Альберто Васкес-Фигероа
Пираты

I

Себастьян Эредиа Матаморос родился на берегах Закатного Побережья, как тогда называли маленькое селение Хуан-Гриего, чьи побеленные хижины располагались у подножия мрачного форта Ла-Галера. Это место протянулось вдоль спокойной бухты на северо-западе небольшого острова Маргарита, который со времён самого Христофора Колумба был знаменит своими прозрачными водами и богатейшими в мире «жемчужными отмелями».

Отец Себастьяна, Мигель Эредиа Хименес, как и подавляющее большинство местных жителей, занимался добычей жемчуга. Каждое утро он отправлялся в море на мелководья, чтобы нырять в поисках устриц. А по вечерам его жена, Эмилиана Матаморос Диас, изо всех сил разрывала устрицы, надеясь найти внутри драгоценное перламутровое сокровище, которое смогло бы облегчить их нищету.

С восьми лет Себастьян Эредиа Матаморос стал сопровождать отца в море. Его основной задачей было ловить рыбу на ужин и при этом следить за появлением опасных акул, которые издавна были главным врагом занятых ныряльщиков.

Вернувшись домой, мать позволяла ему играть с друзьями на пляже. Но как только несравненный закат на острове Маргарита окрашивал небо яркими красками, а затем превращал его в плотное тёмное полотно, она усаживала его за грубый стол учиться при свете черепаховой масляной лампы. При этом он должен был мягко покачивать колыбель своей младшей сестры Селесты.

Себастьян Эредия Матаморос вырос в постоянном соприкосновении с морем и редкой книгой, но больше всего он рос, восхищаясь невероятной способностью к самопожертвованию своего отца, который ежедневно надрывался, сражаясь с камнями и кораллами, и несравненной красотой своей матери, чье лицо казалось вырванным из картины с изображением Богородицы, но чья соблазнительная фигура продолжала оставаться чудом совершенства, несмотря на то, что она родила двоих детей и год за годом работала от рассвета до заката.

Ежедневная жизнь семьи Эредия Матаморос, по правде говоря, была довольно тяжёлой, но её компенсировал тот факт, что время от времени им удавалось найти ценную «гороховую» жемчужину, которую они продавали по хорошей цене старому Орнару Боканегре. Это поддерживало вечную надежду на то, что однажды огромная чёрная жемчужина распахнёт перед ними двери к процветающему будущему.

Однако всего несколько лет спустя, когда Себастьяну уже должно было исполниться двенадцать, на остров прибыл новый представитель Севильской торговой палаты, и любая надежда на улучшение положения исчезла многие маргаритяны растворились, словно соль в воде.

И все из-за того, что тысячу раз проклятая Севильская Торговая палата (Торговая Палата) имела обыкновение покупать жемчуг по цене в десять раз ниже его реальной стоимости. Более того, она заставляла принимать оплату товарами, импорт которых могла осуществлять только сама палата.

Кроме того, палата накладывала такие налоги и транспортные сборы, что стоимость этих товаров увеличивалась в сорок раз по сравнению с их первоначальной ценой. В результате доходило до абсурда: за три великолепных жемчужины абсолютной чистоты в её хранилищах можно было получить лишь молоток или два метра самой грубой ткани.

Тех, кто отказывался принимать такие несправедливые условия, вынуждали покидать жемчужные промыслы. Ведь эти богатства, как и любые другие ресурсы, существующие или потенциально открываемые к западу от Тёмного океана, находились с далекого лета 1503 года под единоличным контролем Севильской Торговой палаты. Эта палата была одновременно наставницей Высшего совета Индий, органа, ответственного за соблюдение законов в колониях.

Несмотря на это, самоуверенный Эрнандо Педрариас Готарредона отказался признать, что стремительный спад добычи жемчуга на острове был вызван разорительными ценами, которые он сам установил. Вместо этого он поспешил возложить всю вину на бедного Орнара Боканегру, обвиняя его в тайной скупке жемчуга. Если он и не повесил его, то только потому, что предпочёл заточить его в самую сырую и глубокую темницу, пообещав не выпускать, пока тот «не отдаст всё, что украл».

Тем не менее лодки так и не стали приближаться к промыслам. Это привело к тому, что новый представитель Торговой палаты начал беспокоиться о том, что подумают его начальники – и даже сам король – в тот день, когда осознают, что с момента его вступления в должность остров Маргарита перестал быть одной из самых ценных «драгоценностей короны».

Каждый год при дворе с нетерпением ждали прибытия Индийской флотилии, переполненной мексиканским золотом, перуанским серебром, изумрудами из Новой Гранады и алмазами из Карони.

Каждый год двор с нетерпением ожидал прибытия Индийского флота, нагруженного золотом из Мексики, серебром из Перу, изумрудами из Новой Гранады, алмазами из Карани и жемчугом с Маргариты. И хотя было очевидно, что однажды представитель казны в Потоси мог бы заявить, что рудники исчерпаны, было абсурдно представить, что представитель в Ла-Асунсьоне мог бы утверждать, что за одну ночь все карибские устрицы устали производить жемчуг.

В течение многих дней и недель дон Эрнандо ломал голову в поисках решения своей проблемы, но, как настоящий чиновник, воспитанный в школе администраторов казны, он даже не подумал о самом разумном решении – которое, конечно, заключалось бы в том, чтобы предложить справедливую цену. Ведь почти с детства ему внушали, что единственное, что имеет значение в этом мире, – это получить максимальную возможную прибыль за каждый меч, каждый метр ткани или даже каждый гвоздь, пересекающий океан.

Жесткая и иррациональная монополия, предоставленная Католическими королями Севильской касе контрактов, была создана таким образом и «связана наглухо» столь хитроумными «юридическими» узлами, что почти три века она тормозила развитие колоний и не позволяла Новому Свету достичь того величия, к которому он был призван благодаря своему разнообразию и богатству ресурсов.

Возможно, изначально идея каноника Севильи Родригеса де Фонсекы, который в то время был высшим авторитетом в делах Индий и которому Католическая королева полностью доверяла, не была лишена смысла. Взаимоотношения с землями, которые только что открыл Христофор Колумб, действительно нуждались в эффективном инструменте и правовом механизме, чтобы предотвратить разобщенность усилий и последующую анархию, вызванную наплывом бандитов и авантюристов, стремящихся бесконтрольно хозяйничать в этих краях.

Тем не менее, несмотря на попытки Фонсекы адаптировать модель успешной португальской Касы Гвинеи, он допустил такие невообразимые ошибки при реализации своей задумки, что в конечном итоге они повлияли даже на ход истории.

Первым из них, без сомнения, стало размещение штаб-квартиры Дома в его родном городе, Севилье, внутреннем порту, который был явно неподходящим для обслуживания огромного морского трафика, необходимого для только что открытого обширного континента. Это привело к абсурдной ситуации, когда большинство тяжелых галеонов застревали на песчаных отмелях у устья Гвадалквивира. В результате грузы приходилось перегружать на огромные баржи, которые затем поднимались вверх по реке, что вызывало постоянные задержки, потери товаров, времени и денег в невообразимых масштабах.

Несмотря на такую очевидную нелогичность, Дому понадобилось целых двести семнадцать лет, чтобы признать и исправить это огромное недоразумение, переместив свою штаб-квартиру в близлежащий и превосходный порт Кадис.

Второй, и, вероятно, самый ужасный просчет каноника Фонсеки заключался в предположении, что среди огромного количества делегатов, аудиторов, советников, инспекторов и подинспекторов, которые со временем составляли бы запутанный административный аппарат Дома, никогда не окажется ни одного коррумпированного чиновника. Однако история со временем показала, что гораздо сложнее было найти среди тысяч назначенных по знакомству и родственным связям хоть одного полностью честного человека.

Логическим результатом всего этого стало то, что всего несколько лет спустя, когда колонист из Перу, Мексики или Санто-Доминго просил разрешение на создание сахарного завода или разработку серебряной шахты, ему приходилось ждать от шести до десяти лет, чтобы получить необходимое разрешение и соответствующие инструменты.

Поскольку для получения этого разрешения требовалось предварительно раздать бесчисленные взятки и оплатить заранее инструменты, которые выставлялись по завышенным ценам, становится понятно, почему большинство потенциальных «предпринимателей» Нового Света так и не смогли воплотить свои мечты в реальность.

Подобным образом мечты жителей Маргариты теперь оставались дремлющими, пока ныряльщики просто лежали на пляже, наблюдая за неподвижной поверхностью щедрого океана, в глубинах которого скрывались сказочные богатства.

Через три месяца почти полного бездействия на «жемчужных промыслах» дон Эрнандо Педрариас принял решительное решение, соответствующее его характеру и представлениям о справедливости: если рыбаки не хотели добывать жемчуг по-хорошему, они будут вынуждены делать это по-плохому. Для этого он издал указ, согласно которому каждый город, каждое поселение, каждая деревушка и даже каждое ранчо на побережье были обязаны платить налог – и платить его жемчугом. В противном случае, учитывая, что все земли в конечном итоге принадлежали Короне, а Дом Контрактации был, согласно указу, законным управляющим имуществом Короны, нарушители данного налога подлежали выселению из своих поселений.

«Остров вздрогнул от возмущения с одного конца до другого, и даже невозмутимый капитан Санчо Менданья, главнокомандующий крепости Ла Галера, пришел в ярость, клянясь и божась, что в конце концов отрежет уши этому величайшему “ублюдку”, который, казалось, воплощал все пороки проклятого Дома Кастрации». Именно так презрительно называли на Западных Индиях всемогущую организацию, живущую за счет пота и крови стольких страдальцев-колонистов.

Фактически, большое количество солдат, большинство сельских священников и практически все колонисты открыто выступали против постоянного вмешательства этой напасти некомпетентных чиновников. Однако, поскольку одной из функций Дома Контрактации всегда было вскрывать, читать и цензурировать любые письма из Нового Света, которые могли показаться «подозрительными в мятеже», немногие осмеливались высказывать свое несогласие. Они знали, что вся корреспонденция, отправляемая в Испанию, неизбежно проходила через руки цензоров, которые могли по одному приказу вернуть их в голодную Европу.

Правда в том, что организация, основанная покойным каноником Родригесом де Фонсекой, в конце концов превратилась в густую паутину, где никто не осмеливался делать резких движений, опасаясь, что их тут же лишат крови. В некотором смысле можно сказать, что Дом Контрактации был для гражданской жизни колоний тем же, чем была Святая Инквизиция для их религиозной жизни.

Спустя три недели после издания несправедливого указа дон Эрнандо Педрариас Готарредона внезапно решил лично посетить Хуан-Гриего с очевидной целью установить размер налога, который, по его мнению, должны были платить его жители.

Его роскошная позолоченная карета, запряженная двумя резвыми черными лошадьми, появилась около полудня в жаркий сентябрьский день, в сопровождении такого количества вооруженных всадников, что можно было бы предположить, что остров объезжал не просто представитель Дома Контрактации, а сам вице-король.

Шесть часов до этого прибыли две тяжелые повозки, из которых толпа слуг выгрузила и установила под пальмами огромный шатер, обставленный столами, стульями и роскошной кроватью с балдахином. Местные жители, наблюдавшие за этим, не могли не восхищаться таким проявлением богатства, которое затмило бы даже любого арабского шейха.

Уцепившись за руку отца, Себастьян Эредия Матаморос не мог поверить своим глазам, и его изумление вскоре сменилось ошеломлением, когда он заметил, что простая умывальная чаша была отделана серебром.

– Как можно быть настолько богатым? – спросил он.

– Воровством, – мрачно ответил его отец, который тут же развернулся и направился вниз по пляжу, исчезая из виду. – Проклятый ублюдок! – пробормотал он напоследок, уходя.

На закате дон Эрнандо Педрариас Готарредона – блондин, крепкий, коренастый, невысокий, с суровыми зелеными глазами – уселся в огромном кресле, наслаждаясь знаменитым закатом Хуана Гриего. Он ужинал при свете факелов, используя столовые приборы из чистого золота, и слушал с выражением одновременно восхищения и равнодушия короткий концерт, который исполнили для него трое единственных местных «музыкантов».

Наконец он удалился на отдых, так как с рассветом почти все жители поселка были обязаны явиться к его шатру. Даже дети, больные или старики не могли оправдать свое отсутствие, если только дело не касалось серьезного заболевания.

К назначенному часу все были на месте.

Все, кроме него, продолжали либо спать, либо притворяться, что спят, пока собравшиеся ждали, сидя на песке или в тени пальм, а капитан Санчо Менданья расхаживал большими шагами, кусая усы, чтобы не поддаться инстинктам, которые диктовала ему совесть. А совесть велела ему взобраться на вершину форта, повернуть пушки и превратить в пепел этот вызывающий символ человеческой несправедливости.

– Да я жизнь свою клал в схватках с пиратами ради вот этого! – бормотал он снова и снова. – Чтоб мать его так!

Когда наконец дон Эрнандо Педрариас умылся, оделся, позавтракал и с должным благоговением произнес утренние молитвы, он занял место в широком кресле и начал вызывать к своему столу по очереди все семьи, поселившиеся в Хуан-Гриего.

Он внимательно и строго их рассматривал, затем пролистывал доклад, который передавал ему помощник, и каждому, кто не родился на острове, серьезным и глубоким голосом заявлял, что, если в течение месяца дела не наладятся, он будет вынужден отозвать их разрешение на пребывание в колониях и отправить их обратно в Самору, Сорию или Бадахос на ближайшем корабле.

– Корона не желает, чтобы Новый Свет превратился в убежище для лентяев и преступников, – уточнял он с легкой иронией в голосе, – и поэтому я, по власти, данной мне, намерен раз и навсегда избавить его от бесполезных паразитов.

Тем, кто родился на острове, он напоминал, что наказанием за неуплату налогов является шесть лет тюрьмы, и «советовал» как можно быстрее вывести лодки в море.

– Терпению Короны есть предел, – неизменно заключал он. – И этот предел уже близок.

Однако его надменное поведение внезапно изменилось, как по волшебству, в тот самый момент, когда перед ним появилась скромная семья Эредия. Можно было сказать, что до этого момента казавшийся бесчувственным главный представитель Севильской торговой палаты на Маргарите отчаянно влюбился в Эмилиану Матаморос, как только взглянул на нее.

Это было похоже на удар темной и безмолвной молнии, которая внезапно поразила его: он словно потерял дар речи, руки задрожали, когда он взял документ, который подал ему писец, и он даже не осмелился поднять глаза, будто понимая, что его взгляд неизбежно выдаст ужасную силу пламени, вспыхнувшего у него внутри.

Объект его страсти даже не нуждался в этом взгляде, чтобы понять, что с ним произошло, поскольку подобную реакцию она замечала у мужчин с тех пор, как обрела сознание. Уже много лет она была привычна к тому, что в ее присутствии у людей отнимается дар речи.

Единственным, кто никогда не терял самообладания – главным образом потому, что всегда был человеком чрезвычайно немногословным, – был её муж. Возможно, именно поэтому она и вышла за него замуж.

Но в то жаркое сентябрьское утро Эмилиана Матаморос впервые осознала, что, хотя она была босая и одета в единственное поношенное платье из выцветшего ситца, она, тем не менее, стала абсолютной хозяйкой мечтаний и воли мужчины, которого в тот момент можно было считать владельцем острова.

На протяжении более двадцати лет Себастьян Эредиа Матаморос задавался вопросом, как такое могло произойти. И хотя его сердце упорно отказывалось принимать реальность, факт оставался фактом: его мать продалась телом и душой тому, кто разорял их собственный народ. До такой степени, что, когда через пять дней дон Эрнандо Педрариас Готарредона решил вернуться в свой дворец в Ла-Асунсьоне, рядом с ним сидела Эмилиана Матаморос, а напротив – взбунтовавшаяся и разъярённая Селесте.

Себастьян бросился прятаться в зарослях мыса Негро, поклявшись, что прежде чем ступить ногой в эту карету, бросится в море с камнем на шее. В то же время его отец оставался запертым в подземелье крепости Ла-Галера, обвинённый в том, что он был зачинщиком «забастовки» островных ловцов жемчуга.

Через неделю, когда Себастьян сидел на крыльце своего дома, глядя иссохшими от слёз глазами, как солнце начинает опускаться за горизонт, капитан Санчо Менданья подошёл, чтобы устроиться рядом с ним. Долгое время он молчал, а затем положил свою огромную, грубую ладонь на загорелое колено мальчика.

–Многое я видел за всю свою жизнь на этих землях, – наконец, хрипло прошептал он. – Многое! И после того, как я месяцами преследовал того безумного фанатика по прозвищу Момбарас-Истребитель и был свидетелем его невероятных зверств, я думал, что меня уже ничем нельзя удивить. – Он покачал головой, и внимательный наблюдатель мог бы заметить, как его глаза увлажнились. – Но это… Боже, этого я никогда не смог бы представить.

Обеспокоенный мальчик не знал, что ответить, казалось, слова у него закончились так же, как и слёзы. Через некоторое время капитан Менданья добавил, словно то, что он говорил, не имело никакого отношения к самому Себастьяну:

–Приведи в порядок лодку своего отца и запасись провизией, водой и запасными парусами. Люди в деревне дадут тебе всё, что нужно, не задавая вопросов. Я оплачу расходы.

–Почему? – спросил мальчик.

– Потому что в субботу вечером на дежурстве будет часовой, у которого часто случаются странные приступы, – ответил другой, словно не желая понимать истинную причину вопроса. – Незадолго до одиннадцати он выйдет подышать воздухом и упадёт как громом поражённый возле боковой дверцы. – Он снова взглянул на собеседника с той странной пристальностью, при которой казалось, что он никогда не моргает. – Вытащи своего отца и отправь его на Кубу, в Пуэрто-Рико или Панаму. Куда угодно, только не на материк. – Он ещё сильнее сжал ему ногу и добавил: – И главное, чтобы он никогда больше не возвращался на Маргариту. Это единственное, о чём я прошу, чтобы мне не пришлось его арестовывать.

– Но почему вы это делаете? – упрямо спросил юноша.

– Ах, да брось ты, мальчишка, не будь идиотом! – взорвался другой. – Почему, чёрт возьми, ты думаешь, я это делаю? Я видел, как ты родился, и твой отец всегда был моим единственным другом. Ты хочешь, чтобы я оставил его гнить там, чтобы этот ублюдок мог спокойно наслаждаться со своей шлюхой? – Он, кажется, осознал, что только что сказал, и попытался исправиться: – Прости! – взмолился он. – Она ведь всё ещё твоя мать.

– Уже нет, – сухо ответил мальчик и, спустя немного времени, задал вопрос, на который, казалось, никогда не найдёт ответа: – Почему она так поступила? Я знаю, что мой отец беден, но он её так сильно любил, и мы были счастливы.

Капитан Санчо Менданья задумался, наблюдая, как солнце окончательно скрывается за горизонтом. Было видно, что он полностью осознаёт важность своих слов для этого мальчишки с огромными пытливыми глазами, которого он действительно видел рождённым и росшим сантиметр за сантиметром.

– Нищета часто бывает плохим советчиком, – наконец пробормотал он. – Возможно, твоя мать больше думала о будущем своих детей, чем о настоящем своего мужа. Она женщина с сильным характером и сможет добиться того, чтобы этот свинья обеспечил вам безбедное положение на всю оставшуюся жизнь.

– Не мне! – решительно ответил мальчик.

– Подумай об этом.

– Мне не о чем думать, – немедленно возразил мальчуган. – Я уеду с отцом.

Капитан Менданья с глубоким чувством провёл рукой по его щеке и посмотрел ему прямо в глаза.

– Я знал, что ты так скажешь, – признался он. – Я редко ошибаюсь в людях, а ты уже стал мужчиной. – Он усмехнулся, словно насмехаясь над собой. – С женщинами дело обстоит иначе. С ними я почти всегда ошибаюсь.

В последующие дни большинство жителей Хуан-Григо пришли к дому Эредиа, принося всё, что, как они считали, могло понадобиться для долгого путешествия к берегам Пуэрто-Рико или Эспаньолы. Большинство из них просто оставляли свою помощь на крыльце, не говоря ни слова, понимая, что любые слова только усилят боль адресата.

Речной плотник и его помощник усердно взялись за работу: заделывали швы и проверяли лодку, оснащая её новой мачтой, а мастер Амадор щедро пожертвовал парус, только что завершённый его дочерьми, которые трудились над ним несколько месяцев.

В субботнюю ночь огни в деревне погасли раньше обычного, и только в башне укрепления Ла Галера светился фонарь в комнате капитана Санчо Менданьи.

Без четверти одиннадцать он тоже погас.

Через пять минут караульный открыл небольшую боковую дверь подземелья, глубоко вдохнул тёплый ночной воздух, взглянул на тёмное небо и упал замертво, с грохотом уронив на мостовую тяжёлый ключ.

Из тени появилась фигура, схватила ключ и исчезла в массивной постройке, чтобы через несколько мгновений вернуться, ведя за руку человека, который шёл как сомнамбула, не имея ни малейшего понятия, кто он такой и куда его ведут.

Себастьяну пришлось тащить отца к лодке, поскольку казалось, что бедный Мигель Эредия даже не осознавал происходящего, и единственное, чего он хотел, – это идти домой, где его, по представлениям его затуманенного разума, ждали жена и дочь.

– Но куда ты меня ведёшь? – шептал он раз за разом в недоумении. – Куда ты меня ведёшь?

Спрятавшись в своих домах, сотни глаз наблюдали за этой парой, сломленной позором и болью, и многие из детей, игравших с Себастьяном, а также их матери не могли сдержать слёз, глядя, как те садятся в лодку.

Из зарослей появились три фигуры, чтобы подтолкнуть лодку к воде. Мальчик устроил подавленного отца на носу, поднял парус и направил маленькое судно прямо в открытое море.

II

"Жакаре" был кораблем, который можно было назвать «обманщиком».

С длиной почти в сорок метров, семью метрами ширины и тридцатью двумя мощными пушками, на расстоянии более двух миль от уровня моря, особенно когда он приближался прямо, этот корабль выглядел совершенно безобидным, словно обычный каботажный шаланд.

Причин такого оптического эффекта было несколько, и они явно были тщательно продуманы. Первая заключалась в том, что это судно имело крайне низкие борта, практически лишено надводной части корпуса и было окрашено в синий цвет. Это значительно затрудняло определение его истинных размеров, особенно когда море было хотя бы немного неспокойным. Вторая, и, вероятно, главная причина заключалась в необычном оснащении судна: вместо больших квадратных парусов, типичных для галеонов, оно имело треугольные «латинские» паруса. Более того, обычно использовалась лишь половина высоты его трех мачт, что сразу создавало впечатление, будто это судно с таким скромным парусным вооружением и низкими мачтами совершенно неспособно к нападению.

Однако команда «Жакаре» была натренирована таким образом, что вторая половина мачт, которая крепилась металлическими хомутами к основным, могла быть поднята за считанные минуты. Это позволило судну мгновенно развернуть парусную площадь, почти удваивающую первоначальную.

Быстроходное судно в мгновение ока устремлялось к своим доверчивым жертвам, одновременно открывая пушечные порты и демонстрируя врагу всю мощь своего вооружения.

Его название, «Жакаре», что на языке древних индейцев-карибов означало «кайман», было вполне оправданным. Это необычное судно, больше напоминавшее берберийский фрегат, чем настоящий пиратский корабль, было подобно хитрому кайману. Этот хищник, притворяясь спящим на повороте реки, показывая лишь глаза и кончик морды, в нужный момент внезапно прыгает и смертельно захлопывает свои ужасные челюсти на доверчивой жертве.

Его капитан, владелец и судостроитель, известный под странным прозвищем Жакаре Джек, был, по правде говоря, полным отражением своего корабля. Или, возможно, это судно было произведением искусства, созданным в точности по образу и подобию своего хозяина. Ведь с первого взгляда пухлый и лысый шотландец больше походил на зажиточного нотариуса, ленивого учителя или даже монаха, любящего вкусно поесть, чем на знаменитого пирата, о котором говорили, что он потопил более двадцати галеонов. Головы этого человека жаждали увидеть на виселице все правители региона.

Все, кто знал его, а некоторые испытали это на собственном опыте, понимали, что за этой безобидной внешностью мирного и терпеливого человека скрывается жестокий грабитель морских маршрутов. Если он обнажал саблю, то не возвращал ее в ножны, пока она не была окрашена кровью.

Неудивительно, что Жакаре Джек гордился тем, что участвовал в нападениях и авантюрах вместе с Выражение хитроумного Генри Моргана, элегантного Шевалье де Грамона и даже мифического и ненавистного Монбарса, одного из самых жестоких и бессердечных флибустьеров, поднявших черный флаг на своих мачтах в истории.

Но, как настоящий «морской волк», Жакаре Джек строго следовал законам грозных Братьев Берега. Поэтому, когда в туманное утро впередсмотрящий с марса закричал, что по правому борту замечен человек за бортом, он немедленно приказал рулевому сменить курс.

На самом деле это был не один, а двое, кого подняли на борт. И первым делом пирата удивило то, что за штурвалом покалеченной шлюпки, несмотря на отчаянное положение, оказался всего лишь подросток. В то время как здоровяк, дремавший на носу, едва мог связать пару слов.

– Кто вы, откуда и куда направляетесь? – был его первый вопрос.

– Меня зовут Себастьян Эредиа, а это мой отец, – тут же ответил смекалистый юнец. – Мы из Маргариты и направляемся в Пуэрто-Рико.

– Пуэрто-Рико? – переспросил пират, разразившись громким смехом. – Ну ты даешь! С твоим курсом следующая остановка была бы в Гвинее, в Африке.

– Нас застиг шторм, – оправдывался мальчишка. – Никогда не видел столько молний.

– Судя по всему, одна из них ударила твоему отцу в голову, – усмехнулся пират, приложив палец к виску и сделав характерный жест. – Он что, немного…?

– Это долгая история, – сухо ответил юноша.

Жакаре Джек с интересом взглянул на дерзкого паренька, затем обернулся к своему помощнику Лукасу Кастаньо, суровому панамцу, который, как обычно, не проронил ни слова, и наконец спокойно заметил:

– Я люблю истории. У меня весь день свободен, и мне нравится знать, почему я оставляю кого-то на борту или выбрасываю за борт. – Он широко улыбнулся. – Так что рассказывай.

Тем утром Себастьян Эредиа Матаморос поведал капитану Жакаре Джеку ту часть своей истории, которую хотел рассказать. А ту, которую не хотел, терпеливый пират умудрился вытянуть у него слово за словом. Когда, наконец, колокол на корме возвестил экипажу, что настало время обеда, Джек стукнул о мачту своей огромной трубкой, вырезанной из бедренной кости английского адмирала, и медленно кивнул.

– Грустная и мерзкая история, да уж, – признал он с убеждением. – Жуткая «подлянка», которая только подтверждает, что нельзя доверять даже собственной матери. Можете остаться, – добавил он. – Ты будешь помогать повару, а когда твой отец оправится, он будет работать на палубе.

Вот так, только что исполнив двенадцать лет, Себастьян Эредиа стал «молодым поваром» и полезным юнгой на борту пиратского корабля. К этому добавлялось то, что к множеству своих обязанностей он был вынужден прибавить ещё одну, всё более тягостную: заботиться о несчастном человеке, который, казалось, полностью утратил способность выйти из состояния подавленности, в которое погрузился, настолько, что постепенно увядал, как рыба, оставленная сохнуть на солнце.

Действительно, Мигель Эредиа Хименес часами и днями сидел на палубе, опираясь спиной о люк в носовой части корабля, и терпеливо точил ножи, мечи, топоры и кинжалы. Он был настолько поглощён и сосредоточен на своей работе, что можно было предположить, будто только его руки и руки оставались в этом месте, тогда как остальная его сущность улетела за тысячу миль отсюда. Однако, по правде говоря, она не улетела никуда, а просто осталась на Маргарите, так как его разум, казалось, отказывался признать, что всё произошедшее с ним действительно.

Возможно, если бы смерть забрала навсегда всю его семью, Мигель Эредиа смог бы смириться и принять это как неизбежное. Ведь смерть, как бы преждевременна она ни была, всегда была частью жизни мужчины его времени. Но предательство, столь холодное и расчётливое, со стороны того, кому он посвятил свою жизнь, стало таким жестоким и абсолютно неожиданным ударом, что в его сознании не находилось места, чтобы вместить его, даже просто для того, чтобы оставить его там и со временем забыть.

На палубе он вырезал имя: «Селесте». И часто, когда он опускал взгляд на это имя, его глаза наполнялись слезами. Несмотря на то, что его сын, как только у него выдавалась свободная минута, усаживался напротив него, а во время еды не отходил от него, пока не убеждался, что тот съел всё, что было в его миске, заботясь о нём, как о больном ребёнке, несчастный юноша никак не мог добиться найти слова, которые могли бы хоть немного утешить его отца.

Но человеческим способом невозможно дать другим то, чего у тебя самого нет, и мальчик продолжал искать ответы на горькие вопросы, кипевшие в его голове.

Возможно, если бы Себастьян был один, он смог бы заглушить свою боль ежедневной работой и иногда забывать о своих страданиях. Но всякий раз, поднимая взгляд и видя склоненную голову отца, который был одержим заточкой мечей до состояния почти бритвенной остроты, он не мог уйти от реальности. Это возвращало ему воспоминания о прошедших семейных сценах, которые сжимали ему душу.

Тем временем Жакаре продолжал плыть без определённого направления или явной цели, "бродя" по спокойным водам Карибского моря с едва распущенными парусами и наполовину укороченными мачтами, выжидая, словно кайман у входа в протоку, аппетитную добычу, которая бы совершила глупую ошибку и пересекла его путь.

Никто на борту не проявлял ни малейшего признака нетерпения, что было явным свидетельством того, что полный капитан отлично подобрал свою команду. Обветшалые пираты проводили больше времени во сне или играя в кости, чем занимаясь какой-либо работой.

В самые жаркие полдни, если море было спокойным, паруса убирали, и корабль оставляли дрейфовать, чтобы все желающие могли освежиться в воде. Именно во время одного из таких приятных моментов развлечений часовой на мачте наконец закричал, объявив о появлении судна, идущего с востока.

Несмотря на очевидно опасные воды, новоприбывшие заметили стоявший в их пути корабль с низкими бортами только спустя почти час. И даже тогда, обнаружив его присутствие, они лишь слегка отклонили курс на три градуса к югу, возможно, чтобы избежать неприятных сюрпризов.

Капитан Джек наблюдал за приближающимся судном через свой тяжёлый подзорный трубу, в то время как сердце Себастьяна стучало так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Его отец даже не сделал ни малейшего движения.

Очень медленно, несмотря на полностью распущенные паруса, тяжёлая каракка с едва шестью пушками среднего калибра пересекла курс разочарованной группы полуголых пиратов. Когда же, наконец, Себастьян спросил, почему они проявляют такое равнодушие после двух недель ожидания добычи, всегда молчаливый Лукас Кастаньо удостоил его кислого ответа:

– Хорошие корабли – это те, что "идут", а не те, что "приходят".

– "Идут"? Куда?

– В Испанию. Те, что идут, везут золото, серебро, жемчуг и изумруды. А те, что возвращаются, привозят только свиней, коров, кирки и лопаты. Видимо, этот сбился с курса.

Дио развернулся, чтобы направиться к корме, так как, похоже, он исчерпал весь недельный запас слов, и мальчишка остался неподвижен, наблюдая, как один из тех чудесных кораблей, груженных фантастическими товарами, которые жители Маргариты встречали, как долгожданный дождь в мае, медленно исчезает вдалеке.

Он ждал больше двух часов, пока потный капитан завершит свою долгую дневную сиесту, и, под предлогом предложить немного лимонада, подошел поближе, чтобы сразу перейти к делу:

– За груз этой каракки на Маргарите можно получить больше тысячи хороших жемчужин.

Толстяк с лысой головой взглянул на него искоса.

– Что ты пытаешься мне намекнуть? – спросил он.

– Что кажется нелепым ждать добычу, которая, возможно, появится только через месяцы, когда та, что только что прошла, стоит целое состояние.

– Ты что, принимаешь меня за коробейника? – обиделся капитан. – Я нападаю только на те корабли, что идут… – Он махнул рукой. – И, в исключительных случаях, на галеоны, на которых может плыть кто-то из знати, за которого можно потребовать хороший выкуп. – Он указал на горизонт. – Но за всю команду этого корыта я бы не выручил и сотни дублонов.

– Дело не в команде, а в грузе, – упрямо настаивал мальчишка, не моргнув и глазом. – Один хороший мачете стоит в Хуан-Гриего как минимум две жемчужины, а в тех трюмах наверняка лежат десятки таких.

– Может быть, – с сарказмом признал его собеседник. – Но ты, что, хочешь, чтобы я высадился на пляже Хуан-Гриего и начал кричать: «Мачете! Продаю мачете! Настоящие толедские мачете!»? – Он поднес трубку ко рту, показывая, что считает этот разговор законченной глупостью. – Не смеши меня!

– Нет, – серьезно ответил мальчишка. – Я понимаю, что вы не можете сделать это, потому что капитан Менданья подорвал бы вас на воздух. Но вы можете встать на якорь за пределами досягаемости его пушек и пустить слух. Рыбаки сами сбегутся, как мухи, и за три дня обменяют у вас весь груз на жемчужины вот такого размера.

Теперь уже он развернулся, чтобы сесть рядом с отцом, но сделал это так, чтобы краем глаза наблюдать за задумчивым выражением лица шотландца, который, казалось, с заметным усилием переваривал его слова.

Когда на горизонте осталась лишь красноватая полоса, и от корабля не осталось ни следа, капитан Жакаре Джек поднял свое огромное тело из гамака, оперся на поручень кормового мостика и зарычал громовым голосом, который использовал только для отдачи приказов:

– Поднять мачты! Всю парусину на ветер! Руль на левый борт! Догоним этих идиотов!

– Каракку? – изумился рулевой.

– Не каракку, дурак! – последовал ответ. – Тысячу жемчужин!

Для юного Себастьяна Эредии стало незабываемым зрелищем, как апатичные до этого момента члены команды «Жакаре» внезапно бросились к снастям и парусам. Было очевидно, что каждый из них точно знал, что делать, и выполнял свою работу с такой скоростью, аккуратностью и экономией сил, что через десять минут острая носовая часть корабля рассекала воду, как безумный дельфин.

Накренившись на правый борт под таким углом, что вода грозила затопить часть палубы, и с большей частью экипажа, цеплявшегося за леер левого борта, чтобы уравновесить судно, элегантный корабль скользил по морю, напоминая гигантскую чайку с голубой грудью и белыми крыльями, заметившую рыбешку под поверхностью воды.

Ночь наступила, так и не принеся желанной добычи. Скорость была снижена, что вернуло палубе устойчивость, а спустя три часа впередсмотрящий крикнул о свете на носу. Капитан приказал оставаться в темноте и соблюдать тишину, ограничиваясь лишь следованием за следом каракки, чтобы та даже не подозревала о их присутствии.

С первыми проблесками рассвета корабль оказался менее чем в полумиле от кормы цели. Капитан Жакаре Джек распорядился поднять боевой стяг и сделать предупредительный выстрел из пушки.

Как только капитан Новой Надежды разглядел тридцать два огромных орудия и, главное, черный развевающийся флаг, он принял мудрое решение убрать паруса и дрейфовать, поскольку не требовалось быть гением морской стратегии, чтобы понять: вступать в бой было бы чистым самоубийством.

Согласно негласным законам моря, пират, перед которым противник сдавался безоговорочно, был обязан сохранить ему жизнь. Все, кто плавал в Карибском море, знали, что знамя с черепом в пасти каймана принадлежало шотландскому капитану, который всегда соблюдал эти законы.

Существует ошибочное мнение, что пираты всегда поднимали один и тот же черный флаг с черепом и скрещенными костями. На самом деле такой флаг принадлежал лишь одному долговязому ирландцу по имени Эдвард Инглэнд, известному как «капитан без корабля». Это был бедняга с добродушным нравом и столь малой агрессивностью, что его кровожадные подельники в конце концов бросили его на заброшенном пляже Мадагаскара, где он спустя годы умер, мучимый угрызениями совести за зверские преступления, совершенные его бывшей командой под любимым знаменем.

Было хорошо известно, что, вооружая корабль и отправляясь на охоту за добычей, капитаны долго размышляли над выбором знаков, отличающих их флаг от флагов конкурентов, ведь от этого мог зависеть успех или провал их миссии. Никто не сомневался, что реакция экипажа, заметившего череп, окруженный тремя лилиями французского дворянина Шевалье де Граммона, сильно отличалась от реакции на скелет с чашей в руках, украшавший флаг жестокого Л’Олонуа, или череп без украшений, принадлежавший дьявольскому Момбарсу.

Перед Жакаре Джеком или Шевалье де Граммоном стоило рискнуть сложить паруса и опустить оружие, а перед Момбарсом или Л’Олонуа единственным выходом оставалось попытаться сбежать, вступить в бой или броситься в море с камнем на шее, чтобы избежать зверских пыток, которыми эти невообразимые садисты любили развлекаться.

Неудивительно, что, услышав предупредительный выстрел и различив в утреннем тумане знамя каймана, капитан Новой Надежды немедленно отдал приказ дрейфовать и велел своим людям выстроиться на палубе с руками на бортах, чтобы никто не усомнился в их мирных намерениях.

Первым, кто поднялся на борт старой и дурно пахнущей каракки, был панамец Лукас Кастаньо, который, поприветствовав флегматичного кантабрийца, казалось, воспринимавшего захват как… Если же речь шла лишь о короткой и неожиданной остановке для пополнения запасов воды, он тщательно осмотрел трюмы и вернулся на борт Жакаре, бормоча сквозь зубы о бессмысленности глупого предприятия.

– Мусор! – заявил он.

– Что за мусор? – поинтересовался капитан.

– Вещи для работы! – последовал нетерпеливый ответ человека, для которого каждое слово было на вес золота. – Кирки, лопаты, ведра, крючки, мешки, мачете… Чушь!

Шотландец обернулся к Себастьяну Хередиа, который стоял почти за его спиной, и обратился к нему громовым голосом, который он обычно приберегал для угроз:

– Поднимайся на борт, осмотрись, и если решишь, что сможешь добыть те жемчужины, будем продолжать по плану. – Он указал на него пальцем. – Но если посчитаешь, что ничего не выйдет, я позволю им плыть дальше и просто прикажу выдать тебе двадцать плетей за то, что заставил меня зря терять время. Понятно?

– Понятно! – поспешно ответил парень, сглотнув.

– Ладно, тогда! Но слушай сюда, сопляк: если заставишь меня продолжать эту чушь, а в итоге на моем столе не окажется тысячи жемчужин, будет уже пятьдесят плетей. – Он улыбнулся, словно считал это шуткой. – И можешь мне поверить, только один человек пережил пятьдесят ударов Лукаса Кастаньо. Это был огромный чернокожий, с кожей грубее, чем у акулы.

– Я согласен, но при одном условии! – быстро ответил мальчишка.

– Вот и началось! И какое же?

– Всё, что будет свыше тысячи, достанется мне.

Шотландец провел рукой по лысине, вытер пот рукавом поношенного красного камзола и посмотрел на оборванного мальчишку, будто не мог поверить, что на свете может существовать настолько наглая и недалекая тварь.

Наконец он пнул его и расхохотался.

– Половина на половину! – сказал он. – Всё, что свыше тысячи, делим пополам. А теперь проваливай!

Себастьян Хередиа забрался на борт Nueva Esperanza, церемонно поклонился кантабрийцу, как бы прося разрешения тщательно осмотреть судно, и исчез в трюмах, чтобы понять, сколько жемчужин можно выручить в Хуан-Гриего за такое огромное количество товаров.

Он провел под палубой почти час, но наконец высунул растрепанную голову над бортом и радостно закричал:

– Больше чем достаточно, капитан! Больше чем достаточно!

– Уверен? – уточнил шотландец.

– Уверен!

– Хорошо! – признал Джакаре Джек. – Ты знаешь, на что идешь. – Он повернулся к своему помощнику, который, казалось, считал всё это пустой тратой времени и недостойным настоящих пиратов, и добавил: – Прикажи капитану выбросить орудия за борт. Не хочу сюрпризов. Затем пусть направляется к Маргарите. Мы будем следовать за ним.

Лукас Кастаньо выразил свое недовольство громким проклятием, но, как обычно, сразу же подчинился. Поэтому вскоре после полудня они возобновили путь, предварительно перевезя на борт Жакаре полдюжины окороков, двадцать мешков зерна и десять бочек вина из Кариньены.

– Учтите, – придирчиво заметил Себастьян Хередиа своему капитану, наблюдая за разгрузкой, – что всё это стоит как минимум тридцать жемчужин…

III

"Новая Надежда" бросила якорь через четыре дня посреди залива, но на безопасном расстоянии от пушек форта Ла Гальера. В то же время "Жакаре" предпочитал оставаться в движении, патрулируя между мысом Тунар и мысом Негро с минимально поднятыми парусами, но с полностью вытянутыми мачтами, готовыми в любой момент поднять весь парусной набор при малейшем признаке опасности.

Местные жители вскоре столпились на пляже, охваченные любопытством и тревогой из-за необычного события, нарушившего их привычную монотонную жизнь. Любопытство достигло своего пика, когда с борта старой каракки на воду спустили шлюпку, из которой к берегу приблизился знакомый силуэт Себастьяна Хередии Матамороса. Он тепло обнял изумленных очевидцев, а затем побежал к форту, с которого суровый капитан Менданья наблюдал за ним через мощный подзорный трубу.

– Может, объяснишь, что, черт побери, ты здесь делаешь? – спросил военный, как только мальчишка, запыхавшись, добрался до него. – Я запретил тебе возвращаться на остров.

– Вы запретили это моему отцу, а не мне, – дерзко ответил парень. – Да и у него нет никакого желания ступать на Маргариту.

– Где он?

Себастьян многозначительно кивнул в сторону изящного судна, патрулировавшего в открытом море.

– На борту, – сказал он.

– На борту "Жакаре"? – удивился капитан. – Как это возможно?

– Он подобрал нас, когда мы были на грани затопления, – ответил Себастьян. – И к нам относятся очень хорошо.

Затем смышленый мальчик кратко рассказал о том, что с ним произошло с момента, как он покинул остров, и завершил свой рассказ с неожиданной для его возраста серьезностью:

– Поэтому первым делом я пришел к вам. Не хочу сделать ничего, что могло бы вам навредить. Я вам слишком многим обязан.

– Ты мне ничем не обязан, – быстро ответил офицер. – А что касается причинить мне вред, то очевидно, что я не могу помешать кораблю бросить якорь у побережья, если он остается вне досягаемости моих пушек. – Он усмехнулся с намеком. – Все, что я могу сделать, это отправить сообщение в Ла-Асунсьон, чтобы там отправили в Куману запрос на военный корабль, достаточно мощный, чтобы противостоять "Жакаре".

– Сколько времени это займет? – спросил Себастьян.

– Минимум две недели. Максимум – никогда. И второй вариант более вероятен.

– Рядом нет военных кораблей?

– Насколько мне известно, нет, – ответил капитан. – Но на острове достаточно солдат, чтобы защититься от горстки пиратов. Так что посоветуй своим друзьям держаться подальше от берега.

Грубый капитан Менданья уселся на один из пушек, отложил в сторону тяжелый подзорный трубу и, взъерошив волосы нахального паренька, к которому он испытывал искреннюю симпатию, добавил:

– Пиратов я не люблю, но, наверное, они мне нравятся больше, чем чиновники из Компании. По крайней мере, пираты рискуют, что их повесят, а эти свиньи воруют в тысячу раз больше, да еще и под защитой закона. – Он сильно потянул мальчишку за уши. – К тому же, если пираты грабят Компанию и потом продают вещи по справедливой цене людям, которые в них нуждаются, мне все равно. Я пальцем не пошевелю, чтобы помешать, если никто из них не ступит на берег. Мальчишка протянул руку, словно взрослый, скрепляющий сделку.

– Это договор? – спросил он.

Другой лишь наградил его звонким подзатыльником, заставив коротко вскрикнуть и раздраженно потереть ушибленное место.

– Какой еще договор?! – воскликнул ошарашенный военный. – С каких это пор капитан короля заключает сделки с каким-то карликом? Невообразимо!

– Не сердитесь!

– Когда ты перегибаешь палку, я сержусь. А теперь убирайся ко всем чертям и запомни: не хочу видеть вас ближе двух миль от берега.

Себастьян кивнул, направился к каменной лестнице, которая вела обратно к пляжу, но, уже ступив на первую ступеньку, обернулся и совершенно другим тоном спросил:

– Вы что-нибудь знаете о моей сестре?

– Она живет у этого негодяя. – Капитан Менданья сделал короткую паузу, чтобы с легкой усмешкой добавить: – Но не переживай. Я уже говорил, что твоя мать сумеет сделать так, чтобы ей ничего не понадобилось.

– А я уже говорил вам, что она мне больше не мать, – сухо ответил он. – Моя мать умерла.

Он продолжил свой путь под пристальным взглядом офицера, а когда снова присоединился к ожидающим его на пляже, вскочил на стоящую на берегу лодку и поднял руки, призывая к тишине.

– Этот корабль битком набит всем, что вам может понадобиться, – сказал он. – И начиная с завтрашнего дня все будет продаваться по десятой части от цен Дома. Но учтите, что в качестве оплаты мы принимаем только жемчуг.

Это было выгодное дело.

Первое крупное предприятие в жизни смекалистого Себастьяна Эредиа, который даже продавал канаты, ведра и паруса корабля Nueva Esperanza. А если он и не продал якоря, то только потому, что они были нужны, чтобы удерживать корабль на якоре. Ведь каждое утро жители острова со всех уголков приплывали, чтобы приобрести по бросовым ценам то, что им всегда было нужно, но чего они никогда не могли достать.

Лодки выходили в море глубокой ночью, беря на борт даже женщин и детей, чтобы с первыми лучами рассвета начать добычу на «месторождениях». Пока ныряльщики погружались за жемчугом, их спутники быстро открывали устрицы в поисках блестящих круглых жемчужин.

Как только набирался хороший улов, поднимали паруса и направлялись к Хуан-Григо, чтобы подняться на борт Nueva Esperanza и обменять жемчуг на товары. Когда на старом корабле не осталось ни единого гвоздя, стало очевидно, что ему придется оставаться в бухте в ожидании нового набора парусов. Тогда Себастьян Эредиа вернулся на Жакаре и положил перед улыбающимся капитаном два мешка среднего размера.

– В этом то, что я обещал, – указал он. – А в этом – излишек. Половина моя!

– Что обещает Жакаре Джек, то он и выполняет, – ответил капитан. – Забирай свою часть.

Когда мальчишка забрал свою долю, шотландец распорядился распределить остальное согласно традиционным законам Братства Берега. Ему, как судовладельцу, полагалась треть добычи, его помощнику – десять процентов, а остальное делилось между командой по рангу и стажу, оставляя часть на случай болезней и непредвиденных обстоятельств.

Этой ночью пьяными были все до единого, а большинство тостов произносилось за здоровье паренька, который сумел принести им неожиданное богатство, не пролив ни капли крови.

На следующий день, протрезвев и приказав поставить курс в открытое море, капитан Жакаре Джек сделал знак Луке Кастаньо подняться на капитанский мостик. Удивленный панамец выслушал его слова:

– Думаю, стоит захватить как можно больше кораблей, прежде чем слухи разойдутся, что перехватывать их на пути сюда намного выгоднее и безопаснее, чем на пути обратно.

– Неужели вы задумали повторить это? – ужаснулся его помощник.

– А почему бы и нет? – последовал логичный ответ. – Это золотая жила, которую нужно использовать, пока есть возможность.

– Это недостойно уважающего себя пирата, – заметил Лукас Кастаньо.

– Слушай, пень, – спокойно ответил капитан, – единственная забота уважающего себя пирата – разбогатеть до того, как его повесят.

И это хороший метод, так что продолжай хранить молчание, как до сих пор, и доживёшь до старости.

Лукас Кастаньо воздержался от того, чтобы снова открывать рот на эту тему, благодаря чему Жакаре стал первым глубоководным судном, которое изменило стратегию карибского пиратства. Вместо патрулирования между островом Тортуга и Багамами в ожидании огромных галеонов, нагруженных сокровищами и отправлявшихся в конце лета на северный маршрут обратно в Испанию, он выбрал «работать» в водах Барбадоса и Гренадин, выискивая беззащитные грузовые суда, такие как Nueva Esperanza, которые рисковали пересекать океан без охраны Большого флота, отходившего раз в год из Севильи в Индию.

Испанские мореплаватели уже почти столетие понимали, что для плавания в Новый Свет на мало манёвренных галеонах, оснащённых почти исключительно прямыми парусами – великолепными для движения при попутном ветре, но малоэффективными для использования боковых ветров – существовали лишь два логичных маршрута: маршрут «туда», используя пассаты, которые начинали дуть в октябре-ноябре и за месяц доставляли суда с попутным ветром от Канарских островов до Барбадоса, и маршрут «обратно», при помощи ветров, начинавших дуть в середине лета от Багам к Азорам, а оттуда – к испанскому побережью.

Так, казалось бы, простым способом установился непрерывный поток людей и товаров между Севильей, как единственным признанным метрополией портом согласно королевскому указу, и столь обширным континентом, о границах которого всё ещё имели весьма смутное представление.

Для английских, французских и голландских корсаров, получивших от своих королей прямой приказ препятствовать усилению Испании за счёт золота, жемчуга, алмазов и изумрудов из её богатейших колоний, главное было логически понятно – перекрыть поставки этих богатств, даже если это означало отправить галеоны на дно моря. Из-за этого их победы были, безусловно, эффектными, ведь речь шла не о захвате врага или победе в равном бою, а о уничтожении беззащитных транспортных судов с использованием лучших военных кораблей того времени.

Иногда, если ситуация складывалась удачно и представляла минимальный риск, корсары предпочитали захватывать добычу, но это вовсе не было их основной задачей, возложенной на них монархами при выдаче знаменитой каперской грамоты. Поэтому, по сути, корсар не испытывал никаких угрызений совести, отправляя на дно целый флот, даже если это не приносило ему выгоды. Ведь, по правде говоря, они были своего рода «государственными террористами» своего времени, действующими в интересах чисто политических целей.

Это вызывало ненависть у большинства настоящих пиратов, так как бездумное уничтожение огромных богатств, которые могли бы принести пользу многим, казалось им глупой растратой и угрозой безопасности. Они считали, с очевидной логикой, что золото, серебро или изумруды, отправленные на дно моря, не принесут пользы даже рыбам, тогда как бесчисленные жизни, теряемые в таких варварских нападениях, лишь подталкивали испанские власти спускать на воду новые военные корабли, которые сражались одинаково яростно как с «честными пиратами», так и с жестокими корсарами.

Однако это не означало, что время от времени некоторые из самых беспринципных пиратов не объединялись с корсарами для противостояния мощной эскадре или нападения на укреплённую крепость. Но они всегда ясно давали понять, что если миссия корсаров – разрушение, то их собственная – грабёж.

Со временем, и учитывая множество случаев, когда такие союзы происходили, жертвы, а позже и историки, забыли о различиях, которые изначально разделяли пиратов и корсаров, в конечном итоге смешав их в один и тот же образ. Правда, образ этот внушал страх уже при одном упоминании.

Джакаре Джек всегда принадлежал к роду «чистых» пиратов, то есть тех, кто был мало кровожаден и чья единственная цель заключалась в том, чтобы разбогатеть как можно быстрее и уйти на покой, наслаждаясь плодами своего нелёгкого труда.

Шотландец отлично знал, что потопленный корабль ограбить во второй раз невозможно, а капитан, которого плохо обошли, никогда снова не сдастся мирно. Поэтому во время абордажей он старался, чтобы его люди применяли только строго необходимую силу.

Так он со временем добился того, что его чёрный флаг с кайманом и черепом вызывал у встречных кораблей скорее облегчение, чем ужас: моряки были уверены, что в условиях полных опасностей морей эта чёрная эмблема гарантировала относительную безопасность.

С октября по март он патрулировал торговый путь, примерно в ста милях к востоку от Барбадоса, нападал на одиночные корабли, опустошал их трюмы, а если груз был слишком велик, чтобы его забрать, отправлял судно в укромную бухту среди островков Рамо, Батё и Барандаль на юге Гренадин. Это место было столь хорошо защищено предательскими рифами, что любой, кто не знал в точности узкие проходы, неизбежно садился бы на мель и становился лёгкой добычей для пушек.

На близлежащем, гораздо большем, но необитаемом острове Майеро он основал то, что с помпой называл «зимними казармами». Хотя, справедливости ради, под этим громким названием скрывались всего две дюжины глинобитных хижин с соломенными крышами, щедро снабжённых, правда, ромом, отличной едой и женщинами лёгкого поведения.

Таким образом, с полугодовыми каникулами на райском острове – с апреля по сентябрь – и другой половиной года, посвящённой весьма продуктивной и малорискованной работе, Джакаре Джек удавалось поддерживать счастье и удовлетворение среди большинства своей команды. Хотя иногда находились недовольные, настаивавшие на том, что настоящая пиратская жизнь должна быть чем-то большим, чем эта странная смесь торгашества и разбоя.

Ответ шотландца на такие жалобы всегда был одинаков:

– Здесь командую я. И если кто-то не согласен и хочет уйти, пусть поднимет руку, чтобы я смог повесить его на рее. Я не позволю, чтобы какой-нибудь ублюдок дезертировал и выдал, где мы прячемся.

Как можно догадаться, никто никогда не поднимал руку, и жизнь продолжалась своим чередом в те годы, когда Себастьян Эредия Матаморос взрослел среди одних из самых суровых людей на планете.

К шестнадцати годам он уже говорил на трёх языках и знал всё необходимое о мореплавании и оружии. Едва ему исполнилось семнадцать, как заботливая и опытная мулатка обучила его искусству доставлять удовольствие женщинам.

Он также стал экспертом во всех видах азартных игр и мог оставаться трезвым, выпив три кружки рома. В качестве «руководителя операций» он продолжал получать значительную долю добычи, так что его можно было бы считать очень удачливым юношей, если бы не одно «но»: его отец оставался тяжёлым бременем, постоянно напоминая ему о горькой трагедии, омрачившей его детство.

Годы не изменили ни на йоту упрямого молчания и отчуждённости Мигеля Эредии Хименеса, который становился всё более замкнутым и угрюмым. Хотя он больше никогда не упоминал свою жену или дочь, было очевидно, что они не покидают его мыслей ни на секунду, превращаясь в одержимость, которая грозила свести его с ума.

Забота и преданность, с которыми Себастьян ухаживал за отцом, трогали даже сердце шайки головорезов, которые, возможно, не моргнув глазом, перерезали бы горло парализованному, но были тронуты тем, как час за часом, день за днём и год за годом этот весёлый и шумный парень бросал всё, чтобы сесть рядом с отцом и говорить с ним о тысяче вещей, зная, что редко получит ответ.

Только одно занятие казалось приносить счастье человеку, которому, казалось, даже дышать давалось с огромным трудом. Это было погружение в море, когда корабль стоял на якоре в неглубоких водах. Он мог посвятить целый день нырянию, пока не выматывался до полного изнеможения.

Только в такие ночи он спал спокойно и без тревог, будто бы спуск в глубины возвращал его, пусть и ненадолго, в счастливые времена, когда единственной его заботой был поиск прекрасных жемчужин, чтобы обеспечить семью.

В это время его сын зорко следил за появлением акул и барракуд, как делал это и раньше, всегда с гарпуном в руках и острым мачете на поясе. Он был словно ангел-хранитель, понимающий, что этот беспомощный человек – всё, что осталось у него в жизни.

Часто молчаливый Лукас Кастаньо садился на другой конец лодки, занимаясь рыбалкой или дремотой, на вид совершенно безучастный к происходящему. Однако несложно было понять, что, несмотря на закрытые под старой изношенной соломенной шляпой глаза, он всегда был готов действовать при малейшей угрозе.

В долгие периоды отдыха Мигель Эредия предпочитал оставаться на борту «Жакаре», вдали от шума проституток и пьяниц. Он всегда был один – наедине с собой и мучительным повторением своих болезненных воспоминаний. Он не проявлял ни малейшего интереса к рому, азартным играм или женщинам, а лишь точил оружие или бережно хранил жемчужины, которые находил, в маленьком деревянном сундуке, вырезанном собственными руками с помощью небольшой ножички.

Это трогало до глубины души.

В противоположность ему, его сын слишком часто проявлял энтузиазм к игральным костям и женщинам. И хотя с женщинами ему неизменно везло, капризная Фортуна в играх часто отворачивалась от него, что, впрочем, его мало беспокоило. Ведь грабежи судов, принадлежащих Палате по торговле, приносили ему гораздо больше, чем он мог потратить, даже если ему не везло в игре.

Учитывая всё это, можно было бы сказать, что окружающая обстановка явно не способствовала правильному воспитанию подростка Себастьяна Эредии Матамороса. Однако, вопреки всем ожиданиям, юноша сумел сохранить удивительное равновесие между грязью и насилием мира, в котором он жил, и моральными принципами, привитыми ему в детстве.

Не имело значения, что тот, кто внушил ему эти принципы, первым их предал. Возможно, именно из-за боли, вызванной этой предательством, маргаритянин, вероятно подсознательно, решил сохранить эти принципы.

Лукас Кастаньо, который, без сомнения, лучше всех знал его на борту, был искренне убежден, что без постоянного присутствия отца мальчик давно бы превратился в одного из тех безродных, которые составляли разношерстный экипаж. Но крепкая связь с больным отцом была именно тем, что удерживало его от падения в бездну.

Жизнь этой странной общины продолжалась в своем, можно сказать, «нормальном» русле, пока всё не изменилось жарким утром летнего дня – в то время, как раз, когда обычно отправлялись на «зимние квартиры». Тогда дозорный на северном берегу пришел с тревожной новостью: лучшая из шлюпок пропала прошлой ночью.

Когда провели перекличку, быстро выяснилось, что, по-видимому, двое французских марсовых решили дезертировать.

Гастон и Нене Руссело, более известные на борту под прозвищем Марсельцы, были двумя братьями, совершенно не похожими друг на друга, но разделявшими неуемное пристрастие ко всякого рода стычкам.

Из каждых десяти ударов плети, которые Лукас Кастаньо вынужден был раздавать за последние годы, шесть приходились на спины одного из них. Тем не менее редко проходило время, чтобы они не нашли предлога для очередной шумной драки.

Как только Нене выпивал три стакана рома, он был способен пустить в ход кулаки даже против собственного брата – а может, лучше сказать, особенно против собственного брата. И самое неприятное заключалось в том, что, по какой-то загадочной причине, они всегда умудрялись вовлекать в свои разборки всех окружающих.

Неудивительно, что после многих лет схваток с одними и теми же противниками, которые прекрасно знали их трюки, эти задиры-французы решили сбежать в поисках новых «жертв». Шотландский капитан, однако, сразу пришел к выводу, что с их любовью к алкоголю и дракам они вскоре выдадут всем желающим, где скрывается разыскиваемый «Жакаре» и его неуловимая команда. – Или мы их поймаем, – сказал он, – или будем жить в ожидании, пока они придут, чтобы поймать нас. Так что в путь.

– Куда направляемся?

– Они французы, не так ли? – был логичный ответ на вопрос. – Козел тянется к горе, а французы – туда, где говорят на их языке. Готов поспорить на свои последние четыре волоска, что они направились к Мартинике.

С последним светом заката «Жакаре» снялся с якоря, чтобы безопасно пройти мимо коварных рифов островков. Ночь застала его уже с поднятыми парусами, бороздящего воду на северо-восток.

Капитан Жакаре Джек был достаточно опытным моряком, чтобы прийти к выводу, что, находясь в хрупкой шлюпке, марсельцы не рискнут выходить в открытое море. Скорее всего, они выберут путь в обход островов с подветренной стороны, понимая, что так смогут укрыться в любой маленькой бухте при первой же опасности.

Поэтому он решил не гнаться за ними в бесполезной погоне, а направить корабль к свободным водам на наветренной стороне, чтобы воспользоваться большей скоростью судна и перехватить шлюпку в широком канале Святой Люсии, уже на виду берегов Мартиники.

Себастьян Эредия никогда не видел шотландца таким разъярённым.

Честно говоря, это был один из редких случаев, когда он смог разглядеть его настоящий характер. Обычно тот казался равнодушным до апатии, но в последующие дни он ни на минуту не покидал мостика, управляя быстрым кечем с такой мастерской сноровкой, что можно было подумать, он участвует в странной гонке, где на кону всё, что он имеет.

– Никто не обведёт капитана Джека вокруг пальца, – бормотал он время от времени. – Никто. Я не остановлюсь, пока не превращу их в наживку для акул.

Его поддерживал каждый матрос, ведь на борту не было ни одного, кто не имел бы счётов с ненавистными марсельцами. Осознание того, что те угрожают их привычной, с трудом добытой спокойной жизнью, заставляло старые раны снова кровоточить.

Даже молчаливый Лукас Кастаньо ругался, что говорило само за себя.

Хотя Себастьян и Мигель Эредия чудом оказались единственными, кто никогда не страдал от вспышек безумия этой непредсказуемой пары, молодой человек всё равно чувствовал себя оскорблённым из-за предательства. Но именно его отец, впервые за долгое время решившись заговорить, сумел разом развеять его гнев.

– Пожалей их… – тихо пробормотал он, когда взволнованный юноша был на пике эмоций. – Их конец будет ужасен.

– Почему ты так думаешь?

– Я это знаю.

Он ничего не добавил, но было ясно, что он это знает, потому что, будучи человеком, который, казалось, игнорировал всё происходящее вокруг, иногда выглядел так, будто его отрешённость позволяла ему "знать" миры, о которых окружающие могли только мечтать.

Нет безумия более непостижимого, чем то, в которое человек погружается по собственной воле.

Больше всего Себастьяна угнетало бессилие перед выбором, который сделал его отец. Это было похоже на попытку пробиться сквозь каменную стену, чтобы достучаться до того, чьё сердце стало всего лишь машиной для перекачивания крови, а разум погрузился в бездонную яму воспоминаний. Несмотря на это, а может быть, именно из-за этого, вся способность к привязанности, которую юноша некогда отдавал своей небольшой, но прекрасной семье, сосредоточилась на его отце, так как к Эмилиане Матаморос он испытывал лишь глубокую ненависть. В то же время образ его сестры постепенно угасал в его памяти, как бы он ни старался запечатлеть его навсегда.

В конце концов, когда они расстались, Селесте была еще ребенком, чьи черты лица, казалось, постоянно менялись.

На третий день после того, как корабль снялся с якоря, и проведя всю ночь в засаде в маленькой бухте Санта-Лусии, Жакаре бросился, как пеликан, на небольшое судно, управляемое ничего не подозревающими марсельцами.

То, что Себастьян всегда считал простой фигурой речи – «Я не остановлюсь, пока они не станут приманкой для акул», – оказалось ужасной реальностью, поскольку как только они попали в руки теперь неузнаваемого капитана Джека, он приказал сбросить дезертиров в воду, привязав к ним толстые канаты и поместив между их бедер огромные крючки, чьи острые концы выступали на уровне их паха.

Своим ножом он разрезал им ноги так, чтобы текла обильная кровь, а затем приказал элегантному судну двигаться очень медленно. Он уселся на корме и наблюдал, как их перепуганные жертвы барахтаются в воде, оставляя за собой красный след, который вскоре привлек бы голодных акул.

Через десять минут появилась первая плавник, следуя за кровавым следом, но не атаковала, словно темное огромное чудовище подозревало что-то неладное в столь неожиданном завтраке.

На борту никто не произнес ни слова, а в воде и Гастон, и Нене, казалось, поняли, что умолять бесполезно. Они смирились со своей ужасной участью, надеясь лишь на то, что конец будет быстрым и как можно менее мучительным.

Но тот, кто изобрел такую садистскую казнь, знал свое дело. Акула, атакующая мгновенно, могла бы разорвать жертву пополам одним укусом, быстро положив конец ее жизни. Но если жертву тащили, как живую приманку, ее конец становился медленным, мучительным и ужасающим.

Вдруг из глубин появилась вторая акула, бросилась на левую ногу Нене и мгновенно оторвала ее на уровне бедра. Словно это было сигналом, первая акула набросилась на вторую ногу.

Кровь окрасила море, и несчастный марселец издал раздирающий крик, который затерялся вдалеке, исчезнув на далёких пляжах острова и в душе тех, кто наблюдал за этим ужасающим зрелищем.

Но худшее было еще впереди.

Не дав Нене умереть от потери крови, наиболее активный хищник вновь атаковал, полностью заглотив крючок. Таким образом, он оказался навсегда связан с Нене Руссело, его огромные челюсти наполовину сомкнулись на животе и спине жертвы, а острые зубы впились в мягкую плоть, которая рвалась и крошилась по мере того, как он безуспешно пытался освободиться от стали, застрявшей в его нёбе.

Остатки марсельца были лишь бесформенной массой крови, плоти и внутренностей, ревущей и плачущей, прыгая туда-сюда, словно мяч в зубах обезумевшей собаки. В какой-то момент потрясенный Себастьян Эредия не смог сделать ничего другого, кроме как склонившись над палубой, впервые в жизни вырвать.

Затем он сел рядом с отцом, который был полностью поглощен заточкой длинного мачете, и оставался там, пока Лукас Кастаньо не перерезал толстые канаты, позволив остаткам обоих братьев стать добычей своры разъяренных акул, которые, казалось, прибыли со всех четырех концов света.

IV

В течение трудного года, последовавшего за жестокой казнью, Себастьян Эредиа повзрослел быстрее, чем за все предыдущие годы на борту корабля "Жакара". И дело было не только в том, что он стал выше и сильнее или что освоил больше знаний о войне и любви. Его ум стал умом взрослого человека, который начал понимать, насколько важно задуматься о совершенно ином будущем, подальше от столь сомнительной компании.

Каждую ночь он ложился спать с решимостью немедленно отказаться от этой абсурдной жизни. Но каждое утро просыпался с осознанием, что откладывает решение еще на один день. Отчасти потому, что глубоко внутри был убежден: так же как капитан Джек не упустил братьев из Марселя, он не позволит "безумному мальчишке и старику" бродить по миру, зная, где на протяжении полугода прячется один из самых разыскиваемых кораблей Карибского моря.

– "Жакара" всегда был "страной, из которой не возвращаются", – однажды сказал Лукас Кастаньо, который в тот день был более склонен, чем обычно, "тратить слова впустую". – Ты должен понять: если бы у нас не было убежища, где мы чувствуем себя абсолютно в безопасности, наша жизнь превратилась бы в ад.

Как убедить недоверчивого шотландца и суровую команду в том, что ни он, ни его отец никогда не выдадут местоположение острова? Какие гарантии они могли бы дать, что сохранят молчание, если попадут в плен к агентам Севильской торговой палаты? И кто мог бы удостоверить, что видение заманчивой награды не подтолкнет их к предательству тех, кто столько лет был их товарищами по несчастью?

Честность никогда не была одной из главных добродетелей пиратской братии. Поэтому ожидать, что эта стая умудренных "морских псов" благосклонно примет чью-то честность, было бы наивно. Если бы они решили уйти, это пришлось бы делать ночью, украдкой, с риском стать кормом для акул. А на такой риск юноша был вовсе не готов.

Но даже если бы они были уверены, что смогут сбежать, куда бы они направились?

"Давай вернемся домой," – лишь пару раз говорил по этому поводу его всегда отсутствующий отец, Мигель Эредиа Хименес. Это "вернуться домой", чтобы снова увидеть сестру, было единственным, чего по-настоящему желал и Себастьян.

Что с ней стало?

Он прикинул, что ей должно быть около пятнадцати, но, сколько бы ни старался, не мог представить ее подростком, превращающейся в женщину. В его воспоминаниях она всегда была той же озорной девчонкой, которая следовала за ним, словно тень, повсюду.

Себастьян улыбался, вспоминая, как, стоило лодке его отца обогнуть мыс и направиться к широкой бухте Хуан-Гриего, они первым делом замечали фигуру девчонки, сидящей у подножия форта Ла Галера. Она сразу же начинала радостно махать руками, предвещая, что с этого момента и до самого сна она станет тенью старшего брата, следуя за ним с упорством верного пса.

Себастьяну часто приходилось выслушивать насмешки друзей, которые не понимали, почему он не может избавиться от этой липучей малышки, больше похожей на назойливое пятно. Но дерзость, обаяние и смелость, с которыми девчонка противостояла суровым подросткам, в конце концов заставляли их нехотя принимать ее присутствие.

И дело в том, что уже в четыре года Селеста Эредиа Матаморос проявляла невероятную силу характера, умело маскируя ее под невинную улыбку и остроумные ответы.

Какой она стала и во что превратилась, живя во дворце и окруженная совсем другими людьми?

Иногда Себастьян вспоминал ярость в ее глазах, когда ее силой усаживали в карету представителя Севильской торговой палаты. Он не мог не задумываться, не повлияли ли такие резкие перемены на ее смелый и непредсказуемый характер.

Это были ночи, когда он ложился спать, твердо решив оставить корабль и отправиться на ее поиски.

Однако необъятность моря возвращала его к горькой реальности: несмотря на то, что он считал себя настоящим «свободным человеком», диким пиратом без каких-либо уз, он превратился в пленника собственного ремесла. Такелаж, за который он обычно держался, глядя на бескрайний горизонт, на деле был не чем иным, как хрупкими решетками тюрьмы, из которой было крайне сложно вырваться.

Дни тянулись однообразно.

И недели.

И месяцы.

Это было долгим наказанием. Слишком долгим для того, кто ждал от жизни намного большего.

И вот, наконец, одна туманная вечеринка, когда невозможно было сказать, предвещает ли погода бурю или грядет одно из тех страшных затиший, которые проверяли нервы даже самых закаленных моряков, они заметили корабль на горизонте. Они наблюдали за ним.

Это был галеон среднего размера, с борта которого казались чрезмерно высокими по сравнению с его длиной. Он двигался уверенно, прямо на них, но вскоре сменил курс, намереваясь, казалось, пересечь их путь на расстоянии чуть более двух миль по ветру.

– Поднять мачты! – приказал шотландец, заметив этот маневр. – И приготовьте высокие паруса!

– Мы будем атаковать? – удивленно спросил Лукас Кастаньо.

Капитан отрицательно покачал головой.

– Нет! Но с таким парусным вооружением он слишком старается обогнуть нас с подветренной стороны, хотя логичнее было бы пройти по ветру. Мне это не нравится!

– Вы думаете, это ловушка?

– С такими высокими бортами он мог бы спрятать три ряда пушек. Внимание! – воскликнул он, обращаясь к людям, которые столпились на палубе, готовые выполнять его приказы. – При малейшем намеке на то, что он повернет к нам, полный парус, руль на левый борт, и ноги в руки.

– А мы не могли бы дать ему бой? – спросил Себастьян.

Лысый посмотрел на него, как на идиота.

– Здесь и сейчас? Да вы с ума сошли! Если это приманка, на борту минимум пятьдесят пушек тридцатифунтового калибра, которые разнесут нас в клочья. А нет ничего хуже, чем битва, заранее обреченная на поражение.

Они оставались настороже, молча и напряженно следя за фигурой галеона, который казался экипированным призраками – на его капитанском мостике не было видно ни одной живой души.

– Мне это не нравится! – наконец признал Лукас Кастаньо. – Совсем не нравится.

– Готовьте дымовые плоты, – еле слышно пробормотал шотландец, и его слова передавались от человека к человеку по всей палубе.

Эти самые «плоты» на самом деле представляли собой огромные тюки соломы, пропитанные маслом и порохом. Когда их поджигали, они выделяли густой дым, затрудняя видимость артиллеристам, что облегчало бегство кораблей, попавших в беду.

Галеон, на носу которого вскоре можно было разобрать дерзкое имя – «Вендаваль», продолжал свое стремительное движение, постепенно отклоняясь вправо, словно пытаясь как можно дальше удалиться от «Жакаре». Но когда расстояние между ними сократилось до менее чем мили, капитан Джек пробормотал, громко шмыгнув носом:

– Либо он начнет поворачивать прямо сейчас, либо с таким парусным вооружением ему не удастся выполнить маневр, не пройдя мимо нас!

Он был великолепным моряком, это было очевидно.

Лучший в своем деле, у которого вся команда могла бы многому научиться, ведь едва он закончил свою фразу, как нос «Вендаваля» медленно повернул влево.

Шотландец тут же громогласно прокричал:

– Полный парус, руль вправо, шлюпки на воду!

Спустя три минуты «Жакаре» уже показывал «Вендавалю» лишь корму, словно прыжком устремляясь вперед, рассекая воду, как самый острый из ножей Мигеля Эредии. За ним оставались горящие на воде восемь тюков соломы, из которых в небо поднимались густые столбы черного зловонного дыма.

Пушки галеона сделали лишь один выстрел, который не представлял никакой угрозы для целостности шебеки, скрывающейся вдали. Тем временем её экипаж с весельем посылал врагам красноречивые жесты, ясно выражающие презрение к их, казалось бы, грозной огневой мощи. Ведь они находились на самом быстром судне Карибского моря.

К вечеру следов вражеского корабля уже не было видно, и именно этот момент капитан выбрал, чтобы начать звонить в колокол, пока вся команда не собралась у кормового мостика.

– Теперь наш черед! – заявил он.

– Мы будем атаковать? – хором спросили несколько голосов с неподдельным энтузиазмом.

– Конечно! – ответил шотландец, оборачиваясь к Лукас Каста́ньо. – Чёрный флаг! – приказал он.

По палубе прошёл одобрительный гул, и через несколько мгновений многие из команды улыбнулись, заметив, как огромный флаг с черепом и крокодилом взвился на вершину бушприта.

– Все пушки на левый борт, – спокойно добавил лысый, снова шмыгнув носом. – Мы отрабатывали это сотню раз, но помните: у нас будет лишь одна возможность дать залп. Либо попадём прямо в цель, либо нам придётся снова удирать, как зайцам!

– Чёрные паруса? – тут же уточнил командир марсовых.

– Позже… – ответил капитан. – Сейчас главное – скорость, а с этими мы идём быстрее.

Четыре часа спустя кливеры и бизань на ходу сменили на пропитанные дёгтем паруса, не снижая ход «Жакаре». Корабль шёл параллельно курсу «Вендаваля», явно намереваясь обогнать его благодаря своей высокой скорости, ради которой он был спроектирован от киля до марса.

В темноте, окутавшей воды Антильского моря, с корпусом, покрашенным в синий, и без единого огонька на борту, «Жакаре» растворялся в мраке. Даже самый зоркий дозорный не смог бы заметить его с расстояния менее двухсот метров.

Одновременно почти вся батарея правого борта была развернута, так что лафеты пушек подняли на метр над палубой. Это позволило стрелять через левый борт, между мачтами и такелажем, удваивая огневую мощь одной стороны, хоть и оставляя противоположную беззащитной.

Но опытный капитан Джек знал, что делает.

После полуночи он рассчитал, что их корабль уже обогнал галеон на достаточное расстояние, и приказал резко повернуть почти под прямым углом, чтобы перекрыть ему путь и дождаться его подхода.

К трём часам ночи, взглянув на небо и словно принюхавшись к воздуху, он велел ослабить шкоты, замедлив ход корабля почти до полной остановки.

Наконец, он велел спустить оставшиеся белые паруса, оставив лишь смолёные, которых было достаточно для маневрирования и управления послушным шебеком.

Они затаились в тишине, как и подобало хищному кораблю, всегда готовому обрушиться на свою жертву, когда та будет застигнута врасплох.

«Как кайман в устье канала».

С широко раскрытыми глазами и напряжённым слухом, улавливающим любой звук, не относящийся к морю или ветру, даже крошечный филиппинский повар и его юный помощник ждали, полностью полагаясь на то, что опытный капитан точно рассчитает курс безрассудного галеона, который совершил глупость, решившись встретиться в открытом море с легендарным «Жакаре».

Себастьян Эредия с удивлением заметил, что лишь немногие из его товарищей выглядели нервными. Напротив, большинство казались скорее весёлыми и уверенными, словно предстоящее сражение с «ловушкой-кораблём», который значительно превосходил их по огневой мощи, было всего лишь анекдотом, который однажды можно будет рассказать своим внукам.

Чёрная ночь, в которой лишь крошечный серп луны, похожий на обрезок ногтя, пытался соперничать с звёздами, тоже не способна была их запугать. И хотя строгий приказ предписывал соблюдать тишину, время от времени кто-то шептал шутку, а некоторые даже позволяли себе громко храпеть.

Наконец, по палубе распространился настойчивый шум.

Приближался враг.

– Поднять бизань и кливеры! Рулевой, два румба вправо!

С одними только тяжёлыми смолёными парусами, «Жакаре» начал набирать скорость, направляясь к белым парусам, едва различимым на неопределённой линии горизонта. Каждый человек занял своё место для боя, а из трюма подняли два десятка фонарей с толстыми кожаными капюшонами, чтобы не пропустить даже слабого проблеска света.

– Короткие фитили! – приказал капитан Джек, давая понять верховым стрелкам, что при команде открыть огонь корабль вздрогнет до самой верхушки мачты, и им придётся цепляться за снасти, чтобы не сорваться вниз.

«Вендеваль» продвигался гордо и тихо, не подозревая ни о какой угрозе. Шебек устремился ему навстречу, намереваясь обойти его подветренной стороной.

Всё решилось за считаные минуты.

Едва четверть мили отделяла их друг от друга, и если бы в этот момент галеон отклонился хоть на один румб влево, избежать столкновения было бы сложно, и при этом хрупкий пиратский корабль оказался бы очевидно в худшем положении.

Но никто на борту вражеского корабля даже не подозревал об опасности.

Потому что это был не корабль. Это была тень среди теней.

Раздалась команда ослабить шкоты, шебек начал снижать скорость, и его палуба постепенно выровнялась. В этот момент Лукас Кастаньо вложил в руку Себастьяна кусок пакли и шепнул:

– Заткни уши.

Юноша поспешно подчинился, так как нос галеона уже начал выравниваться по отношению к ним, и через несколько мгновений громовой голос капитана Джека разнёсся по ночи:

– Огонь!!

Капюшоны фонарей сорвались, фитили зажглись, и, проходя вдоль левого борта «Вендеваля», пушки одна за другой выпускали свои смертоносные заряды, заставляя каждую балку и доску сотрясаться.

Едкий дым на мгновение скрыл вражеский корабль, но когда видимость восстановилась, при свете пожаров, разгоревшихся на борту, они увидели, что тяжёлый галеон остался позади. Его бизань-мачта с грохотом упала в море.

–Поймать всех, поднять все паруса и держать полный курс на левый борт!

"Жакаре" спешно покинул поле битвы, но его взволнованная команда тут же начала кричать от радости, заметив, как пламя охватывает широкие паруса "Вендавала". Корабль немедленно остановился, чтобы оставаться на дрейфе, пока его растерянная команда бегала туда-сюда, пытаясь устранить повреждения и потушить огонь.

– Если через десять минут пороховой погреб не взлетит на воздух, они наши, – отметил Лукас Кастаньо.

Корабль начал описывать широкие круги, оставаясь на расстоянии пары миль, в ожидании, что добыча взорвется. Однако противник, осознавая опасность, умело направлял потоки воды на огонь. Полчаса спустя тьма снова окутала Карибское море.

– Что теперь? – спросил Себастьян.

– Ждем.

До рассвета оставалось совсем немного. Юноша спустился в каюту, где его отец провел большую часть ночи, оставаясь таким же безучастным к сражению, развернувшемуся над его головой, как и ко всему происходящему в мире.

– Мы победили, – первым делом сообщил Себастьян.

– Кто-то должен был проиграть, – лаконично ответил его отец.

– Они напали на нас.

– А мы – пираты.

– А если бы нас потопили?

– Мне было бы жаль тебя.

Для Мигеля Хередии Хименеса утонуть вместе с "Жакаре" означало бы лишь конец всех его страданий. Ему было безразлично, выиграет он или проиграет битву, которая в любом случае не вернула бы ему семью.

Себастьян молча сидел рядом, пока его отец не откинул голову на подушку, закрыл глаза и начал дышать ровно. Тогда юноша вернулся на палубу, где заметил, как за левым бортом начинает появляться легкое предрассветное свечение.

Рассвет раскрыл перед ними серое спокойное море, затянутое облаками небо, из которого моросил слабый дождь. Вдалеке виднелся жалкий вид грязного, беспомощного галеона, который плавал, как обгоревшая пробка, неспособный маневрировать.

Его мачты были обуглены, ни одного реи не осталось на месте, а из элегантных парусов прошлого остались только грязные, мокрые лохмотья.

"Жакаре" снова описал круг, как хищная птица, готовая наброситься на умирающую добычу. Вскоре капитан Джек приказал дать предупредительный залп.

Почти сразу взвилась огромная белая тряпка.

"Жакаре" спустил свою самую большую шлюпку. Лукас Кастаньо и восемь вооруженных людей приблизились к "Вендавалу". Их пустили на борт без сопротивления. Только после того, как все пушки были выгружены, началась процедура захвата противника.

Первое, что поразило Себастьяна, когда он наконец ступил на разрушенную палубу, было то, что с кормового мостика на них смотрели полдюжины испуганных женщин и группа детей.

– Боже мой! – воскликнул он. – Они вступили в бой с женщинами и детьми на борту! Это невозможно!

Такое же замешательство охватило остальных членов команды "Жакаре". Они не знали, как реагировать, пока шотландец сердито не спросил:

– Кто капитан?

Трое мужчин указали на одно из тел, лежащих у носового мостика.

– Самый высокий.

Лукас Кастаньо подошел, внимательно осмотрел покойного, перевернул его так, чтобы он смотрел на небо широко открытыми глазами, и спустя несколько секунд закрыл их с удивительным спокойствием. Затем, покачав головой, произнес с явной насмешкой:

– Странный труп, клянусь Богом! Умер с разорванной грудью от картечи, но его прекрасный мундир остался абсолютно невредим… – Он сурово посмотрел на присутствующих и грозно повторил: – Кто капитан?

Вперед вышел неопрятный мужчина в грязной полосатой рубашке и с черной повязкой на левом глазу.

– Я… Капитан Руй Сантос Пастрана, маркиз Антигуа, на службе у Ее Величества.

– Ее Величество меня совершенно не волнует, – резко ответил шотландец. – И еще меньше меня радует, когда кто-то нападает на меня, не подняв боевой флаг… – Он подошел ближе и поднял повязку, прикрывавшую глаз, чтобы убедиться, что тот действительно одноглазый. – Ты знаешь, какое наказание по законам моря полагается тому, кто поступает с такой хитростью и низостью?

–Законы не существуют, когда дело касается борьбы с теми, кто добровольно поставил себя вне закона, – ответил испанец с явным презрением. – Мои приказы: топить любое пиратское или каперское судно, которое я встречу на своём пути.

– Ну, далеко ты с таким подходом не уйдёшь, болван, – заметил другой. – И если одного лишь факта, что ты грязный лицемер, скрывающий свои истинные намерения, недостаточно, чтобы повесить тебя на рее, то твоя глупость, ставящая под угрозу жизнь невинных существ, это вполне оправдывает… – Шотландец слегка кивнул троим из своих людей. – Повесьте его! – пробормотал он.

– Нет…! – Одна из женщин, плачущих в стороне, бросилась по трапу вниз и упала к ногам капитана Джека, крича вне себя: – Не убивайте его, господин, ради Бога! – Она обернулась и указала на группу детей. – Что будет с моими детьми?

– Ваши дети? – переспросил тот с крайней степенью изумления. – Вы хотите заставить меня поверить, мадам, что этот кретин осмелился напасть на пиратский корабль, имея на борту свою жену и детей?

– Так и есть, сэр. Эти двое маленьких – наши дети… Пожалуйста!

Все повернулись к двум малышам, едва достигающим метра в высоту, которые смотрели на происходящее с огромными, испуганными глазами, полными слёз.

Впервые за всё время знакомства Себастьян Эредиа ощутил, что невозмутимый капитан Джек был по-настоящему озадачен.

Шотландец на мгновение задумался, но затем подошёл к детям, присел перед самым младшим и с суровым выражением посмотрел ему в глаза.

– Это действительно твой отец? – спросил он хриплым голосом.

Мальчик кивнул.

– А как его зовут?

– Папа.

Лысый не сразу отреагировал; он продолжал стоять наклонённым, а затем громко фыркнул.

– Отличное имя, ей-богу! Лучшее из существующих. – Он взял ребёнка за подбородок и, заставив поднять лицо, добавил: – Знаешь, что, малыш? Если бы ты ответил, что его зовут Руй Сантос Пастрана, маркиз Антигуа, через пять минут ты бы уже остался сиротой. Но "папа" – это слишком хорошее имя, чтобы его обладателя вешали на рее… – Он тяжело поднялся, оглядел всех присутствующих и, наконец, обратился к Луке Кастаньо: – Отрубите ему правую руку, чтобы ему больше никогда не доверили управление кораблём. Затем каждому из мужчин на борту выдать по двадцать ударов плетью. С женщинами делайте, что хотите, только не калечьте их. А всё ценное перевезите на "Жакаре". Как только стемнеет, мы отчаливаем.

– Никто не тронет девочку!

Все повернули головы, чтобы увидеть Мигеля Эредиа Хименеса, стоявшего у борта с длинным острым мачете в руке. Его выражение было абсолютно серьёзным, глаза блестели, пока он указывал пальцем на девочку лет тринадцати, стоявшую среди женщин.

– Чёрт возьми! – воскликнул капитан Джек с насмешливым тоном. – Так ты ещё и говоришь! Кто бы мог подумать! Но предупреждаю: эта девочка уже, вероятно, не совсем девочка. На самом деле, это единственная женщина, имеющая здесь хоть какую-то ценность.

– Она ровесница моей дочери, – твёрдо ответил тот. – И если кто-нибудь посмеет к ней прикоснуться, я его кастрирую! Считайте это предупреждением!

Шотландец прищурился, задумался на несколько секунд и в итоге пожал плечами.

– Ладно! – признал он. – Учитывая, что это твоя первая просьба, и что мне не хочется командовать толпой кастратов, я исполню её при условии, что ты не откроешь рта следующие пять лет. – Считая спор завершённым, он взял за запястье плачущую маркизу Антигуа и потащил её в каюту на "Жакаре", произнеся: – Быть капитаном пирата иногда так трудно, мадам! Ох, как трудно!

Женщина последовала за ним, вытирая слёзы, готовая на любые жертвы, лишь бы спасти жизнь отцу своих детей. А Мигель Эредиа тем временем поднялся на бак и встал рядом с девочкой, держа мачете на виду.

Лукас Кастаньо протянул Себастьяну два тяжёлых пистолета, что были у него на поясе, и сделал многозначительный жест вверх.

– Иди с ним! – сказал он. – Здесь полно ублюдков, готовых рискнуть остаться кастратами, если на кону хороший девственник. А мне нужно работать!

Это, конечно, была тяжелая работа, для которой пришлось просить помощи, ведь вовсе не просто и уж тем более не приятно отрубать человеку руку на холодную и затем делать «клетчатую рубашку» на спине всей команды.

Сидя рядом с отцом и с оружием наготове, Себастьян Эредиа Матаморос с невозмутимым видом наблюдал за суровой и горькой сценой безмолвного насилия. Несмотря на жестокость наказания, ни одна из жертв не издала ни звука, в то время как женщины, словно овцы, позволяли вести себя в каюты офицеров, через которые затем один за другим проходили почти все нетерпеливые члены команды «Жакаре».

Когда под вечер Лукас Кастаньо пришел за своими пистолетами, Себастьян лишь пробормотал:

– Это несправедливо.

Панамец удивленно посмотрел на него.

– Справедливо, парень! Справедливо! – возразил он. – Если бы эти чертовы испанцы победили нас, мы бы уже кормили рыб. Когда поднимается черный флаг, а враг сдается, капитан соблюдает законы: не наказывает, не насилует и не убивает. – Он сплюнул, выражая свое презрение. – Но если ему играют грязно, он отвечает тем же, и в этом он всегда лучший.

Он скользнул по толстому канату и спрыгнул на палубу «Жакаре», а мальчик лишь поднял взгляд на своего отца.

– Что ты думаешь? – спросил он.

– Он прав.

Себастьян обернулся к бледной девушке, которая не сделала ни единого движения, словно надеясь, что так на нее не обратят внимания. Однако у ее ног расплылось большое желтоватое пятно, ясно свидетельствующее, насколько сильно ее охватил страх.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

Простой вопрос, казалось, доходил до сознания напуганного существа целую вечность, пока она наконец не пробормотала:

– Четырнадцать.

– Откуда ты?

– Из Куэнки.

– Куда ты направляешься?

– В Пуэрто-Рико.

– Почему?

– У моего отца постоялый двор в Сан-Хуане. Я еду к нему, потому что моя мать умерла.

Мальчик смотрел на нее, такую бледную и изможденную, что казалось, она вот-вот упадет в обморок. Его посетила странная мысль, что, возможно, его сестра могла бы быть на нее похожа, хотя вскоре он понял, что сколько бы времени ни прошло и как бы ни менялся мир, бунтарка Селеста не смогла бы стать столь уязвимой и хрупкой.

Селеста всегда умела постоять за себя, хоть с камнем в руке против любого мальчишки. По воспоминаниям о сестре Себастьян мог бы поклясться, что она ни за что не описалась бы, независимо от обстоятельств.

Селеста обладала характером.

Дьявольским характером.

Эта же перепуганная девушка не была красивой и даже еще не могла считаться женщиной, но что-то в ее видимой беспомощности – возможно, ее огромные испуганные серые глаза – побуждало некоторых из этих грубых морских волков обхватывать ее тонкую талию и тащить в самую глухую из кают, ведь, как любил говорить Лукас Кастаньо, девственность – редкий и, следовательно, желанный дар.

В тот момент, когда солнце начинало касаться линии горизонта, капитан Джек помог одной маркизе, закутанной в грязную простыню, перепрыгнуть на палубу корабля ее мужа и громко прокричал:

– Кто через пять минут не будет на борту, окажется в Сан-Хуане-де-Пуэрто-Рико! – Он сделал короткую паузу и добавил: – Или на виселице!

На галеоне не осталось ничего, что могло бы стоить хоть самого дешевого мараведи. Поэтому, когда наконец оба судна разошлись, он представлял собой лишь жалкую пародию на то, чем был до прошлой ночи.

Мужчины с «Вендаваль» тихо проклинали, пока перевязывали друг другу раны от ударов плетью, в то время как женщины пытались утешиться после того, как им пришлось молча терпеть, пока толпа дикарей использовала их по своему усмотрению и до изнеможения.

Когда наконец «Жакаре» исчез вдалеке, не было в мире более удручающего зрелища, чем обломанный корабль, медленно качающийся под все более свинцовым небом.

V

Через некоторое время капитан начал буквально "загнивать".

Никто точно не знал причин, но одна за другой на его теле начали появляться гнойные язвы. Несмотря на множество мазей и бальзамов, которые он наносил, ничего не помогало. Вскоре из опухших и зловонных ран начали вылезать крошечные белые черви. Это создавало впечатление, будто перед всеми находился странный труп, который решил разлагаться, пока ещё был в состоянии говорить и ругаться.

– Это наверняка проделки проклятой маркизы… – снова и снова скрипел зубами капитан, пока заботливый португалец Мануэл Синтра, выполнявший на борту роль "врача", наносил ему свои болезненные и бесполезные мази. – Она, должно быть, была гнилая насквозь, черт бы её побрал!

Будь то венерическое заболевание или неизвестный тропический паразит, решивший отложить яйца в его ранах, факт оставался фактом: некогда шутливый и отважный пират на глазах превращался в раздражённого и перепуганного человека, который открыто возмущался тем, что может закончить свою жизнь, будучи съеденным столь отвратительными существами.

– Я всегда знал, что меня могут убить при абордаже, – говорил он. – Или даже повесить, если меня поймают. В конце концов, это славный конец для тех, кто выбрал этот тяжёлый труд. Но сгнить заживо… Боже! Этого я никогда не мог себе представить!

Когда Себастьян спросил, почему капитан считает смерть через повешение "славным концом", тот ответил твёрдо и решительно:

– Потому что, если бы не было риска виселицы, любой сопляк подался бы в пираты, и эти воды заполонили бы трусы. Тот, кто готов убивать, прежде всего должен быть готов умереть. – Он сделал короткий жест в сторону своих ран. – Но не так.

Измученный человек, который проводил ночи без сна, а дни – сжав зубами свою трубку, чтобы не издать ни звука боли, явно не мог больше командовать командой отбросов и искателей приключений. Поэтому на рассвете одной мучительной ночи, когда капитан Джек, похоже, пришёл к выводу, что ситуация выходит из-под контроля, он позвал маргаритца в свою каюту на корме. Указав жестом закрыть за собой дверь, он без лишних предисловий сказал:

– Я поручаю тебе сложное задание.

– Что вы прикажете, капитан?

– По словам Мануэла Синтры, есть лишь один человек в мире, который может меня вылечить. Это врач, живущий в Картахене-де-Индиас. Ты отправишься туда и привезёшь его ко мне.

– А как мне его убедить?

– Как убеждают всех: деньгами. – Капитан крепко пожал его руку. – Предложи ему всё, что он попросит, но привези его сюда. Эти проклятые твари меня убивают!

Юноша посмотрел на измождённое лицо и истощённое тело, которые, казалось, принадлежали совершенно другому человеку, не его прежнему капитану, и наконец спросил:

– Почему вы выбрали меня? Почему не отправите Лукаса Кастаньо? Насколько мне известно, он хорошо знает Картахену-де-Индиас.

– Потому что он нужен мне здесь, чтобы поддерживать дисциплину на борту. – Капитан криво улыбнулся. – И потому, что ты умнее.

– Спасибо!

– Не за что. – Он указал на него пальцем, похожим на крюк. – Но имей в виду, что есть ещё одна причина, по которой я выбрал именно тебя.

– Какая?

– Твой отец, – ответил шотландец с абсолютным спокойствием. – Он останется на борту, и если ты предашь меня, я заставлю его испытать все муки ада. Ты знаешь, что я умею это делать.

– Нет необходимости прибегать к таким угрозам, – ответил юноша с печалью. – Я вам многим обязан и благодарен вам.

– Кладбища полны тех, кто полагался на чужую благодарность, парень, – заметил шотландец. – Есть мнение, что лучший способ отблагодарить за услугу – это хороший удар ножом.

– Я так не думаю.

–Я на это надеюсь, но на случай встречного ветра твой отец останется там, где находится… —Он несколько раз похлопал его по предплечью, пытаясь выглядеть дружелюбным. – А теперь попроси Лукаса взять курс на Картахену и объяснить тебе всё, что можно, о том, как там себя вести.

Шесть дней спустя они бросили якорь в самом сердце архипелага Росарио – удивительно красивом месте с кристально чистыми водами, сказочными пляжами и крошечными островками, которые, казалось, были вдохновением Создателя при создании уютного дома для Адама и Евы. После того как одну из шлюпок спустили на воду и загрузили до краёв разнообразной рыбой, панамец указал на запад.

– Около четырёх часов хода вдоль побережья, и ты увидишь огромную бухту, защищённую двумя крепостями. Заходи без страха и направляйся к рыбацкому порту, который расположен слева от монастыря, возвышающегося на холме, называемом Попа. Его видно издалека. Продай рыбу, но помни, что в потрохах одной из рыб спрятаны жемчужины. Сойди с ними на берег, как будто это поручение, и направляйся прямо к башне, которую увидишь впереди. Там спроси дом еврея Исаии Толедо. Его знают все.

Себастьян Эредиа Матаморос чётко следовал указаниям помощника капитана, но, проходя мимо угрожающих пушек крепостей Сан-Хосе и Сан-Фернандо, охранявших просторную бухту, где могли бы разместиться все флоты мира, и замечая строгих часовых у орудий, он не смог избежать лёгкого волнения.

Немного позже, направляясь к городу на западе и приближаясь к его белоснежным зданиям, он не смог сдержать удивлённого восклицания, увидев величественный силуэт массивной крепости Сан-Фелипе, возвышающейся над городом. Это сооружение было, без сомнения, самым выдающимся из всех, которые когда-либо проектировали.

Боявшийся им форт Ла Галера, у подножия которого он родился и вырос, показался ему всего лишь собачьей конурой по сравнению с этой громадой, чьи высокие и толстые стены, ступенчато вздымающиеся вверх, были настолько усеяны пушками, что, если бы все они одновременно выстрелили, не осталось бы ни одного квадратного метра огромной бухты, куда не упал бы снаряд.

Картахена-де-Индиас, прекраснейший город, где ежегодно скапливались несметные богатства, прибывающие со всех уголков континента, чтобы отправиться в Севилью на борту Великого флота, была задумана инженерами четырёх поколений испанских королей как гигантский "сейф", созданный человеком, такой гордый и неприступный, что даже плавание по тихим водам её бухты само по себе было незабываемым опытом.

Часть крепости, обращённая к открытому морю, была защищена стенами, усеянными пушками шириной до двадцати метров, а на случай, если этого было бы недостаточно, тяжёлые орудия Сан-Фелипе предупреждали наивных о том, что попытка штурмовать Картахену-де-Индиас равносильна попытке взять штурмом сам ад.

Тысячи заключённых более века работали день и ночь, чтобы камни крепости идеально подогнали друг к другу, и никто точно не знал, сколько секретных комнат скрывалось в лабиринте подземных коридоров, уходящих в недра земли, доходя даже до отдалённых подвалов доминиканского монастыря.

На самом деле крепость Сан-Фелипе была вторым городом внутри города, последним неприступным убежищем на случай, если остальные укрепления падут. В её самых глубоких подземельях на протяжении месяцев хранились сокровища, ожидая отправки.

Порт кипел жизнью и деятельностью, так что никто не обратил внимания на прибытие небольшой рыбацкой лодки. Продав свой улов за бесценок, торгуясь ровно настолько, чтобы не вызвать подозрений, Себастьян Эредиа сложил в старый мешок тяжёлую рыбу и неторопливо направился к башне у входа на мост.

Через полчаса он постучал в массивную дверь в конце узкого переулка, недалеко от губернаторского дворца. Почти сразу ему открыл слуга-индейец, оглядел его с головы до ног и пропустил во внутренний двор, где щебетала дюжина разноцветных ара.

– Маэстро Исаия нет, – только и сказал он. – Но вас примет его сестра.

Через некоторое время появилась женщина с самой бледной кожей и самыми светлыми волосами из всех, что когда-либо видел уроженец Маргариты. Хотя её нельзя было назвать особенно красивой, в её манере говорить и держаться было что-то неуловимо притягательное. Она явно отличалась от карибских женщин, оставаясь неординарной и уникальной.

Она с любопытством и некоторым неодобрением оглядела неряшливого гостя и, повторив, что маэстро Исаия в отъезде, уточнила, что имеет достаточно знаний, чтобы помочь в любом профессиональном вопросе.

– Я много лет помогаю своему брату, – сказала она. – Чем могу быть полезна?

Эта неожиданность поставила юношу в тупик. Его смущало не столько отсутствие ожидаемого собеседника, сколько то, что он не представлял, как изложить свою просьбу женщине.

–Вернусь в другой день, —пробормотал он наконец.

–Может быть, мой брат задержится с возвращением, —последовал резкий ответ. —Если он болен, лучше скажи мне сразу, что с ним.

–Нет! Я не болен, —поспешил возразить маргаритянин. —Дело не во мне.

–В ком тогда?

Себастьян замялся.

–В одном родственнике, —сказал он наконец. —Кому-то нужно, чтобы его как можно скорее навестили.

–Какие у него симптомы?

–Черви.

–Черви? —переспросила странная женщина, слегка озадаченная. —Какие черви? Не сутуту ли, случайно?

Теперь Себастьян растерялся; он снова взглянул на ее тревожные почти прозрачные глаза, замялся от неудобства и, наконец, пожал плечами, признавая свое невежество, и сказал:

–Я понятия не имею, что такое сутуту.

–Это крошечные личинки, которые некоторые мухи из лесов внутренних районов откладывают на кожу спины. Твой родственник живет в лесу?

Маргаритянин отрицательно покачал головой.

–В море. И это не крошечные личинки – это крупные толстые черви, которые вылезают из зловонных язв, покрывающих почти все его тело… Отвратительно!

–Ясно…

Женщина уселась на каменную скамью, протянула руку, чтобы огромный красный ара мягко опустился ей на предплечье, сделала знак гостю сесть рядом, и на несколько мгновений замолчала, обдумывая услышанное, пока поглаживала голову птицы, словно пытаясь вспомнить подобные симптомы.

–Странно, —наконец пробормотала она, как бы говоря сама с собой. —Очень странно, если речь идет о моряке. —Она покачала головой, и это движение выразило её замешательство даже сильнее, чем слова. —Сколько ему лет? —спросила она.

–Сорок пять, может быть, пятьдесят. Точно не скажу.

–Мало вы, видно, родня, раз не знаете его возраста. Но это не моя проблема. —Она посмотрела на него так пристально, словно хотела прочесть его мысли. —Он родился в Европе или в Индиях?

–В Европе.

–В какой части Европы?

–Где-то на севере, —неуверенно ответил Себастьян, стараясь не дать точного ответа. —Не знаю точно где.

Женщина протянула руку, позволив птице перелететь на ближайшую ветку, и снова внимательно взглянула на собеседника, как будто «заглядывала в самые потаенные уголки его разума». Наконец она с бесконечным спокойствием пробормотала, перейдя на «ты»:

–Начинаю подозревать, что ты с одного из тех пиратских кораблей, которые часто шныряют у этих берегов. Или, что ещё хуже, с корсарского. Но скажу тебе: мне всё равно, кто ты – пират или корсар. Меня волнует только мой пациент, а не его ремесло. —Её лёгкая улыбка оказалась на удивление привлекательной. —Пират или корсар? —наконец спросила она.

–Пират.

–Это лучше. Если честно, терпеть не могу лицемерие корсаров. Ладно, —добавила она, как бы сама себе. —Придётся серьёзно изучить проблему твоего «родственника». Когда я могу его увидеть?

Юноша твёрдо покачал головой.

–Капитан ни при каких обстоятельствах не ступит на берег, —заявил он. —Между виселицей и червями он выбирает червей.

–Дай время, —иронично отозвалась женщина. —Если всё так, как ты описываешь, скоро он предпочтет виселицу. —Она медленно поднялась, как бы завершая беседу. —Мне нужно пару дней, чтобы изучить книги и понять, что можно сделать.

–А кто мне гарантирует, что, когда я вернусь, меня не будут поджидать солдаты?

Её взгляд стал презрительным, и казалось, ей было трудно поверить, что кто-то мог заподозрить её в предательстве.

–Ракель Толедо, —наконец ответила она с явной резкостью. – Имей в виду, что то, что ты мне сказал, всё равно как если бы ты исповедался священнику. И хотя такие люди мне обычно не по душе, должна признать, что они умеют хранить секреты. Наслаждайся городом, не привлекая внимания, и возвращайся через два дня.

Себастьян Эредиа вытащил из-за пояса острый нож, вспорол брюхо группера, достал горсть прекрасных перламутровых жемчужин размером с горох и положил пять из них на каменную скамью.

–Это аванс, – сказал он. – Остальное – когда капитан будет вылечен.

–Я не говорила, что вылечу его, – сухо ответила она. – Я лишь сказала, что попробую. А теперь уходи. – Когда парень уже уходил к огромным воротам, она негромко свистнула ему вслед и добавила: – И в следующий раз постарайся приходить после наступления темноты. Нехорошо, если увидят, как пират входит и выходит из моего дома средь бела дня. – Она усмехнулась. – Хотя, честно говоря, ты больше похож на семинариста, чем на пирата.

Жемчужник покинул огромный особняк в состоянии растерянности и обиды, так и не поняв, что же на самом деле произошло в этом тенистом дворике с громкими попугаями.

Он ожидал встретить старого еврея с длинной бородой и орлиным носом, возможно, похожего на хитрого Самуэля, ростовщика из Ла-Асунсьона, к которому его отец не раз был вынужден обращаться, когда «перловые промыслы» не оправдывали ожиданий. Но вместо этого он столкнулся с самой необычной и удивительной женщиной, какую только доводилось ему встречать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.