Ирина Шайлина
Мой персональный миллионер

Глава 1. Лида

Сначала я увидела его машину. Вполне себе красивенькая, стандартно серебристая, хищно вытянутая. Машины интересовали меня лишь как средство передвижения, но, глядя на эту, даже я догадалась, что стоит она дорого. Настолько, насколько мне и не снилось.

Конечно, я бы прошла мимо автомобиля, не обратив на него никакого внимания, но в коляске надрывалась Сонька, а машина стояла аккурат у въезда на пандус.

– Сонька, ты же просто обязана быть сонькой, – досадуя, пробормотала я. – Да чтоб у тебя геморрой вылез! – последнее адресовалось, разумеется, хозяину тачки.

Я поднатужилась и затащила коляску с орущей в ней Соней в подъезд по ступеням. С моим везением, я теперь ожидала и сломанного лифта, а затем покорения мной шестого этажа по лестнице. Но Бог миловал: лифт работал, Соня кричала – все было стабильно. И это не могло не радовать.

Сонька не просто кричала. Она надрывалась, без устали размахивая ножками и ручками. Её лицо приобрело такой интенсивно-красный цвет, что я даже испугалась, скорее извлекла её из коляски, сняла с неё тёплый осенний комбинезончик. Подгузник был ожидаемо полон, спинка и животик вспотели. Я переодела ребёнка, приложила к груди. Дочка сосала, напряженно сопя, сморщив носик, иногда ворча, не выпуская изо рта сосок, не в силах успокоиться. Я смотрела на её лицо, на крепко сжатые кулачки и думать забыла о припаркованной не по правилам машине.

Она напомнила о себе сама. По четвергам – а сегодня четверг – наш педиатр вела приём до семи вечера. Я пошла в надежде, что чудодейственный препарат по борьбе с коликами уже произвели и нам его непременно пропишут. Чуда не произошло. Сонька, предпочитавшая спать только в моих руках, снова кричала, прохожие оборачивались. Я пыталась нести её, но толкать при этом коляску становилось невозможным. Я в сотый раз обещала освоить слинг, но все время боялась просто выронить из него малышку. С тоской думала о том, что снова спала всего три часа и устала. Боже! Как я устала… И тогда увидела её.

Она снова стояла на том же месте. Красивая серебристая машинка. Я постояла возле неё несколько минут. Что делать? Хотелось взять гвоздь, нацарапать предупреждение прямо на капоте, но где-то в глубине души я была цивилизованной и воспитанной барышней. Поэтому написала записку и засунула её под лобовое стекло.

Сегодняшний вечер ознаменовался тем, что ко мне вернулся Сатана. Сатана – это кот. Имя у него мудреное, длинное и заковыристое. Язык сломаешь. Но, учитывая характер, я назвала его так, как называла. Огромный рыжий мейкун. Невыносимо наглый и непослушный. Когда этот кот, доставшийся мне вместе с квартирой, сбежал, я обрадовалась, надеясь, что это навсегда. Но вечером, стоило Соньке уснуть, и мне, соответственно, тоже, я проснулась от его воплей у входной двери. Трёх дней чудищу хватило на то, чтобы обрюхатить всех местных кошек и ободрать уши всем котам. Я выругалась и пошла открывать, надеясь, что Соня не проснется. Соня проснулась.

Возможно, Сатана был мирным котом – тоже очень глубоко в душе, как и я – и даже детей любил, но проверять это я боялась. Меня мучил панический страх, что он приляжет поспать рядом с дочкой и задавит её во сне. Я выбрасывала его в прихожую и закрывала дверь. Сатане в прихожей не нравилось, и он орал под дверью до тех пор, пока я его не впускала. Как понимаете, я практически не спала – квартира, пусть и просторная, но однокомнатная.

Вечером мы с Сонькой мерили слинг. Удивительно, но ей не нравилось и в нем. Я сдалась и снова принялась мерить комнату шагами, держа её в руках. Она смотрела на меня так внимательно, словно понимала все, словно в её маленькой голове, покрытой младенческим светлым пушком, ворочались самые настоящие тяжелые мысли. Ручками Соня пока управляла так себе, но ловко засовывала ручонку в рот и так и засыпала. Через минут десять после того, как её глаза закрывались, я вынимала кулачок и аккуратно укладывала дочь на постель – в кроватке она спать тоже отказывалась. Потом выкидывала Сатану в прихожую, насыпала ему корма в надежде, что сытым он подобреет, падала и засыпала.

Мне казалось, что я сплю так крепко, что не проснусь, даже если Армагеддон настанет, но на деле открывала глаза сразу, стоило Соне закряхтеть. Выныривала из вязкого сна, который не желал меня отпускать, придвигалась ближе к дочери и давала ей грудь. Она сосала и пыхтела, я старательно пыталась не уснуть – ещё один мой страх: я усну и придавлю своего ребёнка.

Может, я не была бы такой боязливой мамашей, если бы родила ребёнка лет эдак на пять пораньше и будучи крепко замужем. Но имею то, что имею: мне тридцать один, я не замужем, и Сонька – все, что у меня есть. Мой якорь. Есть ещё сестра Дунька, но это очень долгая история. Муж тоже был… гражданский. К сожалению, дети в его планы не входили. А в мои не входил аборт. Поэтому Сонька у меня есть, а мужа нет. По мне вполне себе хороший обмен. Достойный.

Но порой мне упрямо мечталось, что кто-то забирает ревущую Соньку на прогулку на целых два часа, а я спокойно принимаю душ, не прислушиваясь к тому, что происходит в комнате, потом выкидываю Сатану в рейд по местным кошкам, и ЛОЖУСЬ СПАТЬ.

Этой ночью я не спала совсем. Урывками, по пятнадцать – двадцать минут – мучение, а не сон. На форуме, где я черпала большую часть своих знаний, рекомендовали ежедневные длительные прогулки, поэтому я собрала три дня немытые волосы в пучок и отправилась на улицу. Когда выходила из дома, машины не было. Хороший признак. А вот полтора часа спустя она появилась.

В нашем местном парке, в котором я совершала ежедневный променад, я выдержала беседу с бабушкой. У неё была куча свободного времени и тьма-тьмущая советов и опыта. Оказалось, что я все делаю неправильно. И родила неправильно, и кормлю неправильно, и даже одеваю. Да, возможно, я никудышная мать, но после этого разговора готова была растерзать первого встречного. Оказывается, я крайне негативно воспринимаю чужие советы. И тут автомобиль.

Сонька проснулась и плакала. Норма. Я могла бы взять её на руки и бросить коляску тут. Или привычно затащить её по ступеням. Шесть ступенек – фигня. Но не сегодня.

– Потерпи, крошка, мама сейчас все сделает, – попросила я дочку.

Обернулась – двор полон людей. Надеюсь, на публике меня не убьют. Иначе воспитывать Соньку придётся Дуньке, а я бы ей даже Сатану не доверила. Вдохнула поглубже, то ли настраиваясь, то ли, наоборот, отговаривая себя от опрометчивого поступка. И пнула колесо автомобиля. Видимо, слишком слабо – ничего не произошло. Примерилась. Колесо было идеально чёрным и чистым, возможно, даже чище, чем пол в моей квартире. Меня снова взяла злость. Теперь я пнула сильнее.

И ещё два раза.

Потом автомобиль сдался – заревела, гневно завибрировала сигнализация. Хорошо, что я предусмотрительно отодвинула коляску подальше. Прошло ещё несколько томительных минут, и дверь подъезда открылась. Я напряглась – ненавижу выяснение отношений. Отступила назад. Воинственный пыл схлынул, я чувствовала себя жалко, нелепо. И остро пожалела, что просто не затащила коляску по ступеням. Ну тяжело мне, что ли?

Итак, дверь открылась. Не знаю, кого я ожидала увидеть. Жизнь меня редко сталкивала с людьми, которым по карману такие автомобили. Моей первой мыслью было «он слишком красив». Уже потом, проанализировав, я поняла, что не столько красив, сколько… ухожен. Прическа – волос к волоску, даже двухдневная щетина на лице выглядела ухоженной. Я вспомнила, что последний раз была на маникюре за две недели до родов, а сейчас просто обрезаю ногти под ноль, чтобы нечаянно не поцарапать Соньку. Что мои волосы собраны в незамысловатый пучок, и, возможно, я сегодня и не расчесывалась. Не могу вспомнить… На джинсовой коленке пятно. А на этом владетеле газет и пароходов – ни пылинки. Да ещё и смотреть на него приходится снизу вверх – мало того, что высокий, так ещё и на ступенях стоит.

Пикнула и успокоилась сигнализация. Мужчина недоуменно озирался, не понимая, что, собственно, заставило её надрываться. Меня, с пятном на коленке, он в расчет не брал.

– Хмм, – привлекла я к себе его внимание.

Мужчина соизволил на меня посмотреть. Во-первых, я чётко осознала, что драться он не полезет хотя бы из страха испачкаться. А во-вторых, что у него неправдоподобно синие глаза. Хоть сейчас, блин, это аполлонище в рекламный блок. Зубную пасту рекламировать или, лучше, дольчегаббановские трусы. Фигура у него что надо. Мне на свою тоже грех жаловаться, даже после родов. Но я находила миллионы и миллионы причин для… ненависти. Да, его такого чистого и благополучного, настоящих проблем не нюхавшего хотелось ненавидеть. За все то, что у него есть, а у меня нет. Раньше я к классовой ненависти предрасположена не была, а теперь вполне понимала наших прадедов, с вилами шедших на царскую армию. М-да.

– Это вы? – наконец, спросил он. – Что-то случилось?

– Я. Понимаете, ваша машина третий день мешает мне завозить коляску в подъезд. Поэтому я немного над ней… надругалась.

Мужчина вопросительно приподнял брови, посмотрел на свою машину – видимых повреждений не обнаружил, потом перевёл взгляд на коляску, стоявшую за моей спиной. Сонька, которая успокоилась под вопли сигнализации, решила, что сейчас самый подходящий момент для соло, и, собственно, солировала. У меня налилась молоком грудь – последнее кормление было уже давно. Сонька плакала, я с тоской чувствовала, как мой лифчик намокает все больше, а мужчина думал.

– И правда, – наконец, согласился он. – Я, знаете, даже не заметил, простите. С парковкой в этом дворе проблемы.

Он спустился со ступеней, прошёл мимо, обдав меня чуть заметным запахом дорогой туалетной воды. Я констатировала, что и без ступенек он гораздо выше меня, а во мне – метр семьдесят три, я со многими мужчинами была вровень, особенно на каблуках. Сейчас у меня старые кроссовки, и ростом я похвастать не могла. Двигатель завёлся, я откатила коляску в сторону. Минута – и проезд свободен. Я отвоевала свой пандус, а мужчина припарковался чуть ли ни на детской площадке. Ничего, за площадку буду воевать в следующем году, в этом пусть стоит.

Я только вкатила коляску в подъезд, как он догнал, а потом и обогнал нас широкими шагами. Вызвал лифт, даже подождал. В кабинке лифта нам с коляской было тесновато. Я отводила взгляд, чтобы нечаянно не посмотреть на него. Смотрела на его живот, вполне себе нейтрально, почти в коляску. Сонька закряхтела, мужчина поморщился. Я не поинтересовалась, на какой ему этаж, и поэтому очень удивилась, когда он вышел с нами на шестом. Открыл дверь напротив моей квартиры.

– Мы что, соседи? – я растерялась.

– Видимо, да, – равнодушно бросил он.

Дверь в его квартиру – в его благополучную жизнь – открылась и закрылась, а я все так же стояла. Затем вопли запертого в квартире Сатаны и мокрый лифчик вернули меня на грешную землю. Я вздохнула и отперла свою дверь.

Глава 2. Герман

Мне кажется, я ненавидел Кирилла с пеленок. Отец у меня умер рано, помню его только по фотографиям – я очень на него похож. Мама была в постоянных разъездах. Растил меня преимущественно дед, я его обожал. Он был моим, я не хотел ни с кем его делить, но Кирилл был неизбежностью и появлялся у нас каждые выходные. Для меня Кирилл всегда был чужаком, отнимающим внимание деда, хотя тоже был его внуком, но от другого сына.

Теперь я ненавидел его особенно. Я с трудом выплыл из развода с Лизой – она основательно меня обобрала. Любовь была такая, что о брачном контракте не подумал вообще, но она схлынула через месяц, как не бывало – Лизка надоела, а обязательства остались. Я был согласен платить ей деньги, а она требовала моего внимания, но после месяца активного кувыркания в постели бесила меня даже сильнее Кирилла, поэтому я решился на развод. Поэтому я сейчас запятнан, а Кирилл – гордость родителей педагогов, бизнесмен от бога, каменное сердце… Я чувствовал, что сдаю позиции, и потому психовал.

Тут ещё дед затеял чёртово состязание. Так не вовремя, блин. Созвал нас с Кириллом, торжественно воссел в кресле, ожидая аплодисментов от благодарных потомков, и сказал:

– Я слишком стар… – я бы поспорил, но благоразумно промолчал. А он продолжил: – Вы моя единственная опора и надежда. Я отдам вам все, что нажито за долгие годы непосильным трудом. Но вас двое, а моё кресло одно…

Мы вскинулись, ожидая горькой пилюли. Переглянулись. В глазах Кирилла уверенность – ещё бы, он уже два года деда обхаживает, и ни одного, блин, развода.

– …Так вот, – продолжил дед, – я решил, что вам нужно дать год, чтобы посмотреть, на что вы способны. Все ваши счета, даже личные, будут отслеживаться – вы обязаны не брать оттуда деньги, иначе снимаетесь с состязания. Начнете работать в фирме с самого дна – я хочу, чтобы вы поняли, на чем она стоит, прочувствовали. Чтобы вам было легче, я оставляю в вашем распоряжении деньги, заработанные вами за год, а у вас там прилично. Идите с богом, дети мои.

Спорить с дедом бесполезно – уж если он вбил что себе в голову, то только голову сносить. Топором. А деда я люблю. Выходил из кабинета и мысленно подчитывал активы, что я там за год заработал? Учитывая развод, выходило до обидного мало. А у меня даже квартиры своей нет. Отсудила Лизка, чтоб её.

– Ты сломаешься, – сказал Кирилл, пока я курил на лестнице. Я, как внук владельца, часто себе такое позволял. Сам Кирилл, естественно, не курил. Мальчик паинька. – Хотя желаю тебе удачи.

– Спасибо, – я был сама благожелательность. – И тебе не хворать.

Докурил, затушил сигарету в горшке на подоконнике. Да, возможно, я бы не вел себя так вызывающе, но чистенького Кирилла хотелось разозлить.

В тот день я начал свою работу… курьером. На этой должности мне предстояло продержаться месяц. Я рассчитывал на поблажки – как-никак я пятнадцать лет на фирму положил, лучшие спецы мной отобраны, самые дорогостоящие сделки прошли именно через мои руки. Но дед держал руку на пульсе. Поблажек и правда не было. Машиной мне пользоваться не запретили, поэтому бедняжка, которая стоила уйму денег, весь день со мной развозила по городу бумажки. В большинстве контор меня узнавали, я, улыбаясь, объяснял, что это прихоть деда. Когда не узнавали, было проще. Один раз мне даже на чай дали. Сто рублей.

Я растерянно смотрел на бумажку в своей руке, а потом сунул её в карман. Просто, чтобы не обидеть милую девушку. Потом, когда я снова смогу пользоваться своими счетами, надо будет не забыть и вернуться сюда. Пригласить на свидание. Такой контраст с прожжённой стервозностью Лизы…

Про девицу я позабыл быстро. Дела. Кирилл. Он тоже работал курьером, но это радовало мало. Мысленно я миллион раз его уничтожил. А впереди ещё год!

Следующая проблема – мне негде было жить. Квартирку, купленную недавно, благополучно отобрала Лиза. Денег у меня было мало. Так мало, как, наверное, никогда в жизни. Я нанял риелтора, тот, глядя на мои дорогостоящие машину, часы и костюм, предлагал заоблачные по цене варианты, несмотря на то, что я обрисовал ему ситуацию.

– Ты понимаешь, что такое, когда денег нет? – спросил я, посмотрев очередную квартирку. – Давай то же самое, только в пять раз дешевле.

Риелтор закатил глаза, но прислушался. Да, и у миллионеров случаются сложные времена. Квартирки пошли бюджетнее и страшнее. Я выбрал одну, самую симпатичную. Просторная однушка, и до офиса недалеко. В первую ночь ворочался и не мог уснуть: стены картонные, мне казалось, что я слышу, как дышат соседи. Но позже понял, что первая ночь была просто идеальной.

Потом появилось нечто. Чудовище из соседней квартиры. Оно орало громоподобным голосом в любое время суток. Его ор не стесняли стены, это животное – просто труба Иерихонская. Потом чудище затихло и начал плакать ребёнок. Странно, что он вообще выжил с таким то соседством. Когда орало животное, меня подмывало позвонить в Гринпис, ведь наверняка его там пытают. Когда начал плакать ребёнок, горько, безутешно, я начал вспоминать, есть ли Гринпис, который занимается детьми. Ведь должен быть! Ни одно сытое дитя так орать не может.

С матерью этого орущего создания я познакомился через несколько дней. Я уже тогда назвал её недоразумением. С ней постоянно что-то случалось, просто миссис Недоразумение. Впрочем, мисс – кольца я на пальце не наблюдал. Она была словно колючка. Я и внешности её не мог разобрать оттого, что она кололась взглядом, словно я её обидел чем-то. Признаю – с машиной накосячил. Но воспитание, данное дедом, гласило – бабу обижать нельзя. Даже если она Лиза, которую порой придушить хотелось. А уж соседку тем более.

С ней постоянно что-то происходило. Её коляска застревала колесом в решетке канализации как раз, когда я возвращался с работы. Соседка кололась взглядом, а я спасал транспорт её ребёнка. Её апельсины рассыпались на лестнице как раз тогда, когда по ней поднимался я. Естественно, мне приходилось их собирать.

Таинственный ребёнок всегда был прикрыт шторкой, словно она боялась, что я его сожру. Впрочем, орать это ему не мешало, а мне не слишком было интересно, как он выглядит. Вчера мы столкнулись с ней возле лифта. Я собирался поднять на свой этаж, а соседка выезжала из кабинки с коляской, в которой привычно рыдал ребёнок.

– Слушайте, это нормально, что он все время кричит? – не выдержал я, хотя старался с незнакомыми и ненужными мне людьми не разговаривать вообще.

Соседка вскинулась и полыхнула взглядом. Да, именно так. Отвечать она не стала, но я впервые её разглядел как следует и сделал два вывода: первый – она очень злая, второй – очень симпатичная. Ночью я лежал, слушал, как соседи сверху занимаются сексом, очень активно, надо сказать, и пытался вспомнить, какого цвета у неё глаза. Карие, точно, карие. Почти чёрные. Сразу видно – ведьма. Брешут те, кто говорят, что у ведьм глаза зелёные. Они чёрные. Как ночь. А дома у ведьм живут неведомые животные, которые ревут, словно слоны. Животное словно почувствовало, что про него вспомнили, заревело. Следом заплакал ребенок. Я вздохнул – дурдом. И в жизни, и на работе.

Балкон у меня был незастеклённым, а ночи холодными. Я поднялся и пошёл курить в ванную. Все равно не спится. Налил себе кофе. Ванная была предельно узкой, я залез вместе с чашкой на стиральную машинку и закурил. Чувствовал себя так, словно попал в параллельный мир. Даже в голодные девяностые, когда в магазинах на полках лежали червивые макароны, мы имели ананасы и черную икру. Без излишеств, но поесть вкусно дед всегда любил. А теперь сижу вот на машинке «Индезит», курю, смотрю, как редкие капли стекают по стояку – не удивлюсь, если его прорвет.

– Соня, ты должна поспать, – раздался из-за стенки голос. Я понял, что наши ванные имеют общую стену, прислушался. – Уже два часа ночи, ребёнок. Мама сейчас упадёт и больше не встанет. Сатана, б***ть, я чуть ребёнка не уронила!

Из этого монолога я сделал два вывода: во-первых, ребёнок – девочка, Сонь мальчиков я ещё не встречал. Во-вторых, животное зовут Сатаной. Что же, имя ему подходит. Мне упрямо не спалось, и я сидел на машинке час. Кофе уже остыл, я выплеснул его в ванную, прислонился к стене и слушал, как она ходит. Поёт. Говорит что-то ребёнку, а тот ворчит в ответ. Потом все стихло, наверное, и Сатана, и ребёнок уснули. Я вернулся в постель. Соседи сверху уже финишировали, и я смог уснуть.

На следующий день я долго стоял у подъезда и курил. Специально долго – на работу не хотелось впервые за долгие годы. Я привык быть винтиком в слаженном механизме офиса. От меня все зависело. А теперь я на неопределённое время просто аппендикс. На задворках сознания плавала мысль – может, соседка выйдет? Например, чтобы отвести ребёнка в сад. Принимают туда такую мелочь? Или просто за молоком. Выйдет – и с ней непременно что-то случится. Обязательно. А я ей помогу. И тогда она, может, перестанет убивать меня взглядом невесть за что, а может, даже улыбнётся. И спасибо даже скажет. Ха-ха!

Я накаркал – соседка и правда вышла. На меня старалась не смотреть, а у меня ещё две трети сигареты, постою. И только сейчас заметил, что у пандуса стоит уже другой автомобиль – с парковкой и правда здесь проблема. Соседка вздохнула, и все также, не замечая меня в упор, потолкала коляску по ступеням вниз. Она подпрыгивала, и ребёнок, на удивление молчащий – может, умер? – наверняка подпрыгивал тоже. Я затянулся – сигарета дотлевала, можно уходить, концерт окончен. И тут в коляске что-то хрустнуло, колесо отвалилось и покатилось в мою сторону. На мгновение я растерялся, глядя, как пластиковый кругляш прыгает по ступеням. Коляска тем временем накренилась, соседка вскрикнула, оступилась, я очнулся и бросился вперёд.

Коляска оказалась тяжелой. Я подхватил её, спустил и поставил на асфальт. Девушка бросилась к ней, чуть прихрамывая. Ребенок, наконец, разорался, стало быть, жив. Соседка тем временем откинула шторку и взяла его на руки. Так я впервые увидел ЭТО. Интенсивно розовое, яростное. Я бы на его месте тоже гневался – чуть не угробили на лестнице. Пока мать пыталась успокоить дочь, я приладил колесо на место. Болт, удерживающий его на месте, открутился. Я прикрутил его пальцами, как сумел. Конечно, ключи бы, но у меня их даже в машине нет. Проверил и остальные колеса – везде болты подтянул. Не хватало ещё, чтобы она угробила младенца, все равно виноватым окажусь я. Просто потому, что живу по соседству.

Я закрутил последнее колесо и выпрямился. Руки испачкались. Господи! Я превращаюсь в пролетария. Скоро выходные буду проводить с бутылкой пива в гараже, разбирая и снова собирая машину просто от того, что делать нечего.

– Спасибо, – вдруг сказала она. – Большое.

И ушла, толкая коляску и держа ребёнка в одной руке. Его она прижимала к груди, и мне казалось, что малышка смотрит на меня через мамино плечо. Глюки. Я уехал на работу развозить бумажки из одного места в другое. Периодически думал о соседке, и это меня напрягало. Я не мог вспомнить, когда у меня последний раз была женщина. После развода я ушёл в загул. А потом? Даже не помню. Видимо, все дело в этом. У меня было много знакомых девушек, которых я мог бы пригласить на ночь, но все мы вращались в одном кругу, и пригласи я их в съемную квартиру, меня бы долго преследовали сплетни, чего я очень не любил. Я позвонил Анжеле – Лизкиной подруге. Она и не в такую глушь приедет, чтобы Лизе напакостить.

Я заказал роллы и пиццу – рабочему существованию рабочую еду. Купил вино. Зря старался. Она приехала уже пьяной. Плюс один – она так и не разглядела, в каких условиях я живу. Зато я не знал, как её выпроводить, и о сексе даже не думал. Меня не возбуждали пьяные женщины – они вызывали отвращение. Анжела уходить отказывалась. Я сунул ей денег, вызвал такси. Задушил в себе остатки джентльменского воспитания и вытащил гостью в подъезд. Не знаю, понимала ли она вообще, где находится, но уходить отказывалась, за дверь цеплялась. Я с тоской вспомнил о консьерже, который обитал в подъезде моего дома, и такие ситуации решал на раз-два.

– Что здесь происходит?

Двери лифта открылись, из них – ожидаемо – вышла соседка. Как в дурацкой комедии – вовремя. Посмотрела на нас, округлив глаза. «Точно – глаза у неё почти чёрные», – подумал я, а Анжела застонала. А потом её вырвало. Прямо мне под ноги. Я выругался. В моей благополучной жизни таких ситуаций не возникало даже в молодости.

– Надеюсь, вы уберете, – брезгливо сказала соседка, откатывая коляску в сторону.

Я кивнул. Анжела снова застонала. Соседка открыла свою дверь, оттуда заорало чудовище.

– Герман, – простонала моя несостоявшаяся любовница. – Я тебя хочу!

Боже, я ненавижу этот мир! Судорожно гуглю номер ближайшей клининговой компании – я не хочу убирать ЭТО сам. Дверь за соседкой закрылась, но я успеваю услышать её фразу:

– Господи, у него ещё и имя идиотское…

Я хочу провалиться под землю. Сначала продырявить каждый из пяти этажей снизу, подвал, а потом уже под землю. Звоню в клининговую службу, обещаю им двойные чаевые за скорость, и тройные, если они помогут мне спустить вниз пьяную женщину, которая никак не отцепляется от моей двери.

Глава 3. Лида

Моя мама была персоной икс. То есть совершенно точно какая-то женщина произвела меня на свет, да и Дуньку тоже, но я её в глаза не видела. По крайней мере, я этого не помню. Воспитывал нас отец. Смеялся, что нас в капусте нашли. Удивительно, но я очень долго верила. Вплоть до того, пока меня в первом классе не просветили, откуда вообще дети берутся. Я, в свою очередь, просветила Дуньку. Если раньше, когда мы ездили на дачу, я заглядывала под все кочаны, боясь и надеясь обнаружить там прибавление в семействе, то потом рассматривала всех женщин, как мины замедленного действия. Мне казалось, что любая из них может в любой момент разродиться дитем, а как это происходит – не представляла. И слава богу.

Папа у меня тоже был донельзя загадочной персоной. То исчезал, то появлялся, заваливая подарками. Я воображала, что они с мамой работают в разведке. Только мама живёт под прикрытием в Америке и приехать не может. Иногда я шла по улице и думала, что наверняка возможности позволяют маме наблюдать за мной через спутник. Задирала голову наверх, улыбалась и махала рукой. Да, меня считали очень странной девочкой. Вся эта дурь вылечилась в подростковом возрасте.

Воспитывала нас большей частью бабушка. Маленькая, суетливая. Она умерла, когда мне было шестнадцать, а Дуньке двенадцать. Перед смертью сунула мне кулек с украшениями и велела не показывать отцу. Отец так и не узнал о них. Берегла на чёрный день, а потом просто потому, что это хоть что-то, оставшееся мне от семьи. После смерти бабки отец не стал появляться дома чаще. Я наше сиротство не афишировала, в принципе, нам с Дунькой было комфортно. А когда мне стукнуло восемнадцать, он пришёл, положил конверт с деньгами на стол, посмотрел на меня внимательно.

– Я выполнил свой долг. Квартира переписана на вас с Дуняшкой пополам, иногда буду пересылать деньги. Пока, дочка.

И исчез, оставив меня наедине с входящей в пубертат Дуней. Она внезапно решила, что её нужно звать Дианой, осветила волосы, начала курить и таскать лифчики, хотя груди у неё отродясь не водилось. Следующие два года я пыталась учиться в универе и отслеживать сестрицу. Она могла сесть на электричку и уехать в чужой город. Пару раз мне даже выпороть её пришлось. Все, чего я добилась – волосы она перекрасила в чёрный. А Диану сократила до Ди, впрочем, я все равно звала её Дунькой.

Забить на сестрицу не получалось – родная. К семнадцати годам она немножко поумнела, поступила в университет. Решила, что весь мир – тлен и обвесилась огромными цепями. Я решила – чем бы дитя ни тешилось, лишь бы получило высшее образование. Что оно с грехом пополам и сделало. А потом, буквально на следующий день, пришла ко мне, стриженая почти под ноль и странно счастливая, учитывая, что мир-то – тлен.

– Я хочу найти себя, – сказала торжественно.

– А чем ты занималась последние восемь лет? – отмахнулась я.

– То все ерунда. Теперь я хочу в кругосветное путешествие. На год.

Я вздохнула. Во всем есть плюсы – я год буду одна в квартире. Трешка, доставшаяся нам от папы, когда Дунька была дома, походила на коммуналку, а её товарищи съедали все, что находили.

– Мне деньги нужны, – продолжила сестрица. – Половина квартиры моя. Давай продадим и поделим.

Я встала в дыбы. Дунька не желала слушать ничего. Сказала, что в таком случае продаст свою долю, и квартира станет коммуналкой в самом деле. Я пыталась отдать ей бабушкины драгоценности, но они на несколько миллионов не тянули. Так, безделицы. Квартиру продали. Я плакала. Каким бы ни было моё детство, я здесь выросла.

Дунька уехала в кругосветку. Я, к тому времени уже несколько лет работающая, бухнула все свои деньги в ипотеку и приобрела хорошую двушку. Дунька то появлялась, то исчезала. Иногда мне казалось, что она взрослеет, но, наверное, я ошибалась. Возможно, именно поэтому я так хотела быть мамой. Больше всего на свете мне хотелось стабильности и свою семью. Настоящую. Из которой люди бесследно не исчезают. Поэтому у меня есть Сонька.

Такой вот краткий экскурс в мою биографию. В ней ещё много моментов, которых я коснулась позже – куда исчез Сонькин папа, откуда взялся Сатана и почему я живу в чужой квартире. Сейчас же я сидела на постели и напряженно смотрела на платье. Оно было темно-красным, почти бордовым, и шло мне идеально. Я примерила его уже сто раз – ни лишнего грамма на моей фигуре после родов не отложилось. Только грудь стала полнее, так это даже плюс.

Платье я достала по причине того, что меня пригласили на свадьбу. Она уже завтра. И про Дуньку я вспомнила по этой же причине – она могла бы пару часов посидеть с Соней. Я надеялась, что собственную родную племянницу она не угробит.

Сонька спала, а я, вместо того, чтобы спать, гипнотизировала телефон. Последний раз я видела Дуньку два месяца назад – она приходила смотреть на племяшку. Потом предсказуемо исчезла. Наконец, я решилась и набрала ее номер. Сначала гудки пополам с треском, но трубку взяли, когда я уже отчаялась.

– Алло! – крикнула Дуня. – Лидка? Что стряслось?

– Ты не посидишь с Соней два часа? Завтра. Пожалуйста.

Дунька замолчала. Секунды текли. Наконец, она вздохнула.

– Лид, я же в Тибете. Буду совершать пешее паломничество на гору, а потом познавать дзен. Пару месяцев. Но как вернусь, так обязательно посижу!

Короткие гудки – связь прервалась. Проверила баланс – так и есть. Те пять сотен, что я кидала на месяц, сожрались, плюс ещё две надо, чтобы вылезти из минуса. Да, мне дзен не светит точно. Проснулась и разревелась Сонька. Забарахтала гневно ручками и ножками. Я подошла к ней ближе.

– Ты – моя семья, – серьёзно сказала я дочке.

Та посмотрела на меня внимательно, будто и правда поняла, перекатилась со спины на животик – в последнее время этот финт получался у неё все ловчей, а потом малышку вырвало на моё самое дорогое платье, которое так и лежало брошенным на постели.

– Правильно, – поощрила я дочь. – Все равно я никуда не пойду. Не больно мне туда и хотелось.

Но к горлу подкатил горький ком, на глаза навернулись слезы. Чтобы не печалиться лишний раз, свернула платье и выбросила его в мусорку – с глаз долой из сердца вон. И вообще, не жили как люди – не фиг начинать. Надо идти гулять. Свежий воздух выбивает из головы дурацкие мысли. По крайней мере, должен. На улице бабье лето – солнце светит, деревья золотые. Как на картинке.

– Будем гулять и ни о чем не думать.

В подъезде было так чисто, как, наверное, никогда. До такой степени, что я ощутила внезапный порыв поставить на подоконник на лестничной площадке горшок с фиалкой. Но мой порыв быстро остыл – цветов жизни мне и так хватает, без фиалок. Мы гуляли без коляски, руки мои просто онемели – дочка, несмотря на то, что родилась немного недоношенной и крохотной, на грудном молоке тяжелела быстро. Зато она смотрела вокруг до тех пор, пока не уснула, и совсем не плакала.

Плакать хотелось мне. От того, что жалко себя. Чертовски жалко любимое платье. Даже если я вытащу его из мусорного ведра, вряд ли смогу свести пятно. И Соньку было жалко, что растёт без папы, и у неё такая никчемная мать. Дуньке жалости тоже досталось – расти она в адекватной семье, ей бы дали нормальное имя, и, может, она выросла бы не такой чокнутой. Даже Сатану пожалела – он опрокинул вазу, поэтому сидел запертым в ванной и наверняка орал на весь подъезд. Впрочем, в подъезде все Сатану уважали и побаивались, хотя я надеялась, что кто-нибудь наберется храбрости и однажды пристрелит его.

К возращению домой я накрутила себя до такой степени, что уже шмыгала носом. Сонька сопела, уснув и обвиснув в моих руках пудовой гирей, а я шла и старалась не разрыдаться до того, как за мной закроется дверь квартиры.

Возле подъезда стоял сосед. Возле своей красивой длинной машины. Было солнечно, но прохладно, я мерзла в пальто, несмотря на то, что несла тяжёлую Соньку. Сосед был в одной футболке и джинсах. Я даже мысленно не могла называть его Германом, даже не знаю, почему. Назло. Я смешная и глупая. Я из мира Лидок и Дуняш. Так вот, сосед стоял в футболке и тер чёрную полоску на крыле машины. Ожесточенно, мышцы на руках так и играли. Я даже полюбовалась мгновение. Потом сосед выпрямился, на лице – досада. Одноразовых салфеток использована пачка, а полоска не стерлась.

– Вас и правда это волнует? – вслух удивилась я.

Он повернулся. Аккуратно собрал использованные салфетки, отнес в урну, руки отряхнул. Потом на меня посмотрел.

– Да, – сказал серьёзно. Подумал и добавил: – Мне не нравится, когда грязь.

Я перехватила Соньку поудобнее и пошла к подъезду.

– Эй, – крикнул сосед вслед. – А что я сделал вам? За что вы меня ненавидите?

Что я могла сказать? За то, что он родился? Что у него все хорошо? Даже с именем фортануло вон. Я ненавижу его, потому что завидую. Тому, что в его жизни испачканная машина – это проблема. А ещё за то, что он каким-то неведомым путём приблудился из своей миллионерской жизни и застрял аккурат в моём подъезде. За то, что у него такие синие глаза. За то, что я такая жалкая. Но ему это знать совсем не нужно, я хочу сохранить хоть крохи самоуверенности.

Мне не хочется, чтобы он шел следом и задавал идиотские вопросы. С чего он вообще взял, что я его ненавижу? Ха! Мне просто все равно. В лифте, слава богу, я поднялась в одиночестве. Положила спящую Соньку в центр постели, села на пол рядышком и разревелась. От слез не становилось легче, но удержать их в себе не было никакой возможности. Хорошо, что не видит никто. Я так привыкла быть сильной. Для папы, для Дуньки, теперь вот для дочки.

На кровати раздался шорох. Я обернулась. Сонька, которая из-за ранних родов развивалась чуть медленнее своих ровесников, снова лежала на животе и смотрела на меня в упор, чуть не сведя глаза на переносице. Это было так неожиданно и смешно, что я неожиданно для себя рассмеялась. А Сонька… широко улыбнулась, показав розовые десны и пустив от старательности ниточку слюны.

– И чего я реву, дура? – спросила я. – Пошли танцевать!

Я включила музыку погромче – плевать на соседей, их Сатана и не к такому приучил, подхватила дочку на руки и закружилась. Смеялась, подкидывала вверх. И Сонька смеялась! Сатана сидел в дверях комнаты, забыв, что вылизывал своё богатство, и так и замер, вытянув ногу в сторону. Потом фыркнул, и ушёл на кухню. Что с нас взять – девочки. Глупые, человеческие.

Музыка все так же била по ушам, я без сил упала на постель, уложив Соньку рядом. Она сразу потянулась к груди – война войной, а обед по расписанию. Весь вечер я с увлечением веселила ребёнка, чтобы он засмеялся – это просто удивительно, первый смех твоего ребёнка. Пыталась снять на камеру, но на камеру Соня предпочитала плакать. Я даже уснула счастливой. Мало того – и проснулась такой. На улице дождь льёт, а мне хорошо. У меня Сонька есть. А проблемы решаемы.

Пора бы мне уже уяснить – долго хорошо не бывает. В моём случае продлилось всего десять часов. А потом у меня зазвонил телефон. Дунька. Я вздохнула, взяла трубку. На свадьбу уже поздно, но, может, возвращается? Я соскучилась. Да, возвращалась. Лучше бы она весь Тибет пешком обошла.

– Лидка! – кричала Дуня в трубку через треск. – Я с Никитой рассталась. Ты слышишь меня? Я в город еду, в аэропорт – у меня денег ни копейки вообще, даже на кофе нет! Лида, ты же мне займешь? Я отдам, когда на работу устроюсь!

– Сколько? – глухо спросила я. И села на пол, услышав сумму.

– Ну, Лид, с пересадками же придётся! Все, на балансе кончаются! Номер карточки ты знаешь! Люблю тебя!

И гудки. Я сидела и смотрела на телефон. Сонька досталась мне финансово не просто. У меня не было опоры, у меня была ипотечная квартира. Гришка – Сонькин папа – нашёл мне эту квартиру. Тут я живу бесплатно, потому что смотрю за Сатаной, которого хозяева взять в счастливую жизнь отказались, и я их понимаю. Моя квартира сдаётся, и это почти полностью покрывает сумму ежемесячного взноса по ипотеке, я добавляю сверху только пару тысяч. Работать я не могу, мне Соню оставить не с кем. Я продала машину, чтобы у меня был н\з на чёрный день. А теперь получается, что я должна просто взять и отдать большую часть своих денег потому, что Дунька на Тибете поругалась с очередным парнем.

– Нет, – сказала я Соне. С кухни выглянул Сатана, ему я тоже сказала: – Нет.

И добавила в третий раз, для весомости, для себя. Весь день ходила и между делом представляла себе Дуньку, которая сидит там, среди тибетцев, в аэропорту, на железном стульчике, голодная, потому что купить пожрать ей не на что. Она же моя, Дунька. Хоть и непутевая. Заболело сердце, остро захотелось выпить. Я первый раз пожалела, что кормлю грудью. Бокал коньяка бы мне не помешал.

Вечером я стояла в ванной, смотрела на своё отражение. Вот что во мне такого, что неприятности ко мне липнут? Что во мне не так? За стенкой миллионерский сосед фальшиво пел популярную и не очень приличную песенку. Когда он старательно и пронзительно – для моих ушей – тянул самую высокую ноту, а потом вдруг сорвался, погрузив комнату в тишину, я решилась. Он снова замурлыкал, я открыла онлайн-банк и быстро перевела всю требующуюся сумму, добавив сверху немного – пусть уж пожрет, быстро, чтобы не передумать, не глядя на сумму комиссии. Подтвердила перевод и поняла – правильно. Иначе бы просто с ума сошла от беспокойства. А теперь камень с души. И даже миллионерское пение не раздражает. Я пошла в комнату к своему ребёнку, даже не замечая, что мурлычу под нос тот же мотив.

Глава 4. Герман

Мне выдали портфель. Он натирал плечо и был тяжёлым: в нем пластиковые папки с файлами и стопки бумаг – на многих из них мои подписи. Я поднялся к своему секретарю отдать очередную папку. С тоской заглянул в кабинет – за полированным столом сидел мой заместитель. Заметил меня – вид сконфуженный. Ничего, я и сам малость сконфужен. Бывает. Хотя, о чем это я? Я – в бешенстве, но изо всех сил напускаю на себя равнодушие.

– Вы скоро вернетесь? – спросила Света мне вслед, привстав со стула.

Света – моя секретарша.

– Не знаю, – честно ответил я. – Может, кофе нальешь?

Кофе Света варила, что надо. Сразу подхватилась с места, унеслась на кухоньку – у нас была своя, отдельная, а еще душ и комната отдыха. Точнее – все моё, я, бывало, жил тут. Я сел в кресло в приёмной, с удовольствием выпил кофе.

– Дмитрий Сергеевич даже туалетом вашим не пользуется, – доверительно шепнула мне Светка. – Боится. Давайте уже скорее, мы вас так ждём!

Попрощался, повесил на плечо свою котомку, вышел. Снова покурил на лестнице, благо, что ею у нас почти никто не пользуется. Сигареты, пожалуй, единственная моя вредная привычка. Порой казалось, что я начал курить только потому, что Кирилл не курит. А дед курит. И вечером мы могли засесть с ним вдвоём с сигаретой, а Кирилл становился лишним. Сейчас деда в моей жизни все меньше, а досадная привычка осталась.

Стеклянная дверь, ведущая на лестницу, открылась – вышла Даша. Ходили слухи, что она спала с братом, но так ли это – утверждать я бы не взялся. Одно из железных правил, вбитых нам дедом – не трахаться с коллегами. Я соблюдал его свято, может, потому, что и соблазна особого не было – баб хватало и помимо офиса. Снова вспомнил Лизку, поморщился.

Даша достала сигарету – бабскую, длинную, пахнущую сладко до противоестественности. Закурила. Может, и правда с Кириллом спит, раз храбрая такая?

– Совсем старик в маразм ударился? – спросила она, выпустив дым.

Раньше она со мной так вульгарно себя не вела. Она что, не понимает, что блажь у деда пройдёт, а я останусь? И не её собачье дело, почему я уступаю. Во мне снова проснулась уверенность в себе.

– Во-первых, не старик, а Михаил Степанович. Во-вторых, решения руководства тебя не касаются. В-третьих, хватит, блядь, курить на лестнице.

– Бу-бу-бу, – говорит вконец охреневшая Даша. – Как страшно.

Вернусь в свой кабинет – уволю. И плевать, что её Кирилл в штат брал. Скажу своим девочкам – они у меня, во главе со Светкой, боевые: выживут – сама убежит. Дашка улыбается. Провоцирует меня. Её Кирилл подогнал? Чтобы я вышел из себя, сломался, плюнул на все эти игры и, пинком открыв дверь, вернулся в свой кабинет? Чтобы доказать деду, что я настолько слаб, что не продержался и двух недель?

– Шла бы ты, – советую миролюбиво, беря себя в руки.

– Накажешь меня? – шепчет она.

Губы в насыщенно красной помаде кривятся, обнажая полоску белых зубов. На работе у нас дресс-код, но Даша обходит его, не нарушая правил. Она кажется голой. А может, баб с такими телами, во что ни обряди – в глаза бросаются? Но я прошёл крещение Лизкой. У меня теперь иммунитет. Но Лиза, в отличие этой мадам, глупа, как пробка.

– Детка, – говорю я, опираясь ладонью о стену над её плечом. Даша вскидывает подбородок, смотрит мне в глаза, улыбается. – Накажу. Но пороть не буду. Премии лишу и выкину с волчьим билетом. А сиськами своими перед Кириллом тряси.

– Козёл, – говорит Дашка, впрочем, совсем беззлобно. Поднимается по лестнице, чуть покачивая бедрами. Потом, правда, все же обернулась. – Герман, хороший мой. Ты – курьер.

И закрыла дверь за собой. Сучка. Я тоскливо подумал, не закурить ли мне ещё, потом отказался от этой идеи. Посмотрел на горшок на подоконнике – мой прошлый окурок убрали, а вот Дашкин некрасиво дымится. Я оглядываюсь – не видит ли кто, тушу окурок и отношу его в урну. Разгильдяй я только на публике. Ненавижу грязь.

Дашка ушла наверх – работать в красивых кабинетах свою работу. Я, перепрыгивая через две-три ступеньки – вниз. И по карьерной лестнице, и по обычной. Курьером мне ещё минимум две недели работать.

Ближе к вечеру, когда я проехал по городу столько, что начал размышлять, не подработать ли мне заодно таксистом, позвонила мама. Я вздохнул. Говорить с матерью не хотелось, хотя она у меня хорошая: в мою жизнь не лезет, порой не показывается месяцами, но положенное по статусу беспокойство проявляет.

– Сын, – бросила она, даже не поздоровавшись. – Что там дед чудит?

– На прочность проверяет.

– Глупости какие. Сейчас Таня звонила, Кирилла выкинули из квартиры, чтобы он был с тобой на равных условиях. Герман, тебе что, негде жить? У меня квартира пустая в центре города. Как при царе Горохе, право слово!

– Мама, все хорошо! Это же только на время!

– Хочешь, я тебе денег дам? Дед не узнает.

– Большой брат видит все, – назидательно произнёс я. Настроение у меня и правда поднялось, Кирилл мне не говорил о проблемах с жильем. Денег у него, конечно, побольше, чем у меня, но, учитывая, что нам позволено пользоваться лишь одним счётом, живёт он, поди, в такой же квартирке, что и я. И это меня радует. – Мам, правда.

– Нет, – шепчет мама, словно дед стоит за её спиной. – Дед сказал, что это только первый уровень, и он сделает из вас людей! Меня это пугает. Не нужно мне человеческого сына, я к тебе привыкла…

Попрощался с мамой, припарковался у обочины, задумался. Сколько, вообще, у деда уровней? Что там могло прийти деду в голову? Годовой целибат за неудачную женитьбу? Что день грядущий нам готовит… Незнание напрягает так, что даже вид Кирилла в хрущевке уже не радует. Домой не хочется, да и что это за дом? Домом я считал резиденцию деда за городом, но по причине взрослости уже лет десять показывался там лишь наездами. По сути, как такового жилья у меня не было, оно мне и не нужно было – во владении семьи много недвижимости. Первую квартиру я по дурости купил Лизке в подарок – ей она и осталась. И теперь вот эта вот… и туда не тянет.

Я доехал до ближайшего приличного ресторана, плюхнулся у барной стойки, заказал выпить. Выпил. Потом ещё. Пил я крайне редко – состояние алкогольного опьянения мне не нравилось. Даже после развода не напился, хотя с чего бы – не особенно горевалось. А вот сейчас хотелось. Я отгонял от себя мысли, что будет завтра. О похмелье во время пьянки лучше не думать – аппетит это не улучшает.

Справа подсела блондинка. Я скользнул взглядом по её силуэту и вновь уткнулся в бокал. Идея утопить печали в женских прелестях не прельщала. Блондинка рассыпала авансы, а я был кремень. Блондинка была такой же, как Лиза, Даша, пьяная Анжела… Все женщины вокруг меня такие, даже – прости, Господи! – мама.

Я был уже основательно пьян, поэтому с удовольствием мысленно обмусоливал тему женской продажности. Квартиры, машины, шубы в обмен на своё тело. Простой, такой незамысловатый бартер. Всем понятный, до оскомины надоевший. Взять бы и сказать блондинке, которая пялится на мои дорогие часы, что я работаю курьером и живу в квартире с протекающими трубами, да лень. Вообразит ещё, что я испытываю интерес.

Я выпил ещё два бокала. Блондинка отчаялась, отказалась от идеи меня совратить и повисла на каком-то бородаче. Я успел забыть, что буквально пятнадцать минут хотел избежать знакомства с ней, как гиены огненной, и теперь искренне обижался, что она предпочла мне другого.

Я встал, покачиваясь, прошёл к их столику. Пить мне нужно было меньше, а может, просто есть больше. Хотя мне надо приучаться экономить – на курьерскую то зарплату не разживешься… В голове все смешалось: и люди, и кони… Дойдя до нужного столика, я никак не мог вспомнить, зачем, собственно пришёл. Потом вспомнил.

– Все вы одинаковые, – с обидой констатировал я.

Ко мне обернулось два удивленных лица. Я решил пояснить.

– Все бабы – шлюхи.

Я хотел спасти бородача от незавидной участи жениться на милой мордахе и сиськах, а потом получить фригидную стервозину, но он мою помощь не оценил – встал и дал мне в морду. Вот так запросто. Это было неожиданно, оттого вдвойне обидно. Но дед меня воспитывал как надо, поэтому сдачу я мог дать в любом состоянии. Что и сделал. Бородач свалился на стол, опрокинул бутылку с вином на колени блондинке. Она завизжала так, что у меня сразу, не дожидаясь похмелья, заболела голова. Я поморщился, снизить бы децибелы.

– Не женись на ней, чувак! – успел крикнуть я, пока охранники выволакивали меня из зала.

На улице было сыро и холодно, и я чертовски замерз. Под глазом наливался синяк. Я подобрал с обочины камень, завернул в носовой платок и приложил к глазу. Остужал он так себе. Двери ресторана открылись, а потом закрылись – на улицу выкинули бородача.

– Эй, ты, – сказал он мне нелюбезно. – Что ты там вякал?

– Все бабы – шлюхи, – любезно повторил я.

Через час мы с бородачом стали лучшими друзьями, умудрившись даже не познакомиться. Я где-то потерял телефон и не мог вызвать такси, а попутки почему-то не останавливались. Странно. Маршрутки уже не ходили, да и не знал я, как и куда они, вообще, ездят. Бородач исчез – я и не заметил когда. До дома шёл минут сорок, не меньше. Окончательно замёрз, но так и не протрезвел, а продолжил пьянку в каком-то сомнительном баре, и, похоже, алкоголь там был не лучшего качества – меня подташнивало и качало из стороны в сторону.

Я почему-то забыл про лифт. Начисто. Шёл до самого шестого этажа пешком, и путь мой был подобен покорению Эвереста, по-моему, я даже падал по дороге. Ключ в замочную скважину вставляться никак не хотел. Из соседней квартиры протрубило чудовище. Меня осенило – я развернулся и пошёл к двери, обитой деревянными планками и изрядно расцарапанной снизу. Позвонил. Тишина… рев чудища… шаги.

– Кто там?

– Этта я, вашш ссасед. У васс ссооль есть?

Снова тишина. Затем скрежет ключа. Соседка была в смешном пушистом халате. Босиком. Волосы растрепаны. Я неожиданно подумал, что вот она – не шлюха. Может быть.

– Чего вам? – переспросила она.

– Ссооль.

Она прошла на кухню, вернулась с увесистой пачкой, сунула её мне в руки. Из глубины квартиры раздался плач, соседка устало вздохнула. Махнула рукой, чтобы я уходил, хлопнула дверью перед моим лицом. Не знаю зачем, но я придержал дверь, и она не захлопнулась. Открыл тихо – она не скрипнула. Шагнул внутрь, не отдавая себе отчёта в том, что делаю.

В комнате горел ночник. Девушка сидела ко мне спиной, на ее руках ребёнок – ножки крошечные в полосатых носочках торчат и кусочек светлой макушки. Я сделал ещё шаг. И увидел… она кормила грудью.

Меня это поразило настолько сильно, что я замер на месте. Для меня дети были чем-то абстрактным, непонятным и ненужным. Я о них и не думал. А сейчас подумал о том, что это прекрасно. Наверное, во всем виноват алкоголь, но соседка с младенцем на руках, сосущим грудь и прикрывающим её своей ладошкой, вдруг показалась сошедшей с иконы. Мадонна. Не такая, конечно, толстая, и гораздо симпатичнее. Но эта аура… Ребёнок вдруг открыл глаза и посмотрел через мамино плечо прямо на меня. Я смутился, понял, насколько моё внушение неуместно. Кивнул ребёнку, словно здороваясь – нелепость! – шагнул назад.

Открыл дверь в подъезд, и тут из темноты кухни на меня метнулось нечто огромное и разъяренное. Оно было тяжёлым, меховым и совершенно определённо обладало нешуточными когтями.

– Так вот ты какое, чудовище, – успел сказать я, прежде чем отшатнулся назад, споткнулся и полетел вниз, сокрушая все на своём пути. А потом мой затылок встретился с чем-то очень твердым, и на этом мои воспоминания оборвалась.

Глава 5. Лида

Раздался рев, на который я уже почти не реагировала, а следом грохот. Сонька, едва заснувшая на груди, снова распахнула глаза.

– Потерпи, – положила дочь в кроватку – теперь, когда она вертелась, на постели одну не оставляла.

Прошла в прихожую, из которой раздавалось рычание Сатаны. Щелкнула выключателем. По диагонали – прям идеально: ноги в одном углу комнаты, макушка в другом – лежал сосед. Признаков жизни не подавал, лежал себе спокойно среди россыпи соли. Сверху всякая ерунда со снесённой полки, куча курток и зонт. Сатана с упоением и рычанием грыз его ботинок. Хорошо, что не горло.

– Сатана, ты же не собака, – с укоризной произнесла я.

Оторвала его от ботинка, отнесла в ванную и заперла дверь. Сатана из-за двери заворчал обиженно – его стараний не оценили. А я стояла посреди прихожей и думала, как быть. Начала с малого – убрала с миллионера тряпки и зонтик, а то не солидно. А потом в первый раз обратилась к нему по имени.

– Герман! – позвала я. А затем и вовсе глупое: – Вы живы?

Герман не ответил. Я на всякой случай – а с таким котом случаи бывают всякими – проверила пульс. Бьётся ровно. Схватила его за ноги и поволокла в подъезд. Тяжёлый он был ужасно, словно набит золотыми слитками и санкционным хамоном. Его голова стукнулась о порожек, подпрыгнула, я ойкнула и извинилась. Он не соизволил ответить – и то хорошо. С некоторой долей неудобства проверила его карманы – нет ключей. Вернулась в свою прихожую, все перерыла – нет.

– Пить – здоровью вредить, – назидательно сказала я и вернулась к себе.

Собрала все, что уронил миллионер, смела соль. Удивительно, но мой ребёнок спал. Я тоже легла спать. Не спалось. Зачем то пощупала батарею – холодная. В комнате тепло, работает масляный радиатор. А в подъезде холодно, и очень. Плиточный пол, сквозняк. Я поворочалась.

– Нет, не пойду, – сказала вслух.

Вздохнула, встала, пошла. Он лежал в том же положении, в каком я его оставила. На лице умиротворение. И легче он за эти полчаса не стал. Я втащила его в квартиру – голова снова подпрыгнула на ступеньке. Совершенно определённо у него будет шишка на затылке, это в довесок к синяку под глазом. Уложила его снова по диагонали, иначе он не влезал, накрыла одеялом. Потом задумалась на тему его маньячности. Пожалуй, насилие с его стороны я бы пережила. Сексуальное. Бросила взгляд на спящего миллионера, покраснела. Хорошо, что никто не может прочесть моих мыслей. Но у меня дочка. Поэтому я обезопасилась, как смогла.

Ночью миллионер спал беспокойно. Бормотал, порой похрапывал. Даже разговаривал. Один раз сказал «Все бабы – шлюхи» и два раза с обидой «Это нечестно!» К утру в квартире стоял стойкий дух элитного алкоголя, наверное, пьяными стали и мы с Сонькой, и Сатана, по-прежнему запертый в ванной.

Я проснулась, сходила в душ, перешагнув через миллионера, поставила чайник. Когда одевала подгузник на дочку, сосед проснулся.

– Где я? – спросил он хриплым со сна голосом. – Меня похитили?

Я с дочкой на руках прошла в прихожую. Сосед сидел на полу и удивлённо озирался. Заметил меня и удивился ещё больше.

– Это вы меня похитили?

– Да, – ответила я. – Сейчас пальцы резать буду. Куда отправлять? Адрес скажете?

Он поморщился, видимо, понимая всю абсурдность затеи. Потом вытянул мне скованные наручниками руки.

– Хозяева Сатаны были занятными людьми, – пожала я плечами. – У меня ещё и не такое в квартире найдётся.

– Надеюсь, ключи от наручников тоже найдутся, – хмуро проворочал миллионер. – У меня руки затекли.

Сначала я уверенно открыла шкафчик в комнате, тот, в котором лежали наручники – ключей там не оказалось. Я начала паниковать минут через десять. Ключей не было. Я уже знала, что Герман не дерётся, впрочем, судя по синяку, только с девочками, но все равно решила сначала его задобрить.

Сосед нашёлся на кухне. Сидел и прижимал ко лбу скованными руками пачку замороженных пельменей. В такой позе было непонятно, насколько он в духе.

– Может, кофе? – мой голос – сама жизнерадостность.

– Вы чокнутая? – спросил Герман из-за пельменей. – Может, наручники снимете?

– Я ключи не нашла.

Немая сцена. Сонька плачет, Герман не очень прилично ругается, я кричу, что он алкоголик и нехрен вламываться в квартиру к порядочным девицам. Длится это недолго – пару минут. Потом он пьёт кофе и думает, а я успокаиваю ребёнка. Дальше выясняется, что у меня в квартире есть все, кроме инструментов, которыми можно было бы наручники снять.

– Как вы их, вообще, одели?

– Защелкнула.

Я чувствовала себя виноватой, а это мне не нравилось – должно быть наоборот. Я в чужие квартиры не ломилась. Время текло, мне уже с Сонькой гулять пора, а тут вон – страсти.

– У меня на кухне в шкафчике стоит ящик с инструментами, – сказал, наконец, сосед. – Сам открою.

Теперь мы ищем ключи от его квартиры – их нет. Выпущенный на волю Сатана косится на миллионера недобро, миллионер бесится, но пока не орёт. Хотя куда ему деваться с подводной лодки? У него и телефона то нет.

– Вызовите слесаря, – наконец, говорит он. – Пусть мою квартиру взломает.

Слесаря я вызвала, даже обещала мзду за резвость. Он пришёл через час – я успела погулять, а сосед так и сидел в наручниках. Наконец, дверь в соседскую квартиру открылась. Аллилуйя! Мне к тому времени казалось, что день тянется уже, по меньшей мере, месяц.

– А можно вас на минуточку? – попросила я не очень трезвого слесаря.

– Можно, – улыбнулся он во все свои шестнадцать зубов.

Слесари очень быстро снимают наручники – буду иметь в виду. Герман сконфужен, слесарь заинтригован, я привычно хочу спать. Герман растирает и разминает руки, и мне снова стыдно.

– С вас четыре тыщи.

– Сейчас, – ответил Герман. Похлопал по карманам и покраснел. Мало того, мне кажется, что он сейчас позеленеет – я даже испугалась за его здоровье. – У меня денег нет….

И мы втроём – уже со слесарем – ищем кошелёк, хотя я знаю, что его нет и быть не может – я уже искала ключи от его квартиры и ничего не нашла. Герман сохранял красный цвет лица – я заплатила слесарю.

– Я верну, – говорит торопливо миллионер. – С процентами. Извините меня, пожалуйста.

– Все в порядке.

Мне и правда кажется, что в порядке. Сейчас я хочу лишь одного – чтобы он ушёл в свою квартиру с дыркой вместо замка и не возвращался. Я устала испытывать целую гамму чувств от злорадства до ненависти, потом жалости и обратно. Я хочу побыть одна. Я отвыкла от мужчин в своей жизни и в своей квартире, а от доставляющих столько хлопот – и подавно.

Миллионер решил не заморачиваться со сменой замка. Буквально через пару часов привезли новую дверь. Устанавливали её со скрежетом, от которого ныли зубы, но быстро. Теперь эта дверь была просто вызовом нашей серой повседневности и серым – в прошлом голубым – стенам подъезда. Она была новая, красивая и солидная, наверняка суперпрочная, одним словом – миллионерская.

Когда я пошла после обеда гулять с Соней, сосед точно был дома – его было слышно через стенку ванной. Пел, правда, уже не так оптимистично. Но красавицы машины перед подъездом не наблюдалось, я даже задалась вопросом, где её черти носят.

Но к вечеру на этом месте появилась другая машина – тоже очень красивенькая, сверкающая и новая, но с миллионером никак не вязавшаяся – слишком бюджетная. Именно такие брали в кредит молодые семьи – качественно и относительно недорого. Поэтому я была крайне удивлена, увидев выходящего из нее Германа.

– Добрый вечер, – мрачно поздоровался он и потер запястья.

– Добрый, – крайне вежливо ответила я, но не удержалась: – Если вам сегодня нужна соль, не могли бы вы прийти до полуночи?

Миллионер не ответил, сверкнул синими глазами и скрылся в подъезде. Я пожала плечами – не больно и хотелось болтать. Наступали скорые осенние сумерки – сырые и зябкие. Я не любила осень, но относилась к ней философски – все проходит, и осень тоже. Нужно только подождать. Дунька не писала и не звонила, и я очень надеялась, что она добралась благополучно. Сама с ней говорить не хотела – не остыла.

Сосед пришёл через час после возвращения с прогулки. Я посмотрела в глазок и увидела стандартно миллионерский, просто вызывающе огромный букет роз. Вздохнула. Открыла сразу – с такими цветами ко мне сто лет никто не ходил, даже Гришка на заре отношений. Его предел – одиннадцать цветов за раз, а тут, поди, не меньше пятидесяти. За цветами – ожидаемо – стоял сосед. Я встала на цыпочки, но за такой охапкой сумела увидеть лишь его макушку.

– Вы от меня прячетесь?

Он протянул мне цветы, и теперь стал виден, а я оказалась погребена за этим великолепием, которое благоухало, кололось и оттягивало руки. Поставила букет в ведро – таких огромных ваз у меня не водилось. Налила воды. Сосед все мялся в дверях.

– Извините, что так получилось.

– Спасибо, конечно, – я снова вздохнула, – но лучше бы соль принесли – мою вы всю высыпали, а купить новую я забыла.

Сосед покраснел. Право слово, миллионер, а как первоклассник.

– Я куплю, – он полез в новый бумажник, который наверняка когда-то был крокодилом. – Сейчас схожу.

Вынул и протянул мне две пятитысячные купюры. Тоже новенькие, хрусткие, как и всё, что водилось у миллионера.

– Это что?

– Я же сказал, что верну с процентами.

Я легонько толкнула его назад, вынуждая отступить в подъезд. Странно, но меня это до жути задело. У меня на лице написано, что я так в деньгах нуждаюсь? Или у соседа априори все, не имеющие миллиона в валюте, нищие?

– Сколько брали, столько и отдавайте, – ответила я и захлопнула дверь перед его лицом.

– Но у меня тысячных нет! – приглушенно раздалось из-за двери.

– Ваши проблемы. Добегите до пятерочки и разменяйте, заодно посмотрите, что простые смертные жрут.

Я все ещё негодовала. Твёрдо решила – выброшу цветы. Не нужно мне таких подачек. Зашла в комнату. Ведро стояло на полу, синенькое, скромненькое, полное кроваво-красного великолепия. Сонька лежала на животе на одеяле, постеленном в центр комнаты на полу, и смотрела на розы в упор, задрав чуть покачивающуюся голову – такой красоты в своей короткой жизни она ещё не видела.

– Ладно уж, пусть стоят.

Сонька агукнула, одобряя моё решение. Я взяла её на руки и поднесла к букету. Она потянула к нему руки. Я первый раз видела, что она хочет что-то взять: не доносила я её всего месяц, она родилась чуть больше двух килограммов, и врачи хором уверяли меня, что все с ней будет прекрасно – она догонит своих ровесников в рекордные сроки, но унять беспокойство я не могла. Поэтому сейчас меня отпустило, даже слеза скатилась – я её торопливо стерла. Не плакать надо – радоваться. Я оторвала один бутон и протянула цветок дочери. Она была заворожена. Протянула вперёд крошечную ручку, разжала пальчики и схватила подношение, сминая лепестки. Поднесла к глазам, словно рассматривая. А потом потянула в рот.

– Только лицезреть, – засмеялась я и, расцепив её пальчики, забрала цветок.

Сонька расплакалась, но уже через пару минут поняла, что мамина грудь вполне достойный обмен, и успокоилась, прижавшись ко мне, даже задремав. В дверь снова позвонили. Я бросила взгляд на часы – обернуться так быстро до магазина и обратно сосед не мог. Стало быть, будет опять совать мне пятитысячные купюры, а у меня не было тысячи на сдачу. Вот отсчитаю ему мелочи и полтинников, будет знать.

– Я же говорила вам, что… – начала я, открывая дверь.

И замолчала. Напротив меня стояла Дунька. Худая, загорелая, даже волосы обгорели почти добела – видимо, в Тибете солнышко светит неплохо. Или перед Тибетом она в Таиланд с паломничеством ходила – с неё станется.

– Привет!

В руках у Дуньки бутылка вина и букет. Конечно, гораздо скромнее, чем у Германа, но тоже ничего такой. Задаривают меня сегодня цветами. Вино она сразу отнесла на кухню. Я стояла и молчала. Дунька же привычно отыскала, словно зная, где что лежит, штопор и бокалы, открыла бутылку, разлила. Потом вспомнила, что надо разуться, скинула кроссовки. Прошла в комнату с бокалами, поставила их на пол.

– Веник у тебя шикарный, – сказала, увидев букет Германа. Потом заметила Соньку. – Господи, какая большая стала! – изумилась громко, разбудив уснувшего ребёнка.

Сонька захныкала, и Дуня потянула к ней руки. Да, я, наверное, чокнутая мать, но сестра с холода, и неизвестно, где её в течение дня черти носили.

– У тебя руки грязные, – сказала я спокойно.

Дунька хмыкнула, прошла в ванную, вымыла руки. Вернулась, взяла мою дочку, защебетала с ней у зеркала. Видимо, выражение лица у меня было не очень мирное. Дунька почувствовала моё напряжение. Обернулась.

– Слушай, – она протянула мне бокал. – Ты словно лимон съела. Выпей немножко, расслабься.

– Я грудью кормлю.

– Брось, – отмахнулась Дунька. – От пары бокалов ничего не будет.

Да, для меня никаких последствий не будет, но вот мой ребёнок всю ночь промучается коликами и будет плакать – я потому и сижу на жёсткой диете, что животик у Соньки слабенький. Обрекать своего ребёнка на боль просто, чтобы расслабиться, не хочу. Я шагнула вперёд и забрала Соньку.

– Дунь, – попросила я. – Уходи, пожалуйста.

Сестра сразу посерьезнела. Дурь словно ветром сдуло.

– Лид, прости меня, пожалуйста. Я так больше не буду. Постараюсь… У меня же никого, кроме вас.

Я положила ребёнка снова на одеяло, прошла в прихожую, открыла дверь. Дуня, поняв, что все серьёзно, молча обулась. В прихожей замерла напротив меня.

– Лид…

– Иди, Дунь. Повзрослей, пожалуйста. Как повзрослеешь – приходи.

Я закрыла за ней дверь, сминая в себе жалость. Прижалась лбом к холодному металлу, постояла пару минут, не думая ни о чем, просто успокаиваясь и слушая, как в комнате гулит дочка. Поэтому когда звонок грянул прямо над моим ухом, буквально подпрыгнула и едва не перекрестилась.

– Я же сказала… – начала я.

За дверью стоял Герман. Протягивал мне деньги. Восемь бумажек по пятьсот рублей. Засаленных, чуть потрепанных – сразу видно, наши, пролетарские. Вид у него был мрачный и решительный. Видимо, пятёрочка на него так повлияла.

– Спасибо, – рассеянно поблагодарила я.

– И вам спасибо, – ответил он. Потом спохватился. – А соль я купить забыл.

– Ничего страшного, – отмахнулась.

Убрала деньги в кошелек, едва сама не схватила свою крошку грязнущими руками, устыдилась. Снова вспомнила Дуньку. И жалко её вроде, даже не спросила, где она, вообще, живёт. Ничего, не маленькая, тридцатник не за горами. Пора взрослеть. Вылила вино из бокалов, заткнула пробку в початой бутылке, поставила её в шкаф. Остаток вечера мы с Сонькой провели на позитиве – смотрели на цветы, гулили и восхищались тем, какая она у нас вундеркинд. Совершенный ребёнок.

Ребёнка я перехвалила – в отместку он не спал всю ночь, но это уже совсем другая история.

Глава 6. Герман

Если бы я составлял рейтинг самых паршивых дней в моей жизни, этот бы занял почетное первое место. Я даже сомневаюсь, что его смогут сдвинуть с пьедестала все последующие дни моей жизни – до того крепки позиции. Голова трещала, под глазом синяк, руки так сильно затекли, что их до сих пор покалывало, словно десятками маленьких иголок.

Меня спасла дурацкая привычка, которую мама называла плебейской – распихивать деньги по карманам. Я прошёлся по всем пиджакам, джинсам и курткам, которые привёз с собой, и набрал порядочную кучку наличных. А потом беготня – поставить дверь, купить телефон и восстановить номер. Десять раз позвонить деду. Потом он мне десять раз – я безбожно опаздывал на работу. Дверь ставили ужасно громко – я чуть не умер. Мои лучшие туфли оказались беспощадно изжеваны Сатаной – ему удивительно подходит это имя. Я искренне ненавидел этот день, а он все не заканчивался.

В офис я приехал после обеда. На такси. Вышел на стоянке, постоял, покурил, опасаясь идти внутрь. К остановке, что находилась в паре десятков метров от здания, подъехал громыхающий троллейбус. На нем огромными буквами реклама какого-то спортивного мероприятия. Тоже мне, афиша на колёсах. Двери со скрежетом открылись, причём одна заела и её толкали изнутри. Не знаю, зачем я заинтересовался, видимо, чтобы оттянуть появление перед дедом по максимуму. Но, как выяснилось, стоял я не зря. Дверь, наконец, открылась, и из неё… вышел Кирилл собственной персоной. Вид его был весьма помят и измучен, а над глазом такой же фингал, как и у меня, может, даже внушительнее. Мы выглядели практически, как зеркальные близнецы, учитывая, что и без того достаточно сильно похожи внешне, что меня и бесило.

Кирилл приближался к зданию, решительно чеканя шаг. Меня увидел – скривился. Подошёл, поздоровался.

– Сигарету дай.

Я не стал показывать своё удивление, молча протянул сигарету. Даже что-то вроде сочувствия легонько кольнуло изнутри. Впрочем, я задавил этот проблеск в зародыше. Кирилл курил, жадно затягиваясь, словно всю жизнь об этом мечтал. Сигарета прогорела до самого фильтра, он посмотрел на неё с сожалением, будто прощаясь, и отбросил в сторону. Не глядя, но в урну попал.

– Пойдём сдаваться? – спросил я. Кирилл кивнул.

Мы шли в ногу, почти маршировали. Оркестр бы, и чтобы грустно наигрывал что-то вроде прощания славянки. Но закопают нас, похоже, без музыкального сопровождения. Охранник, дежуривший на вертушке, отвел от нас взгляд – неужели все настолько плохо? Хотелось снова на улицу, курить ещё пару часов без остановки, но бегать смысла уже не было.

В приёмной деда – Ленка: ангелоподобное существо, ростом полтора метра, с огромными голубыми глазами, светлыми локонами и тоненькой фигуркой. Но боялся Лену весь офис почти так же сильно, как деда. О, они были великолепным дуэтом!

– У себя?

Я говорил шёпотом, хотя я бы не удивился, если бы дед меня все равно услышал. Ленка кивнула, мило улыбнулась, одними губами ответила – ждёт. Кирилл вздохнул, я тоже. У дверей в кабинет мы замялись, стремясь пропустить вперёд друг друга. В итоге с шумом ввалились оба.

Я же не рассказывал вам о своём деде? Так они с Леной друг другу под стать. Ему семьдесят четыре, он сухонькой старичок с абсолютно седой головой. И он держит в своих руках огромную фирму с солидным оборотом и штатом людей. Порой мне казалось, что он вечен. Но в следующем году, на юбилей, он решил сложить полномочия. Но перед этим сделать из нас с Кириллом людей.

Мы вошли. Дед кивнул. Я гадал – спокоен ли он? Указал нам на кресла, мы с Кириллом сели и старательно разглядывали узор стерильно чистого и безбожно дорогого ковра на полу – дед питал к ним слабость.

– Молодцы, – похвалил он. – Один подрался из-за шлюхи – и провёл ночь в обезьяннике, второй надрался – и у него угнали машину.

– Её не угнали, – промямлил я.

– Она не шлюха, – в тон мне повторил брат.

– Шлюха! Угнали! – громогласно для своей субтильной конституции гаркнул дед.

Это ещё хорошо, что он не знал, как я провёл остаток ночи. И то, что все ещё, имея приличную сумму на том самом счёте, должен четыре тысячи соседке – матери одиночке. Иначе бы вовсе было худо. Я глянул на Кирилла и впервые ощутил к нему что-то вроде сочувствия. Мы были противниками, но одновременно словно играли в одной команде. Тем более мы сейчас похожи, как никогда.

– Так я из вас людей не сделаю. Что бы сказала на это ваша покойная бабушка? О, я знаю! Она бы сказала, что мужчину человеком сможет сделать только жена. Возможно, и меня она человеком сделала! Великая женщина. Не то, что эти ваши… не шлюхи.

Мы синхронно кивнули, подтверждая его слова, хотя помнить бабушку не могли – она умерла, когда мы были совсем маленькими. Но с дедом лучше соглашаться, особенно, когда он не в духе. Что мы и делали. Он же продолжил:

– Я поставил вас в жёсткие рамки, надеясь, что вы повзрослеете. Но вижу, что с вами так просто не получится. Вы слишком избалованы. Куда я смотрел раньше? Неважно… Так вот. Каждый из вас должен жениться в течение этого месяца. Причём жениться мало. Он должен кормить семью весь этот срок на свою зарплату. Все ясно? Может, тогда научитесь ценить то, что имеете. Да, все ваши траты будут отслеживаться.

Меня словно обухом по голове ударили. Какая, нахер, женитьба, если я три месяца как развелся? Кирилл, судя по всему, тоже был не в восторге.

– Нет, дед, – решительно сказал я, поднимаясь. – Поиграли и будет. Брак – уже за всякие рамки.

– Поддерживаю, – отсалютовал Кирилл и тоже встал, заметно поморщившись, видимо, побили его сильнее, чем меня.

Дед снова кивнул, сел в своё кресло – такой маленький и такой значительный. Улыбнулся. У меня что-то внутри похолодело.

– Идите, – благословил он. – Идите, дети мои. Но помните, у вас есть месяц. А ещё то, что доли в компании у вас нет. А я, порой, ставлю принципы куда выше родственных связей. И да – завтра я вас жду. Кто откажется первым, может забирать трудовую книжку и идти бухать дальше.

Мы вышли. Прошли по коридору, потом сели на ступеньках. Рядышком. Я достал сигарету, молча протянул вторую брату. Он вроде, ничего, такой. Честь шлюх вон защищает.

– Дед сошёл с ума, – констатировал я.

– Подтверждаю, – отозвался Кирилл.

Мы молча докурили, взяли свои котомки с документацией, которую нужно было развести по заданным адресам. Кирилл пошёл на остановку, я поехал к ресторану. Дед был прав. Машины не было. Угнали. Остаток дня я провёл в полиции, затем покупал машину, с печалью глядя, как тает остаток на когда-то солидном счету. Потом в спешке развозил то, что должен был ещё утром.

А потом ещё соседка отправила меня разменивать деньги. И я забыл купить соль.

Я думал, что не следующий день Кирилл не придёт. Просто махнет рукой на дедову блажь. На долю, на наследство. Заберет трудовую и свалит в закат. В конце концов, за последние годы он заработал достаточно, впрочем, как и я. Ну я то тут.

– Молодцы, – снова похвалил он. – Значит, согласны взрослеть всяческими, в том числе и не гуманными методами. Значит, время пошло. Очень надеюсь, что скоро наша семья разрастется.

Кирилл ругнулся, но шёпотом. Я – мысленно. Снова позвонить Лизке? Интересно, её устроит такая квартира? Пока, по крайней мере, в течение этого года мне больше нечего ей дать. Остаток на моём счёту вряд ли её удовлетворит. Дед все вещал, я напряженно думал. Надо жениться – значит, женюсь. Потом разведусь, когда дед успокоится – а это случится рано или поздно.

– Да, забыл сказать, – бросил дед нам в спину, когда мы уже пошли на выход. – Баба должна быть адекватной.

– Это как? – переспросил я.

– Никаких силиконовых сисек, – дед многозначительно посмотрел на меня. – И никаких шлюх, – теперь он смотрел на Кирилла.

Блядь. Значит, Лиза не подходит. Докажет деду, что грудь у неё настоящая, если я сам в это не верю? Мы снова вышли, привычно уже посидели на лестнице. Я курил, Кирилл отказался. Сидел рядом, думал.

– Что делать будем?

– Перебесится, – отмахнулся я. – Пошли бумажки развозить.

Мы развозили бумажки несколько дней. Дедушкина Лена смотрела на безымянный палец моей левой руки, вопросительно приподняв брови, дед такой щепетильностью не отличался, и спрашивал прямо в лоб. Перебешиваться отказывался. Я затосковал, понимая, что придётся либо уходить, принципиально хлопая дверью и уступив все, что кого-то считал своим, Кириллу, либо сдаться и жениться. Правда, на ком – неизвестно.

– Скучаешь? – спросила Дашка, когда я в очередной раз курил на лестнице.

Я не стал отвечать – наглой Даши мне для полного счастья только и не хватало. Она подошла со спины, обняла меня, обдав ароматом слишком сладких духов. Руки голые, прохладные, коснулись на мгновение моей кожи. Трепета я не ощутил – все это я проходил уже давно, мне было просто скучно.

– Слышала, тебе жениться нужно.  Прямо в этом месяце, – шепнула она в моё ухо. – Не женишься – все Кириллу достанется.

– И? – я был практически заинтересован.

– Женись на мне, Герман.  Я тебе деток красивых нарожаю, – шепнула она прямо в ухо, и я чувствовал на своей коже её дыхание. И засмеялась. – А то к Кириллу пойду.

– Иди, – посоветовал я. – Вы идеально подходила друг к другу. У него просто необъяснимая тяга к шлюхам.

Скинул её руки со своих плеч. Отработал оставшиеся часы – я уже почти приноровился к стремительному, и одновременно такому размеренному темпу работы курьера. И поехал домой. В голове сотни и тысячи мыслей. Моё парковочное место занято. Я сдал назад, пытаясь припарковаться так, чтобы не загородить выезд соседке.

Машина чуть подпрыгнула, как на кочке. Я даже не обратил внимания, голова не тем забита. Из машины вышел, которая не машина, а слёзы, хлопнул дверью. И буквально лопатками почувствовал – дело худо. Как в детстве, когда дед заставал за нехорошими шалостями.  Медленно обернулся. Соседка. Стоит, дышит так, что грудь ходуном ходит. Я даже взгляд отчего-то скосил на её грудь и подумал – вот тут точно не силиконовая.

– Что я теперь сделал? – поднял руки, словно сдаваясь.

Она попыталась перевести дыхание. Указала пальцем в сторону моей горе-машины. Я проследил взглядом. Колесо раздавило пакет с покупками. Стояло аккурат на нем. Разливалась лужа молока, невыносимо яркая на грязном асфальте. Я вздохнул – у соседки на один повод больше для ненависти. Хотя изначально даже поводов не требовалось. По крайней мере, до похода за солью.

– Я вам заплачу, – торопливо сказал я. – Сколько скажете.

Соседка глубоко вздохнула. Будто успокоиться пыталась. Судя по всему – не вышло.

– Вы все мерите деньгами, – сказала она. – А это не деньги. Это мои силы. Моё время. Я дочку оставила одну дома, вы понимаете? У неё температура. Вы не представляете, как я бежала, чтобы скорее попасть домой. Поругалась в очереди. Я управилась за двадцать одну минуту. А потом вы просто приехали и на хрен все задавили. Вы хоть знаете, чёрт побери, что здесь парковка вообще запрещена?

Подозрительно шмыгнула носом. У неё в руках был второй пакет, возмутительно полный. Она что, оба в руках перла? Соседка плюхнула его на землю возле колёса, села на корточки. Принялась вынимать из молочной лужи какие-то коробочки и тюбики. Я присел рядом. Осмотрел – многое не подлежало спасению, это уже мусор.

– Давайте, я куплю.

– Идите к черту, – устало ответила она.

Подняла голову. Наши взгляды встретились – её лицо напротив. Я вдруг подумал, что она очень красивая. Необычная. В уголках глаз морщинки, а в самих глазах – слёзы. Пожалуй, это первая девушка на моём пути, рыдающая из-за раздавленного пакета молока. Хотя рыдающая – преувеличение. По щеке скатилась только одна слезинка. Не знаю, зачем, но я протянул руку и стер её пальцем. Кожа нежная, тёплая. Соседка удивлённо распахнула глаза. Открыла рот, видимо, собираясь привычно обозвать меня как-нибудь. Я не люблю, когда меня обзывают. Поэтому тянусь к ней и целую в приоткрытый рот. Он тёплый, в него хочется языком скользнуть. Я часто испытывал сексуальное влечение к женщинам, но не помню, когда последний раз хотел их целовать. А её – соседку – целовать хотелось.

Она отпрянула, даже попой на асфальт плюхнулась. И смотрит на меня в упор, видимо, думая, то ли бежать, то ли оставшимся в живых пакетом меня по голове стукнуть. Но поступила иначе. Встала, попу отряхнула, подхватила свой пакет и пошла прочь. Я считал, что она сумасшедшая. А теперь вдруг решил, что удивительно просто адекватная. Даже не заверещала. То, что дед заказывал.

– Соседка! – крикнул я, поняв, что так и не знаю, как её зовут. – Выходи за меня замуж!

Она остановилась на ступенях. Обернулась. Посмотрела на меня с сочувствием, как на неизлечимо больного смертельным недугом. Снова вздохнула.

– Герман, – сказала она слишком спокойно для ситуации. – Я все думала, что вы тут потеряли? А теперь поняла. Вы просто сумасшедший на всю голову, Герман. Чокнутый. Е*нутый, я бы сказала. Ну-ну, не морщитесь, я и плохие слова знаю. Пошла я. И не ходите ко мне за солью, вы её снова угробили.

И правда – ушла. А я лизнул палец, пробуя её слезу на вкус – соленая. Подумал, и пошёл за ней следом.

Глава 7. Лида

Губы просто горели от короткого полупоцелуя. Интересное понятие – поцелуй на половинку, но не суть. Ещё ладонь горела. Буквально умоляла меня обрушить её на миллионерскую щеку. Но я не хочу высокопарных сцен. Я домой хочу, к своему ребёнку. Я шагнула в подъезд, Герман увязался следом. По лестнице, что ли, пойти? Дабы не толкаться в лифте. Но я напомнила себе – дочка. Я и так угрохала на сцену у подъезда лишних три минуты. Миллионер все же залетел со мной в лифт. Я вздохнула – терпение. Он явно на голову больной, надо посочувствовать – мысленно, разумеется – и держать дистанцию. И никакой соли, никаких поцелуев.

– Вы неправильно поняли, – выдал запыхавшийся миллионер. – Я не подразумеваю, что желаю вас сексуально, то есть, вы, конечно, очень сексуальны, но я не об этом. Понимаете, я тут живу, потому что это часть воспитательного процесса. Пока я не выполню все условия, просто не получу наследства. Следующий пункт – жениться. Причём на нормальной девушке. Нет, вы конечно странная, и кот у вас впечатляющий, но, право слово, вы самая нормальная девушка из всех мною виденных.

– Спасибо за комплимент, – сухо ответила я, негодуя на медленно ползущий лифт.

– Мы даже жить вместе не будем. Если дед приедет с проверкой, вы просто перебежите ко мне – близко же. Мы там ползунков детских раскидаем, трусы ваши на батарею повесим, – на трусах Герман чуть запнулся, но резво продолжил речь: – Это только на несколько месяцев. Потом я с вами разведусь. Оставлю вам эту квартиру, продадите, если захотите, или дочке в наследство. И деньги. Я заплачу, у меня ещё есть, несмотря на рамки! Сразу заплачу, прямо в загсе!

– Я просто счастлива. Это было невероятно романтично.

Мы уже вышли из лифта, я поставила уцелевший пакет на пол и торопливо открывала дверь в квартиру, Герман стоял за спиной. «Зайду и на все замки закрою, – сказала себе я. – А то запрется, как в прошлый раз». Что я и проделала, оставив миллионера в подъезде. В квартире было невероятно тихо. Я бросила пакет – он жалобно звякнул – и побежала в комнату. Сатана был выброшен на улицу, дабы не подходил к кроватке, но меня ещё не оставил страх перед внезапной остановкой дыхания у младенцев. Бессчетное количество раз я просыпалась и в тревоге прислушивалась к дыханию ребёнка. Понимала – глупость. Но ничего с собой поделать не могла. И сейчас бросилась к кроватке со всех ног. Склонилась – просто спит. Выдохнула. Теперь можно и покупки разобрать. Герман со своими поцелуями и нелепыми предложениями остался далеко позади – мне и без него хлопот хватало.

Сонька приболела. С утра посетивший нас педиатр сказал, что ничего страшного, прописал лекарства, пообещал заходить каждое утро. Половину того, что я несла из аптеки, раздавил Герман, когда я поставила пакеты на асфальт, пытаясь выудить из сумки ключи от квартиры. Значит, позже мне придется бежать снова. Закралась мысль принять помощь – Герман же предлагал сходить за покупками, бессовестно им угробленными, но я её отмела – надо привыкать полагаться только на себя. Никаких поблажек. И вообще, пойду я к нему, а он мне начнёт особняк на Рублёвке предлагать или виллу в Испании. А я женщина слабая, могу и не устоять.

Вечером я вновь увидела Германа – снова побежала в аптеку, а он заводил автомобиль, собираясь куда-то ехать. Надеюсь, в Иваново, за невестой. Нам явно не по пути. Когда возвращалась, торопливо перепрыгивая через лужи после недавнего дождя, соседа уже не было. И бог с ним.

К ночи дождь разошёлся в полную силу. Нудный, бесконечный, холодный. Одним словом – осенний. Соньке стало получше, но она была такой вялой, что слёзы на глаза наворачивались. Даже хныкала в пол силы. Я сидела и настраивалась на решительный звонок. Звонить нужно было папе Сони.

Дело в том, что квартиру я сдавала экстренно. Молодая семья, которая собиралась в неё заехать, отказывалась ждать лишний день, и я их понимала – с грудным ребёнком не наездишься по родственникам и гостиницам. Платили они хорошо, вовремя, соседи не жаловались, я была довольна. Но они заезжали с кучей своих вещей, а квартира у меня хоть и двушка, но небольшая. Поэтому мне пришлось в спешке упаковывать и вывозить гору своих тряпок, обуви, книг и прочего. Сюда – в эту однушку – все это барахло, копленное несколько лет, не влезло бы. Поэтому я попросила Гришку сложить коробки в своём гараже. Становилось все холоднее, даже отопление соизволили дать, а у меня из тёплой одежды тонкое пальто да кроссовки. Все остальное – в коробках. Коробки в гараже. Гараж – у Гришки. Звонить придётся, но я оттягивала этот момент, сколько могла, но отложить – вовсе не вариант. Сейчас у меня ноги вымокли и замерзли.

Я звонила раз за разом – Гришка не брал трубку. Сонька хныкала, просила грудь, но бросала её, сучила ножками и вытягивалась в струнку – опять животик, хотя я старалась исключить из своего рациона все продукты, вызывающие хоть малейшее сомнение. Я позвонила педиатру – она велела прийти утром, если температуры не будет.

Температуры не было, Сонька даже поспала спокойно несколько часов. Но я решила перебдеть и до врача дойти, благо, дождя не было. Он зарядил на обратной дороге. Дочка в коляске была защищена от холодных капель надежней некуда, а я промокла насквозь. У подъезда под козырьком дежурила Дунька. Я вздохнула.

– Привет, – поздоровалась я. – Что, повзрослела уже?

– Нет, и, похоже, уже не успею.

Она тоже вздохнула, отвела взгляд куда-то в сторону. Дождь все не унимался, шлепал по лужам, забрасывал редкие капли в наше ненадёжное укрытие. Я пошевелила пальцами в мокрых кроссовках.

– А чего пришла?

– Попрощаться.

– Уезжаешь снова?

– Нет.

Она спустилась по ступеням в дождь. Во мне злость заиграла – я знала свою сестру, как облупленную.

– Стой, – сказала я ей в спину. Она остановилась. – Если ты думаешь, что я сейчас начну умолять, упрашивать тебя, что с тобой в очередной раз случилось, всполошусь из-за твоих туманных прощаний – ты ошибаешься. Я люблю тебя, Дунь, очень люблю. Но я не могу нянчиться с тобой всю жизнь. Да и тебе уже не пятнадцать. Натворила чего – говори сразу, без уловок и попыток себя обелить.

Дуня обернулась. Дождь лупил прямо по её лицу, но она даже не морщилась, словно так и нужно.

– Деньги я должна. Большие. Дали три дня. Сказали, что на четвёртый начнут ломать пальцы, – она вытянула свою ладонь с растопыренными пальцами, возможно, размышляя, какой из них сломают первым.

– Сколько?

– Брала пятьсот. Теперь уже миллион.

Я чуть не задохнулась. От злости.

– Дуня, – я старалась быть спокойной. – Сейчас не девяностые, банки так не работают.

– Если бы я брала деньги в банке….

Я подтащила коляску с Сонькой к дверям, вытащила из сумки ключи, отперла, открыла. Задержалась в дверях на мгновение. Сестра все так и стояла под дождём.

– Ещё одну квартиру я из-за тебя продавать не буду, Дунь. Удачи.

Мысли о сестре меня не покидали. Я старалась быть рациональной – никто не будет убивать должника. Иначе кто деньги вернет? Попугают и все. Но страх не проходил. Я привыкла быть матерью для непутевой Дуньки. А детей, как и родителей, не выбирают. К ночи у меня явственно кружилась голова. Я поняла, что скоро просто простужусь. Или уже. Достала градусник – так и есть, тридцать семь и три. К утру поднялась ещё на градус.

– Только, блядь, этого не хватало, – пробормотала я, сцеживая молоко.

У меня был небольшой запас молока в морозилке, надеюсь, его хватит, пока я выздоровею. Иначе придётся подкармливать смесью, а я этого очень не хотела. Проблемы навалились так плотно, что я буквально чувствовала их вес на своих плечах. И не сбросить – тащить и тащить. Всю жизнь. Телефон зазвонил, словно напоминая мне об этом. Я понадеялась, что это Гришка – сапоги с курткой мне бы не помешали. Но номер был не знакомым.

– Да, – осторожно сказала я.

– Полушкина Лидия Николаевна?

– Да, – снова согласилась я.

– Полушкина Евдокия Николаевна приходится вам сестрой?

– Да, – я уже понимала, что ничего хорошего от этого мужчины не услышу.

– Ваша сестра прячется. Скажите ей, что пошёл второй день. Мы шутки шутить не будем. Потом будет искать уже два миллиона, только с переломанными пальцами. В полицию сунется – пожалеет. Да и бесполезно. Надеюсь, что покой сестры и её дочери вашей Дуняше дороже парочки пальцев.

И сбросил. Нет, жизнь любила использовать меня в качестве мишени для бросков грязью. А теперь просто мордой вниз, в эту грязь. Да ещё и надавила на затылок, чтобы я нахлебалась. Телефон смотрел на меня тёмным экраном, из ванной орал Сатана, в комнате хныкала дочка. Я подошла к окну, посмотрела вниз. Машина стоит. Быстро, не давая себе времени передумать, обула тапки и вышла в подъезд. Позвонила в соседнюю дверь. Тишина. Подождала минуту. Позвонила ещё раз.

– Звоню ещё раз и ухожу, – велела себе.

Протянула руку к звонку, и дверь открылась. За ней Герман. Мокрый совсем, в одном полотенце, намотанном на причинное место. Капельки стекались с волос, по груди, потом по кубикам, а затем впитывались в полотенце. Я сглотнула, на миг даже про Дунькины пальцы забыла.

– Э, – сказала глупо я, – вы заняты?

– Из душа вы меня уже вытащили. Вы за солью?

Он приподнял брови, ожидая ответа. Я поняла, что ему смешно, он только усилием воли сдерживает смех, и насупилась сердито – мне не до смеха.

– Та ахинея, которую вы несли на днях. Про брак, завещание и прочие миллионы. Это правда?

– Да, – теперь он выглядел заинтересованным.

– Я согласна. Только без вот этого всего, – ткнула пальцем в его кубики. – Вы – в своей квартире, я – в своей.

Он помолчал. Улыбнулся только едва. У меня внутри все дрожало. Я ненавидела просить. Я привыкла все делать сама. А теперь мой покой и Дунькины пальцы зависят от этого холеного и жизнью балованного мужика. А вдруг откажется? Может, мне стоило плюхнуться на колени и протянуть одно из бабушкиных колечек?

– Откуда в вас столько великодушия?

– Мне миллион нужен, – жёстко сказала я. – Завтра утром. Не позже.

Развернулась и пошла к себе, хотя наверняка нужно прояснить множество вопросов. Потом. Сейчас я напряжена, да и ноги заплетаются, температура, похоже, поднялась. Сейчас выпью таблетку, чаю горячего, с лимоном, может, даже вкусняшку какую-нибудь, раз мне сегодня дочку не кормить. Успокоюсь, потом поговорим. В конце концов, мне уже тридцать один, пора бы и замуж сходить. Для солидности. Все, что не случается – к лучшему. Фамилию заодно поменяю, надеюсь, у него она поприличнее моей.

– Эй, окликнул меня сосед. – Вам в какой валюте?

– Чокнутый, – проворчала я, едва не споткнувшись. – Кубинское песо! – крикнула я. Потом поняла, что с него останется притащить мне миллион песо, а я даже курс не знаю. – Рублей. Знаешь, рубли? Национальная валюта РФ. Я могу картинки распечатать, чтоб в банке показать.

Я слышала, что плачет Соня. Где-то дальше фоном раздавался рев Сатаны. И чётко понимала, что нужно встать, но глаза никак не соглашались открываться. Меня не то чтобы знобило – трясло всем телом. Я потянулась за вторым одеялом, сложенным в ногах, и проснулась – Соня плачет! Достала её из кровати, прижала к себе, спустила майку с плеча. Ребёнок сразу потянулся к груди, жадно ухватился за сосок. Меня как молнией пронзило – я же полкилограмма лекарств съела!

– Проклятье, – выругалась я.

Отняла у ребёнка грудь – Сонька разоралась ещё громче. Молоко прилило с такой силой, что грудь ломило от боли, по майке расплывались мокрые пятна. Я встала, потеряв равновесие и чуть не упав, пошла на кухню. Там в холодильнике в бутылочке уже готово молоко, только подогреть.

Сонька плевалась – ей не нравилась бутылка. Я молча прижимала её к себе и ревела. Нет, я не была плаксой, привыкла к тому, что жизнь – это сражение, и поблажек себе не давала, но сегодня слёзы лились рекой, неудержимо, без остановки. Наконец, ребёнок немного поел. Я насыпала корма коту, достала молокоотсос. Все моё молоко, отравленное таблетками, вылила в унитаз.

Температуру померила – тридцать восемь и девять. Насыпала целую пригоршню таблеток, запила их крепчайшим кофе. Падать мне никак нельзя. На часах ещё восьми нет, а я уже еле стою. Сонька устала плакать и уснула, я отправила Сатану гулять и приняла душ. Когда в дверь позвонили, я как раз вытирала волосы. Кого там принесло? В отражение на себя посмотрела – краше в гроб кладут. Надела халат на мокрое тело, пошла открывать. Герман. За ночь я начисто успела забыть и о нем, и о своей сестрице. А теперь вот вспомнила, блин.

– Миллион ещё нужен? – с порога спросил миллионер.

– Проходите, – кивнула я. – Только тихо, Сонька спит. И ботинки снимите.

Он послушно разулся, прошёл на кухню. Я, не спрашивая, налила ему кофе. Выпил. Я тоже выпила ещё – надо приходить в норму. Таблетки растворились в желудке, и я чувствовала, что могу функционировать: ходить, разговаривать… Учитывая перспективы, это безумно радовало.

– Эм… вчера вы были симпатичнее.

– Жениться перехотелось? – хмыкнула я.

– Нет, что вы… у вас все хорошо?

Я поднялась, даже не покачнувшись. Поставила чашки в мойку, включила в воду. Миллион мне, конечно, нужен, но исповедоваться я не собиралась.

– Все отлично. Не выспалась. Деньги принесли?

– Деньги в ЗАГСе.

Я снова плюхнулась на стул. Женитьба все же самая настоящая? Так там же очередь месяц. А мне деньги сегодня нужны. Позарез. Герман, видимо, понял мои сомнения.

– Я уже вчера позвонил, все решил. Деньги снял. Сейчас поедем, распишемся, прямо в ЗАГСе отдам. У вас есть что-нибудь белое из одежды?

– Джинсы чистые надену. Годится?

Он кивнул. Я и правда надела последние чистые джинсы и серый свитер. Кроссовки, слава богу, высохли за ночь на батарее, да и пальто тоже. Спящую Соньку одела в комбинезончик и шапочку – слава богу, она не проснулась.

– Я готова замуж, – шепотом сообщила, появившись вместе с Соней в кухне.

Герман смерил меня скептическим взглядом, но ничего не сказал. Встал, вышел в подъезд. Я заперла за нами двери. В лифте мы молчали. Да и сказать было нечего.

– Я бы предложил вам помощь, но не знаю, как держать детей.

– Мне не тяжело, – соврала я. – Я привыкла.

Потом я удивилась. Во-первых, на заднем сиденье лежал самый настоящий букет невесты: лилии с нежными лепестками, как у младенцев щечки, по-весеннему сладкие ландыши, аккуратно перевитые лентами – красивые такие, что у меня слёзы навернулись. А рядом с букетом – автомобильная люлька для младенцев. Совершенно новая, даже ценник – весьма, кстати, впечатляющий – не отодран.

– Я же знал, что вы ребёнка возьмете.

– Чокнутый, – пробурчала я, пристраивая Соньку в люльку.

Сама тоже сзади села, рядом с дочкой. Иномарка, пусть и не люксовая, ехала мягко, меня снова стало склонить в сон. Хотелось взять лежащий рядом букет, перебрать пальцами соцветия, вдохнуть аромат, но он был чужим, позаимствованным для этого бюрократического фарса. Здание ЗАГСа показалось до обидного быстро. Я вдруг поняла, что сейчас втешусь в стройный ряд белоснежных невест в своих стоптанных кроссовках, и остро захотела домой.

– Не переживайте, – словно угадал мои мысли Герман. – Роспись начнется с десяти утра. Сейчас нас только ждут.

И правда – здание было пусто. От наших шагов разносилось эхо. В огромном зале три человека: фотограф, женщина – регистратор, и девушка, сидевшая за пианино. Увидев нас, она спохватилась, заиграла положенную мелодию, разбудив Соньку. Та открыла глаза, с младенческим безразличием оглядела сменившиеся декорации, захныкала.

– Давайте быстрее, – попросила я. – Без этого вот всего.

Расписали нас быстро. Я взяла букет, пианистка – люльку с Соней. Герман, удивив меня в сотый раз за утро – футляр с кольцами. Я закатила глаза – свадьба напрягала меня все больше. В положенный момент я подала руку и одела кольцо на палец Герману. Все замерли.

– Теперь целуйте невесту, – улыбнулась регистраторша.

Господи, только вот этого не хватало! Я повернулась к Герману. У него глаза смеются. Конечно, для него это всего лишь ступенька, галочка, поставленная напротив пункта в списке. А для меня стресс. Я тоже улыбнулась. Хотите свадьбу – получайте. Глаза закрыла, губы трубочкой вытянула, целуй, мол. Герман не спасовал и поцеловал. Легко коснулся моих губ своими. Не так… открыто, как проделал это на асфальте. Я едва почувствовала прикосновение, однако смутилась и отстранилась. Хватит, домой пора. Забрала люльку с дочкой, пошла к выходу из зала. Потом спохватилась.

– Погодьте, – остановилась я. – Я же всю жизнь мечтала. Ловите!

И бросила букет в руки девице. Та растерялась, глазами захлопала, но букет поймала. Улыбнулась мне. Герман забрал мой паспорт, а через пять минут вернул уже с печатью. Даже свидетельство о бракосочетании выдали сразу – все же удобно быть миллионером.

В машине я пересчитывала деньги: миллион – порядочная кучка бумажек. Герман разглядывал свидетельство, Сонька спала. Мы все ещё стояли на стоянке у ЗАГСа.

– Ровно, – отчиталась я, складывая пачки в свою сумку.

– А я теперь знаю, как вас зовут, – Усмехнулся Герман. – Лида. Красиво.

– Я рада, что угодила. Домой везите. Через порог можете не переносить.

Розы, которые Герман подарил за вторжение посреди ночи, уже завяли и растеряли свою красоту. Я отнесла их на мусорку, и теперь немножко грустила, что оставила тот нежный букет в ЗАГСе – было бы хоть что-то красивое. К хорошему привыкаешь быстро, что ни говори.

Теперь мне казалось, что жарко. Я отнесла Соню в комнату, открыла окно на кухне и никак не могла надышаться прохладой. Герман снова уехал, наверное, отчитываться, что женился. Померила температуру – почти сорок. Совсем нехорошо, и в груди печет. Позвонила сестре. Та не брала трубку. Бегает, поди, от своих кредиторов.

Дуня пришла сама, когда я пыталась сбить температуру прохладным душем. Помогало мало. От сестры пахло вином. Весельем. Отчаянным таким, на грани истерики. Она послушно разулась у двери, прошла на кухню. Я достала пачки из сумки, отнесла ей, бахнула на стол. Она подняла на меня немой взгляд. Потом полезла в свою сумку… за деньгами.

– Я долг тебе принесла, – сказала она тихо. – У тебя деньги откуда?

– А у тебя? – ответила я вопросом на вопрос. – Опять в долги влезла?

– Нет! – вздернула она подбородок. – Извини, что пришла и напугала. Я привыкла сама. Думаешь, ты одна такая самостоятельная? Да я с детства, как сорная трава, никому, кроме сестры, ненужная! Все бы хорошо, да сестра сама ребёнок. Не стоило мне тебя пугать. Я уже все… вернула деньги. И пальцы, как видишь, на месте.

– Ты откуда деньги взяла, дура?!

Дурой называть не стоило. Обиделась. Глазами сверкнула, дверью хлопнула. Ушла. На столе остались две кучки денег – Германовский миллион солиднее, но и Дунькина ничего. Надо убрать, пожалуй… Вернуть соседу, на развод подать. Вернуть себе честное имя и идиотскую фамилию.

Дверь со стороны подъезда истово царапали, словно какой-то дикий зверь пытался проникнуть в квартиру – Сатана с прогулки вернулся. Я впустила его, налила воды в пустую миску. Сонька снова проснулась. Вечер прошёл в хлопотах. Температура росла вверх, почти не реагируя на жаропонижающее. Я принялась звонить Дуне – когда дело худо, не до гордости. Мне помощь нужна. Она не брала трубку. Обиделась. Гришка тоже.

Сонька испачкала памперс. Я боялась поднять её ослабевшими руками, казалось, что я непременно её уроню. Обтерла бедного ребёнка влажными салфетками. Дочка дрыгала ножками и ворчала, ей надоело лежать, она хотела гулять у мамы на ручках. А мама не может. Ничего уже не может.

Использованный подгузник следовало выбросить. Я встала, и меня ощутимо повело в сторону. В голове надсадно зазвенело. Я падала в обморок только пару раз в жизни, в студенческую пору, но предшествующие симптомы помнила очень хорошо. Страх полоснул остро: не за себя страшно – за дочку. Я представила её, плачущей, пока больная мать без памяти лежит на полу возле кровати, и вздрогнула. Возненавидела себя за свою бестолковость и беспомощность. Медленно, словно шагая в воде, дошла до прихожей. Открыть дверь. Пересечь коридор. Позвонить в дверь соседа. Он хороший. Он… поможет.

Цель казалась невыполнимой. Пол уплывал из-под ног. Когда я добралась до входной двери, чувствовала себя так, словно марафон пробежала. Нет – три марафона подряд. Лицо покрылось испариной, липкий холодный пот стекал по спине. Руки весили тонны. Я с трудом поднимала их, а поворачивание ключа в замочной скважине – и вовсе сизифов труд. Но я справилась. Успела обрадоваться, что до цели всего несколько шагов. Дверь на себя потянуть, шагнуть вперёд, а там – Герман, там спасение.

И упала. Даже испугаться не успела, до того стремительно это произошло. Даже сознание не сразу потеряла: ещё в падении, когда мои измученные борьбой с болезнью ноги подогнулись, подумала – ну как так? Дошла ведь почти. Так нечестно! Потом ударилась головой о пол, не столько больно, сколько громко и все.

Финиш. Темнота.

Глава 8. Сатана

Несмотря на всю свою напористость, Сатана был на редкость рассудительным котом. Умным и осторожным. И самую малость обидчивым. Он помыкал хозяйкой отчасти потому, что она была глупой и бестолковой женщиной. А ещё из мести: его законное спальное место было нагло занято, и его самого беспардонно выкидывали в прихожую. А размеры Сатаны были весьма впечатляющими: спать подобно дворовой кошке на табуретке он не мог – филейная часть сползала. Да и не по статусу.

Именно поэтому, когда в прихожей загрохотало, Сатана не пошевелил и хвостом. Наверное, опять чужак упал, а защищать хозяйку – дело неблагодарное. Кот снова закрыл глаза. Однако в постели мяучил детеныш хозяйки и спать мешал. К ребёнку Сатану не подпускали. Сейчас же он вспрыгнул в кроватку, а хозяйка даже не прибежала с криками. Ребёнок уставился на гостя с удивлением. Даже плакать перестал. Но кот не отвлёк его надолго, и вскоре малыш снова разревелся, размахивая руками и ногами. «Немытый» – с неудовольствием подумал Сатана. Младенческая макушка пахла молоком, почти как у всех тех котят, которых в огромном количестве наплодил кот. Не мужское это дело – возиться с детьми, но мимо грязного котёнка Сатана пройти не мог, поэтому несколько минут потратил на то, чтобы с упоением и мурчанием вылизать детскую, покрытую пушком голову. Соня снова так удивилась, что плакать перестала.

Хозяйка все не шла. Сатана повёл носом, принюхиваясь – наверняка в его роду были гончие собаки, а может, даже самые настоящие волки. Чужаком не пахло. Странно. Кот выпрыгнул из кровати, прошёл в прихожую. Шагал он, в отличие от людей, мягко, бесшумно. Хозяйка лежала на полу перед закрытой дверью. Сатана слышал, как бьётся её сердце, но пахло от неё нехорошо – болезнью. Кот сел в изголовье женщины, подождал. Ничего не дождался. Детеныш все надрывался, и Сатана понял – надо что-то делать.

Немного поорал перед дверью, рассчитывая на то, что её откроют с той стороны. Обычно работало. Не помогло. Тогда Сатана ушёл на кухню, немножко подкрепился, попил из своей миски. Подумал. Окно было открыто, и кот уже дезертировал так пару раз. У соседей незастекленный балкон, всего-то нужно – перепрыгнуть. Высоты кот не боялся. А потом поорать так, что жильцы сами в подъезд выпустят. Очень быстро. Так и вышло.

Подъезд был соседним, поэтому пришлось спускаться, ждать, пока выпустят, а потом подниматься на свой этаж. Обычно Сатана ждал лифта – это хорошо сокращало дорогу, но в этот раз, как назло, лифт стоял, словно мёртвый. И Сатана, как самый обычный дворовый кот, пошёл по лестнице. Чужак был дома – кот слышал его шаги. Поэтому сел поудобнее, задрал голову и заорал. Точнее, замяучил, просто очень солидно. Вскоре дверь открылась.

– Пошло вон, чудище, – сказал чужак и захлопнул дверь.

Сатана решил её подрать, но сломал ноготь – дверь была крепкой. Миллионерской – как сказала бы лежащая в беспамятстве в нескольких метрах Лида. Поэтому кот в отместку разорвал коврик перед дверью, а потом снова начал орать. Чужак держался долго. Ещё минут десять. Потом снова дверь открыл.

– Я сейчас позвоню в службу отлова животных, – пригрозил он.

Сатана отошёл от соседской двери, подошёл к своей и выразительно мяукнул. Чужак не понимал. Теперь он видел, отчего его хозяйка прогоняла. И как от такого котят рожать? Однако дверь в этот раз не закрыл. Стоял, смотрел сверху вниз недоуменно. Сатана снова заорал – чего, мол, непонятного? Дверь открывай, там хозяйка лежит и детеныш не кормленный. Поцарапал дверь, показывая, что нужно внутрь.

Чужак вздохнул. Подошёл, позвонил.

– Лида! – крикнул он. – Ваше чудище сошло с ума!

Лида, естественно, не отвечала. Сосед постучал, позвонил, подумал. Сатана поражался тому, как медленно до того доходит. Наконец, он повернул дверную ручку. Замок Лида отпереть успела, поэтому дверь медленно открылась. Чужак удивился, заглянул внутрь и охнул. «Наконец-то» – почти по-человечески вздохнул Сатана. От всей этой беготни он проголодался, а миска была пуста.

Чужак сильно шумел, громко разговаривал, что-то кому-то доказывая. Потом приехали люди и хозяйку увезли. Сатану это не особенно взволновало, хозяйка уходила и раньше, но всегда возвращалась. Главное, что детёныша накормят.

– Чего тебе? – спросил сосед, когда кот подошёл и требовательно заурчал.

Кот отвел его на кухню. Подошёл к миске. Потом открыл шкафчик, в котором хранился его корм. Когда чужаку демонстрировали наглядно, он понимал быстрее. А жрать из пакета, как на мусорке, Сатана не согласен. У него миска красивая есть. Чужак вздохнул, насыпал корм. Много, с горкой. Воды налил, и не забыл сначала сполоснуть миску. «Он не так и плох» – подумал Сатана, похрустывая кормом. Из комнаты кричал детеныш, но Сатана его уже помыл, дальше пусть человек сам.

Глава 9. Герман

Она стояла ко мне спиной. Джинсы , чуть мешковатые, словно резко похудела, а новым гардеробом не озаботилась. Свитер тоже предельно простой – серый, грубой вязки. Я думал о том, что может скрываться под этой одеждой. Мысль пульсировала, выжигая мозг. Закралась ещё одна крамольная идея – я же её муж… почему бы не попробовать? Попытка – не пытка. А если не шагну к ней, не протянула к ней руку, так и не узнаю, что же там, под её одеждой…

Я сделал шаг. Потом ещё один. Прижался к её спине. Рук не распускал – надо дать ей привыкнуть к себе. Она не сопротивлялась. Чуть поддалась назад, прижимаясь ко мне ещё теснее. В моих брюках тоже стало тесно. Мои ладони легли на её живот. Плоский, несмотря на недавние роды, даже впалый. Так хотелось её всю, сразу, что даже ладони чесались. Я подхватил край свитера и потянул его вверх. Она послушно подняла руки, помогая себя раздеть.

Я бы никогда не подумал, что под скромным свитером такое белье. Невинного белого цвета, почти невесомое кружево, через которое чуть виднелись ареолы сосков. Я развернул Лиду к себе, прижал к стене, вдавливаясь в неё своим телом, лихорадочно расстегивая её и свои брюки. Неважно уже, какое бельё, да хоть панталоны, когда так изнутри печет. Стиснул её ягодицы, возможно, до боли, но с её губ сорвался лишь еле слышный вздох. Поднял её наверх, уткнулся лицом в шею. Господи, как она пахнет… крышу сносит.

Чашечек из белого кружева коснулся с трепетом. Обвел пальцами чуть выпирающие соски, потом не удержался – смял легонько. Моя рубашка уже лежала на полу, ещё немного – и мы будем совершенно обнажены.

– Что это? – спрашиваю, глядя на свою мокрую грудь и живот.

– Молоко, – отвечает Лида и улыбается.

Я вздрогнул и… проснулся. Я сидел, неудобно скрючившись на автомобильном сиденье. В приоткрытое окно влетали дождевые капли – я и правда был мокр.

– Приснится же такое, – пробормотал и торопливо закрыл окно.

Впереди первая брачная ночь, и совсем не такая. Я встряхнулся, посмотрел на часы. Ночь перед свадьбой выдалась бессонной. Мне нужно было организовать бракосочетание, решить кучу досадных мелочей вроде кресла для ребёнка, букета и колец, миллиона наличными. В детали свадьбы с Лизкой я даже не вникал. А тут все сам, своими, блин руками. Вот и немудрено, что снится всякая… жуть.

Однако легонько, едва заметно, сожаление кололось. Вот если бы сон приснился мне позже, я бы досмотрел до конца, и хер с ним, с молоком. Интересно, какое оно на вкус, грудное молоко? Да уж. Мне явно нужно выспаться. А ещё заняться сексом.

Выспаться мне не дало чудище. Я ехал домой с мыслью сразу лечь спать, а если повезёт, то и сон досмотреть. Но чудище упрямо орало под дверью и уходить отказывалось. Я сдался. Оно явно хотело мне что-то сказать. Может, у котов мозг развит пропорционально размеру черепа? У этого кота черепушка не хилая, ею убить можно. Сатана смотрел на меня недобро, чуть прищурив один глаз. Я пересек короткий коридор и открыл соседнюю дверь. А на полу лежала Лида.

Кот, с чувством выполненной миссии, продефилировал мимо. Я склонился над Лидой. Она буквально горела, даже температуру мерить не нужно. Легонько шлепнул по щеке – реакции ноль. Вызвал скорую, подхватил Лиду на руки и отнес на постель. Из кроватки на меня смотрел ребёнок. Почему-то голожопый, он лежал на животе и смотрел на меня в упор, опираясь на локти. Голова его чуть покачивалась, как у игрушек, которые ставили на приборную панель. Словно она жутко тяжёлая и держать её – невыносимый труд. При виде меня малышка что-то проворчала. Но мой мозг сейчас не ею занят – младенцы не по моей части. В дом, грохоча ботинками, ввалились медицинские работники. Занимались больной, переругивались.

– Окно закройте, – недовольно сказала мне врач, – ребёнка застудите.

Я послушался – врачам виднее. Стоял в коридоре и не отсвечивал. Хотел уйти к себе, но отчего-то продолжал стоять.

– Подозрение на воспаление лёгких, – наконец, сообщили мне. – Увезем. Давайте быстренько щётку зубную, тапочки, трусы, халат и главное – документы.

Я кивнул. Метнулся в комнату. Сгреб кучу трусов – они нашлись быстрее всего, даже не разглядывая, есть ли там такие белые, кружевные, что подходили бы к лифчику из сна. Халат снял с крючка, тапочки – у дверей, полотенце, щётка – все готово. Документы лежали прямо на столе, видимо, к свадьбе готовилась.

– А ребёнку что положить? – спросил приободренный я. Сейчас проблема рассосется, врачи всех вылечат, а я пойду спать. Лиду досматривать.

– Ха, – улыбнулась женщина заполнявшая документы. – Вы думаете, мы младенца в инфекционку потащим? Головой подумайте. Вы кем приходитесь больной? – она полистала паспорт, потом прочитала вслух. – Герман Елисеев. Вы – Герман?

– Герман, – понуро согласился я.

– Жену мы вашу вылечим, вот список, что и куда можно привезти уже завтра. По этому телефону звонить. Мы поехали.

Лиду вынесли на носилках, предварительно снеся половину квартиры, чтобы не вынести случайно вперёд ногами. Я стоял посреди комнаты, смотрел на ребёнка, который в отчаянии грыз свой кулак, и сам был близок к тому же.

– Эй, постойте! – крикнул я. – А чем его кормить?

– Боже, – выругалась женщина. – Как заделывать, так все они горазды. А как до дела доходит…

Она размашистым шагом прошла на кухню, спугнув Сатану. Открыла морозильник, проинспектировала.

– Вот это, – ткнула она пальцем, – пакеты для грудного молока. Полные, видите? Ваша жена – молодец, приготовила на всякий случай. Размораживаем, подогреваем до температуры тела, кормим. На пару дней вам хватит, а там она уже сама объяснит.

И ушла. Оставив меня наедине с Сатаной и ребёнком. Сатана орал, требуя жрать, орущий ребёнок наверняка требовал того же.

Кот захрустел кормом. Я постоял в растерянности пару минут. Чудище замолчало, но там, в комнате, другое, маленькое, но не менее, а может, даже более страшное.

– Ну же, Герман, – подбодрил я себя. – Это же всего лишь младенец.

Я посмотрел в окно – осенние сумерки. Надо продержаться только пару часов, за это время я решу, что делать с ребёнком – сам я за ним смотреть не буду точно. Главное – найти, куда его деть. А пока, наверное, покормить. Если постараться, можно даже не касаться его. Вот, совсем не страшно.

На кухонной столешнице на идеально чистом полотенце бутылочка. Следовательно, просто налить в неё молока и подогреть, а потом дать ребёнку. Сколько дети едят? Я поставил молоко размораживаться, загуглил, сколько едят дети. Выходило, что норму надо высчитывать по возрасту. Теперь проблема – понять, сколько Соне месяцев. Года точно нет – в годик дети вроде уже ходят. Я попятился в прихожую, заглянул в комнату одним глазом – ребёнок снова перекатился на спину и кричал, размахивая руками и ногами. Блин, возраст на ребенке не написан.

Тогда я решил, что пусть лучше ребёнок обожрется, чем останется голодным. Налил полную бутылочку – по верхнюю шкалу. Подогрел – нечаянно до кипятка

– Проклятье, – выругался я и сунул бутылку под холодную воду.

Потом померил градусником, обычным, для тела – он лежал на подоконнике. Выходило, что тридцать два. Меньше. Снова подогрел, померил. Тридцать семь. Годно. Осторожно прошёл в комнату. Дать бутылочку и отбежать в сторону. То, что дети отрыгивают, я помнил ещё из американских комедий. Можно сказать, опытный.

Ребёнок плакал. Я протянул ему бутылку, но тот отказался ее брать – просто бессмысленно размахивал руками. Памперса и какой-либо нижней одежды на нем не было, и по простыне в разноцветных сердечках расплылось мокрое пятно. Блядь. Соня описалась. Я понял, что трогать мне её придётся. Вряд ли ребёнок успокоится, лёжа на мокром. Мне бы это точно не понравилось. Значит, нужно его взять. Из тех же комедий я помнил, что дети не держат голову. Поэтому приближался к младенцу, словно к мине замедленного действия. Мне казалось – если я возьму её на руки неловко, то голова у неё просто отвалится. Что я тогда Лиде скажу?

От малышки явственно пахло мочой. Она описала не только простыню, но и кофточку, в которую была одета. Я приноровился – одну ладонь под мокрую спинку, вторую под голову. Поднял – правда, теперь провисала попа. Я стоял посреди комнаты, держа ребёнка на вытянутых руках, и боялся пошевелиться. Соня, которая было успокоилась, когда я её взял, снова заплакала – ей было неудобно. Я в два шага добрался до постели и переложил её туда. Соня, которую я подозревал в том, что у неё может отвалиться голова, шустро перевернулась на живот.

Я крутанул её обратно – в таком положении она есть не сможет. Попробовал дать ей бутылочку – не берет. Тогда сунул её прямо ей в рот. Она выплюнула, отвернулась и разоралась ещё сильнее. Я был близок к отчаянию. Сунул снова… И снова… В конце концов, добился того, что она немножко попила. Вот что значит настоящее мужское упорство.

Следующий шаг – подгузник. Чтобы не касаться ребёнка каждый раз, когда он напрудит. Подгузников здесь была добрая сотня. Я достал один, маленький, невесомый. Ничего сложного – засунуть под попу, застегнуть. Но на это дело у меня ушло минут пятнадцать. Под конец устали мы оба – и я, и Соня. Сатана, пришедший с кухни, вспрыгнул на край постели и смотрел на меня с непередаваемым скептицизмом во взоре. И я понял почему. Сонька вдруг перестала плакать, а плакала она все время, умудрялась даже с бутылочкой во рту это делать. Так вот – она замолчала, сжала кулачки. А потом пукнула. Трель была очень впечатляющей, длинной, в ней были и высокие, и низкие ноты. Я даже впечатлился – сам бы я так не смог ни в жизнь. Ребёнок, наконец, закончил попное соло и сразу успокоился.

– Она же просто пукнула, да? – с надеждой спросил я у Сатаны.

Он зевнул и отвернулся. Вытянулся на постели всем своим гигантским телом и глаза закрыл. Понятно, все это его не касается. Его дело всех спасать, а вот какашки как-нибудь сами. Я снова приблизился к Соне, отлепил одну липучку, отогнул краешек подгузника. Проклятье – он полон.

Я ушёл на кухню – требовалось собрать все резервы. Настроиться морально. Везёт Лиде, едет там себе на скорой, или приехала уже, лежит под капельницей, спит. А у меня тут какашки. Соня снова начала возмущаться – какашки ей не нравились. Я вздохнул. Нашёл резиновые перчатки в одном из шкафчиков. Перчатки что надо – почти по локоть. Намотал себе на лицо то самое полотенце, на котором сушилась бутылка, оставив открытыми только глаза. В комнате большая пачка влажных салфеток. Я взял с собой и мусорный пакет, сразу все в него сложить и уничтожить. Повернулся к Соне.

– Операция начинается, – суровым голосом сказал я из-под полотенца.

Соня акугнула, кот лениво приоткрыл один глаз, потом закрыл обратно. Не верит, значит, в меня. Ха! Я подсунул под Соню мусорный пакет. Зажмурился и отстегнул подгузник. Потом снял и свернул его, также не глядя. Потом приоткрыл один глаз, подобно Сатане, и наскоро обтер ребёнка салфетками. Она все ещё попахивала, но мыть я её не буду. Передам тому, кто её точно не утопит. Второй подгузник я одевал всего десять минут. И ещё минут пять тер руки мылом.

Покакав, Соня стала сговорчивее. Попила ещё молока, несмотря на то, что оно остыло, и уснула. Я вытер пот со лба. Посмотрел на часы – мы вместе всего час. Никогда ещё время не тянулось так долго.  Теперь ребёнка нужно пристраивать. Я обзванивал агентства пятнадцать минут. В большинстве из них не брали трубку. В трёх сказали приходить в понедельник. Ещё в одном – перезвонить утром.

Вот оно какое – отчаяние. Я задумался. Кому можно отдать ребёнка на ночь? Маме? Она решит, что я сошёл с ума, и сдаст меня в психбольницу. Лизе? Да у меня опыту больше. Ни одной молодой мамы или хотя бы более-менее опытной женщины в моём окружении не находилось. А как тащить ребёнка к чужим? А потом я вспомнил про Надежду Павловну – дедову домоправительницу. Вот хотел дед новых членов семьи – пусть и получает. Сейчас Соня проснется, и мы поедем в гости.

Сонька словно прочла мои мысли и решила, что сон для слабаков. Я покурил на лестнице, боясь даже уходить в свою квартиру – мне казалось, стоит оставить ребёнка лишь на несколько минут, как он непременно умрёт. Детей я, конечно, не любил, но не до такой же степени! Поэтому курил быстро, прислушиваясь к тому, что происходит в глубине квартиры. Стоило открыть дверь, чтобы войти – Соня заплакала. Снова лежала, размахивая руками и ногами, а разбуженный Сатана смотрел на меня недовольно.

– Ну что ж, Соня, – сказал я как можно оптимистичнее, – поехали знакомиться с дедом.

Посмотрел на часы – время позволяет. Дед у меня был жуткой смесью совы и жаворонка – ложился поздно, вставал рано. Так что самое время для визита. Огляделся – шмотья у Сони было больше, чем у меня. А у меня его было порядком, хотя покупать вещи я не любил. Мама считала, что одно из проявлений материнского долга – притаскивать мне вещи из своих многочисленных поездок. А костюмы я предпочитал шить на заказ. Так вот – у Сони их было больше: чепчики, носочки, ползунки, трусики… зачем ей трусики, если она в памперсах? А ещё кружевные платья с бантами, словно снятые с куклы. Нахрена такое платье созданию, которое и ходить то не умеет?

Сначала я решил одеть ребёнка в платье – пусть предстанет перед дедом во всем блеске, но посмотрел на размахивающее конечностями дитя, потом на платье с миллионом пуговок и отказался от этой идеи. Сойдут кофточки и колготки. Причём эта кофточка уже почти высохла, осталось надеть колготки. Я закатал рукава. Ещё раз покормил Соню – на всякий случай. Потом засунул одну её ножку в штанину. Получилось! Потом засунул другую. Все бы хорошо, но за это время она освободила первую. Через пять минут подобной пытки я решил, что вовсе не обязательно одевать и колготки. Достаточно носков, уж их Соня не снимет. Носки были смешные, полосатые, с торчащими в стороны заячьими ушками. Дед точно умилится! Шапка тоже с ушами – это что, тренд? А вместо всей остальной одежды – одеяло.

Соня стала похожа на колобок с головой в смешной шапке. Зато не замерзнет. Мало того – в одеяле ребёнку нравилось, он снова уснул. Я вспомнил про Сатану, обновил корм и воду в мисках. Нашёл ключи от квартиры. Теперь нести Соню на руках было не так страшно – даже если упадёт, ничего с ней в этом пушистом коконе не случится.

Ком одеяла с ребёнком с трудом влез в автомобильную люльку, которая так и стояла в машине. Пробок почти не было, даже на выезде из города, и до резиденции деда я добрался в рекордные сроки. Впрочем, старался не нарушать ни правила, ни скоростной режим. Помнил – со мной ребёнок. Мало того, что чужой, так ещё и очень хрупкий.

Жильё деда впечатляло. В детстве оно казалось мне волшебным замком: занимало огромную площадь с личным прудом и практически девственным лесом, а в большом парке имелось множество потайных мест. Прекрасное поместье. Я провёл все детство здесь, надеюсь, и Соне понравится.

Мне открыли ворота, и я въехал, деду сразу сообщили о моем приезде. Дом впереди светился огнями, хотя дед жил один, если не считать нескольких слуг – на коммунальных платежах здесь тоже отродясь не экономили. Меня встретила Надежда Павловна, округлила глаза при виде ребёнка в моих руках.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.