здесь и сейчас. И ни минутой позже.

– Я на выходных, – сбивчиво заговорила, захлёбываясь плачем, старшеклассница, – припомнила, что раньше тоже видела тебя на станции… Ты действительно попадался мне на глаза и здоровался, но помню я это смутно, потому что… Потому что всегда опасалась чужих! Черноволосых, как ты! Поэтому отворачивалась, притворялась слепой и не здоровалась… Смотреть боялась! Так страшно было!!! Какой там рот открыть! Потому что если бы нас поймала моя мама, то… Имир, понимаешь, мама не переваривает на дух чужих, другие там всякие народы… Не знаю причины такой ненависти, но она повторяла всегда, что если я с мужиком до свадьбы спутаюсь, то на одну ногу встанет, другую оторвёт! Что позора не стерпит! Что проще убить, чем перед соседями за опустившуюся дочь краснеть… А я её подвела! Привела тебя в пустой дом, да ещё и… Оправдала все мамины страхи и опасения! Она ничего не знает сейчас… Не в курсе, что дружу с тобой и Сэро… Но если узнает…

Школьница замолчала, чтобы восстановить дыхание, сбивавшееся из-за слёз и соплей. Имир вытащил из кармана брюк носовой платок и молча подал. Девочка громко высморкалась, аккуратно покосилась на брюнета, проверяя, насколько он ей поверил, и продолжила разыгрывать драму.

– Если ей донесут, она меня на клочки порвёт…

– Люба, Александра Григорьевна – родной и самый близкий тебе человек, – мягко перебил её старшеклассник, участливо взяв за руку. – Она умеет быть доброй и отзывчивой! Да, сначала позлится, но потом простит…

Поспелова выдернула руку и гневно уставилась на него.

– Простит?!!!.. Ты перепутал своих родаков с моими! Это Руслане можно щеголять в мини да кататься в иномарках с парнями, а ты и Сэро ходите в «Торнадо», когда захочется, и ни перед кем не отчитываетесь! В моей семье всё по-другому! Мама судит молодёжь по дремучим законам Средневековья и меня по ним воспитывает! Бабок местных с открытым ртом слушает, их бреду поддакивает, а я от мракобесия чертовски устала! С меня в школе ржут, понимаешь?!.. С моего прикида, что в хате затворницей сижу, никому нахрен не сдалась! Даже Илья и Сэро целкой-патриоткой не раз обзывали!.. А пригласила тебя на чай я в пятницу, потому что решилась хоть что-то изменить в своей никчёмной жизни, но после, утром, когда ты ушёл, на меня свалилась вся тяжесть последствий, и… И я не готова! Понимаешь, не готова!!! Мать много раз била меня без капли жалости из-за ерунды, а что будет, если ей в уши напоют про мои гульки с тобой?!.. Таких новостей она страшится больше кары небесной! Ей мнение окружающих важнее всего на Земле! Меня в клочки растерзают соседям на смех!!!

– Тс-с, Люба, тише! Не кричи! Нас могут услышать, – заволновался отличник. Он надеялся успокоить подругу, но та запаниковала пуще прежнего.

– Не хочу, чтобы мама обзывалась и гонялась за мной с топором по улицам! Не хочу!!!.. Понимаешь, Имир?!.. Ты скажешь Сэро, что мы встречаемся, он разболтает другим – и пошло-поехало! До родаков донесут на блюдечке… Что со мной будет, подумал?!.. Или тебе плевать?!

Сбитый с толку, отличник, глядя на голосившую в истерике Поспелову, наконец собрался с мыслями, чтобы образумить, успокоить плачущую навзрыд девушку.

– Попрошу брата, чтобы держал язык за зубами.

– Это не поможет!

– Поможет, Люба…

– Не поможет!!! – рявкнула на него Поспелова, покрывшись пунцовыми пятнами. – Никому из вас не верю! Всё равно предадите, проболтаетесь! А мне не жить…

– Люба, хватит накручивать! Не плачь, пожалуйста! – Ибрагимов в порыве чувств обнял её, прижав крепко к себе. – Если настолько боишься…

– Боюсь! – пискнула из-за его плеча она.

– Я ничего брату не скажу. Так тебе легче?

Десятиклассница немного высвободилась из объятий и кротко кивнула.

– Чуть-чуть. Мы же можем встречаться втайне, чтобы никто не знал?

– Можем, – принял правила игры Имир. – На всякий случай уточню: ты действительно согласна на отношения со мной?

– Конечно, согласна! – солгала Люба, глядя в умные чёрные глаза. – Только дай мне время собраться с силами, Имир. Пожалуйста, умоляю, никому ничего о нас с тобой не говори! Обещаешь?

Отличник мягко улыбнулся, вытер рукавом тёмно-синей рубашки хорошенькое заплаканное личико и нежно поцеловал её.

– Обещаю. Всё будет хорошо! Буду молчать, сколько надо.

Он опять потянулся за поцелуем. Люба, довольная исходом разговора, послушно ответила, немного не веря в своё везение, ведь – о диво! – принципиальный брат Сэро так легко пошёл у неё на поводу. Враньё прокатило, и смышлёный юноша ничегошеньки не заметил! Тихоня ещё не осознала, что только что получила от жизни важный урок взаимоотношений между мужчиной и женщиной: влюблённый человек всегда лоялен к объекту своих страстей и желаний.

Прозвенел звонок. Здание зашумело вырвавшимися на свободу учениками. По потолку заброшенного тамбура раздался топот полчища нетерпеливых ног.

Ребята, спрятавшиеся в подвале, и не подумали прерывать долгий, затянувшийся поцелуй. Имир дотронулся до Любиных ног.

– Ты без капронок? Не холодно?

– Нет. Порвались, и я сняла. Лучше ходить без них, чем позориться, сверкая дырками. Слушай, на истории рюкзак оставила я и ветровку…

– Заберёшь позже. Никто их не стащит, не переживай. Какие у блузки пуговицы мелкие и неудобные!

– Оставь, сама с ними разберусь.

Имир усмехнулся, глядя, как Любины пальчики шустро освободили от пуговиц все петельки, затем изящно подхватил её и посадил на одну из стоявших поблизости парт. Люба, закрыв глаза, покорно откинулась назад, чувствуя себя обязанной сдаться.

Парта угрожающе заскрипела, зашаталась, обещая рухнуть, но старшеклассникам было на её жалобы совершенно наплевать.

Глава 5.

Сэро, как и обещал, оставил Камиллу в покое. Ровно на следующий день после душещипательной беседы Имира и Любы в закромах унылого подвала.

Случилось это событие рядом с вестибюлем первого этажа, прямо на проходной зоне, возле тамбура с умывальниками и зеркалами, где перед Новым Годом разругались вдрабадан Близнюк и Илютина.

Закончился четвёртый урок. Большая двадцатиминутная перемена – школота, опьянённая весенней эйфорией, радостно текла вдоль проходов густыми плотными потоками, жужжа праздной болтовнёй. Возле зеркал – не протолкнуться: красотки-модницы вертятся на цыпочках, любуясь своими отражениями, причёсывают космы, мажут помадами губы, приседают от умиления, встречая приятельниц в этом женском месте силы, закадычных подруг, просто знакомых – и сплетничают, сплетничают!

Виноградова выглядела сногсшибательно: светло-серые брюки, зауженные к низу, обтягивали нижнюю часть тела, шифоновая блуза, бледно-розовая, в мелкий чёрный горошек, с короткими рукавами-фонариками, подчёркивала узкие плечи и осиную талию, роскошная густая грива блестящих каштановых волос каскадом опускалась до пояса. Остроносые туфельки на шпильках завершали образ, привлекавший внимание парней, охочих до вызывающей, яркой красоты, да девушек, еле сдерживавших завистливые гримасы. Рядом неотлучно позировала хорошенькая Рашель, что не отказывалась беспечно пощебетать с каждым встречным-поперечным.

Люба попила воды, мельком глянула в зеркало и отошла, уступив место другим девушкам, желавшим убедиться в своей неотразимости. Животный страх, что терзал её четыре дня напролёт, не исчез – он исподтишка показывал отвратительную морду из кустов памяти и пугал едва расслабившуюся девочку, подгаживая в её и без того мнительное, вороватое настроение. Тихоня мельком глянула на одноклассниц, спустившихся к водопою, да хотела было испариться из бурлящей толпы, чтобы схорониться внутри следующего по расписанию кабинета, дабы не столкнуться с обоими близнецами разом, но жизнь распорядилась по-своему.

– Ой, Сэро!!! – заверещала Камилла и замахала в знак приветствия в сторону лестницы. На её лице умилительно расплылась слащавая влюблённая улыбка.

Выкрик был настолько громкий, что на лестничный пролёт уставилось неподобающе большое количество народа. Обернулись четвёрка Близнюк, Илютина с Бутенко и другие малознакомые Любе зеваки обоего полу.

«Мне бы настолько не стесняться посторонних, чтобы орать имя парня у всех на виду!» – печально заметила тихоня. Ибрагимовы, как обычно, находились в центре шумной пацанской ватаги и двигались к выходу на школьный двор. В компашке было немало парней, которых Поспелова предпочла бы избегать любыми путями, не то что внимание привлекать. Но Камилла не была Любой, подобной осторожности не разделяла, да и пробуждать к себе интерес было её кредо по жизни.

Виноградова стрелой стартанула наперерез и встала, кокетливо подбоченившись, на пути повесы, будто судьба её ни разу не учила так не делать. Толпа затормозила, остановилась шутки ради вокруг возле неё и цыгана, создав в коридоре пробку.

От Любы не ускользнуло, как на шутливо-проказливой физиономии Сэро грубо отпечатались дни тяжёлого труда. От парня веяло усталостью и недосыпом. Если Имир после бессонных ночей как-то держал себя в форме, то близнеца выдавала небрежная потрёпанность во внешнем виде да вымученное желание продержаться на ногах хотя бы полдня. Благополучно прогуляв школу в понедельник и вторник, Сэро, выслушав нравоучения брата, купил справку в поликлинике у давно прикормленного им врача и сейчас явно мечтал о встрече с мягкой постелью, а не с самоуверенной Камиллой, решившей отнять драгоценное время на выкуривание спасительной сигареты.

Сэро вопросительно приподнял брови, не поприветствовав в ответ, и в ожидании уставился на Виноградову.

– Как делишки, сладкий? – томно промурлыкала десятиклассница, зная, что на неё глазеют окружающие. – Где два дня пропадал?.. Привет, Имир!

Отличник сдержанно кивнул.

– Делишки как делишки, – равнодушно бросил повеса. – Чего хотела?

– С тобой поболтать! На улицу идёшь?

– Шёл. Сейчас стою, как видишь.

– Ой, мне тоже на улицу надо! Я с тобой! Ты чего-то хмурый… Хочешь, настроение подниму?

– Что, прямо в мужской сортир за мной попрёшься настроение поднимать?

Пацаны бесстыже заржали, глумливо таращась на растерянную девушку. Виноградова потемнела от оскорбительной шпильки в свой адрес, но решила в долгу не оставаться:

– Ибрагимов, ты в свои сны, что ли, поверил и перепутал желаемое с действительным?! Пореже ручками по ночам под одеялом балуйся да под юбки куклам младших сестёр прекрати подглядывать, чтобы слишком многое на себя не брать! В реале разочаруешься! Аж жалко тебя стало!

– У-у-у-у! – одобрительно загудела компания, желая продолжения спектакля. Кто-то даже выдал жиденькие аплодисменты. Несколько пацанов поощрительно похлопали повесу по плечам, зная, что тот в долгу никогда не остаётся.

«Вот же засада! – опасливо зажмурилась Поспелова, ощутив, как мурашки побежали по коже. – Виноградова, ты офонарела?!.. Это не Степанченко! Кабан бы уже бычарить полез… Нашла, кого за перья дёргать! Сэро сам щас так дёрнет, что от твоего пышного павлиньего хвоста останется только лысое гузно!»

Плотно наобщавшись с цыганом за десятый класс, Люба в своей оценке не ошиблась. На лице его от колкой тирады Камиллы не дрогнул ни один мускул. Парень одобрительно хмыкнул, пушистые чёрные глаза насмешливо прищурились. Обаятельная улыбка опасно заиграла на его лице, когда он слегка провинившимся голосом произнёс:

– Спасибо, лапуля, что жалеешь засранца одинокого! Доброй души ты человек! Стыдно мне перед тобой. Буду грехи после уроков отмаливать, так что проводить сегодня не смогу, прости!

Виноградова обалдела. Но тут же нашлась:

– Не прокатит, Сэро! Домой меня веди, как хочешь! А я грехи твои, так и быть, отпущу по доброй воле, – примирительно улыбнулась брюнетка, желая развернуть каверзную ситуацию вспять.

– Конечно, отпустишь! – мило улыбнулся он, довольный, что девочка вместе с наживкой заглотила крючок. – Ты же, наконец-то, дождалась!

– Чего дождалась? – не поняла Камилла и насторожилась.

– Что спустя год нашего знакомства я наконец-то тебя домой провожу, – вкрадчиво пояснил юноша. – В девственно первый разочек. И тебе больше не придётся сочинять на всё село басни про наши совместные прогулки, да?

Виноградова застыла, поражённая, что попалась с поличным. Она огляделась – впервые внимание жадной толпы, ею же самой опрометчиво привлечённое, играло совсем не на руку. Но было поздно. Ибрагимов останавливаться не собирался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.