Александр Касаверде
Электрические киты

© А. Касаверде, 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Друзья, если вы вдруг узнаете в этой истории себя, знайте, что все совпадения случайны. Всех героев я полностью выдумал, даже в тех случаях, когда вам покажется, что совпадают имена и некоторые события. И тем не менее хочу сказать вам большое спасибо за то, что вы были в моей жизни (даже если мы в конце концов расстались не лучшим образом).

INTRO

     Самым страшным в этой истории было то,
                                                          что никакого кита нет,
     и там, на краю света, я пойду на дно со всеми своими
                                                                               чаяниями,
     и больше меня никто не увидит. И знаешь, что было
                                                                     еще страшнее?
     Что я не смогу рассказать тебе о том,
                                                               как все случилось,
     что я не встречу Лану
     и не попытаюсь развязать запутанный узел
                                                                        своей жизни,
     потому что, когда начинаешь идти в нужном
                                                                       направлении,
     жизнь уже не кажется такой хреновой,
     как когда ты дрейфуешь в сторону места, которое
     хрен знает как называется, с теми, кто хрен знает,
                                                              друг тебе или нет,
     и голосом внутри, который хрен знает кому
                                                                     принадлежит.
     Так вот, кит в конце концов появился.
     Не знаю, может быть, это была и галлюцинация,
     но поверь: если галлюцинация спасла меня от смерти
     и открыла мне тайну рождения,
     то что уж… я не против таких видений,
     но я-то думаю, что все это было правдой.
     И кит, и то, как я тонул в соленой воде
                                                                   Северного моря.
     Я видел перед собой пузыри и думал о том,
                                                        что сейчас они лопнут
     и кислород в них станет частью другого-кислорода,
     как будто даже тогда я верил, что я часть
     чего-то большего.
     Не просто сошка, пропадающая в зеве будней,
     нет, я часть жизни.
     Вот что я больше всего хотел ощущать в минуту,
                                                                 когда шел на дно!

Часть 1

Куда, мать твою, он ушел?

В девятнадцать лет я думал, что уже мертв. Все сезоны GTA пройдены, фильмы Джима Джармуша выучены наизусть.

«Но раз мы бросили, можно же позволить себе еще по одной?»

И все? Как будто я дошел до границы мира, в котором жил. Одежда, бренды, «Тиндер», metal gear… what the fuck? А что там еще, есть что-нибудь? И вот в один прекрасный день – 24 мая 2014 года – декорации сраного «Шоу Трумана»¹ схлопнулись, что, собственно, и положило начало этой закрученной истории.

Я учился тогда в инязе на Остоженке и сдавал художку. Экзамен я провалил…

До сих пор помню эту фразу:

– He was gone.

– Леннон, ну же?

В ту минуту меня передернуло. Как будто внутри я уже видел и знал, что произошло.

– Так твой вариант перевода?..

Я сижу напротив экзаменатора, строгой женщины в темно-синем свитере в косичку. И говорю: «Его больше нет». – «Что значит – его нет?» Я отвечаю, что он ушел… Как будто хочу обмануть свое чувство, хочу обмануть текст.

– Он ушел, – говорю я.

– Куда ушел?

Я слышу, как за окном каркает ворона. Как оголтелая. Что ей неймется? Кар да кар, кар да кар. Может, хочет подсказать….

– Если ты не ответишь, то нам придется тебя исключить… и твой талант к сочинительству не поможет.

Я тупо встаю и выхожу в коридор. Меня ждет мой друг Иван, с которым мы должны были поехать на техно. Вокруг девчонки из группы. Они спрашивают – как и что. Я смотрю на телефон. И только сейчас рукой чувствую, что он вибрирует.

– Он умер, – слышу я голос матери.

– Его больше нет, – сказала она. – Все, отмучился.

Любовь, похожая на сон

Меня зовут Леннон (на самом деле Леня, но из-за моей стрижки и любви маман к битлам с детства меня зовут то Леня, то Леннон). Я ничем не выдающийся молодой человек. Я как серая дымка или тень от дерева (ее обычно замечают, когда она закрывает солнце). Иногда мне трудно говорить в присутствии незнакомых, формулировать мысли. Я плохо переношу людные места и еще хуже – одиночество.

Раз в месяц случаются панические атаки. Все начинается с резкого торможения. Я чувствую ремень безопасности, который вдавливается мне в грудь. Затем слышу скрежет, осколки стекла пролетают перед глазами, и меня кружит и бьет со всех сторон, будто я кузнечик в коробке, которую пинком шибанули с крутой горки.

Вокруг кровь. Много крови. Все плывет. О-о-очень медленно. Похоже на дым, который поднимается от асфальта. Но может, и правда это был дым?

Мне исполнилось шесть лет. Мы с мамой едем в нашей вишневой «девятке» в загородный дом. Звучит песня Пугачевой:

     Любовь, похожая на сон,
Сердец хрустальный перезвон.

Это произошло на кольце. Водитель грузовика заснул за рулем. И выехал на встречку. Еще пара секунд – и мы бы превратились в гармошку. В законсервированные в незавершенном моменте души.

     Твое волшебное «люблю»
Я тихим эхом повторю.

Мать рассказывала, что она вывернула руль в последнюю секунду. Машину понесло в сторону, перевернуло, а потом еще раз.

Я слышу этот скрежет до сих пор.

     Любовь, похожая на сон,
Счастливым сделала мой дом.

Радио шипит, трескочет, но продолжает работать. Что бы ни случилось, песня звучит. И я к ней приклеился. И держусь только за нее. Как за канат. Чтобы не швыряло в стороны.

     Но вопреки законам сна
Пускай не кончится она.
Любовь, похожая на сон.

Мой ремень сорвало. Я выкарабкался на дорогу. И чувствую этот запах горелой резины. Пытаюсь вспомнить, что я видел. Но не могу. В голове только дым, кровь, лес где-то на заднем плане. Солнце и Пугачева. Я не чувствую боли. А только страх. Страх потому, что не знаю, что случилось и что произойдет дальше. И этот страх – как черное покрывало. Будто черный человек подходит ко мне, кладет его на глаза. Закрывает им рот. Перекрывает воздух.

И все гаснет.

Наступила ночь… И тут я первый раз услышал, что кто-то зовет меня… А я кого-то ищу. В огромной, толстой и плотной ночи, которая может раздавить своим весом или стать миром для тебя. Ночь как природа. Ночь как дом. И в этом доме где-то есть дверь. И за ней звучат все эти вопросы: почему я постоянно чувствую боль? Почему никто не объяснит мне, что со мной происходит?

– Ваш сын провел в коме две недели. Мы не знаем, какими могут быть последствия. Внешних ушибов нет, с телом все порядке. Но шок, который он пережил, намного серьезней, чем сотрясение мозга, – сказал врач моей матери перед тем, как отдал ей на память толстенную историю моей болезни.

С этой минуты я изменился. Вначале боялся оставаться один. Потом просто не понимал, когда спал, а когда бодрствовал. Врач говорит, что я был в коме две недели. Но я этого не помню. Я вообще ничего не помню, что было до аварии. И плохо помню первый год после. Помню только, что мне было очень страшно. И очень мучительно оттого, что я не понимал, чего боюсь.

– Представь воздух, – говорит мне психолог. – Видишь его? – (А я говорю, что нет.) – Тогда просто представь. Какой он?

– Обычный воздух, – говорю я.

– Он переживает, ему страшно?

– Нет, он воздушный. Как воздух.

– Когда у тебя будет приступ паники, просто представь этот воздух, хорошо?

– Хорошо, – говорю я, закрываю дверь и иду по больничному коридору к матери.

Я не могу ее найти. И меня начинает трясти. Изнутри. Как будто бьют электрическим током. Не хватает воздуха. Все темнеет. И повторяется снова. «Даже если ты все забудешь, – говорит доктор, – твои чувства будут помнить. Понимаешь? Освободи свои чувства», – говорит психолог. Но я его не слышу. Он для меня просто человек в белом халате. Он против черного человека, который набрасывает на меня черное одеяло, не дающее дышать. Ватное одеяло. Мама говорила, что таким хорошо пожар тушить, потому что оно воздух не пропускает.

И это одеяло сейчас накрыло все, что было со мной до семи лет. То есть все, что было до, ушло и смешалось. К примеру, мне кажется, что в первом классе я убил другого мальчика из-за игрушки. Еще – что проткнул спицей себе горло. Я отчетливо помню, как я засовываю спицу себе в горло и вытаскиваю ее, но точно знаю, что этого не могло быть. И еще почему-то мне кажется, что в раннем детстве я был не ребенком, а стариком, которого все раздражало.

Мама решила, что из-за аварии у меня развилась вялотекущая шизофрения… В школе – что у меня какая-то форма аутизма, потому что порой меня отключает и я не отвечаю и не реагирую на вопросы. А я для себя решил, что шли бы они все на хер!

Сейчас у меня в наушниках «The Smiths», песня «Panic». И еще один факт о моей странности – проводок моих наушников воткнут в черную коробочку, на которой написано «Уокмен», – старинный плеер моего отца, проигрывающий кассеты с пленкой… Да, в наши дни за двести или триста рублей можно получить подписку на все, что угодно, – но что за хрень? Разве так можно прочувствовать, о чем поют «The Smiths»? Нет, правда, когда ты выбираешь вместо конкретной песни, группы или альбома подписку на бесконечную библиотеку, ты превращаешь музыку в бэкграунд. Что тогда еще бэкграунд? Мысли, люди, желания, впечатления?

Попробуйте вначале бесплатно, а потом мы оформим подписку.

Мать вашу, скоро они начнут делать подписку и на любовь… Рили?

Я типа загнул? А как же тогда приложения по дейтингу? Разве это не подписка на любовь? Ок, мой виртуальный амур, с кем я сегодня встречусь вечером? Или, может быть, сегодня выберу по геолокации… есть ли рецензии предыдущих пользователей? Ведь так не хочется проводить время в скукоте. Моя новая любовь – это скучный сериал на стриминговой платформе.

Музыка, пожалуй, единственное, что имеет значение. Иногда я представляю, что мир – это на самом деле виниловая пластинка. Только на ней записано бесконечное число мелодий: джаз, блюз, регги… там даже есть музыка, которая еще не появилась. Но она начинает играть, только если ты сам настроишься на волну. Есть на этой дорожке кто-то еще, с кем бы ты мог двигаться в своем, только вам понятном, странном ритме?

Круглый год, кроме жаркого лета, я ношу зеленый вельветовый бомбер из секонд-хенда, синие джинсы и кроссовки, в которых больше никто не ходит. Так как у меня нет денег на лимитированные «найки», я хожу в советских кроссовках, которые пылились на антресоли в коробке с этикеткой «обувь резиново-текстильная» вместе с прочим хламом. Зимой – надевая две пары носков, а летом ношу на босую ногу.

Я думаю, в каком-то роде они волшебные. Фиг знает сколько их отец носил, и я ношу уже года два точно. И ни намека на износ. Подошва ок, и ни одного местечка рваного. Это что-то типа советских ракет, только на ногах.

Как такое вообще возможно? Мать мне рассказывала, что у них в совке все в одинаковом ходили. И если там брак на заводе какой или еще что, то и посадить могли. Типа за халатность. Вот решила какая-нибудь шишка из политбюро в теннис поиграть. Принесли этой шишке пару спортивной обуви. А они после второй игры пошли по швам. Что тогда? «Что?» – переспрашивал я. «Тогда, сынок, в лагеря трудовые и директора, и всех остальных».

В кармане у меня лежит пачка глицина. Не знаю, помогает он мне или нет. Но когда я рассасываю его под языком, вагон, в котором я еду в метро, трясет чуть меньше, дорога под ногами превращается в эскалатор, который просто доставляет меня в институт и обратно, в квартиру на остановке со странным названием «Аллея „Дорога жизни“». Только в тринадцать лет я узнал, что речь идет о дороге, по которой доставляли продовольствие в блокадный Ленинград. А до этого воображал… будто это название – ода дороге! Вот правда, может, все, что произошло в дальнейшем, случилось тупо из-за названия, которое я слышал, когда на 277-м автобусе постоянно приезжал домой. Может, дом – это и есть дорога, такое путешествие во тьме?

Учился я в Институте иностранных языков на переводчика. Это была не моя идея. А мамы. Она считала, что английский язык – это такой портал в параллельный мир, как в сериале «Скользящие» из девяностых. Ты выучиваешь язык – и перед тобой появляется кружащееся поле, в которое ты запрыгиваешь и оказываешься в более развитом мире. Может быть, для моей мамы это было и правдой. Она родилась в 1965 году в глухой татарской деревне, и, чтобы дойти до школы весной, ей нужно было переплыть реку. В двенадцать лет она поехала за мамой, моей бабушкой, в Москву. Интересно, что бабушку я помню. Она одна, через туман со своей сумкой-сеточкой, в синем берете и плаще, проступает. Монументальная и с вечной улыбкой. Мне как-то сложно об этом говорить, но моей маме, может, еще хуже, чем мне, пришлось: мой дед бросил ее, когда она совсем маленькой была. А когда ей исполнилось семь лет, бабушка уехала в Москву и устроилась дворником в Старомонетном. Раньше дворникам квартиру давали. А мама в восемь лет, одна, села в поезд и отправилась на ее поиски с нацарапанным на каком-то листочке адресом. Так мы тут и обосновались.

Первые годы, пытаясь выучить русский, мама еще ходила босиком по Арбату, Таганке. Неужели такое и правда было? Всего лишь каких-то сорок лет назад… а потом через двадцать лет она стала заведующей в магазине фототоваров на том же Арбате и ходила в туфлях и платье, которое я видел на показе мод по телевизору. На работу нас возил ее шофер, а обедали мы в ресторане «Прага».

– Английский – это твоя жизнь. Ты все сделаешь, чтобы он у тебя от языка отскакивал.

Вселенная такая смешная штука, что для Бога мы, наверное, что-то в духе Монти-Пайтона. Потому что знаете, что мы ели тогда в ресторане? Моя мама заказала деликатес: говяжий язык. Как будто это был какой-то тайный мистический обряд посвящения в филологи.

– Съешь язык и поступи в иняз.

Ну что ж, фокус сработал. До того момента, пока меня не отчислили со второго курса, я правда был одним из лучших на факультете. И за первый год успел перечитать уйму прикольного: Шекспира, Данте, Мэри Шелли, Маркеса, Софокла, Сервантеса. Вот бы вся учеба была такая: читаешь книжки про всякие приключения и говоришь, что о них думаешь. Помню, я, когда за Дон Кихота отвечал, сказал, что это был такой первый Бэтмен или Человек-паук. Только более честный. Ну, в том плане, что у него, как и у нормального человека, не все получалось. Как говорится, shit happens. По мне, так он настоящим героем был, а не куклой, как в современных франшизах, и каждый его супергеройский поступок имел последствия. В конце концов он и вовсе умер от осознания того, что супергерой живет лишь у него в голове, а другим как-то не всегда уютно рядом с таким Мистером Я-Всех-Спасу. Вот представьте Бэтмена, который бы умел сочувствовать и понимать причины своих поступков. В духе: «О блин, сколько я людей покалечил, сколько всего разрушил. Это все оттого, что мама в детстве хотела девочку и одевала меня в эти дурацкие наряды. Я же вам честно скажу, что костюм мыши – это чистой воды фетиш. Эти обтягивающие лосины и кубики на животе. Простите меня все, кому я сломал жизнь». Сейчас я понимаю, что Джокер, как и я, нуждается в помощи или, как говорила моя мама, отправляя меня к очередному психологу, в психологической коррекции. Может быть, если бы я просто обнял его или выслушал, мир бы и правда стал лучше?

Как вы поняли, моей коронной фишкой на занятиях по зарубежной литературе было умение перетасовывать героев. Я просто менял мотивации персонажей, переворачивал их судьбы, придумывал… какие-то ходы… честно, я хотел только посмеяться. Но преподаватели меня выделили и сказали, что я буду писателем. Это вторая хрень, которая испортила мне жизнь. Согласитесь, намного прикольнее быть айтишником или каким-нибудь там, в жопу, маркетологом. Ты хотя бы понимаешь, что тебе нужно куда-то пойти, сделать какую-то работу и получить за это гонорар. Но блин… писателю даже пойти некуда. Только впутаться в какую-нибудь авантюру, чтобы потом о ней написать.

Вот так, спасибо вам большое, дорогие преподаватели, за то, что направили меня на хождение по тонкому льду жизни и потом еще выперли за то, что я завалил первый экзамен и не явился на второй. И все из-за какой-то паршивой фразы. Как будто это был тайный шифр, который должен был уничтожить мою прежнюю жизнь.

     He is gone.
Он ушел во тьму и в прибой,
О скалы разбился камня,
Как Одиссей тысячу лет назад,
Как каждый из нас в одну из минут
Найдет свой причал.
Волна за волной,
Волна за волной,
Вода в море обратно вернется.
He is gone.
Леннон… отвечай же!
Ты где вообще сейчас?

Я сейчас в институте. В одном мире слышу, как каркает ворона, а в другом слышу музыку. Слышу, как весь этот абсурд вокруг меня превращается в рок-концерт:

     He is gone
tо the place that nowhere exists
to the stars to the moon
to the eternal bliss

Wave by wave
Day by day

we all are already gone
To the moon to the stars to the bliss
wave by wave
day by day

The ocean begins
He is gone!

Отца нашли на даче. Он лежал на залитой солнцем грядке с тюльпанами, которые выращивал. «Причина смерти – несчастный случай», – сказала мать. И все. Больше ничего. Сколько я ни спрашивал, Ма так и не ответила…

– Вы же все равно разведены…

– И что? Тебе пока рано знать некоторые вещи.

– Какие… вещи? Мне уже девятнадцать лет.

– Сейчас взрослеют в тридцать пять. Время сдвинулось.

Что я хотел сделать больше всего в ту минуту? Я хотел закричать. Прямо на этом гребаном филфаке. Заорать так, чтобы вылетели все окна, чтобы все преподаватели закрыли уши от этого крика или у них лопнули перепонки. Но мой голос, как и в другие минуты, пропал. Я съел свой язык точно так же, как когда-то проглотил говяжий. Я проткнул горло спицей. Я вылетал из непристегнутого кресла в ночь. Я падал во тьму. Глотал воздух ртом. И смотрел вверх на поверхность. На толщу воды, за который был кислород.

Лана хочет убить меня

Если вы хотите узнать, какая Лана из себя, то я бы описал ее так: девушка со светло-русыми волосами в легком платье. Она танцует в падающих на нее цветах и изъясняется поэтичными метафорами. По крайней мере, на тот момент я знал ее именно такой: аватарка с цветочным венком на лугу, три-четыре фотки и ее стихи – подражание Уолту Уитмену.

Мы познакомились с ней на поэтическом онлайн-марафоне, а потом она скинула мне свой профиль на «Проза. ру». И мы начали переписываться. Она жила в Минске. Вроде бы недалеко, но иногда и человек из соседнего подъезда дальше, чем луна. Что ж, скажу честно, я думал, что люблю ее. Скажу больше, она была моей музой.

«Я хочу умереть», – написала она мне.

«Класс, знаешь, ты не одинока».

«Да я не об этом, дурак…»

Сложно сказать, был ли кто-нибудь ближе, чем она. Иногда чат, в котором мы сидели часами, рассказы и стихи, которыми делились, были более реальными, чем сама жизнь. Она приходила ко мне во сне, встречала приветствием в мессенджере, когда я просыпался. Иногда мы оставляли окна в зуме открытыми, когда делали домашку, обедали, спали. Это как раз и был настоящий параллельный мир: в этом я могу все потрогать: стол, стул, институт, метро, фалафель в вегетарианском кафе. Но оно все пресное. А в зуме живет Лана. Она меня понимает. Она светится. Она теплая и живая.

Если мне было тяжело, я писал об этом ей. Она отвечала. Когда было плохо. Делилась мечтами. И да, мы говорили, что нужно будет встретиться… но я не предполагал тогда, что это случится так скоро. Что именно смерть соединит нас. Наша смерть. Впрочем, что тут удивляться?

– Я хочу умереть, знаешь. Но не как все остальные?

– Это типа как?

Она мне прислала эмодзи – чувак, ты что?

– Типа ты умер, но жив. Понимаешь?

– Типа как вампиры?

– Наверное, как вампиры. Но суть в другом. Когда ты умер, ты уже никому ничего не должен. Понимаешь? Вот тут и начинается настоящая жизнь. Ты только представь, школьные друзья, все эти дебилы, которые надоедают, или, там, даже родители. И они тебя похоронили. А ты типа живой и выбираешь сам, как тебе быть (жить).

It sounds totally crazy.

yes that’s what I love about it.

Это была наша с ней фишка. Тест реальности по WTF-методу – в твоей задумке или идее должно быть то, к чему можно задать вопрос в духе – what the fuck is it?: как, к примеру, на снимке фотографа Андрея Ковалева, стоят ребята с ведрами на голове. И ты понимаешь нутром, что это круто, но тем не менее вопрос «вотс зе фак?» остается, потому что логически это не объяснить. И Лана, я вам скажу, просто кладезь этого абсурда.

«Я предлагаю убить отжившие сознания… – пишет она. – Это дзенское понятие, прочитала недавно у Магвай Ринпоче… понимаешь, у них в буддистской философии нет одного сознания… их даже не два… а много больше. По сути, человек, в их понимании, – это такая бабочка. Только у бабочки этой не один кокон, а их там порядка тысячи… понимаешь… и вот: а что, если… мы все сейчас в одном засели и не можем нормально крылья раскрыть?»

«И что ты предлагаешь?»

«Вот ты представь… у тебя пистолет, и ты держишь его в руках… метафорический пистолет, конечно».

«Откуда ты знаешь про пистолет? Ты что, была в моей голове?»

Вы знаете, что такое «синхроничность»? Это такая хрень у Юнга – необъяснимый феномен, когда вещи в твоей жизни происходят синхронно (одновременно у тебя в сознании и в реальном мире). Честно скажу, единственное, что я запомнил из курса возрастной психологии на первом курсе. Так вот, к примеру, ты просыпаешься за секунду до звонка будильника или, допустим, говоришь с кем-то о красном жуке-пожарнике и потом он появляется там, где появиться не мог.

«Ты понимаешь, я хотела просто сказать, что пистолетом может быть путешествие, – говорит Лана. – Ты слышал про монахов Тхеравады. Так они, знаешь, говорят, что новое сознание пробуждается в дороге. У них есть правило: не останавливаться нигде дольше двух дней, не иметь ничего своего – как будто ты потерявшееся древо, которое хочет вернуться в парк Будды, понимаешь? Они говорят, что, когда тебе не на что опереться, ты убиваешь свои старые привычки. И пробуждаешься к новому!»

Как у меня в руках оказался пистолет

Я стою в нашем дачном домике. За окном, кажется, весна или лето. В Москве такая погода последние лет десять, что хрен поймешь… ну вы знаете, глобальное потепление, микропластик в снегах Антарктиды и все дела.

Так вот, я вижу, как солнце пробивается через окно. Такое оно желтовато-молочное, предвечернее. Со вкусом чая. И пахнет еще еловыми шишками. Все вроде бы идеально. За исключением одного.

У меня в руке пистолет.

И самое интересное, что в своем сне я знаю, как его собрать и как разобрать. Хотя в жизни не держал оружия.

Я не хочу никого убивать. Но почему тогда он у меня в руках? Я должен выстрелить в себя? Что за хрень! Я не могу. И не хочу. И тогда я начинаю разбирать пистолет. Я извлекаю магазин. Я вижу патроны. И считаю. Их ровно девять. Снова вставляю магазин. Отвожу затвор и привожу пистолет в боевое состояние. Но он так и лежит у меня в руках. И я так и не знаю, что с ним делать. И мне стыдно и страшно.

– Ох, а вот это очень интересно, – слышу я чей-то голос. Он доносится как будто с другой стороны занавеса. А я словно на сцене в школьной постановке. – Кажется, мы нашли источник тревоги.

– Что? – спрашиваю я, сжимая пистолет сильнее. Я хочу нажать на спусковой крючок, но не решаюсь.

– Пистолет, конечно, очень интересный символ, – говорит голос за занавесом. И ты совершенно неправильно к нему относишься. Пистолет, он у Чехова-то одно, а у Фрейда – другое. Но знаешь, в чем они схожи? Что и у одного и у другого они должны выстрелить!

Ну вот, знакомьтесь. Это Марк. Мой последний психолог, которого нашла для меня мама. Я сижу на сеансе и рассказываю, как я пытался покончить жизнь самоубийством… точнее, о навязчивой идее, которая преследует меня последние два года.

Этот образ преследует меня во сне.

У меня в руках пистолет. Я смотрю на него и не знаю, что с ним делать.

Я не хотел в этом признаваться, но Лана попала в больное место. Я и правда много думал о самоубийстве. Мне очень сложно и стыдно об этом говорить. Кажется, что я рассказываю о том, как я начал мастурбировать. Мне кажется, что это нечто похожее. То есть тебе приходят постыдные мысли о том, чтобы покончить с собой, но ты об этом не говоришь, потому что чувствуешь вину… Может быть, если бы не Лана, я бы не смог разобраться тогда в своих мыслях и прыгнул с крыши или повесился бы в отеле. Или наглотался таблеток. Впрочем, я это сделал несколькими днями позже. Но обо всем по порядку.

Я уже говорил, что моя мама решила, что у меня что-то в духе шизофрении, а классная руководительница в начальной школе сказала, что видела такого же мальчика, как я, в кино про аутистов. Типа я все время молчу и ни одну мысль связно выразить не могу. Ну вы понимаете, как будто язык проглотил – и почти всю жизнь хожу к разного рода докторам, психологам и так далее. Мама хочет сделать лучшую версию меня. Хотя порой мне кажется, что она хочет сделать просто лучшую версию себя из меня: Weird thing.

Но вот Марк, последний мой психолог, мне нравился больше всех. Как гласила легенда, Марк самостоятельно вылечился от шизофрении. Настоящей, а не придуманной чьей-то мамой. Такой Йода – который с помощью каких-то там техник перестал галлюцинировать. Вот только сейчас, смотря на него, я задаю себе вопрос: а перестал ли?

Он стоит передо мной. В черных брюках и старом свитере, похожем на те, которые я донашивал за отцом, неубиваемые советские шмотки. Их можно передавать из поколения в поколение, потому что, как говорила моя мама, если у тебя на кофте отходила молния, директора фабрики могли отправить в лагерь. Так вот, волосы у него взъерошены и наэлектризованы. Иногда его выключает, как меня. Он смотрит в окно или просто в угол. И в эти минуты я не знаю, что делать. Короче, он точно проходит наш WTF-тест, который мы придумали с Ланой. И я думаю, ему можно верить.

Я рассказываю об этой навязчивой идее. О том, что пистолет преследует меня, приходит перед самым пробуждением, как сцена из фильма, и, честно, меня это бесит. И иногда, когда я не знаю, что делать с пистолетом, я отдаю его другому. Договариваюсь, чтобы он выстрелил в меня.

Марк, мой психолог, встал… подошел к книжному стеллажу, поводил с минуту по корешкам книг и достал нужную. Словарь Юнга. Пистолет… пистолет. Потом он встал и замолчал.

– Ну так… это же может быть фаллос? Как вы думаете, Леня?

– Фаллос – это что? – спросил я больше ради приличия. Потому что на филфаке-то мы все это проходили. Но при чем тут я?

– Фаллос – это образ эрегированного пениса. И он не стреляет…

– Вы это к чему?

– К тому, что ваш фаллос, точнее, пистолет – это не про суицид. Точнее, и про него тоже. Но скорее больше про то, что вы не можете сделать в жизни. Ваш пистолет не стреляет. Вы держите его в руках. То есть у вас есть мощь и сила фаллоса, говоря языком древних. Но вы по какой-то причине не знаете, что с ним делать. Вы боитесь своей силы, Леннон. Более того, вы хотите, чтобы кто-то сделал это за вас, понимаете? Думаю, тут речь идет об отце или матери. Вы как будто согласны отдать им свою силу взамен на свою жизнь. А из пистолета нужно стрелять именно вам.

– А что будет, если пистолет не выстрелит?

– Хм… ничего особенного, просто будешь жить со своим неврозом. Это нормально. Люди и без ноги живут, и без руки. Ты привыкнешь. Ко мне вот приходил единорог в твоем возрасте. Вначале я лез на стену, а потом как-то приучился с ним жить. Знаешь… – И он посмотрел куда-то влево… и как будто улыбнулся кому-то. Или мне показалось?

Скворечник из параллельного мира

Там-то все и произошло, на похоронах. Я нашел подвал, в котором отец хранил вещи и этот злосчастный чемоданчик с конвертом, с которого-то все и началось. Как будто увидел призрака в темной комнате. Только если у Гамлета папа ему все по полочкам разложил, рассказал, кого убить, кому отомстить, то призрак моего папы просто указал направление. Типа иди туда! А я его спрашиваю: куда «туда» и, главное, зачем? А он: мол, сам поймешь. Такой у меня был отец, ну вы понимаете. Даже после смерти на своей волне, и толком от него ничего не добиться.

Вот он сейчас стоит в этом темном подвале. Такой белый и прозрачный – и говорит:

     Пусть будет так, Леннон.
Придет Дева Мария
И скажет одну лишь фразу:
«Пусть будет так».
В твой самый трудный час,
Когда бежать не будет сил,
Мария Дева спасет тебя.
«Пусть так».

Отец лежал в деревянном ящике. Весь иссохший. Похожий на птицу. Как в скворечнике, которые мы делали из молочных пакетов. Просто вырезали в них ножницами дверцу и вешали на деревья. И вот я представил, что он сейчас лежит в огромном таком пакете, из которого еще вчера утром пил молоко из холодильника. Молоко, которое дала корова, которая жевала клевер где-то там на лугу. Священная корова, которая одна во всей вселенной управляла циклами жизни. Из клевера – в молоко. Из молока – в жизнь. Из жизни – в смерть. Из смерти – в клевер.

– А что с ним случилось?

Родственники, друзья, а для меня многие и просто незнакомые мне люди задавали один и тот же вопрос: «Что произошло?» Как будто история, которая стоит за смертью, для них была куда важнее самого факта. Но мама отвечала всем просто: «Несчастный случай». Вот странные всё же люди! Зачем им нужно знать все эти вещи, догадки и домыслы. Правда, пап? Вот было – и ушло. Верно же я говорю? Да и вообще мне кажется, что тебя здесь уже нет. Может, если только призрак. Я посмотрел поверх гроба и представил отца. Он как будто состоял из дымки. Стоял в сером пальто и смотрел на нас с легкой улыбкой. Знаете, такая улыбка, как у Моны Лизы, все ее пытаются понять, но никто не понимает. Таким уж был мой отец.

Затем священник прочитал молитву. Не знаю, был ли отец верующим. Никогда не говорил мне об этом. Мать у меня мусульманка, отец православный. Лана говорила, что из такого брака мог родиться только буддист, и склоняла меня принять какой-то там обет древних монахов. Но я лучше буду верить в священную корову, которая управляет миром и его циклами. Почему нет? Я где-то читал, что у индуистов корова – символ рождения. Вот только трабл в том, что обязательно появится кто-нибудь, кто скажет потом, что дело не в корове или корова – это вообще зло или что она уводит нас от пути истинного. И тогда пиши пропало. Одни за корову, другие против. Ну ты знаешь, видел же в новостях. Жуть жуткая берет, как задумываешься, из-за каких вещей вся эта катавасия начинается.

Затем нас всех пригласили кинуть горсть земли. Мы выстроились в очередь и подходили по одному. Мне казалось, нужно о чем-то подумать важном, как-то по-особенному кинуть эту землю. Но она просто выпала из моих рук и упала на гроб. И тогда я первый раз вспомнил, что было со мной до аварии. Вот вспышка, и вижу: мне четыре года, стою я в нашем подъезде на улице Исаковского и смотрю вверх на красную кнопку вызова лифта. И думаю: придет время – и я до нее дотянусь. А потом когда уже дотягивался до нее, то смотрю на кнопку десятого этажа, на котором мы жили. И думаю, что и это время придет. И я, как маленький Соломон, проговариваю у себя в голове фразу: «Как бы высоко ни располагалась кнопка лифта, придет время – и я до нее дотянусь».

Код рождения

Поминки проходили на даче. Как всегда, собралось много людей, которых я особо не знал. С кем-то я увиделся впервые, как и с тетей троюродной. Я сидел сбоку за столом, отхлебывал мукузани из пластикового стаканчика и конструировал домик из крекеров. Знаете, такое глупое занятие, но оно создает вокруг тебя как бы защитный слой, мол, не надо лезть ко мне со своими соболезнованиями и разговорами, видите, я делом занят. Но она прорвалась сквозь защитное поле и вторглась в мое личное пространство:

– Так у тебя тоже это самое?

Она сняла крышу с моего крекерного домика, надкусила. Ну ей-богу, как так можно? На дух такое не переношу. У меня, может быть, инсталляция. Или, мало того, какой-то особый смысл для меня этот домик имеет. Пусть и крекерный. Главное же – мое отношение к нему. А это, по сути, был мой оберег, защищавший от общения.

– Так, я верно говорю, у тебя, как и у папаши, тоже не все в порядке?

Я тогда просто пожал плечами, типа отвали от меня, тетя, я тебя не знаю. И вообще, я в домике. Но она продолжала:

– У нас это наследственное. Тонкая психика и так далее. Он же… почему тюльпаны выращивал. Потому что в цветах только природа, ничего больше нет.

– А что может быть еще?

– Призраки, к примеру. Знаешь, когда смотришь в зеркало, тень там какая сзади шевельнется или шорох. Для других ничего нет. А для тебя – вот, пожалуйста. Призраки горя. Ты же хорроры смотрел. Знаешь, почему они тут бродят? Потому что мы их туда не отпускаем.

Я смотрю на нее и вижу: зрачков как будто нет, вместо них две Марианские впадины, всасывающие тебя в свою пучину.

– На, – говорит, – тебе должно помочь…

И дала мне пачку феназепама. Сказала, что одна-две таблетки – и сразу все призраки баиньки. Так и сказала. А остается одна прагматичная реальность и тюльпаны. И то ли она меня загипнотизировала, то ли просто свела с ума своим томным голосом. На вид ей было лет тридцать, брюнетка, темные глаза-океаны, в которых можно утонуть. Одним словом, я сразу открыл пачку и съел несколько штук. Главное, чтобы этот призрак в виде тети от меня отстал. И правда, когда я проглотил таблетки, она куда-то исчезла. Правда, как оказалось, только на время.

Но может, она была права в том, что мы не отпускаем призраков. И мне нужно как-то попрощаться с ним. В фильмах ужасов у покойника всегда есть некая тайна. И стоит ее раскрыть, как все страсти прекращаются. Ни на что не похоже? Честно? А я вот думаю, что, похоже, хоррор – это самый реалистичный жанр, более реалистичный, чем экзистенциализм Сартра.

Ну, вы слышали об этом дядьке, который говорил про одиночество в толпе. Что, мол, даже если ты килька в банке и обнимаешь своих потных собратьев в сдавленном вагоне метро, не факт, что между вами есть душевная близость, каждая из килек все равно глубоко одинока, независимо от того, что сдавлена другими потными кильками. Так вот мукузани с феназепамом начали действовать, и я набрел на запертую дверь в подвал. Какие-то шорохи и шуршания доносились с той стороны. Ну, я понял, что не уйду, пока не вскрою, что там скрывается за этой дверью. Через несколько минут я уже стоял в подвале. Дверь вылетела сама собой, стоило надавить сильнее. За письменным столом поднялись бумаги… мне показалось, что я увидел призрак, но потом туман рассеялся.

Пахло мышиным пометом и затхлостью.

Если отец оставил хоть какой-то ключ, я его найду, хоть какую-то улику, может быть – записку, в которой он объяснял свою смерть и давал указания мне, хоть какие-нибудь. Дыхание у меня сперло, кровь ударила в виски. Я судорожно перебирал папки с бумагами, фотоальбомы, старое пыльное тряпье. И случайно наткнулся на портфель…

Мне десять лет, я хочу на день рождения новый велосипед. Заходят папа с мамой. И вручают мне черный портфель. «Теперь ты стал мужчиной». В духе того, что с таким портфелем можно на работу ходить, а для меня работа – это школа. И я почему-то тогда подумал, что ненавижу своих родителей. И правда тонкая психика – ничего не скажешь. Так переживать насчет того, что не получил велосипед. Но портфель этот я забросил в угол и больше никогда его не видел. Вплоть до сегодняшнего дня.

На нем стоял замок с колесиками. Я начал судорожно крутить эти колесики, вспоминать код, который я пытался установить, но безрезультатно.

Ах, хрень… хрень, хрень!

Нужно сфокусироваться.

Как учил Марк. Фокус – это как лазер, который может прожечь стену.

И… бах!

Мама всегда везде ставила код моего рождения. Портфель подарила мне мама. И я медленно верчу колесики с шифром. Будто отматывая в сторону, когда ребенок был еще ребенком.

Девятнадцать. Ноль два. Тысяча девятьсот девяносто четыре.

И… щелк.

Ручки открылись, и из него посыпались бумаги. Фотографии, папки. Какие-то счета, дипломы, трудовые книжки. Фотографии. И плотный выцветший широкоформатный конверт с маркой, на которой Гагарин готовится к полету в космос.

Что за хрень?

Фотография отца с каким-то мужчиной в форме. Медали. Знак воина-интернационалиста. С благодарностью от афганского народа. Фотографии мамы. Какие-то порванные. И еще фотография мужчины с трубкой в руке и в морской вязаной шапке. Как будто еще с ним кто-то рядом стоял. И его ножницами отрезали. И еще очень много листов с такими черточками. Типа волноформы с отметками в виде причудливой нотной грамоты.

Письмо.

«Галчонок, мы вчера прибыли на место. Все у нас, как всегда, хорошо. Толик много пьет. Говорит, ему от простуды помогает. Я готовлю оборудование для расшифровки. Очень жду, скоро увидимся.

Твой К.».

Кто такой галчонок, я как-то догадался. Маму звали Галя. Но кто написал письмо? Отец? И что еще за оборудование для расшифровки? А вот кто такой К.?

И тут что-то загрохотало. Я скомкал конверт и засунул во внутренний карман. Упали какие-то ящики, из-за них в лучах света из коридора, просвечивающая сквозь пыль, как ангел или, может, скорее демон, выплыла тетя.

– Ты что тут делаешь?

Она подошла ко мне, посмотрела на портфель. Взяла письмо из моих рук. Хмыкнула как-то странно. То ли с иронией, то ли с сожалением.

– Хочешь узнать про своего отца?

Она подвинула стул и села напротив меня.

– Если хочешь, я тебе расскажу, только, понимаешь, ты уже не сможешь смотреть на вещи как сейчас.

Интересно, откуда она вообще представляла себе, как я смотрю на вещи. Что, интересно, она вообще обо мне думала. Наверное, что я какая-то часть моей мамы, которая, может быть, сможет выполнить то, что у нее не получилось – например, поступить в иняз.

– А что с ним случилось? Неизвестно; говорят, он просто умер. Врачи говорят, что был идеально здоров. Мог бы пробежать несколько марафонов подряд. Но я-то знаю, что это не так. Ты знаешь, зачем он выращивал тюльпаны?

– Потому что тюльпаны – это красиво?

– Потому что, когда ты смотришь на тюльпаны, у тебя в голове больше ничего не остается, понимаешь?

– Нет.

– Он хотел, чтобы тюльпаны вытеснили все остальное, он хотел забыть…

Я падаю внутрь океана. Ремень безопасности. Затем меня трясет в институте.

– Перед тем как жениться на твоей маме, что не следовало делать, он вернулся из Афгана. Давно вернулся. Но знаешь, в чем секрет? Когда прошло много времени, иногда не понимаешь, что было вчера, а что десять – двадцать лет назад. Потому что оно все там. За картонной коробкой ограничений. Слышал про квантовую механику?

Ну, здесь я сразу понял, что если я, может быть, и псих, то у моей тети точно катушки съехали. Но в ту минуту я больше думал, до чего же она томная. Есть такие женщины, я-то, честно, не особо разбираюсь, но есть гипотеза: с виду ничего, но к ней как магнитом тянет. Вроде тех русалок, наверное. Согласитесь, кто бы позарился на женщину с хвостом. Точно не я. Но вот она поет тебе, ломает твой крекерный домик, и ты понимаешь, что еще немного – и заберет она тебя в свою пучину. И ты на этот хвост и чешую уже согласился и думаешь: мало ли у кого какие недостатки бывают.

– Прошлое – оно как шкафчик с полками. Ты открываешь, и там все на расстоянии вытянутой руки. Хочешь – бери, что десять лет назад было, хочешь – что двадцать. И Толик там целый батальон оставил. Понимаешь, в этом шкафчике. И двадцать лет там держал. В какую-то минуту думал, что пронесло… а оно вышло. Понимаешь? Он говорил, что это оно. Как человек, который следит за тобой. А ты оборачиваешься, и его нет. А потом понимаешь, что он на самом деле внутри. И этот человек – мысль. Твоя мысль. Темная, черная, как нефть. Навязчивая, как поцелуй.

«Как поцелуй», – повторил я про себя. И, полностью потеряв рассудок, потянулся к ней.

– И знаешь, я и сама это чувствую. Его боль. Это не Афган. Это что-то намного дальше. И оно во всех нас. И в тебе… Иди ближе. Ко мне. Я спою тебе песню.

Я уже прикоснулся губами к ее губам. И в голове вспыхнул взрыв. Вижу людей, батальон. Огонь. Крики. И дальше уже не Афган. Но тоже война. Солдаты бегут и падают под пулями. Свинец глухо и тупо врезается в тела. А потом уже другое время, и вижу, как я на коне скачу и протыкаю ножом венку у лошади и пью ее кровь. Как татары делали перед битвой. Нам об этом в Музее востоковедения на экскурсии рассказывали, правда потом добавили, что, может, такого и не было. Я еще подумал, что татары чем-то на американских индейцев похожи. А я наполовину татарин, значит наполовину индеец. Потом лодка. Она на волнах бьется. И брызги мне в лицо. И соль. И сейчас меня перекинет в воду. В темное море. И я падаю и тону в нем. И тут знаете что? Я чувствую, что кто-то меня берет за шкирку. Как будто вот прямо чья-то рука протянулась в этот океан и вытащила меня за шкирку. Да так грубо, что я полетел со стула и ударился об пол затылком. И смотрю, в подвале стоит моя мать. И кричит во все горло на тетю: «Ах же ты, сука какая, тварь! Тебя кто вообще сюда пустил?» И тетя как-то поникла сразу, вся ее магия русалки как будто в пол ушла, и она сразу стала худющая, тщедушная. И мать ее за волосы потащила к выходу: «Ты, блядь, психичка больная, – кричала мать, – чтобы ноги твоей здесь не было! Думала, сука, с мужем моим спать… теперь и с сыном решила!» – «С бывшим», – прохрипела тетя. «Это ты бывшая, уяснила?» – сказала мать и вышвырнула ее вначале из подвала, а потом и из дома. Больше я ее никогда не видел. И сейчас я думаю: может быть, все это мне вообще приснилось? Потому что я спрашиваю у матери про тетю, а она делает вид, что ничего этого не было. Говорит, и тети никакой нет у меня и не было. Но честно скажу, для мамы моей делать вид, что чего-то нет, – совершенно нормально. Точно так же она поступила и с чемоданом, и с фотографиями. По секрету скажу, я думаю, и со мной так иногда происходит.

Вышвырнув тетю, она вернулась в подвал. Я уже встал, отряхнулся, пришел в себя. И спросил: «Что это все значит?» – показывая на чемодан. «Не твоего ума дело, – ответила мать. – Это моя жизнь, понял?» – сказала она, собрала чемодан, закрыла и убрала на антресоль. Я тогда подумал: интересно, а я тоже вот просто в ее жизни, и все? Может быть, если я продолжение ее жизни, у меня есть право и на ее прошлое – или нет? Дети вообще имеют право знать грехи своих родителей? Они же подсматривают за нами в социальных сетях? Изучают наших френдов и говорят, стоит нам с ними дружить или нет. Слышишь, Лана, наверняка мама уже выследила твой профиль… так почему бы и мне не знать промахи прошлого моих предков? Может быть, так нам всем было бы легче? Может быть, маме легче было бы мне сразу обо всем рассказать?

«Не тебе решать», – сказала она, захлопнула чемодан, закинула его на антресоль.

Затем на пороге появился Толик. Новый муж. На его руках сидела дочка Катя – прекрасный ангел двух лет. Толик ходил и осматривал дом. Говорил, что можно тут шифоньеры поставить. «Здесь устроим библиотеку, – сказал он, заходя в подвал или погреб. – Всегда мечтал о своем погребе».

Мама уже ушла в другую вселенную. Как будто я был метеоритом, осколком от прошлой семьи, который можно было носить в кармане, а настоящая земля – там. С новой дочкой – чистовиком. Другой квартирой. Всем другим. Надеюсь, хоть ей повезет больше. А я как карма, которую нужно отработать. Или как там на возрастной психологии в инязе нам говорили: незавершенный гештальт. Да идите вы на хрен, дорогие родители, с такой погодой! Сам справлюсь. А в голове все слова тети звучат: «И у тебя это есть, эта тень. Ты оборачиваешься, пытаешься найти того, кто скребется у тебя за стеной. А потом… бах… и понимаешь, что там-то никого. А оно на самом деле внутри тебя».

И тут я чувствую, что дом весь зашатало, заскрипели стены и вся мебель в подвале, все эти стулья, стеллажи со старинными вещами завибрировали, запрыгали. Как при пробуждающемся землетрясении, которое дает о себе знать первыми толчками. И во мне, в самых недрах сознания, сокрытого за млечным мерцанием хрусталика, разверзается дыра, из которой выползает тревога. Я смотрю вокруг и понимаю, что стены и потолок из огромных крекеров…

…Это пандемониум – искусственный мир. Смогу ли я выбраться из него: Лана в окошке цифровом – все так комфортно, – мама, которая говорит, что делать; я хоть и сопротивляюсь, но все равно делаю либо как она говорит, либо наоборот, но все время вокруг нее – отец, который вроде бы есть, а вроде бы нет, теперь уже скорее нет. Каждый день такой ровный и гладкий, как А + Б = НИЧЕГО НЕ ПРОИСХОДИТ, и так спокойнее, как идеально прописанный алгоритм. Зачем мне вообще выходить из него? Как сказал Марк, можно же прожить без ноги… и с галлюциногенным единорогом в комнате… приучить его лизать тебе руки…

Но сейчас все рухнет. Вибрации все сильнее и сильнее. Я вижу, как на крекерной стене идет трещина, разрастается, как удар молнии, стремится к полу и весь дом раскалывается.

Чья-то рука сверху поднимает крекерную крышу. И говорит: «Ты такой же, как он. Слышишь?..» Я кричу: «Нет! Я такой, какой я… а не он, а не вы или кто бы там ни был!» И в эту минуту крекерные стены рушатся, рушится весь этот крекерный мир, складывается своими пшенично-солеными ломтиками, засыпая меня крошками, забивая ноздри, глаза, внутренности. И я проваливаюсь вместе с остатками дома в зыбучие пески. Меня тащит вниз. Я пытаюсь разглядеть фигуру сверху и понять, кто это, но не могу. Только мне кажется, что у нее на голове вязаная шапочка, а потом это уже тетя, а потом я уже думаю, что это я сам, точнее, какая-то другая версия меня, могущественная и сильная. Она тянет ко мне соломинку пшеничную. Как будто играет со мной, как с котенком. «На, – говорит, – бери… она, может, и сломается, если потянешь, но больше-то у тебя ничего нет». И я пытаюсь ухватиться, но не выходит. Кончик проваливается, и я ухожу в крекерную тьму, в крекерный ад, падаю на самое дно, и мир вокруг гаснет.

Часть 2

Лана

«Дорогая», «милая», «навеки»,
А в уме всегда одно и то ж,
Если тронуть страсти в человеке,
То, конечно, правды не найдешь.

Есенин

Лана, прости меня, если ты читаешь это, но я должен рассказать всем, что чувствую. И уж, проще говоря, я должен был начать рассказ именно с этого, но ты же знаешь, я немного тормоз. Так что скажу сейчас:

– Cука!

Как вы думаете, мог бы настать в жизни Ромео и Джульетты момент, когда бы он произнес эти слова? Сдается мне, что Монтекки и Капулетти выбрали неверную стратегию, пытаясь препятствовать молодым в их любви. Когда мне что-то запрещают, я хочу этого только сильнее. Логичнее было бы позволить им быть вместе и посмотреть, что из этого выйдет. Ведь разорвать отношения намного проще, чем сохранить. Ведь рано или поздно, когда волны страсти схлынут, у каждого в голове возникнет вопрос: а она ли та единственная? А кто там вообще еще есть в этом «Тиндере»? Вот, кстати, и еще более жесткий вариант современной неслучившейся драмы.

Они должны были бы найти друг друга в приложении и просто свайпнуть вправо. Пролистать пальцами случайную встречу, случайную искру в глазах, которой не суждено было бы перерасти в огонь любви.

– А как тебя там? Джульетта. Хочешь, может, латте на кокосовом молоке, а потом пойдем ко мне и займемся любовью?

– Не хочу тебя огорчать, но я не люблю кокосовое молоко. Давай на миндальном. А в остальном, почему нет…

И они бы вообще не заметили, что есть Джульетта и есть Ромео. Они бы были друг для друга просто чашками кофе, с написанными на них именами. Ну так вот, вернемся к моей истории. Я встретил свою возлюбленную, которая, как любая современная Джульетта, оказалась не без греха.

А теперь обо всем по порядку.

Мы встретились в Минске в парке на площади Свободы. И полчаса сидели, просто держась за руки, и молчали. Вы можете представить мое наслаждение, когда за долгое время ты впервые понимаешь, что тебе не нужно говорить. И это ок. Какими бы вы ни были, пофиг. Главное, что друг для друга вы нормальные, а как видят вас остальные? Да я и сам иногда вижу их как будто с коробками на головах – сэд фейсами, – грустные смайлики, ищущие во мгле свое счастье. Кто бы его нашел? Вы встречали таких? Нет, я не про успешный успех в социальных сетях, а реально? Так если бы вы встретили меня на скамейке с Ланой, поверьте, вы бы встретили этого самого счастливого человека, пусть и счастливого только на долю секунды.

Скажу честно, я мечтал именно о ней. О такой, как она, – безумной, непредсказуемой и такой, что от ее прикосновения по телу молнии бегают. И вот я уже чувствую, что готов поцеловать ее и розовые фламинго во мне распахнули крылья, готовые взлететь к ванильному небу. Сейчас из сердца моего польются стихи и строчки моего будущего романа… чувствую, ее губы уже близко… и в этот раз уж точно все случится…

Стоп-стоп-стоп. А как я тут вообще оказался? В Минске? Давайте отмотаем немного назад. Сейчас, пару сек. Постараюсь вспомнить.

Итак, я стою на трассе где-то под Гродно, стряхиваю с груди крекерные крошки. Ночь. Вдалеке ухает сова, и мимо на бешеной скорости пролетают машины. Мне кажется, что я космонавт, которого выбросило на орбиту, и он машет рукой пролетающим мимо кораблям. Но за штурвалами люди из других вселенных, других миров, которые живут в сетке координат, где нет астронавта Леннона. Где нет… этой мистической фразы: «Пусть будет так». Они просто едут из пункта А в пункт Б. Ну не козлы ли?

Я пишу Лане в мессенджер:

«Я почти тут»

«Ты что, с ума сошел, сейчас ночь. Ты на поезде хотя бы?»

Я ей отвечаю: «А ты крекеры любишь? Я забыл тебе рассказать про то, как попал в крекерные зыбучие пески, с тобой такое бывало?»

«При чем тут крекеры?»

«Да и я тебе о том же, история совсем не о крекерах».

И тут на дороге тормозит старенькая «шкода-октавия» начала двухтысячных. За рулем сидит женщина лет тридцати пяти.

– Тебе куда?

– Мне вперед по трассе, я птица вольная, куда подбросите, дотуда и доеду, – говорю я, а сам-то знаю, что тут прямая дорога до Минска, без вариантов. И еще так дышу в руки, чтобы показать, что мне бы и согреться не помешало.

Вы слышали, что у автостопщиков есть такой миф, будто женщины никогда не останавливаются на трассе. Но со мной все иначе. И это не потому, что я выгляжу как голливудский актер. Выгляжу я достаточно страшно для вечерней дороги: старый зеленый вельветовый бомбер, немытые сальные волосы, рюкзак. Как беглец из какой-нибудь из окрестных тюрем, отсидевший по малолетке за то, что украл бутылку кефира из «Пятерочки».

– Залезай, птица, – говорит она. – Прокачу.

И что? Я, конечно, забираюсь на переднее сиденье, машина резко трогается с места, оставляя в ночной мгле лишь пыль. И тут я понимаю, что за рулем блондинка. Она кладет руку мне на колено и говорит, что я чем-то похож на Дон Кихота. И как она догадалась. Потом мы притормаживаем на залитой лунным светом поляне… Я спрашиваю ее: «Дульсинея, неужели это ты?«Она говорит: «Да, я так ждала тебя, чтобы ты спас меня от страшного дракона». – «О да!» – говорю я, и мы предаемся любви… да, да, да. Так бы могло было быть… но точно не со мной. Женщина и правда остановилась. Но она была совершенно обычной: бежевая куртка, крашенные позапрошлой весной волосы и круглые очки, которые могли бы быть и квадратными, потому что всем все равно. И неразговорчивая, как я. Мы просто ехали молча, а когда я выходил, она протянула мне пакет пирожков с яблоком и сказала, чтобы я хотя бы иногда ел, а то похож на оборвыша-воробышка. Так прям и сказала: «Обсохший, худющий, грязный и взъерошенный. На`, хоть пирожков поклюй». В какую-то секунду мне показалось, что за рулем сидела мама.

– Спасибо, что подвезли, – говорю я.

Так-так, так… сорян, я, кажется, снова немного опережаю события. Нажмем на паузу, давайте еще помотаем нашу историю туда и обратно. Вот я в подвале у отца, тетя, феназепам на языке тает, как льдинка в глазу у Кая… Мама забирает у меня чемодан с бумагами отца и таинственным конвертом, в котором сокрыта тайна его смерти и ответ на то, что я должен найти в своем путешествии.

Я понимаю, что мой мир распадается на части, и проваливаюсь во тьму, кто-то мне там сверху машет соломинкой, мол, держи хватай, пока время еще есть. Все верно? Ничего не опустил? Сложно же бывает без лишних эмоций вспоминать трип, который перевернул твое мировоззрение с ног на голову. Сейчас да, я лучше уже вижу, как все было. Мой крекерный дом рушится, я тону в океане крошек и тяну руки вверх. Я шагаю во тьму и оказываюсь у себя в комнате.

Письмо в будущее

Ох ты ж блядь! Как-то так, я помню, проснулся среди ночи. Вверху белая штукатурка и темно-серое пятно. В прошлом году потолок протек. И я понимаю, что я дома. У себя, в своей однушке, куда меня переселила мама ровно год назад, когда мне стукнуло восемнадцать.

Помните, чем тогда все закончилось? Мукузани, феназепам. И вот я иду и понимаю, что это не я к Фудзияме иду, а она, сука, на меня наехала и прижимает к земле, и невыносимо от этого. И психотерапевт этот со своим фаллосом: «Это не пистолет – это фаллос, из которого ты не можешь выстрелить», и мать, и все остальные, и так противно от всего, что я решил повеситься. Думаю, по крайней мере, Марк не прав будет в своей теории с пистолетом… да я вообще всем им докажу, что они были не правы. В чем не правы, я, честно, тогда даже и не подумал. Просто бывает это чувство вселенской несправедливости по отношению к тебе. И это чувство – оно как мрак, темнота, смешанная с ватой. И она от головы по всему телу корни пускает и держит тебя так, что не отделаться. И это чувство – оно как грипп или ОРВИ, херово, но потом обязательно лучше становится. Но я тогда этого не понимал, я думал, что это херово навсегда.

Короче, я решил свести счеты с жизнью.

Смастерил себе завязанную бантиком петлю из простыни. Зацепил за люстру. И хорошо, что я пьяный был, потому что сделал все я коряво.

Упал, сорвался и зарыдал. Все сорвалось.

А вы как думаете? Кто бы вам тогда историю рассказал? Знаете, это такой самый дешевый трюк в литературе, когда рассказ, как сейчас, от первого лица и там типа интрига, что героя должен кто-то убить или что-то страшное с ним должно случиться. Рили? А кто тогда это рассказывает? Ну, короче, умора. Даже не знаю, кто такую чушь придумывает. Так вот, я падаю на пол, на колени, рыдаю, сопли льются. И в этот момент вижу конверт.

Тот самый конверт с Гагариным, который я стащил из портфеля моей мамы. Видно, он у меня из кармана выпал. И Гагарин так на меня смотрит и подмигивает. Типа: «Со мной полетишь?»

Я аккуратно вскрываю конверт. Думаю, что сейчас мне откроется какая-то важная тайна про отца. Представьте это чувство: вы вскрыли чемодан с кодом вашего рождения и ждете по меньшей мере ответа на главный вопрос своей жизни, разгадку семейной тайны или чего-то такое, что снова заставит вас поверить в жизнь. И что бы вы думали я там нашел? Рисунки! Да, именно рисунки.

На рисунках изображены кашалоты, разного вида киты. Они нарисованы на картах северных морей. Я совершенно не помню, чтобы их рисовал. Но каким-то шестым чувством понимаю, что это точно мои рисунки. Только ощущаю ком в груди.

И я рыдаю. Вот честно, форменная истерика, и сквозь слезы и всхлипы, как за стеклом, вижу воспоминание. Даже не то чтобы вижу, а чувствую. Я чувствую карандаш в руках. Как чья-то рука медленно водит мою руку. И вместе мы выводим линию, ведем ее неотрывно – так, что в итоге получается тело кашалота.

«Мечты – они как киты, – говорит голос. – Ты не найдешь их ни на одной карте мира. Знаешь почему? Потому что мечты сокрыты в глубокой темной ночи океана. И свет дотянется до них, только когда ты сам на них посмотришь. Вот ты знаешь, о чем ты мечтаешь?»

«Я мечтаю увидеть китов», – отвечаю я.

Под одним из рисунков подпись.

«Дорога к китам. Леня Чижев, 6 лет».

На рисунке в глубине синего моря, в толще воды, изображен синий кит. И над поверхностью – остров, на котором стоят, держась за руки, папа и мама.

Я должен проснуться.

Я должен проснуться.

Я чувствую соленую воду у себя на губах, ветер, кусающий лицо, вздымающиеся волны. И чем выше волна в моем воображении, тем больше решимости во мне.

– Понимаешь, Леннон, твой пистолет – это про то, что ты чего-то не делаешь в жизни. Того, что хочешь именно ты, а не кто-то другой. Вспомни, были ли в твоей жизни желания, которые исходили только от тебя, пусть и самые абсурдные, которые могут быть. Короче говоря, какая у тебя мечта? Если не вспомнишь, поищи те, которые были когда-то давно. О многих из них ты уже и забыл.

Я посмотрел вокруг и увидел голые стены: книжный шкаф из коллекции «Лесквик» ИКЕА, диван с «Авито», книжный шкаф с кучей книг, которые я штудировал на первом курсе, угловой стол, ноутбук с запутавшимися проводами, гитару и коллекцию виниловых пластинок со всей историй рока, включая серф, хард, психоделик, хеви, эмо, пост и все остальное. И пустота. Огромная вселенская пустота. Я как будто ощутил, что моя комната – это маленькая конурка в галактике. И я в этой конурке сижу на привязи. Только знаешь что? Это я сам себя привязал. И чувствую, что будто вышел из своего тела. И что эта вселенная – это и есть я. Большой, всеобъемлющий Леннон. И я беру так аккуратно пальчиками и развязываю маленького Леннона, который там на привязи и сидит. И аккуратно его так щелчком подпинываю. «Иди, – говорю. – Ты свободен». А он сидит смотрит на меня оттуда снизу и рыдает.

Руками я трогаю свое одиночество. Эхолокация

В документах я нашел еще кое-что интересное. Записи звукового ряда: странные линии и закорючки с разметкой в духе нотной грамоты.

И на обратной стороне рукописный текст.

«Иногда мне кажется, что киты говорят о чем-то большем, чем они сами. Я нашел звучание, интонацию, которая не похожа ни на поиск еды, ни на призыв партнера. Это песня в себе, которая обращается к чему-то большему, чем кит. И это большее содержит в себе то, что есть и отражение того, что могло бы быть. И это большее манит кита вперед. Дает надежду выплыть из самой тьмы. Потерявшийся в шуме, сбившийся с пути, голодный, уставший или попавший в сеть, он находит в себе песню, которая рождается из самых недр космоса».

И первое, что я подумал, когда прочитал эту записку, что кто-то специально подсунул мне ее, чтобы подтолкнуть к самому безумному поступку в моей жизни. Как будто призрак или тень написали ее, вложили тайный смысл, который я должен разгадать. А эти закорючки были шрифтом. Но что они значили? И в чем тайный смысл послания? Кто его написал и почему эта записка лежит вместе с моими рисунками?

Тогда у меня не было ответов на эти вопросы. Но вот что я думаю. Если бы не эти строки, может быть, ничего бы и не произошло: ни нашей безумной рок-группы, ни встречи с Ланой.

Эта записка будто подожгла запал. Взвела курок.

Я не знаю, что имел в виду мой психолог, когда говорил, что мне нужно выстрелить из своего метафорического пистолета. Который даже не пистолет, а там фаллос какой-то, выведенный жирным маркером на стене лифта моего подсознания. Уверен, что Марк не имел в виду, что мне нужно отправиться на край земли и спросить у горбатого кита, что мне делать с моей хрен знает какой жизнью. Но я же писал раньше, что у меня немного туго с пониманием? Так вот, я решил выйти в открытый океан. Что бы меня там ни ждало: киты, кашалоты или разверзшиеся двери ада. Вы скажете, наверное, как в центре мегаполиса я отыскал самое большое и необычное млекопитающее нашей планеты? Все очень просто: я просто воззвал к богам с просьбой указать мне путь.

Ок, «Гугл», как мне найти кита?

Если через миллион лет люди будут изучать мифологию нашего времени, то они скажут, что одним из богов был «Гугл», они создали его образ, сконструировали его математическую модель, задали ему алгоритмы и восхваляли его бесконечную множественность, как мистическую вращающуюся рулетку.

И задавали ему вопросы.

И «Гугл» отвечал им. Каждому лично. Как будто общаясь с душой человека. Они спрашивали его о еде и крове, Боге и языке, о болезнях, страданиях и поисках выхода из них, о том, как найти любовь и удержать ее, как понять ценности, как подготовиться к смерти или жить вечно. Многие доверили алгоритмам «Гугла» личную жизнь. Божество само определяло, кому быть вместе, а кому лучше разойтись. И главное, они верили ему, как древние греки верили Зевсу. У некоторых народностей были и свои божества – «Яндекс» и более мелкие. Маленьких божков можно было купить в «Эплсторе», это были боги секса, боги дружбы или ненависти… Праправнук Диониса, управляющий тобой с помощью музыки; Гермес, прокладывающий маршрут от дома до клуба, в котором сегодня второй коктейль бесплатно; Посейдон сделает вам прогноз погоды, но, скорее всего, слукавит, а Афродита с помощью специальной формулы найдет спутника на вечер, подходящего именно вам.

Ок, «Гугл», где ждет меня могучий кит? Тот кит, который откроет мне тайну моего прошлого и покажет мне будущее? Кит, который приведет меня к мечте!

На экране монитора посыпались послания: картинки, маршруты, рекламные предложения и горящие туры.

Итак, самые очевидные места для поиска китов:

Индия,

Норвегия,

Шотландия.

Малые полосатики, редко появляются горбатый кит и синий кит.

Особенно много китов в Антарктике.

Я в пуховике, с бородой (интересно, а она у меня вообще вырастет?), иду сквозь айсберги. Рядом со мной в красном пуховике Лана. Мы обнимаемся. Целуемся, но холодно так, что наши губы примерзают и с трудом отлепляются. Мы смеемся. И вот из воды вырывается долгожданный мощный фонтан. Огромный синий кит показывает нам свой хвост. И я говорю: «Да, я согласен», и Лана отвечает, что тоже согласна быть со мною. И корабль плывет в безоблачное будущее.

«Пик-пинк», – сказала вселенная.

Да, вселенная говорит со мной через мессенджеры. А как у вас?

Лана прислала мне сообщение. Именно в ту минуту, когда я пролистывал страницу с маршрутом китов, пролегающим мимо побережья Шотландии в сторону островов Мул.

«Знакомые едут на мифический остров, на какие-то там запретные гонки. Есть возможность вписаться. Это именно то, что я загадала… представляешь?»

Ок, «Гугл», дай раскладку. Сколько от мифического острова до острова Мул? 750 километров. Можно доехать за сутки. Миграция китов в данном районе происходит ближе к концу августа, и горбатых китов можно наблюдать вплоть до конца ноября.

Воды к северу и западу от островов остаются важной средой обитания голубых китов. Некоторые из них мигрируют на юг для размножения, в то время как другие обитают в водах Шотландии круглый год.

– Ок, «Гугл», – спрашиваю я, – ехать или не ехать?

Быть или не быть – вот в чем вопрос. Я взываю к духу моего отца. Явись из тюльпанов и ответь: отправляться мне в путь или нет? Но дух молчит. А «Гугл» мне предлагает статью, в которой ответ на вопрос «быть или не быть?» решается каким-то там дерьмовым свот-анализом².

Вот это меня правда бесит. Почему человек думает, что все в жизни решается каким-то дерьмовым алгоритмом. Статья мне предлагала взвесить все «за» и все «против» моего «быть» и моего «не быть». Разбить все по критериям и принять далее нужное решение. Рили? Человек создал могучий алгоритм, который в конце концов сожрал его. Почему я должен просчитывать все, отец? Почему ты просто не скажешь мне из темной ночи: «Иди, сын, и отомсти за мою смерть!» Вот правда, неужели для принятия решения всегда нужна здравая логика?

«Им нужен будет репортаж о гонках для блога, – писала Лана. – Я сказала, что у меня есть мегакрутой автор, и они согласны. Им даже не нужно портфолио.

Там все включено: и расходы, и суточные, и кормить будут. Ты вообще слышал, чтобы так фартило? Я просто закрыла глаза и попросила вселенную: „Большая, мудрая, добрая, подари нам путешествие к звездам, в отражении которых мы увидим истинных себя“.

Короче, делай визу, Леннон. Мы едем в тур. Леннон и Лана едут в тур, как тебе?»

Следующее, что я помню: как я стою в очереди в британское консульство, ругаюсь с мамой, которая говорит, что мне нужно, вообще-то, идти на пересдачу. В сраный институт, который она выбрала для меня. Мама, а ты не думала, что я, может, во ВГИК хотел поступить и стать режиссером? Хотя бы собственной жизни, для начала. Сперва я хотел рассказать ей про китов и путешествие, ну отпроситься, получить благословение, так сказать. Но потом, когда она начала орать про пересдачу, решил вообще ничего не говорить.

Денег у меня было не много и не мало. Я совсем забыл сказать, что мне на карту каждый месяц с неведомых высот капает двадцать одна тысяча рублей. Я не очень-то рад этим деньгам и не представляю, откуда они. Может, ошибка банковской системы? Кто их знает! Они мне обеспечивают прожиточный минимум, а поэтому желания вставать с кровати и что-то делать у меня нет. Наверное, это какая-то кара небесная. Если бы существовал дьявол, чтобы убить человека, он бы просто давал ему деньги и ничего не просил взамен.

«А вот это второй круг ада, – сказал Вергилий и подвел меня к обычной московской девятиэтажке в спальном районе. – Тут обитают те, кто живет на деньги с аренды квартир, доставшейся от родственников, пособия, полученные обманным путем, и те, кому приходят ошибочные переводы, обеспечивающие прожиточный минимум. Они лежат на своих кроватях и силятся встать, но ничего не получается. Еду в желтых или зеленых боксах им приносят кентавры. Рядом с их рыхлыми телами на расстоянии вытянутой руки лежат ноутбуки, от которых простираются шесть щупалец: search, enter, delete, repost, share, like. Они могут видеть, представлять, плакать, страдать, испытывать наслаждение или боль и переноситься в любые места с помощью „Гугл-мэпс“. Но они не могут ничего сделать. Их прикормили мелкими транзакциями, отбили у них всякую охоту выживать. Это, – сказал Вергилий, – подопытные мыши случайности. Стечение обстоятельств решило поставить над ними эксперимент. Невидимая рука прикрепила невидимую поилку к их невидимой клетке, и теперь они присосались к ней и привыкли. Бойся их участи!»

«Пик-пинк, – сказал телефон. – На вашем балансе плюс двадцать одна тысяча рублей». Данные отправителя скрыты.

Я тебя такой и представлял

В моем воображении виртуальная Лана из чата вызывала во мне чувство утреннего солнца, которое проходит по всему телу и заставляет тебя идти вперед. Я думал, что знаю о ней все.

Что мы любим читать Сэлинджера и слушать Моби.

Мы любим все аналоговое.

И мы оба верим в конец света.

И даже иногда допускаем, что он уже настал.

И что разгадка Вселенной наверняка сокрыта

в каком-нибудь голливудском фильме

типа «Звездные войны» или, там, «Оно»

по Стивену Кингу.

Однажды мы даже придумали новую религию – голливудьянство. Суть ее запредельно проста: ответы на главные вопросы бытия сокрыты в голливудских фильмах.

Голливудьянство делится на три периода. Раннее. Начинается с Фрица Ланга и его «Метрополиса» до Джорджа Лукаса включительно. Развитое. Ну тут понятно, речь идет о «Матрице». И позднее, отсчет которого идет с выходом на экраны фильма «Интерстеллар».

– Веруешь ли ты, Лана, что там, за книжным шкафом, сейчас скрываешься ты, которая говорит тебе: не делай в жизни всякой фигни, иначе черная дыра времени поглотит тебя?!

– Верую, – говорила мне Лана в окошко зума – и мы оба смеемся. А я еще представлял, как мы целуемся. И похоже, моя визуализация сработала.

И вот мы сидим в парке на площади Свободы в Минске. И я чувствую себя Нилом Армстронгом. Первым человеком, высадившимся на Луну. Луну по имени Лана.

Я тебя такой и представлял – твою родинку, то, как ты облизываешь губы, как касаешься щеки, когда думаешь о чем-то и смотришь вдаль, люблю твое задумчивое настроение… когда ты грустишь о чем-то своем и никогда не говоришь, что это, а потом спонтанно смеешься.

Когда я думал о тебе, трещинки в асфальте напоминали сердечки или сцепившиеся руки.

– Слушай, а давай сделаем группу, – сказала она. – Да, ты же круто пишешь. Я буду на клавишах, ты на гитаре. И как мы ее назовем?

– «Электрические киты».

– И какая будет первая песня?

Любовь – это кома

Я помню, как мы катались по городу на ее стареньком скутере. Ели мороженое, заходили в магазин мебели и лежали на кроватях. Знаете, эти магазины, где мебель расставлена так, как будто это комната, и ты сразу думаешь о будущем, о том, какой у тебя будет дом, и, конечно, этот дом будет именно с тем человеком, который сейчас рядом. Мы даже купили рамку, куда вставили наши полароидные снимки. Они вылетали из камеры один за другим, останавливая минуты, наполненные смехом, беззаботностью, корицей и молочной пенкой.

А вечером она пригласила меня на концерт. Играла какая-то минская панк-группа. Я даже не представлял, что в Минске есть панк, и думал, что на концертах там наверняка исполняют гимн страны или фольклор какой-нибудь.

Пока мы пили, я немного хмелел. А может быть, и много. И смотрел только на Лану. От чего я пьянел больше, от нее или алкоголя, уже и не знаю. И мне захотелось совершить в эту минуту нечто грандиозное, нечто большее, на что я бы не решился в любую другую минуту моей жизни.

«Эту песню я посвящаю самой прекрасной девушке в мире.

Эту песню я посвящаю всем глубоководным рыбам.

Эту песню я посвящаю революции».

Не знаю, как я оказался на сцене. Но похоже, всем было все равно. Я стою перед толпой фанатов и собираюсь исполнить песню в честь Ланы.

«Раз-раз. Всем привет, друзья. Как настроение?»

Я проверил микрофон. И как-то так получилось, что пальцы мои сами взяли нужный аккорд. Муза, парящая вокруг меня, внушила мне мелодию. Собравшихся оглушили гитарные рифы. Я почувствовал, что зал напрягся, как большой парус, и ударил по гитаре.

– Друзья, когда я встретил ее, моя жизнь перестала быть прежней. Вы знаете, я как будто впал в кому. В кому любви. Так вот, моя песня называется

МОЯ ЛЮБОВЬ – ЭТО КОМА.

И я исполнил ее для музы, которая, как свет в конце тоннеля, всегда показывала мне выход с самого дна моих мыслей и жизни. Эта песня для всех пропащих душ! Для всех, кто пропал в любви!

     Когда-то я о тебе мечтал, думал носить на руках,
А теперь я пропал, я пропал.
Моя любовь – это кома,
Я хожу по углам
Твоих губ и ресниц,
Как в бреду,
Думаешь, я когда-нибудь выйду
из
Моя любовь – это кома.
И это серьезно.
Когда-то я мечтал о тебе,
Хотел носить на руках
И тобою дышать,
А теперь – мы оба в бреду.
Oh babe I love only you!
Моя любовь – это кома!

Я беру последний аккорд, и зал погружается в тишину. Замирает. И через несколько секунд взрывается аплодисментами.

«Э-эй, э-эй! Леннон! Леннон! Леннон!»

Кричат люди, и тут я понимаю, что я и правда Леннон, только Леннон нового времени. Может быть, я и есть новый герой?! Может быть, я избранный и пришел в этот мир, чтобы…

«Леннон, эй, начинается!»

Лана трясет меня за рукав, визжит и кричит, что концерт начинается.

– Ты чего – в коме, что ли? Ну ты и чудик!

Я понимаю, что пялюсь в пивной стакан уже несколько минут и брежу.

Она целует меня в губы, быстро, мимолетно, как будто клюнула, – так, что я только холодок и пощипывание легкое ощутил. И сразу проснулся. Вернулся из мира глубоководных в мир концерта. Но чувство легкости и радости я с собой забрал из этой своей грезы. И весь последующий концерт прыгал со всеми и кричал, но не под выступающую на сцене группу, а под песню, которая играла в моем воображении. Мне казалось тогда, что это будущий хит. Хитяра. Вот она, первая песня моего альбома. Вот она, моя муза. Вот она, моя жизнь, которая светится неоном славы и легких прикосновений одного тела к другому.

И дальше мои воспоминания теряются во вспышках стробоскопа. Я забираюсь на сцену. Прыгаю в толпу.

Затем прыгает Лана. И я вместе с другими ребятами несу ее на руках.

Пиво выливается из стаканов.

Мы что-то кричим.

Подпеваем группе.

Но я даже слов не разбираю. Просто что-то кричу.

И вроде попадаю в такт.

И так весело.

А потом, как во сне, кто-то кричит: «Бежим!» Я слышу сирены. Какие-то люди врываются в толпу. Хватают других людей и молотят их дубинками. Мне еще весело. Я думаю, что это часть концерта. Но когда чувствую обжигающий укус в левое плечо, прихожу в себя.

Лана хватает меня за рукав и вытаскивает из всего этого мракобесия. Мы прыгаем на скутер, и последнее, что я слышу, что нам в спину стреляют. Но я в это не верю. Мне кажется, что я опять брежу.

– Резинки, – говорит Лана. – Не дрейфь.

В эту минуту мне кажется, что я уже не Леннон, а Нео, мимо которого несутся резиновые пули. За нами гонится агент Смит. Но разве агент Смит сможет победить любовь? Конечно нет. И тогда я разворачиваюсь и показываю ему фак.

Да, сейчас я понимаю, что никакого агента, может, и не было. Может, и выстрела не было. Только одного понять до конца я не могу: а была ли любовь?

Рождение китов

«Тебе пива взять?»

В этом вся Лана, бухать типа можно, а вот мясо есть нельзя.

Мы бродили по супермаркету и искали, чем бы поживиться. Киты загоняют планктон в ловушку, где его поедают. А мы аккуратно бредем через ряды всего-чего-только-хочешь-лишь-бы-были-деньги. И тут я понимаю, что это мы планктон, который загоняют в ловушку вот этим – все-чего-захочешь!

– Тебе курицу взять?

– Ты же это… вегетарианка? – спросил я.

– Да я не есть, а приложить к руке. Про правило вагонетки слышал?

– Чего?

– Ну вот, к примеру, мне нужно спасти твою жизнь, пожертвовав жизнью курицы… Понимаешь?

Я уже говорил, что Лана немного того? Я бы ее назвал философом оторвавшегося от птицы пера, которое кружит в воздухе и летит, поддаваясь порыву ветра.

– Лана, но курица уже… замороженная.

– Это она сейчас замороженная, но гипотетически мы бы могли представить, что она живая… и что тогда?

– Тогда бы она никак не помогла мне с ушибом, потому что нужно прикладывать холодное.

И тут я почувствовал лед и жгучую боль на своем плече и огонь в груди от того, что кто-то обо мне заботится. Это же круто? Верно? Когда кому-то не по хрену, что тебе больно.

– В этом ты прав, Леннон, диалектика замороженной курицы неразрешима, – сказала Лана.

Когда мы вышли из магазина, я услышал знакомый звук. Вы тоже наверняка его знаете, это звук отвинчивающейся бутылочной пробки. Я обернулся и увидел в ее руках «Джек Дэниэлс». Она украла его. Черт возьми, украла! Я думал, что сейчас из магазина выскочит кассир с ружьем. Как в кино. И убьет нас. Но по крайней мере я умру влюбленным. Но ничего не произошло. Она просто протянула мне бутылку виски.

– А ты не такая уж и правильная, – сказал я.

– Я относительная. Все в жизни относительно… ты берешь тут и отдаешь там, верно?

Сам не знаю, как складывался наш разговор. Я порядком нервничал, потому что сомневался во взаимности: а вдруг она играет, вдруг ее чувство не такое сильное, как у меня, да и вообще сомневался, можно ли меня любить. И поэтому чаще прикладывался к бутылке. Самое интересное, что мы так и не ушли от супермаркета, а просто сидели перед ним и внаглую пили украденную бутылку «Джека Дэниэлса».

– Мой отец алкоголик, – сказала Лана. – И сделала глоток.

Я чуть не поперхнулся.

– Да ты забей, у тебя вообще никого нет.

– В смысле – никого?

– В том смысле, что твои уплыли в разные стороны на своих кораблях. Отец на своем, а мать на своем. Понимаешь, мы с тобой здесь одни. Под огнями супермаркета. С агентом Смитом за нашей спиной. И резиновыми пулями в голове. И если когда-то мы появились на свет благодаря нашим родителям, то сейчас пришло время нам самим появиться на свет.

Ты знаешь, вот это меня и удивляло в Лане, она была вегетарианкой и при этом пила виски, была буддисткой и воровала в магазинах.

– Мы должны родиться заново, – сказала она. – Как пузырьки, которые идут со дна океана

– Мы как киты, – сказал я, – вымирающие одинокие существа, в которых есть любовь и древние силы…

Древние силы, которые должны сообщать друг другу о своем существовании… посылать друг другу сигналы, узнавать друг друга в ночи, во тьме, во мраке, видеть, что за миллиарды километров существует еще такой же, как ты, даже если вы никогда не встречались.

Лана запрыгнула в тележку и подняла вверх бутылку с виски, как будто она была пиратом:

– Так найдем же друг друга в кромешной ночи!

– Так осветим ее гитарными рифами!

– Так скажем слова, которые вырываются у нас из души, назовем себя теми, кто мы есть!

– А кто мы есть? – спросил я.

– Мы группа «Электрические киты».

Я посмотрел на парковку рядом с супермаркетом. Легкий ветерок нес прозрачный пластиковый пакет. Он крутился и вертелся, словно бабочка. И подумал, откуда Лана знала про записку… про этот клочок бумаги, спрятанный в чемодане с кодом моего рождения. И из-за которого начался весь сыр-бор.

«Иногда мне кажется, что киты говорят о чем-то большем, чем они сами. Я нашел звучание, интонацию, которая не похожа ни на поиск еды, ни на призыв партнера. Это песня, которая обращается к чему-то большему, чем кит. И это большее содержит в себе то, что есть и отражение того, что могло бы быть. И это большее манит кита вперед. Дает надежду выплыть из самой тьмы. Потерявшийся в шуме, сбившийся с пути, голодный, уставший или попавший в сеть, он находит в себе песню, которая рождается из самых недр космоса».

Или это совпадение? Синхроничность Юнга? Или я говорил ей об этом в зуме? Но я не говорил. Она просто считывала мои мысли, мои чувства. Будто была какой-то шаманкой. Я только хотел подумать, как она уже произносила это вслух. Или, может быть, я правда сошел с ума, так же как мой отец?

– Стадионы наши, любовь наша! – кричала Лана, показывая, как будто играет на электрогитаре. И мне казалось, что мы так похожи друг на друга. Что мы может быть вообще одно существо, в которое много тысяч лет назад ударила молния. И вот две половины этого существа разъединило, разбросало по свету, и они были вынуждены скитаться, пока не нашли друг друга. Но дело даже не в этом. Найти можно сегодня все, что угодно; верно, «Гугл»? Главное, что мы узнали друг друга.

– И у нас есть миссия, – сказала Лана, – хочешь знать какая? – И, не дождавшись моего ответа, закричала: – Найти других таких же, как мы, китов, набравших в себя воздуха, чтобы не умереть, и скитающихся в самой тьме!

И я каким-то внутренним взором увидел сцену: огромные толпы людей с зажженными телефонами, машущих в такт ветру. Кто-то сидел в автобусе, в своей машине, дома перед компьютером, на скучной лекции по философии, в вагоне, на земле, в тундре, тайге… всюду.

– Наша сцена – это наша жизнь! – закричал я, выхватывая у Ланы бутылку виски, словно это был наш олимпийский огонь.

Напротив сел какой-то алкаш, тоже с бутылкой, будто этот факт сближал его с нами. Правда, свою он обернул пакетом, это типа давало ему презумпцию невиновности.

– Следующая песня посвящается всем потерявшим свою дорогу во тьме океана.

– Всем, кто ищет дорогу к воздуху.

– Всем, внутри кого живет фонтан.

Тут я прыснул со смеху…

– Какой фонтан? – спросил я Лану.

– Ну, этот, который из кита выбивается!

– Эту песню написали киты, – крикнул я. – Мы просто услышали их в своих снах. Когда случайно заснули в метро, в трамвае, в электричке, когда ехали на работу курьером, инженером, дизайнером, разносчиком пиццы, айтишником, менеджером, копирайтером или закладчиком окон, архитектором, юристом и бухгалтером, фотографом или любым другим фрилансером.

Мы приняли их сигнал, и вот что они просили передать.

Тут идут гитарные рифы:

     Вау-у-у-у-у-у-у-а-а,
Всем привет!
Настроимся на радиоволну!
Мы группа «Электрические киты»,
Забиваем на все, где нету любви:
На пластик в ваших сердцах,
На отсутствие чувств,
Что потерялись в страстях по тому, чего нет,
Но как нам найти себя,
Найти кислород
И дыхание рот в рот,
Чтобы выжить.
В мире, где нету любви,
Выживут только любовники,
Только те, кто плывет
Во тьме.
«Электрические киты»,
Забиваем на все, где нету любви,
Пошел он в жопу,
Мир без любви,
без любви,
без любви.
Полюби-и-и-и-и!!!
Йе-йе-йе.

Мы стоим и дурачимся. Будто у нас есть гитары. Лана ставит аранжировку на телефоне. Из супермаркета вываливается какой-то бродяга. Алкаш с бутылкой качает головой в такт музыке. Прикуривает, а затем поднимает зажигалку, как на концерте.

И машет ею из стороны в сторону. Мне кажется, что на щеке у него блестит слеза. А дофаминовые реки текут через нас и выбиваются лучами радуги в ночное небо. Мы целуемся, запивая каждый поцелуй виски. Танцуем под плейлист с телефона Ланы: «Нирвана», Кортни Лав, «Соник Юс». Потом сидим с бомжом. Он рассказывает нам, что был моряком и водолазом. Затем протягивает руки. И говорит, вот давай проверим. Просит налить ему виски в ладошки. Он все выпивает и говорит, что так, чтобы ни капельки не протекло, могут только водолазы. Лана спрашивает, а почему он теперь на улице. Говорит, что из-за Людки. С Жак-Ивом Кусто, говорит, нырял за белыми акулами, Антарктику, говорит, прошел, Ледовитый океан, говорит, прошел, а Людку не смог. Разбился, говорит, его корабль о брега ее любви. И дальше он плачет, и мы плачем с ним вместе. А я спрашиваю себя: неужели это случайность? Жак, твою мать, Ив, твою мать, Кусто! Не было ли то предупреждением, которое я должен был понять, как-то осмыслить?

– Поцелуй меня крепче, – сказала Лана, когда, полупьяные, мы провалились в ее мрачный подъезд, мрачный, скрежещущий лифт и в свет квартиры, в глубокий поцелуй ночи в обычном спальнике большого города.

Утро любви

Как вы представили себе самое счастливое утро? Вы встретили девушку, которая спустилась вам с облака мечты. Она лежит рядом, и солнце через белую занавеску, преломляя лучи, подсвечивает ее волосы. Она улыбается. Тебе одному. И ты думаешь, что, кажется, нашел наконец, кого посадить в свое индейское каноэ, рассчитанное только на двоих. Вы поплывете в нем с гитарами и будете петь миру о ценностях, которые он позабыл во мраке. В эту минуту мне хотелось плакать. Простить всех, кто причинил мне в этой жизни зло. Простить маму за то, что она закрылась в своем коконе, отца – за то, что предпочел мне, да и жизни в целом, тюльпаны. Я даже вспомнил хулигана Песковского из школы, который выворачивал мне руку в четвертом классе, и тоже простил его…

Хуй с тобой, Песковский. Иди с миром. И если ты где-то сдохнешь, я все равно буду любить тебя в этот светлый день.

Я подобрался поближе к Лане и поцеловал ее в губы. Она приоткрыла глаза. В первые минуты даже не понимая, кто я.

– А-а-а… это ты, Леннон. Я уже и забыла, что ты приехал.

– Что? – спросил я, пытаясь за веревку, связанную из простыней и пододеяльников, затащить в сегодня магию вчерашнего дня.

– Башка раскалывается, что вообще вчера было? – спрашивает она… потом садится на кровать. Ее русые волосы струятся и светятся в утренних лучах. Мне хочется потрогать их. Кажется, что они – как весенняя рожь, согретая на солнце, и в ней уже чувствуется запах испеченного хлеба. – Блядь… – говорит Лана. – Кофе… надеюсь, есть. Кофе – это жизнь, Леннон. Ты знал об этом?

И вот тут в наш мир на улице Свободы, 81, на полной сверхзвуковой скорости влетел метеорит. Когда он начал свой путь? Когда я нашел Лану на «Проза. ру», когда мы поняли, что у нас общие мечты? Или, может быть, вчера, когда мы организовали нашу группу?

– Клянусь кровью… мы завоюем этот гребаный мир!

Она сделала себе порез и дала мне булавку.

– Мы будем петь о правде наших сердец… Рука-то как болит… ну блядь… Леннон, скажи, это твоя идея была?

– Наше оружие? – кричал я.

– Наше оружие – самое страшное оружие, которое убивает насмерть, проникая в самое сердце.

– Наше оружие – самое сексуальное оружие на планете Земля!

– Наша оружие – это рифмы души.

И мы скрестили руки и сделали порезы булавкой.

И никто: ни она, ни я – не знал, что в этот момент все уже поставлено на карту и может взорваться. Не знал никто, кроме Ланы, потому что этот всеуничтожающий метеорит летел именно в ее мире. И сейчас он разрушит нашу планету на хер!

Дзззззынь… дзын-дзынь!

Кто-то с той стороны нещадно давил на дверной звонок. Лана, растрепанная и уставшая, побрела в коридор и вернулась с высоким сбитым парнем в косухе. Как будто в соседнем квартале жила шайка обезьян и их альфа-самец решил зайти к нам на кофе.

– Костя поможет нам добраться до точки назначения, – сказала Лана.

Все как в замедленной съемке. Слова, пережеванные пленкой в магнитофоне; он держит ее за талию. А она ведет себя как ни в чем не бывало. Такое называют «сбой в матрице», кажется.

– Мы едем на гонки на мифический остров, а там до Шотландии рукой подать. Или куда ты там хотел? Косаток посмотреть… или дельфинов там.

Я посмотрел на Лану, она дернула плечами, будто ну что, пусть думает как хочет. Типа, может, он вообще придурок.

– У нас в Литве Рупа… он участвует в гонках на мифическом острове. Слышал про такое?

– Ну слышал, – сказал я. Хотя на самом деле что-то там просто погуглил про какие-то там гонки на каком-то там острове.

Это современный рыцарский турнир, ты представляешь? Каждый год гибнет куча людей. Такой вызов жизни, скорости и смерти.

– Ты бы так смог, – спросил Костя, – или уже на старте бы обоссался? Кстати, совсем забыл спросить, а ты, вообще, байк водишь?

Леннон и мотоциклы

Я помню запах масла. Темного, тягучего, который остается на руках, когда смазываешь цепь. Мы с отцом в гаражах за домом на Неманском. На двери весит радио, и из хриплого динамика, который теряет частоты, кричит Цой:

     Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне,
Нарисуй мне портреты погибших на этом пути.
Покажи мне того, кто выжил один из полка,
Но кто-то должен стать дверью,
А кто-то замком, а кто-то ключом от замка.
Земля. Небо.
Между Землей и Небом – война!

Отец затягивается сигаретой. Щурится. Смотрит на землю. Он зависает. Потом будто что-то переключается в его голове, и он снова здесь. Протягивает мне бычок. Я затягиваюсь. И сразу получаю подзатыльник.

– Подержи, – говорит он.

– А-а-а… – отвечаю, типа я тугодум.

И он наклоняется к двигателю и что-то там крутит. Просит дать один ключ, потом второй. Бычок обжигает мне пальцы, и я выкидываю его.

– Садись, – говорит он.

И я сажусь. Он говорит мне, как выжимать сцепление и заводить мотор. Я в точности повторяю все действия и чувствую, как подо мной будто оживает дикий зверь. Он тарахтит, подскакивает и хочет нестись в неизвестность. Мы выводим мотик на дорогу и точно так же, как когда-то с велосипедом, отец подталкивает меня, потому что мот заводится только с ходу. И я выжимаю газ. И через секунду еду сквозь яблоневые сады. Чувствую скорость, чувствую, как вхожу в повороты. Слегка нажимаю ручку газа, и будто новая сила, нечто большее, чем ты, несет тебя вперед. Ты представляешь, в четырнадцать лет я выехал на свою «Аллею „Дорога жизни“» и гнал на нашей «яве» по Строгину, подпрыгивая на каждой кочке на зависть всем пацанам и Альме, дворовой овчарке, пытавшейся ухватить за штанину мою радость.

И где-то на периферии моего сознания звучит Цой:

     Но кто-то должен стать дверью,
А кто-то замком, а кто-то ключом от замка.
Земля. Небо.
Между Землей и Небом – война!

И здесь я понимаю, что я вообще ничего не знаю про своего отца. В смысле, что он воевал… Ни мать, ни он сам никогда не говорили об этом. Знаешь, это как в тех голливудских фильмах, когда на тебя наехали бандиты из соседнего квартала и ты узнаешь, что твой папа – любитель поливать цветочки в домашнем саду – на самом деле спецназовец из каких-то там-то подразделений.

– Есть вещи, сынок, которых лучше не видеть, не слышать и не рассказывать, – говорил он.

И есть вещи, которые теперь предстоит выяснить мне. Только я боюсь, что многого уже не узнаю, папа. Ты уже ничего не расскажешь, а мать наглухо заперлась в новом мире с новой семьей, из которого выходит, только чтобы пытаться меня контролировать. А я говорю: идите на хер, дорогие родители!

Часть 3

В дороге

     Я свалил из Москвы
В мае две тысячи четырнадцатого.
Прямо с похорон отца
Покинул дом.
В начале лета
Решил отправиться
Искать мечту где-то.
О забытых китах
Я не вспоминал давно,
Пока с гробом отца
Не столкнулся лицо
В лицо.
Отец, где ты был,
Дай ответ.
Почему в воспоминаниях
О днях, когда я рос,
Тебя совсем нет?
И сказал отец
Прямо из гроба мне:
«Иди и плыви туда, где
Море с небом сливаются
В синеве,
Где киты тебя зовут
Из серых дней,
Словно родители —
Своих брошенных детей!

Дорога на Вильнюс

Вместе с Ланой я трясся в вонючей техничке и смотрел на свои старые советские кроссовки. Лана сидела напротив. И я впал в какое-то молчаливое исступление. Хотел ее спросить, а что, собственно, значит эта история с Костей, который обнимает ее за талию? И что с нашими «Электрическими китами»? Но я как будто сжевал свои носки…

– Ну чего ты смотришь, Леннон? Ты что, не рад? – спрашивает она. – Мы же это сделали. Понимаешь? Вырвались из своих коконов, и теперь впереди только свобода и приключения. Слышишь? – И чтобы то ли успокоить меня, то ли намекнуть на вчерашний день, добавляет: – Мы же «Электрические киты»! – И делает руками такое мимимишное сердечко и подносит к своему:

     Тук-тук,
Тук-тук,
слышишь моей любви стук?

А я молчу и мычу, будто я умственно отсталый. Но поверь, в ту минуту я именно таким и был. Потому что логичней было бы сказать типа: «Лана, давай выясним все прямо здесь и сейчас и, может, тогда избежим трагедии, которая всех нас ждет в ближайшем будущем. Ты же знаешь, что все проблемы людей из-за того, что они друг друга не слышат. Зачем нам повторять их ошибки? Мы же с тобой другие. И наши отношения. И мы еще окажемся на Северном полюсе в вязаных шапочках, цветных пуховиках с двумя милыми детишками?»

Но нет, блин, я сижу и жую метафорические носки. Хочу вроде сказать все это, но получается какое-то мычание.

И Лана смотрит на меня, улыбается, будто я не мычу, а это у меня такая смешная песня кита.

Но ок, давай по порядку. Я остановился на моменте, когда мы после ночи любви проснулись в светлой комнате Ланы в Минске, появился Костик, этот белорусский Хавьер Бардем. Верно?

– Да, именно так, – вздыхает Лана, – я понимаю. Ты же не из-за Кости? Верно?

– Угум, – мычу я.

– У нас с ним… ничего нет.

И Медведь, наш водитель, о нем я позже подробнее расскажу, в этот момент поперхнулся – так, невзначай.

– Больше ничего нет, – добавляет Лана. – Ты же знаешь, я не думала, что ты на самом деле приедешь. Что ты реальный!

И тут у меня что-то в голове переклинило, замкнуло… И я словно падаю в пропасть. Медленную. Черную. Из простыней, скручивающих твое тело в тупом онемении. И эти простыни тебя душат – так, что при вдохе болит в груди и кажется, что сейчас что-то внутри надломится.

– Ты что-то скажешь, Леннон? Тебе, знаешь, в любом случае придется считаться с моими странностями… а ты думал, у меня их нет? Это, может, в окошке зума их не видно было. А так они есть. Не сомневайся во мне, – говорит. И как ни в чем не бывало надевает наушники, ныряет в свою музыку… будто этого разговора и не было.

До сих пор не понимаю, как у тебя так все просто выходило. Любая сложность и преграда для тебя – что растопленный воск, из которого ты лепишь что захочешь.

– А Костя хороший. Вы с ним еще подружитесь, – добавляет Лана, уже слушая музыку. Так на полтона громче говорит, давая понять, что ответ мой ей не нужен, потому что там у нее уже во всю «Sonic Youth» трещит. И улыбается еще – как девственно-чистое и прозрачное облако.

Да, короч, о том, как мы оказались в техничке и кто такой Медведь. Ну вот мы проснулись в Минске. Костя разрушил нашу идиллию. Лана покидала шмотки в рюкзак. И мы втроем, вместе с чертовым Хавьером Бардемом, выдвинулись в гараж. Там уже встретили остальную часть банды, загрузили шмот в техничку и двинулись в сторону Литвы, где должны были встретить Рупу – главного члена банды. О нем чуть позже, потому что это человек-человечище и я даже не знаю, как к нему относиться, обнять или столкнуть с горы в бушующий океан. Он разрушил мою жизнь до основания и заставил возродиться, как гребаную птицу феникс. Но сперва представлю наших ангелов ада.

Ангелы ада, или Немного литературной теории

Даже не знаю, как начать. Я ведь только первый курс на филфаке окончил, а наш профессор Борев по литературной теории мне уже изрядно успел поднасрать. Сам-то он вполне ничего, такой эксцентричный старичок-нарцисс, мешающий цитаты из классики с историями о своих любовных похождениях. Травил байки, как он встречался с Иосифом Бродским и они там с какими-то дамами во Флоренции смотрели рассветы на берегу Арно. Ну это река такая. А Бродский – известный поэт, на «Ютьюбе» его много. Он там таким заунывным голосом вещает. Не люблю я такое, знаете, когда вот ты с человеком встречаешься, он нормально с тобой общается, а потом начинает читать стихи таким голосом, будто труп оживить хочет. Вот мое любимое:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

«Шоу Трумана» – фильм, в котором главный герой неожиданно понимает, что он участник телевизионного шоу. И вся его жизнь инсценирована продюсерами сериала. После выхода фильма психиатры отметили, что таким недугом и правда страдает множество людей с психическими отклонениями. В один прекрасный день им начинает казаться, что они всего лишь играют роль в прописанном кем-то шоу. – Здесь и далее примеч. автора.

Вернуться

2

SWOT-анализ. – Как говорит «Гугл» (в моей интерпретации), это такой метод мышления, который путем выявления сильных и слабых сторон помогает тебе принять решение. Мы определяем Strengths – сильные стороны, Weakness – слабые стороны, Opportunities – возможности, Threats – угрозы. Только вот когда я начинаю об этом думать, мне в голову приходят только Threats и четыре стандартных поля для заполнения превращаются в один сплошной «Крик» с картины Эдварда Мунка.

Вернуться