Lanpirot
Позывной "Хоттабыч"

Глава 1

1943 г. СССР.

Свердловск.

УКР НКО «СМЕРШ»

по СибВО[1]

– Ты это, милай, в зенки-то мне своим прожектором не сверкай! – с трудом просипел я, надсадно кашляя в кулак и закрывая глаза, обожженные ярким светом настольной лампы, ладонью свободной руки.

Допрос длился вот уже третий час, и в моем горле, застуженном в заснеженных Уральских отрогах, стоял огромный болезненный ком, который я все никак не мог сглотнуть. Распухшие гланды продирало, словно по ним ежесекундно елозили крупным наждаком. Ну, оно и понятно, в моем-то возрасте в минус тридцать босиком по закорженевшему насту двое суток шлепать – дело совсем неблагодарное. Я бросил мимолетный взгляд под стол на свои почерневшие и раздутые ступни, торчавшие из-под растрепанных в махру кальсон. Страшно, сука, аж зубы заломило, словно воды ледяной из глубокого колодца хватанул! Хотя сколько у меня тех зубов осталось? Родных, а не пластмассовых, что на присосках? Где ты, как говорится? Нету! Нечему там ломить! Не осталось ничего – фикция одна. Фантомные ощущения, как умники в белых халатах любят говорить.

Я попробовал шевельнуть изуродованными пальцами: визуально работают. И это радует! Но, сука, ведь не чувствую же их ни черта! Отморозил напрочь! Как бы вообще без копыт не остаться!

Напротив меня за дубовым конторским столом, посверкивая блестящими звездочками на новеньких погонах, сидели двое: совсем молоденький рыжий младлей с лицом, усыпанным крупными веснушками и нездоровым детским румянцем на щеках, и потрепанный временем, а также, похоже, тяжелой службой и судьбой, нелюдимого вида капитан с землистого цвета лицом, побитым оспой. Младлей что-то усердно выводил перьевой ручкой на сером листке бумаги, время от времени роняя кляксы на протертое до дыр зеленое сукно, которым была покрыта массивная столешница.

– Капитан, будь человеком – не свети! – еще раз попросил я, хотя каждое слово отдавалось в горле острой болью. Но бьющий в глаза свет причинял не меньшие страдания.

Но сучий потрох даже и ухом не повел, продолжая усиленно терроризировать мое и без того слабое зрение.

– У меня хоть и катаракта на весь левый глаз, но правый еще мал-мала фунциклирует! – Я сделал над собой усилие и выдавил еще пару фраз. – А то окончательно ослепну к чертям, и будешь тогда со своим вялым хером, как гребаный лозоходец, над картой елозить в поисках возможной дислокации противника…

– А почему вялым? – Неожиданно проявил интерес младлей, оторвав голову от своей писанины.

– А потому, – горло ожгло совсем уж непереносимой болью, но я продолжил насмешливо выхаркивать слова, – если начальство узнает, что вы, дуболомы, слили в сортир такую ценную информацию – поимеет вас обоих в извращенной форме! – Нарываться на неприятности абсолютно не хотелось. Но если нарываться, так уж по-крупному – а то мы совсем никуда не двигаемся. – Капитана, стал быть, первого оприходуют – как старшего по званию, ну, а тебя, красавчик – на сладкое оставят! После такого надругательства над вашими девственными задницами…

– А ну, прекратить балаган! – Неожиданно заорал капитан, нервно дернув ноздреватой щекой и засадив со всей дури ладонью по столешнице.

Подпрыгнувшая от удара чернильница не устояла и перевернулась, заливая и без того замызганное сукно очередной порцией черной краски.

– Товарищ капитан… – Младлей поспешно поставил чернильницу обратно и принялся промакивать пятно большим деревянным пресс-бюваром[2]. Но протокол допроса, залитый разлившимися чернилами, был безвозвратно испорчен. – Вся работа насмарку!

– Перепишешь! – небрежно бросил подчиненному капитан. – Не отсохнут ручонки-то! А еще раз вякнешь – на передовую отправлю! Первым же эшелоном! Понял?

– Так точно, товарищ капитан! – испуганно отозвался младлей, вновь утыкаясь глазами в чистый лист бумаги, поспешно выдернутый из толстой стопки на подоконнике.

– Итак, дед, – угрожающе произнес капитан, тяжело навалившись на стол локтями и демонстративно поигрывая желваками, – даю тебе еще один шанс! Последний! Будешь и дальше запираться – поставлю к стенке! Что ты, сука, делал на заброшенной узкоколейке в селе Филькино? Диверсию замышлял? Какую? Кто готовил к заброске в наш тыл? Кто разрабатывал операцию? В какой диверсионной школе Абвера проходил обучение? Кто командир…

– Дурилка ты картонная, капитан, – устало произнес я, едва сдерживая внезапно навалившийся горячечный озноб. Уже все мое тело горело, словно в адском огне, а голова нехило так кружилась. Похоже, температура зашкаливает. И боюсь, что долго мой изношенный старческий организм такого издевательства над собой не перенесет. Да и то странно, что столько продержался…

– Говори, сволочь! – Капитан размахнулся и оторвал задницу от стула, видимо, намереваясь отвесить мне тяжелую затрещину.

– СИДЕТЬ!!! – неожиданно рявкнул я громовым голосом. И откуда только силы взялись?

От меня словно бы отошла какая-то волна, невидимая глазу и неуловимая обычными органами чувств. Она стремительно распространялась в окружающем пространстве. Попавшаяся ей на пути электрическая лампа, продолжающая нещадно резать мне глаза, отчего-то разгорелась во стократ ярче. Раскалившаяся вольфрамовая спираль вспыхнула, словно маленькое солнце, а после стеклянная колба лопнула с глухим чпоком, окатив меня острым стеклянным крошевом. Столкнувшись с волной, заискрила электропроводка, добавив в кабинет вони от спекшейся и задымившей изоляции. Но у дверей кабинета волна застопорилась и дальше не пошла, и я это отчетливо почувствовал. Не знаю, каким таким местом, возможно, своей тощей старческой задницей.

Капитан, застыв с поднятой вверх рукой, с размаху хлопнулся копчиком о твердое сиденье стула и завозился на нем, пытаясь вновь подняться на ноги. Несмотря на все его ужимки, у него это не слишком удачно получалось – капитан словно приклеился к стулу, а тот в свою очередь как будто прирос к полу. А младлей и вовсе застыл, словно соляной столб, только испуганно пучил лупоглазые зенки и разевал рот, как рыба, выброшенная из родной водной стихии на прибрежный песок.

– Сенька[3]! – наконец выдохнул малец, и его глаза буквально побелели от сковавшего его ужаса. – Всамделишный! Нам всем писец!

– Блокиратор! – Капитан дернулся было к расположенному рядом сейфу, но я успел быстрее.

– Замерзни, утырок! – бросил я в гневе, желая лишь одного, чтобы капитан не добрался до неизвестного мне «блокиратора». Осознание, что эта штука не прибавит здоровья, пришло как-то само собой.

Очередная волна, отделившаяся от моего тела, оказалась менее мощной, но не столь рассеянной в пространстве – узконаправленной. Однако её последствия меня попросту шокировали: искривление пространства, вызванное не иначе как моей волей, соприкоснулось с капитаном, и он замер неподвижной статуей в нелепой попытке дотянуться до приоткрытого сейфа. Его землистое лицо неожиданно приобрело оттенок дорогой мелованной бумаги и принялось стремительно покрываться шершаво-колючей изморозью!

«Мать моя женщина! Он чего, действительно замерз? Я ведь хотел, чтобы он просто замер, остановился…». Неожиданно нахлынувшая слабость прервала и без того путаные мысли. Потолок и стены закружились в стремительном хороводе. Я почувствовал, что теряю сознание.

По ушам неожиданно резанул истошный крик пришедшего в себя лейтенанта, но прозвучал он отчего-то низко и тягуче, словно залип в застывающем расплавленном гудроне:

– Тре-е-е-во-о-га-а! Ма-а-а-ги-и-и-и!

– Вот же, мля, бульонный кубик магги, твою медь… – мысли текли странно, медленно и вяло. Время как будто замедлило свой бег. Потеряв равновесие, я грохнулся со стула, но до встречи моего лба с полом, казалось, прошла целая вечность. – Ну вот, наконец-то! – подумалось мне, когда глаза начала застилать непроницаемая серая пелена. – Надеюсь, что хоть в этот раз сдохну окончательно и без дешевых фокусов. Слишком стар я для такой вота суеты… И не мой это мир. И не моя это страна. И не моя эта война… не моя… не моя… не моя…»

***

Из уничтоженного

протокола допроса

Зовут меня Илья Данилыч Резников. Пенсионер. Ветеран. Имею ранения и государственные награды. В общем, старая и никому не нужная развалина. Думал ли я, что доживу до такого… кхм… почтенного возраста? Сто два года… Это вам не хер в стакане! В стакане, между прочим, я храню вставные челюсти-присоски, ибо от остатков зубов еще в семидесятник избавился насовсем… Поэтому никакому херу там не место!

Супружница моя, Глафира Степанна, царствие ей небесное, уж лет сорок как преставилась… Скучаю по ней, что и не передать словами! Красавица была, хохотушка… Тридцать лет и три года мы с ней, как в сказке, душа в душу… Только вот не померли в один день, как в сказке. И бабу я себе после так и не нашел. Не нужен был мне никто, кроме нее. Так и прожил остаток дней одиноким бобылем, как сыч. Детей пережил. А внуки и правнуки забыли. Разъехались кто куда, разлетелись… Так и доживал, ждал, когда Смертушка к себе приберет. Но и она, видимо, позабыла за давностию лет. Чай, тоже не девка молодая.

Последние два года из дома почти не выходил, хоть и не боялся заразы новомодной. А чего мне бояться – отбоялся давно. И вот выперся как-то за хлебушком… Хлебушка свежего прям до смерти захотелось. Хрустящего… с корочкой… Чтобы только-только из печи. Есть у меня рядом булочная, где такой вот хлеб выпекают. Если к определенному времени подойти – всегда горячей буханочкой разжиться можно. Покряхтел по-стариковски, вооружился тростью – штормит меня без нее. Ноги совсем слабые стали, не держат. И пошаркал себе потихоньку. Раз шажок, два шажок – вот и хлебушка свежего раздобыл! Но идти в свою опостылевшую одинокую нору совсем не хотелось. Весна, лето почти. Теплынь. Люди спешат по своим делам…

Решил на реку сходить, благо недалеко. А то глядишь, в последний раз на эту красоту гляну. Кто его знает, куда меня после смерти распределят? На райские кущи никакой надежды нет – не праведник я, совсем не праведник. Хоть и за правое дело, а людишек в свое время немало положил… Хотя какие они люди? Нелюди! Но на скидку у апостола Петра все равно не рассчитываю – не тот я для небес контингент. А других в СМЕРШе и не держали. Да и после войны гнид всяких, по щелям забившихся, да по лесам схоронившихся, выискивать и пачками давить приходилось на службе в МГБ СССР.

Разморило в тепле, да тишине и не заметил, как просидел на берегу до самой темноты. Хлебушком свежим угостился, птичек-рыбок тоже покормил, да и домой, не торопясь, потащился. Уж не знаю, когда в следующий раз сподоблюсь.

Чуть-чуть до дома не дошел, когда из темной подворотни крик девичий донесся: спасите-помогите! Постоял, прислушиваясь: мало ли? А то показалось, мож? Много чего в последнее время кажется… Но нет, действительно какая-то возня в подворотне. Нехорошая такая возня. Еще раз вскрик из темноты донесся, а потом глухое мычание и низкий голос, угрожающий. И прохожих на улице, как назло, нет совсем. А куда мне-то встревать? Просто плюнь в меня – и нету деда! Был, да весь вышел, даже растирать не нужно. Но деваться-то некуда – не привык я вот так, потихоньку, от опасности сваливать! Глядишь, и сумею чем бедной пособить.

– Эй, кто тут безобразит? – проскрипел я, входя под мрачную арку, откуда доносилось тяжелое дыхание и мышиная возня.

– Спаси… те… – вновь донеся до меня девичий вскрик, а после грязное ругательство и звук тяжелой оплеухи.

– Укусила, млять! – злобно прошипел невидимый истязатель. – Давай быстрее, Сява!

Черт бы побрал мою катаракту – левым глазом вообще не вижу ни хрена! На выходе из арки, в маленьком убогом дворике, освещаемом лишь одним тусклым фонарем, два крепких гопника зажали в углу хрупкую девчушку лет двадцати. Один из них прижимал её к стене, зажимая рот ладонью, а второй, задрав юбку, стаскивал с нее светлые трусики, которые трещали и расползались в его руках.

– Совсем страх потеряли, ублюдки? – Я, наконец-то, выполз из арки во двор и раскорячился под фонарем на подрагивающих ногах. Давненько я таких нагрузок не испытывал, совсем мышцы атрофировались от постоянного дефицита движения. – Свалите от греха подальше…

Отмороженные утырки поначалу замерли, среагировав на мой голос, а потом резко обернулись. Похоже, что мой «бравый» вид их нисколечко не испугал – это сразу стало ясно по их ухмыляющимся рожам. Ну а пристыдить я их и не надеялся – таким надо сразу либо челюсти с ребрами ломать, либо начислять по девять грамм свинца в их тупые черепушки! Других доводов они не понимают!

– Ты че дед, совсем ёб..лся на старости лет? – Бритый наголо молодчик, сдирающий с девчушки трусики, недобро оскалился, но предварительно стрельнул глазами по сторонам. – Вали нах отсель, бедолага, пока я добрый!

– Девочку отпустите и свалю! – Я продолжал стоять на своем, сжимая в ладони ручку трости так, что побелели пальцы.

Девчушка, уже не чаявшая увидеть хоть какого-то заступника, даже такого древнего, как говно мамонта, с новыми силами забилась в руках прижимающего её к стене гандона.

«Давай, родная, давай! Крутись, вырывайся! – мысленно подбадривал я её. – Другого шанса у тебя не будет!»

– Сява! А-а, сука! – вскрикнул бугай, когда девчонка вновь пустила в ход зубы. – Приземли этого старого пердуна! – И он отвесил девчонке оплеуху, от которой её голова резко мотнулась в сторону, а из носа брызнули струйки крови.

– Ща порешаем, братела! – Сява резко поднялся с корточек и, загребая пыль толстыми рубчатыми подошвами высоких башмаков, недобро надвинулся на меня. – Хана тебе, сморчок!

Он, не торопясь, подбирался ко мне, поигрывая накачанными руками и мощными грудными мышцами, едва не разрывающими белую майку, обтягивающую крепкий торс. Когда он выбрался под свет единственной лампы тусклого фонаря, я рассмотрел, что его руки покрыты сплошной синью татуировок. И вот нехорошие то были наколки – мерзкие! Насмотрелся я такие символы за годы войны, да и после… Такие метки разве что с кожей снимать, да прижигать каленым железом, чтобы не плодилась в нашем мире эта коричневая зараза! Слишком спокойно в мире стало, раз забывать такое начали и вновь напоказ выставлять.

Бритоголовый Сява тем временем подошел едва ли не вплотную и презрительно сплюнул прямо мне на башмаки.

– Готовься, старый, – расслабленно процедил он через губу, – твой паровоз отправляется в ад!

Нет, ну, не дебил ли? Не стоит недооценивать врага! Даже такую развалину, как я. Жаль, конечно, что я свой наградной наган с собой не захватил. Куда бы как легче «переговоры» прошли… Теперь-то чего жалеть? Трость в моей руке пришла в движение: я резко, насколько это возможно при суставах, побитых артритом, выставил её перед собой, слегка отведя рукоять назад. А затем, ухватив свободной ладонью за шафт[4], я со всей дури нанес удар. Словно бильярдный шар в лузу заколачивал. Утяжеленный металлический наконечник, да еще и слегка заостренный на конце (чтобы зимой по снежному накату не скользил), впился точно в солнышко ублюдку. Получи фашист гранату! Одного боялся – промазать, но бог миловал!

– Кхе! – Только и смог выхаркать Сява, сдуваясь, словно пробитый воздушный шарик и складываясь пополам. Белая майка в месте удара вмиг пропиталась кровью.

Хороший урок, но я еще не закончил: никогда не оставляй врага за спиной! Раз уж взялся за гуж, не забудь и дерьмо за собой подчистить! Я дернул трость обратно, перехватив её на манер клюшки. И, коротко размахнувшись, всадил слегка заостренный «клюв» ручки в висок насильника, хватающего воздух раскрытым ртом. Честно сказать, не ахти вышло – в пояснице так прострелило, что хоть волком вой. Но попал удачно – только косточка хрупнула едва слышно. Ну, вот прям, как в песне: вжик, вжик, вжик – уноси готовенького… И скорый поезд Харона точно домчит эту тварь до самого пекла!

– Сява? Ты чего, чувак? – до сих пор не врубившись в происходящее, подал голос второй насильник. – Поднимайся, мля… Сява!

Улучив заминку, девчушка рванулась и, оставив лоскуты легкого платья в руках отморозка, наконец, вырвалась. Я с удовлетворением проследил за её стремительным бегом, наслаждаясь удаляющимся дробным перестуком её высоких каблучков. Дело сделано – теперь можно и на покой. И лучше, если он будет вечным. Устал что-то я. Вымотался…

– Ты чего натворил, старикан? – Присевший перед остывающим подельником второй имбецил, поднял на меня налитые кровью глаза. – Ты Сяву зажмурил…

– Туда ему, выбл.дку, и дорога! – прокаркал я, растягивая морщины в некое подобие добродушной улыбки.

Здоровяк прыгнул с места, хватая меня своей ручищей за дряблую старческую шею. И как только сразу не сломал? Ведь она у меня рыхлая, что у беспомощного куренка. Я даже тростью своей взмахнуть не успел, как мы вместе повалились на землю. Я основательно приложился затылком об асфальт. В глазах поплыли разноцветные круги.

– Сдохни! – Заревел ублюдок, нанося мне свободной рукой мощный удар в грудь кулаком, при этом не выпуская горло из захвата.

Я реально почувствовал, как трескаются хрупкие кости грудной клетки, как их острые края впиваются в мою немощную плоть, прошивая легкие. Металлический привкус во рту, пузыри на губах… Недолго мне осталось небо коптить. Но сдохнуть просто так я не мог, даже из чистой вредности. Я завозился под тяжелой тушей своего, пока еще не состоявшегося, убийцы, словно навозный жук, приколотый булавкой к земле. Из последних сил уперся слабеющими руками в его грудь, пытаясь сбросить с себя. Но с таким же успехом я мог столкнуть с места груженый железнодорожный состав. Здоровый, сука, что твой лось! Гортань хрустнула, когда бугай вцепился в мою шею и второй рукой. В ушах уже начало тоненько попискивать. Конец близок… Но я же еще, сука, не помер!

И когда казалось, все было кончено, судьба вновь порадовала меня забытой когда-то давным-давно в нагрудном кармане старого крепдешинового пиджака, купленного еще покойницей-женой, шариковой ручкой. Теперь только не опарафиниться напоследок! Я лапнул кончик ручки слабеющей пятерней, но вытащить подарок судьбы из кармана удалось только с третьей попытки. С трудом удерживаясь на самом краешке сознания, чтобы не сорваться в великое и умиротворяющее Ничто, я сжал обретенное орудие в сухом старческом кулачке и железным усилием воли погасил ручной тремор.

– И-и-и раз! – Подгадав момент, я вонзил ручку острым пишущим узлом прямо в ухо гребаному ушлепку.

– А-а-а! – заорал бугай, дергаясь в сторону.

Но не тут-то было! Сильным, но последним в своей жизни ударом раскрытой ладони по тупому концу ручки, я забил её острый край глубоко говнюку в чердак. Бугай взбрыкнул, словно его прошило током. Его хватка ослабла, а конечности мелко задрожали. Да еще и обоссался, засранец! Походу, пробило-таки мозг!

Хорошая работа для такого дрища! Сделано! – Поставил я себе напоследок мысленный крыж, когда глаза начала застилать непроницаемая серая пелена…

Глава 2

Я пришел в сознание, треснувшись с размаху и без того раскалывающейся от боли головой о какую-то твердую хреновину, лежащую в изголовье. Поверхность подо мной то и дело взбрыкивала, словно необъезженная лошадь, норовящая во что бы то ни стало сбросить седока. Я попытался пошевелить руками, но у меня ничего не вышло – не чувствовал я их. Абсолютно! Как впрочем и остальных частей моего многострадального организма. Словно, кроме трещавшей черепушки, все остальное у меня напрочь отсутствовало. Не может быть, чтобы так тело затекло – до полной невосприимчивости… Или все-таки может?

Судя по ощущениям, я лежал навзничь, уткнувшись правой щекой во что-то раздражающе колючее, похожее на грубую солдатскую шинель. И похоже, что эта щека за время моего беспамятства успела превратиться в одну сплошную кровоточащую коросту. Шея тоже наотрез отказывалась работать, и сменить не слишком комфортное положение головы мне не удалось. Я приоткрыл свободный от колючей шинели глаз, как назло, тот самый, затянутый мутной пленкой катаракты и как мог огляделся. Судя по световым пятнам, стремительно скользившим по моему лицу (а требовать большего от моего мутного зрачка и не стоило), я куда-то двигался. Скорее всего, на автомобиле: до меня доносился мерный гул движка, поскрипывали рессоры и жутко несло дизельным топливом. Твердое основание, на котором я «с комфортом» разлегся, ходило ходуном, то вверх, то вниз. Видимо, дорога, по которой меня везли, оставляла желать лучшего.

И моя догадка вскоре подтвердилась: после очередного резкого скачка, от которого моя пульсирующая чудовищной болью голова вновь была испробована на прочность, кто-то, находящийся рядом, громко выругался, по всей видимости, обращаясь к нерадивому водителю:

– Шарафутдинов, твою медь! Полегче! Не дрова везешь!

– Звиняйте, тащ майор! – с легким татарским акцентом откликнулся водитель. – После вчерашнего авианалета дорогу так раздолбало, что тут теперь только на танке прорываться!

– Ну, ты это, сержант… – немного снизил гонор майор. – Все равно аккуратней вези! Всю душу из меня вытряс!

– Так точно! – раздалось в ответ. – Со всей аккуратностью доставим! – Однако машина в этот момент подпрыгнула на очередной рытвине еще сильнее.

– Зараза! – прошипел майор, но к водителю больше не прикапывался. – Так какие мысли у тебя насчет этого… старикашки-диверсанта образовались, старлей? – спросил майор еще одного, невидимого для меня собеседника.

– Мутная здесь какая-то история, Станислав Борисович, – немного помедлив, ответил старший лейтенант. – Я, пока вас со спецтранспортом дожидался, пораскинул немного мозгами. Допросил непосредственных участников сего безобразия, кроме капитана Рогова, естественно…

– Еще бы ты его допросил, – хмыкнул майор. – Его этот контрик престарелый так проморозил, что даже в гроб нормально не положить!

– Одного не пойму, как они такого сильного окудника[5] проморгали? – в голосе лейтенанта слышалось искреннее недоумение. – Ведь должны же были первым делом замерить его потенциальный резерв?

– Разжирели на тыловых харчах! – жестко произнес майор. – Совсем мышей не ловят.

– Не скажите, товарищ майор! – со всем юношеским жаром встал на защиту покойного капитана старший лейтенант. – Кто угодно бы расслабился, только не Рогов! Я ведь под его началом в Особом Отделе НКВД начинал. И если бы у меня зачатки Силы[6] не прорезались и меня к вам не перевели – так и продолжал бы вместе с ним службу нести. И может быть, это я сейчас той ледяшкой… – голос лейтенанта дрогнул, и он затих, продолжая обиженно шмыгать носом.

– Похвально, Егоров, что ты горой за своего бывшего командира! – похвалил подчиненного майор. – И не даешь его имя порочить!

– Да знаете, каким он был? – вновь вскинулся старший лейтенант. – Сколько мы вместе с ним шпионов, да диверсантов переловили? И Сеньки среди них, ой, как нередко попадались! Нет, не мог Пал Кузьмич, так нелепо подставиться! Не складывается здесь что-то!

– Ну, давай тогда с тобой обмозгуем эти самые несоответствия, – предложил Егорову майор. – Дорога неблизкая, а заниматься этим делом нам с тобой так и так придется…

– Ну, вот смотрите, Станислав Борисович, – начал загибать пальцы старший лейтенант, – первая несуразность: этому старику на вид лет сто. Да и на допросе он свой точный возраст назвал – сто два года. Это я уже у младлея Ильюшина позже выпытал – он протокол допроса задержанного вел.

– Ого! – присвистнул майор. – Не каждый осенённый контрик до такого почтенного возраста доживает. А если взять в расчет Октябрьское Восстание, да Гражданскую, да еще и междоусобные клановые войны, то таких деятелей вообще по пальцам пересчитать можно! Протокол изъял?

– Так оказия с тем протоколом вышла, – пояснил старший лейтенант. – Рогов чернильницу во время допроса случайно перевернул, ну и залил все краской к чертям собачьим. А когда еще и старикан этот Холодца подкинул, промерзшая мокрая бумажка и вовсе рассыпалась в труху.

– Твою ж… – устало ругнулся майор. – Что такое не везет, и как с этим бороться?

– Ничего страшного, товарищ майор! – воодушевлено воскликнул старший лейтенант. – Ильюшин все подробнейшим образом изложил, а я с его слов запротоколировал. Жаль, конечно, парня…

– Ничего, посидит в холодной до выяснения – в следующий раз умнее будет! – отрезал майор. – Почему сразу блокираторы на задержанного не нацепили? Как обычно, понадеялись на русский авось?

– Ну да… – не стал спорить лейтенант. – И замеры отчего-то не провели.

– И как твой Ильюшин объяснил такое пренебрежение уставом и инструкциями? Каждая строчка которых, между прочим, кровью писалась!

– Да никак не объяснил, – ответил лейтенант. – Сказал, что Рогов рвался побыстрее допрос провести… А настройка блокиратора и замеры резерва осенённого весь день бы отняли. Знаете же, что нет у них в отделе ни одного нормального Силовика.

– Конечно, теперь можно все на покойника валить! – недовольно проворчал майор. – Но с Силовиками действительно беда… – признал он доводы Егорова. – А у фрицев того добра в избытке. Но, сука, ничего – отольются еще кошке мышкины слезки!

– Поскорее бы! – вздохнул Егоров.

– Повезло еще, что этот старый пердун все Свердловское управление контрразведки по бревнышку в отсутствии блокиратора не раскатал! Тогда бы и мы с тобой, старлей, несмотря на былые заслуги, добывали бы вскорости железную руду где-нибудь в районе вечной мерзлоты.

– Не, не раскатал бы! – довольно возразил Егоров. – Вы же знаете, что управление располагается в бывшем особняке графьёв Соломирских. А допрос капитан Рогов вообще проводил в бывшей пыточной. Там на самом помещении такие формулы в камни впаяны – не всякий блокиратор сравнится!

– Постой, а тогда как же?.. – опешил майор, не понаслышке знавший об аристократических клановых защитах.

– В том-то и весь фокус, Станислав Борисович, – не должен был старикан до Силы дотянуться! Вот не должен был и всё! Я лично все конструкты и формулы проверил – всё работает, словно вчера в них энергию залили!

– Вот на что, значит, Рогов понадеялся, – догадался майор. – А контрик, выходит, продавил защиту Соломирских?

– Продавил, да не совсем, – поправил его Егоров. – Дальше пыточной «волна» не пошла. Но внутри, вполне себе, разгулялась с размахом – Рогова, к примеру, насмерть проморозила.

– Странно-странно… Ни разу я с таким эффектом не сталкивался, – признался майор. – Обычно такие защитные конструкты типа твоей пыточной гасят на раз все проявления Силы. И хрен до нее дотянешься! А-а-а, так ты поэтому на старикана столько индивидуальных блокираторов нацепил? Испугался, что тоже продавит?

– Ага, – не стал скрывать Егоров. – Я его еще снотворным и «коктейлем Збарского»[7] накачал… на всякий… Он теперь дня три как сурок дрыхнуть будет!

– Перестраховщик ты, оказывается, Василий! – хохотнул майор. – Но в нашем деле лучше перебдеть, чем сдохнуть. Старикан действительно опасен, если такие коленца запросто отмачивает!

– Таки я вам не дорассказал про него, тащ майор! – Хлопнул себя ладошкой по лбу Егоров. – Про все его странности-то!

– Ну да, ну да!

– Так вот, по заявлению старика, ему сто два года, – продолжил прерванный доклад Василий. – Это выходит, что он одна тысяча восемьсот сорок первого года рождения! – возбужденно произнес лейтенант.

– Ну, математика, куда от нее деваться? – не понимая состояния Егорова, буркнул Станислав Борисович.

– Вот! – Нервно заерзал на жестком сиденье спецтранспорта лейтенант. – Мы-то с вами считать умеем! А по заверениям самого деда – он двадцатого года рождения…

– Выходит, ему сто двадцать с хвостиком? – Тут же накинул циферки майор. – Ни хрена се! Настоящий клановый патриарх, как у фрицев в сагах?

– Нет! – победно воскликнул Василий. – Одна тысяча девятьсот двадцатого! Я у Ильюшина сто раз переспросил!

– Тогда ему двадцать три, что ль, выходит? – затупил майор. – Ну, ты сам-то понял, чего ляпнул?

– Так-то не я, тащ майор! То Ильюшин утверждает! И еще, тащ майор, вы только с лавки не падайте, а лучше зацепитесь за что-нибудь…

– Заинтриговал, стервец! – хмыкнул майор. – Давай, удиви!

– Старик утверждал, что является… вернее, являлся в прошлом… сотрудником ГУКР НКО СМЕРШ!

– Ты хоть понял, что сейчас сморозил? – голос майора неожиданно стал звенящим и колючим. – Если это глупая шутка…

– Да какие шутки, товарищ майор? Показания младшего лейтенанта Ильюшина запротоколированы надлежащим образом! Можете сами ознакомиться!

– Не знаю, кто из вас двоих свихнулся, но вот это – натуральная херня! А то и вредительство… Нашей службе еще и месяца нет! В каком, на хрен, прошлом, Егоров? Что за глупый розыгрыш, старший лейтенант? Ты меня решил на вменяемость проверить? Кто под меня роет? Подполковник Косицын? До сих пор, падла, забыть не может, как я его жирной харей в его же собственное дерьмо макнул?

– Вот я слушаю, тля, и диву даюсь, – от тупой перепалки уполномоченных сотрудников СМЕРШа, можно сказать, элиты органов государственной безопасности, у меня, похоже, давление подскочило и голос прорезался, – вся страна, сука, кровью на передовой умывается и жилы в тылу на производствах рвет, победу приближая! А тут два гребаных засранца выясняют меж собой кто под кого роет и кто кого кроет! И не совестно, товарищи офицеры?

При первых звуках моего скрипучего голоса лейтенант едва с лавки не сверзился:

– Он блокираторы продавил!

– Не дергайся, Егоров! – рявкнул майор, технично выхватывая пистолет из кобуры.

Я почувствовал прикосновение прохладного металла к своему виску.

– Только дернись! – предупредил меня майор. – Будешь мозги по всему салону собирать! Если бы продавил, стал бы он лясы с нами точить? – постарался успокоить Егорова Станислав Борисович.

– Ну да – уже бы формулой вхреначил! – облегченно выдохнул летёха. – Снотворное, выходит, полное дерьмо?

– Да это вы, ребятки, полное дерьмо! – выдавил я через силу. Стоило мне немного успокоиться, как голосовые связки, вновь начало сковывать, так что слова лезли из глотки с большим трудом. – Я и вашему капитану пытался втолковать, что время теряем! Но он, сука, рогом уперся… – Всё, в воспаленной глотке словно комок встал, и я окончательно замолк.

– Э-э-э! Контра недобитая, чего замолчал? – Майор в сердцах пнул меня по ребрам, но этого я все равно не ощутил. Лишь голова дернулась, вновь долбанувшись о какую-то твердую и угловатую хрень.

Болезненный спазм люто стеганул по мозгам и отдался ломотой в темечке. В глазах потемнело, и я едва не отключился в очередной раз. Но ситуацию спас майор, перевернувший меня на спину и пристально заглянувший мне в едва ли не в самую душу. По крайней мере, мне так показалось на первый взгляд. Я почувствовал, что какая-то хрень, похожая на мерзкого волосатого паука, копошась, пытается нагло прорваться в мою черепушку.

«Сдрисни, тварь! Раздавлю!» – Я напрягся из последних сил, пытаясь вытеснить оккупанта из своей головы. И у меня получилось – давление на мозги резко ослабло.

– Ах ты, сука, рыбий глаз! – Болезненно воскликнул майор и, выронив пистолет, схватился руками за голову.

– Станислав Борисович! Товарищ майор! Что с вами? – кинулся к начальнику Егоров.

– Щас… щас… Вася, ща пройдет… – прошипел майор, потряхивая головой. – Хорошо приложил, стервец… Силен, старый! А вот из меня, похоже, хреновый Мозголом!

– Так то ж не ваша специализация, товарищ майор! У нас на весь Сибирский военный округ два настоящих Мозголома. – Егоров наложил свои ладони поверх кистей майора и прикрыл глаза. – Сейчас полегчает мальца! У меня по санделу всегда отлично было!

– Ух ты! – Майор покачал головой из стороны в сторону. – И вправду полегчало! Да у тебя талант, Егоров!

– Так у меня после инициации выбор был: по медчасти пойти, или обратно на оперативную работу…

– Так чего в медики не пошел? Не пришлось бы тогда столько дерьма большой ложкой хлебать!

– Да нет, мне служба нравится, несмотря на сложности! – возразил старший лейтенант. – Я осознанно в Особый Отдел пришел! Должен же кто-то…

– Я понял, Егоров, что ты идеологически правильно подкован! – остановил словоизлияния подчиненного майор. – Так держать! Мы еще повоюем, Вася!

– Товарищ майор, – несмело спросил лейтенант, – а вы успели что-нибудь рассмотреть, пока он вас не вытолкнул?

– Совсем немного, Вася! Буквально краешек… но того, что я увидел, достаточно, чтобы охренеть!

– Серьезно, тащ майор?

– Аненербе! Здесь, у нас! В Рипейских[8] горах! Это я отчетливо уловил! А уж ложь от правды отличать, меня хорошо научили несмотря на то, что я говёный Мозголом.

– Твою мать! Выходит, старикан этот правду говорил?

– Какую правду?

– Ну, про эсэсовцев в горах… Он и их дислокацию грозился показать.

– И ты, сука, все это время молчал? Да тебя, мля, под трибунал за такое… – Майор даже задохнулся от накатившего возмущения.

– Так… тащ майор… – сбивчиво принялся оправдываться Егоров. – Я же думал, старик дезу гонит! Он же Сенька! Да еще и старорежимный! Так и капитан Рогов считал…

– Какой же ты дятел, Егоров! – схватился за голову Станислав Борисович. – Такую хню всю дорогу обсасывать, а за главное и не ухватиться? Млять, да тебя из Управления Контрразведки ссаными тряпками гнать нужно! Сенька, видите ли, он, старорежимная! Знаешь, сопля, сколько таких Сенек на нашей стороне воюет? Из настоящих потомственных аристократов? Может и этот на старости лет решил сподобиться? Совесть взыграла там, чувства патриотические проснулись негаданно-нечаянно!

– Так я же…

– А! Помолчи лучше, Егоров! Под трибунал я тебя, конечно, не подведу. Но ты у меня, сука, кровавым поносом на службе изойдешь, пока не поумнеешь!

– Так это… тащ майор, может, на передовую меня? В действующую… особистом… я уже несколько раз подавал… Но вы же все заворачиваете! Кровью оплошность смою.

– Ага, как же, разогнался он! На фронт – это еще заслужить надо! А кто, по-твоему, в тылу отдуваться должен? Думаешь, я рапорты не пишу? Только начальству виднее кого куда! Поэтому отставить сопли! Утерся и в строй! В следующий раз лучше соображалка работать будет, что важнее! Шарафутдинов! – гаркнул во всю глотку майор. – Гони на базу, Алим! Да побыстрее!

– Так дорога ж убитая, тащ майор! – бодро отозвался водитель. – Растрясет!

– Гони, я сказал! Не рассыплюсь, чай, не стеклянный! – крикнул Станислав Борисович, покрепче вцепляясь в металлический поручень.

– Йех! Погнали! – Водитель с какой-то бесшабашной радостью переключил передачу и утопил в пол педаль акселератора.

Двигатель взревел, выпустив клуб сизого дыма, и автомобиль, подскакивая на многочисленных рытвинах и канавах, принялся резво ускоряться.

Глава 3

Ну, чего сказать? К концу пути я основательно разбил себе башку о ту угловатую и жесткую хреновину, которую какой-то педик, специально или нет, бросил рядом со мной. Что это была за хрень, я так и не узнал. Да и не очень-то хотелось, если по правде сказать. А как обстоят дела с остальными моими членами, которых я до сих пор не ощущал, и вообще неясно. Знаю только, что они должны быть… Где-то совсем рядом. Иначе везли бы мою тупую башку в какой-нибудь коробке со всеми удобствами и прокладками из мягкой ваты. Голова профессора Резникова[9], мать её! Ну, вот – маразм крепчает! Такими темпами у меня быстро буденовку подорвет! Фляга-то уже основательно побулькивает. Да и как иначе, если на протяжение длительного времени хреначиться и без того разбитой тыквой о, сука, очень твердую хреновину? Однозначно ум за разум зайдет!

Наконец, автомобиль, на котором везли мою обездвиженную тушку, остановился. Захлопали двери, и зычный голос майора скомандовал:

– Тащите арестованного в подвал!

– Энэнен куте[10]! – послышался у меня над ухом раздосадованный голос водителя. – Этот кутак[11]мне весь шинель кровью уделал! Не отстирается теперь! Авызыгызга текереп сиим[12]!

Чьи-то крепкие руки грубо выдернули задеревеневшее тело из машины и куда-то бодро потащили, не обращая внимания на мою запрокинувшуюся голову, болтающуюся на расслабленной шее. Но еще раз перебороть странную силу, сковавшую мои голосовые связки, не удавалось. Так что прикрикнуть на олухов, чтобы тащили аккуратнее, как-то не срослось. Оставалось терпеть и надеяться, что башка не отвалится по пути и не сломаются хрупкие шейные позвонки.

Теперь, когда я смог взглянуть на мир в меру «живым» глазом, а не тем, съеденным катарактой, удалось рассмотреть и командующего моей разгрузкой майора. Им оказался коренастый мужичок лет сорока, с бритой наголо башкой и насквозь крестьянской наружностью с «выдающимся» ноздреватым носом-картошкой, из которого торчали жесткие волоски. Щеголял майор такими же новенькими погонами, как и областные особисты, одного из которых я каким-то хитрым способом умудрился превратить в ледяную статую.

На данный момент из обрывочных сведений и разговоров я уже понял, куда (а точнее – «куда и в когда») попал. На дворе весна сорок третьего года. Но это отнюдь не прошлое моего родного мира. Хотя многие события здесь один в один соответствуют знакомой реальности: введение погон, сравнительно недавно созданные на базе УОО НКВД СССР управления СМЕРШ. Как и в моем мире, в этом тоже полыхает война. Да-да, та самая! Великая Отечественная. В этой реальности существует и СССР, и нацистский Рейх. И вновь они столкнулись в смертельной схватке. Но здесь еще совсем не ясно, кто же выйдет из нее победителем…

Наши миры во многом похожи друг на друга, как братья-близнецы, но есть и одно существенное различие между ними, от которого у меня попросту сносит чердак – в этом мире, как само собой разумеющееся, существует настоящая магия. Да-да, настоящая магия, мля! Местные бойцы называют её Силой. И похоже на то, что в моей ветхой тушке она тоже имеется…

Солдатики споро затащили меня в какой-то старый особняк (любят местные контрразведчики реквизированные Советской властью роскошные аристократические особняки и, как я понял, не без причины), пронесли сквозь богатую, но основательно раздолбанную и загаженную гостиную и повернули куда-то в темное боковое крыло. Ага, тоже в подвал поперли, догадался я, увидев над головой невысокий арочный свод, сложенный из дикого камня. Пахнуло сыростью и кошачьей мочой. Скрипнули проржавевшие петли на солидной дубовой дверке, проклепанной металлическими полосами, сплошь испещренными какими-то светящимися в темноте символами. Меня запихнули в укромный, но мрачный каземат, освещенный единственной тусклой лампой без абажура, болтающейся на витом проводе под самым потолком.

Все свободное пространство камеры занимала скромная конторская тумба с деревянной лавкой у стены и металлический стул, привинченный поеденными ржой болтами к солидному каменному блоку, высеченному из огромного скального массива и установленному посередине каземата. Сам стул находился внутри прочной кованой клетки, такой же ржавой, как и все железки,, в этом дивном подвале. Мастер, изготовивший сие искусное чудо, немало постарался, закрутив прутья в причудливые пентаграммы, знаки и символы. Солдатики ловко усадили меня на стул и, захлопнув клетку, удалились восвояси.

Вошедший в камеру сразу после «носильщиков» уже знакомый мне майор бросил на стол картонную папку, схваченную размохраченными в лохмы тесемками, и снял с головы фуражку с васильковой тульей и малиновым околышем. Ага, мелькнула в голове мысль, несмотря на приказ Наркома Обороны, в котором предписывалось сотрудникам всех трёх ведомств «СМЕРШ» носить форму одежды, звания и знаки различия воинских частей и соединений, в которых они работали, майор был пока еще одет в стандартную форму расцветок МГБ. Оно и понятно, приказ-то свеженький, не успели еще перестроиться, хотя такие свежеиспеченные погоны уже нацепили.

Пристроив фуражку на краешке конторки, майор подошел к клетке и прикоснулся рукой к замку. Тихо щелкнул выдвинувшийся запорный язычок, а переплетенные меж собой символы слабо засветились мягким неоновым светом. Я с удивлением осознал, что «вижу» этот свет не глазами, а каким-то иным органом чувств. Точно так же я «видел» или ощущал ту «волну», что погубила в предыдущий раз допрашивающего меня капитана.

Майор просунул руку сквозь решетку и сорвал с моей шеи тонкий ремешок с нанизанным на него медальоном. Ком в горле, не дающий мне произнести ни слова, неожиданно исчез, и я зашелся в мучительном кашле – застуженные и распухшие гланды тут же дали о себе знать. Майор терпеливо дожидался, пока я откашляюсь, а после вполне миролюбиво спросил:

– Поговорим, старый?

– Отче-го ж… не… по… го… ворить… – произнес я с чудовищной одышкой, чувствуя, как вновь накатывает слабость. – Только… давай быстрей – а то я… кажись… отъеду скоро… может, статься… и насовсем… – Произнеся этот в общем-то невеликий спич, я почувствовал себя напрочь выжатой ветошью. В глазах вновь заплясали круги, голова бессильно запрокинулась назад, уткнувшись плешивой макушкой, обрамленной остатками жиденьких седых волос, в прутья клетки.

Майор просунул руку сквозь прутья и прикоснулся ладонью к моей разбитой голове. Из раны на темечке, полученной во время транспортировки, до сих пор стекала на остатки волос и капала за воротник густая и скользкая сукровица.

– Егоров! – зычно гаркнул майор в приоткрытую дверь.

– Здесь, товарищ майор! – в камеру заглянул старший лейтенант, также принимавший участие в моей транспортировке.

– Этого говнюка подлечить сможешь? Жар у него. До допроса может и не дожить… А сам понимаешь, информация о дислокации фрицев в нашем тылу, да еще и из Черного Ордена, как воздух нужна.

– Я попробую, товарищ майор. Но… лучше бы нормального Медика привлечь, желательно не ниже Контролера Силы первого ранга[13].

– Да где же я тебе здесь нормального Медика найду? Да еще и Контролера? – фыркнул майор. – Ты чего, Егоров, только вчера родился? Не знаешь, сколько настоящих Медиков по тылам осталось? Лечи, сука! – вскипел он. – Лечи, как можешь, пока он в белые сандалеты не переобулся!

Егоров мелко затряс головой и просунул руки сквозь прутья клетки. Я ощутил, как лейтенант положил ладони мне на виски.

– Ну? – От недовольного рыка майора Егоров вздрогнул.

– Не работает, товарищ майор…

– С хрена ли? Со мной же сработало!

– Так он же…

– Не мямли, Егоров! Четко доложи!

– Клетка Кюри активизирована, товарищ майор! Не смогу…

– Точно! Надо загасить! – Майор выдернул из нагрудного кармана небольшой прозрачный кристалл и прикоснулся им к замку. Свечение клетки погасло, а кристалл, наоборот, мягко засветился и помутнел. – Готово! Блокираторы помехой не будут? Ты их вон на него сколько нацепил!

– Никак нет, товарищ майор, не будут! Настройка сугубо индивидуальная. На меня не подействует! Только…

– Что еще? – резко перебил подчиненного майор, не желая слушать пространные объяснения.

– А если я его восстановлю, а он блокираторы продавит?

– Все? – майор с изумлением выпучил глаза. – Ты белены обожрался, старший лейтенант? Труса решил отпраздновать?

– Никак нет, тащ майор! Без здорового скептицизма в нашем деле никак!

– Скептицизма? – вообще выпал в осадок майор. – Тебя этому где научили, салага?

– В Силовой спецшколе МГБ…

– Твою мать! Гнать поганой метлой таких учителей! Лечи, говорю! Я задействую протокол Жи7…

– Слушаюсь, тащ майор! – Просветлел лицом старший лейтенант, прекрасно зная, что ни одна тварь, даже стократ усиленная, не выберется на свободу, если майор задействует протокол Жи7. Правда, и от них с майором даже мокрого места не останется. Но это же такая мелочь!

Я почувствовал, как в меня хлынула освежающая струя энергии. Слабость потихоньку отступила на второй план, а вскоре и совсем исчезла. Зазудела и перестала кровоточить рана на макушке. Стихла головная боль, и я вновь смог сносно соображать. Наконец-то перестало драть в глотке. Похоже, что этот сопляк меня и от ангины избавил, а мож, и еще от каких болячек. Пока все тело не почувствую, сказать с точностью все равно не смогу.

– Спасибо тебе, внучок! – искренне произнес я, облегченно выдохнув. – Намного лучше стало! Может, ты меня, малец, еще и от катаракты избавишь?

– Нет, на такое воздействие меня не хватит, – покачал головой лейтенант, устало опуская руки. – Всё, больше я ничем помочь не смогу.

– Хех, – проворчал я, чувствуя себя просто замечательно, – а у вас еще и лучше лечить умеют?

– А у вас разве не могут? – незаметно вклинился в разговор майор. – В Рейхе, говорят, лучшие Медики в Европе… Только, тля, за чужой счет!

– Ты че эта, майор, – не заметить такого техничного «подката», мог, разве что, сущий младенец, – этаким хитрым Макаром меня сейчас поганым фрицем обозвал либо их пособником?

– А как еще это твое «у вас» воспринимать? – не стал темнить майор. – У нас – это в Союзе! А вот у вас, хрен его знает где? Куда такие старые контрики после Восстания семнадцатого лыжи навострили? А сейчас вдруг полезли со всех щелей, как тараканы в темноте? С кем пришел, дед? С Власовым и его, – майор скривился, словно проглотил огромного мерзкого слизня, – Русской Освободительной Армией? Куда еще податься такой контре?

– Сам ты контра, майор! – Внезапно нахлынувшее раздражение отдалось слабой ломотой в висках. Опять, похоже, давление скакануло. Ну, в моем-то возрасте это норма. Просто спокойнее надо быть! Так мой лечащий врач говорил, покуда сам кони не двинул. А он, к примеру, помоложе меня лет на тридцать… Выбесил меня этот майор! Ох, как выбесил! Надо же, за предателя-коллаборациониста принял! – Да какой из меня аристократ? – хрипло прокаркал я. – Видно же, что насквозь свой брат-пролетарий!

–Видел я таких братьев! – презрительно фыркнул Станислав Борисович. – У кирпичной стенки перед расстрелом! Возрастом не вышел, папаша – староват ты для нашего брата-пролетария! С такими-то способностями ты никем иным, как Сенькой царского разлива, быть в принципе не можешь! Так что не свисти понапрасну – меня этим не проймешь! Насмотрелся…

– Погодь, майор, – попросил я. – Не гони напраслину! Поясни старому на пальцах, что имеешь в виду? Почему это я никем иным, как этим вашим сенькой царского разлива, быть не могу? И чего это за хрень такая – сенька?

– Дед, ты на старости лет совсем крышей поехал? – выпучился на меня майор, как будто я сморозил несусветную глупость. – Хотя да, чему я удивляюсь, мой старикан уже в шестьдесят ничего не понимал, а тут сто два! Тебе, правда, сто два года, старый?

– А по мне разве не видать? – даже с некоторой гордостью ответил я. А чё, чем не достижение? Кто еще таким солидолом похвастать может?

– Да не, дед, – не порадовал меня майор, – и краше в гроб кладут!

– И спорить не буду, начальник, – я криво ухмыльнулся, – потрепала меня жизнь! Один раз даже сдохнуть довелось. Не думал, что как птица Феникс, возродиться смогу. Только Феникс обновленным из огня выходит, а я такой же старой развалиной и остался! Стоило ли…

– Ты о чем, старик? – Оборвал мое старческое брюзжание майор. – Как это помер и возродился? Пока еще ни одному Силовику не удалось вернуть с того света разумное, да и не разумное тоже, но живое существо! – воскликнул Станислав Борисович. – Фашистские Некры, оно да, Умрунов поднимают… Но то – безмозглые создания, не способные на сознательные действия в отсутствии кукловодов.

– Негры поднимают? – с интересом переспросил я, слегка не расслышав.

– Некры, – повторил майор, поглядывая на меня, словно на какую-то неведому зверушку. – Некроманты. Специалисты по работе с мертвой плотью. Если Силовые Медики работают с живой плотью, то Некроманты – преимущественно с мертвой. Темнишь ты что-то, старик! Не поверю, что ты никогда о Некромантах не слышал!

– Хошь – верь, хошь – не верь! – наплевательски отмахнулся я. – Ни о каких некромантах и силовых медиках до недавнего времени и слыхом не слыхивал. Вот о педиках слышал, даже видел по телеку. Их у нас частенько по телеку показывали.

– Телек? Это телевизор, что ли? – уточнил майор.

– Он самый, – кивнул я в подтверждение, благо шея, после снятия блокиратора и лечебного воздействия лейтенанта, теперь отлично работала.

– Видел я до войны такую новомодную штуковину у комиссара одного, – ударился в воспоминания Станислав Борисович. – Занятная фитюлька, но только чего там показывают, хрен без аквариума с водой рассмотришь! А педики, это что за «зверь» такой? – неожиданно спросил он. – Педагог или педиатр?

– Упаси господь от таких «педагогов»! – закашлялся я. – Передерасты-мужеложцы, гомосня, голубки…

– Твою, сука, медь! – выругался майор с видом глубочайшего омерзения и передернул плечами. – А я ведь догадывался… Но чтобы так! Напоказ! И где такое непотребство творится, старый? В какой буржуйской стране?

– Сильно удивишься, начальник – в России!

Майор даже задохнулся от праведного возмущения, пошел пятнами, а после покраснел, хоть прикуривай.

– Да я тебя за такие слова! Сам… – Его рука потянулась к кобуре. – К стенке! Без суда и следствия! Как вражеского пропагандиста…

– Подожди, майор! – Я усмехнулся, наблюдая за его незамутненной реакцией. – Я тебе еще такого порассказать могу про мое житье-бытье…

– Обязательно расскажешь! – неожиданно злобно пообещал контрразведчик. – Сказочник нашелся! Егоров! – окликнул он своего помощника, неподвижно сидевшего в укромном уголочке. – Сходи, глянь, Мозголом еще не подъехал?

– Слушаюсь, товарищ майор! – Егоров подскочил с лавки и стремглав выбежал из камеры.

– И это, лейтенант, – крикнул ему вслед главный контрразведчик, – на обратном пути Силомер прихвати! Нужно, в конце-то концов, и замерить твой резерв, дедуля!

– Захвачу, товарищ майор! – Донесся из коридора удаляющийся голос старшего лейтенанта.

– Ну, расскажи мне еще чего, сказочник? – произнес слегка успокоившийся майор, вынув из кармана мятую пачку папирос «Боевые».

– Ух, ты, папиросы! – искренне обрадовался я, увидев знакомую пачку с выбирающимся из окопа танком и красным флагом на лицевой стороне. У нас таких не выпускали уже несколько десятилетий. – «Боевые»? Барнаульский табачок? – полюбопытствовал я.

– Нет, – мотнул головой майор, прикуривая и с явным наслаждением выпуская клуб сизого дыма. – Ленинградские. Фабрика «Клары Цеткин». Они покрепче барнаульских будут.

– Слышь, начальник, угости табачком! – Вожделенный папиросный дух коснулся моих ноздрей и проник в легкие. – А то я уже, пожалуй, неделю, как без курева обхожусь! Ухи опухли… – Я тряхнул головой, и мои, действительно опухшие отмороженные в горах уши, мелко завибрировали.

– Кури, старый, мы ж не фрицы какие… – Майор выдул из пачки еще одну папиросину и воткнул мне в зубы.

Я крепко зажал её протезами, дождался, когда он поднесет спичку к свободному концу и с огромным, просто не передаваемым блаженством затянулся полной грудью. Вот таперича можно и ихнего мозголома обождать.

Глава 4

Из мемуаров бывшего горного стрелка

штурмбаннфюрера СС Роберта Хартмана,

единственного выжившего участника

секретной экспедиции Аненербе в Рипейских

горах 1943 года

Вот уже вторую неделю лучшие из лучших бойцов одиннадцатого горнострелкового полка «Рейнхард Гейдрих», входящего в состав прославленной горнопехотной дивизии СС «Норд», вгрызались ледорубами в заснеженные и заледеневшие отроги Рипейских гор. За плечами горных стрелков, измотанных низким давлением, морозом и шквальным ветром, остались километры пути, непроходимые на первый взгляд перевалы и закоченевшие трупы однополчан.

Штурмбаннфюрер СС Роберт Хартман, уже немолодой, но оттого не ставший менее опасным, умеющий выживать там, где совсем невозможно уцелеть, – за что и получил в среде горных стрелков гордое прозвище «Горный Лев», внезапно был назначен руководителем боевой группы секретной экспедиции Аненербе под кодовым названием «Колыбель Асуров», не задавшейся с самого начала. От большой диверсионной труппы[14], заброшенной в тыл врага по личному приказу бригаденфюрера СС Кляйнштеркампа, к сегодняшнему дню не осталось даже полноценного шара[15].

Все пошло не по плану: транспортник с экспедицией, который под прикрытием опытнейшего Стихийника оберштурмфюрера СС Лазовитца должен был доставить группу диверсантов почти в предгорья Рип. Но до самой оптимальной точки для начала маршрута самолет не долетел, он оказался обнаружен противником и подбит. Силовики русских, против ожиданий «кабинетных Магов-теоретиков» Аненербе, оказались в состоянии развеять плотный Морок Лазовитца, делающий самолет экспедиции невидимкой.

Пилотам, проявившим чудеса профессионализма, пускай с большим трудом, но удалось посадить неисправную горящую машину в относительно безлюдном месте, потеряв при столкновении с землей всего лишь двоих солдат. Так или иначе, но экспедиция продолжила свой путь к намеченной точке. Горный Лев, как мог, подгонял своих бойцов, понимая, что пройдет совсем немного времени и ищейки Иванов прочно встанут на их след. Ситуацию осложнял тот момент, что штурмбаннфюрер лишь номинально считался главой экспедиции, вернее, он был главой её боевой составляющей, а общее руководство осуществлял небезызвестный в верхних эшелонах власти оберштурмбаннфюрер СС Отто Ран, являющийся вдобавок еще и Старшим Жрецом Черного Ордена.

Ранее с этим видным деятелем Аненербе на ниве истории, археологии и оккультных наук Роберту еще не доводилось сотрудничать. Но он имел тесные связи с парнями, неоднократно штурмовавшими с Отто Раном заснеженные вершины Баварских, Тирольских и Сычуаньских Альп, а также покорявшими ледяные торосы Исландии. Отзывались о нем сдержанно, но и сильно не костерили. Практически все экспедиции Рана носили гриф «Совершенно секретно». Поговаривали, что несколько лет назад Отто впал в жесточайшую немилость у самого рейсхфюрера СС Генриха Гиммлера, был лишен всех наград и званий и сослан обычным охранником в концлагерь «Бухенвальд», а после в «Дахау». По слухам, сильнейшее разочарование всесильного Великого Жреца вызвала добытая Раном в Лангедоке пресловутая «Чаша Грааля».

Но как оно там было на самом деле, Хартман не знал. Однако когда через пару лет опального тогда еще оберштурмфюрера СС Отто Рана вернули на прежнее место службы, да еще и повысили в звании сразу через ступень… а уж когда вскрылось, что за эти, проведенные в концлагерях годы он могуществом и умением оперировать магией дорос до степени посвящения Старшего Жреца… – изумлению недоброжелателей и завистников не было предела!

Вторым участником экспедиции от Аненербе, которого штурмбаннфюрер никак не мог «прокусить», являлся некий Йозеф Отто Пласман. Этот мутный деятель от «науки», представившийся Роберту руководителем «учебно-исследовательского отдела народных легенд, сказок и саг», одетый в стандартную офицерскую форму горнострелковой дивизии «Норд» без опознавательных знаков, откликался на странное и безликое звание «коммандер» и не проявлял никаким образом своих способностей по оперированию магическими техниками. Однако на его разуме стояла такая мощная защита, что Хартман, обладающий зачатками телепатии, ни разу не смог уловить даже обрывков его мыслей. К слову, на мысли Отто Рана ему несколько раз удавалось настроиться, но он старался сразу разрывать ментальную связь, чтобы Жрец как можно дольше оставался в неведении. Свой слабенький ментальный дар Хартман старался не афишировать.

Еще коммандер Пласман с самого начала операции повсюду и везде таскал с собой небольшой металлический чемоданчик, пристегнутый наручником к его левой руке. Он не только с ним ел и спал, но еще и в туалете не расставался ни на секунду. Что же такого ценного хранилось в этом чемоданчике, защищенном сильными рунами, штурмбаннфюрер предпочитал не спрашивать. Как говорили древние: многие знания – многие печали.

Поэтому умело лавируя в управлении экспедицией между сильными магами, Хартман старался, по возможности, не задевать их высокомерий и откровенно не помыкать высшими адептами всесильного Аненербе. Хотя иногда он себя сдерживал, чтобы не дать кому-нибудь из них в морду за откровенный снобизм и презрение, прямо-таки сочившееся из всех щелей и откровенно демонстрируемое магами в общении с обычными бойцами, не осенёнными магическим прозрением. За своих парней штумбаннфюрер был готов стоять насмерть, как и они за него. Но врожденная субординация – тот самый пресловутый немецкий «орднунг», удерживали Роберта от опрометчивых поступков.

Русские встали на след уходящему в горы отряду к исходу первых суток. Штурмбанфюрер втайне надеялся, что времени на отрыв у них будет побольше. Но Иваны и на этот раз умудрились его удивить: отряд красноармейцев, догнавших его группу, не имел в своем составе ни одного Силовика, именно так называли в СССР крестьянскую чернь и пролетариев, сумевших пробудить в себе магические Силы. Однако после скоротечного боя диверсионная группа Хартмана потеряла большую часть своих бойцов, хотя вначале имела неоспоримое численное преимущество. Каким образом это произошло, штурмбаннфюрер затруднялся объяснить. В тот момент он и не догадывался, что их группу преследовало специальное экспериментальное подразделение МГБ с весьма узкой секретной специализацией – «полная невосприимчивость к Силовым воздействиям», по какой-то случайности, проходившей «обкатку» в ближайшем районе.

Егеря сноровисто принялись добивать оставшихся в живых красноармейцев. Но когда раненых противников осталось двое, их неожиданно остановил резкий окрик коммандера:

– Хальт! Этих оставьте – они нам еще пригодятся! Заберем с собой.

– Простите, что вмешиваюсь, герр коммандер, – смело взглянул в глаза «сказочнику» Роберт, – как вы себе это представляете?

– Что вы имеете в виду, штурмбаннфюрер? – сухо уточнил Пласман, нервно поджав тонкие бескровные губы.

– Кто потащит этих подранков, герр коммандер? – не пытаясь сгладить остроту момента, потребовал конкретного ответа Хартман, – У нас нет свободных рук, а идти на своих двоих эти двое не могут! Впереди горы, и я не могу позволить…

– Мне плевать, что вы там можете себе позволить, штурмбаннфюрер, а что нет! – высокомерно заявил Йозеф. – Эти животные мне понадобятся для обряда, ради которого и была затеяна вся эта экспедиция! Они – идеальная Жертва…

«Интересно, – сверкнула в голове Роберта ужасающая догадка, – а если бы все пошло по плану, и мы не схлестнулись бы с русскими, кого тогда этот надменный сноб принес бы в жертву?» – Он побоялся развивать эту мысль дальше, резонно полагая, что может и не сдержаться.

Ситуацию, как ни странно, постарался разрядить Отто Ран:

– Господа! Господа! Не ссорьтесь! Вы забываете о моих возможностях!

«Еще бы ты нам об это сказал, урод!» – с неожиданной ненавистью подумал штурмбаннфюрер, ему было до слез жаль своих погибших парней.

– Вы о чем, Отто? – словно рисуясь, вопросительно приподнял одну бровь Пласман.

– Об этом… – вытянутые вперед руки Старшего Жреца окутались разреженным фиолетовым туманом, который с каждой минутой становился все плотнее и плотнее. – Эманации насильственной смерти насытили окружающее пространство достаточным количеством некроэнергии, – словно читая лекцию за кафедрой Берлинского университета, принялся пояснять свои действия Ран.

– А, – догадался коммандер, – так вы собираетесь поднять пару-тройку ходячих мертвецов для переноски этого, пока еще живого, жертвенного мяса? Не так ли, мой друг?

– Лучше, дорогой мой Йозеф! Много лучше! – воскликнул Отто, с удовлетворением отмечая, как от уплотнившегося вокруг его рук облака отделились многочисленные ответвления, похожие на щупальца осьминога. – Дармовых Сил и материала достаточно для создания настоящего Кадавра!

При этих словах оставшиеся в живых и «не осенённые благодатью» бойцы Хартмана опасливо попятились от колдующего оберштурмбаннфюрера. Поскольку магическими техниками они не обладали, то и визуальную составляющую магии Отто Рана видеть не могли.

– А вы, Отто, как я посмотрю, в Дахау не теряли времени даром! – произнес Пласман, не скрывая облегчения. Разборки с горными стрелками ему были не нужны. Он увлеченно наблюдал, как фиолетовые щупальца вытягиваются и принимаются шарить по сторонам, словно в поиске добычи.

– Да я в общем-то и в Бухенвальде тоже не груши околачивал, герр коммандер! – ответил оберштурмбаннфюрер с долей некоторого превосходства над «коллегой».

Хартману было прекрасно известно, что дар Некромантии довольно редок в среде осенённых, и каждый специалист подобного профиля в Рейхе был буквально на вес золота. Ведь даже слабенький некромант мог поставить в строй и управлять не только своими погибшими бойцами, но и бойцами противника. И пусть обычные поднятые мертвяки были тупы и медлительны, но они обладали одним неоспоримым преимуществом перед живой силой – чтобы их уничтожить, нужно было основательно потрудиться, едва ли не стереть агрессивных Ходячих в порошок. А уж если Некромант обладал даром творения настоящих Кадавров…

Магические щупальца оберштурмбанфюрера наконец-то добрались до неподвижных тел русских солдат. Конвульсивно подергиваясь, они взметнулись в воздух, а после обрушились на их тела, пытаясь вонзиться в них острыми крюками, мгновенно выросшими на конце. Однако к большому изумлению Отто Рана, крюки лишь скользнули по трупам, не сумев вонзиться в податливую мертвую плоть. Они словно отскакивали от мертвых русских бойцов.

– Шайсе! – в сердцах выругался оберштурмбаннфюрен, когда после очередной попытки у него ничего не получилось. – Не понимаю! Этого не может быть!

– В чем дело, Отто? – Величавое высокомерие Пласмана неожиданно треснуло. – Ты утратил свои возможности?

– Нет, герр коммандер, мой Дар ни на эрг не изменился, – покачал головой Отто Ран, а его призрачные и не видимые простым смертным щупальца нервно вспороли воздух. – Что-то не так с этими русскими! Они не поддаются Некровоздействию! А оно у меня получилось, довольно-таки, неслабым!

– Вы думаете, это какая-то новая разработка русских Силовиков, Отто? – В глазах коммандера загорелся какой-то маниакально-исследовательский огонек.

– Похоже на то, Йозеф, – согласился с Пласманом оберштурмбаннфюрер.

– Мы обязаны доставить образцы этой падали в Рейх! – с жаром воскликнул коммандер. – Если Иваны научились противостоять нашему Некровоздействию, мы должны первыми сообщить об этом рейхсфюреру! А после досконально изучить образцы!

– Бесспорно, Йозеф! Бесспорно! – Полностью поддержал коммандера Отто Ран. – Только падаль мы с собой не потащим, – сообщил он после небольшой паузы. – У нас есть двое живых, это будет куда лучшим доказательством нашего «открытия».

– Но мне нужна жертва! – уперся, как баран, Пласман. – Без нее вся наша авантюра потеряет всякий смысл!

При этих словах Хартман вновь «похолодел», он прекрасно представлял, кем могут заменить резко «подорожавшего» пленника. Но ради процветания Рейха…

– Но ведь у нас их двое, Йозеф! – напомнил Отто. – Насколько мне известно, для обряда достаточно одной Жизненной Силы…

– Да, достаточно. – Согласно кивнул коммандер. – Остается лишь довести их до места живыми!

– Вы слышали, штумбаннфюрер? – Пробежался взглядом по напрягшемуся Хартману Отто Ран.

– Яволь, герр оберштурмбаннфюрер! – поспешно ответил Роберт. – Но как мы их доставим, даже до места… если вам не удалось создать Кадавра?

– Кто сказал, что не удалось? – нервно дернул щекой Отто, осознав, что кто-то сомневается в его силах. – Не удалось создать из русского мяса… Пускай наши героически павшие бойцы еще послужат во славу Рейха! – Щупальца вновь пришли в движение, повинуясь мысленному приказу Некроманта.

Они резко вонзились в мертвые тела павших бойцов Хартмана и принялись стаскивать их в одну большую кучу. Хартман скрипнул зубами, наблюдая как с хрустом ломаются мертвецы, как щупальца скатывают в большой мерзкий ком окровавленную плоть тех, с кем штурмбаннфюрер не один год делил кров и пищу, кто защищал ему спину и был готов, не раздумывая, отдать за него жизнь. И отдал… Но такого посмертия в образе жуткого Кадавра Роберт не пожелал бы даже самому заклятому врагу… Даже русским… Он отвернулся и отошел в сторону, сделав вид, что уточняет по карте дальнейший маршрут. На самом деле он не хотел, чтобы двое надменных магов, которых он был обязан охранять, увидели и раскусили его настоящие чувства. Ему удалось восстановить душевное равновесие буквально за несколько секунд. Недаром подчиненные его называли Горный Лев.

Хруст и влажное чавканье за спиной штурмбаннфюрера наконец-то замолкли, и он нашел в себе силы обернуться. Некросоздание стояло подле своего Кукловода, и преданно заглядывало белесыми, словно у снулой рыбы, глазами ему в рот.

«Пфальцманн!» – внутренне содрогнулся от омерзения и скорби Роберт, стараясь не глядеть на гротескно-искаженное лицо своего унтерштурмфюрера Ганса Пфальцмана.

Именно его распухшая и расплющенная голова венчала некое подобие головогруди созданного Раном Кадавра. Монстр своим внешним видом напоминал некую помесь гигантского краба или паука, собранного из кусков человеческих тел. Такое существо могло привидеться обычному человеку разве что в жутком кошмаре.

«Какой же извращённой фантазией должен был обладать Некромант, чтобы создать такую мерзость?» – подумалось Хартману.

– Чего встали? – оберштурмбанфюрер избавился от остатков фиолетового тумана на руках. – Грузим этих ублюдков и ходу!

– Герр Хартман, – обратился к Роберту коммандер, – поторопите своих бойцов!

– Слушаюсь, герр коммандер! – подорвался со своего места штурмбаннфюрер.

Сбросив остатки благоговейного страха перед демонстрируемыми Раном проявлениями Некромагии, бойцы Хартмана развили бурную деятельность. Раненые красноармейцы были водружены на костяной панцирь рукотворной твари, от которой за версту разило мертвечиной. Кроме связанных пленников, Кадавра загрузили боеприпасами павших бойцов, провизией и частично боевыми трофеями, оставшимися от русских. Особый интерес коммандера привлекли бумаги старшего из красноармейцев, с которыми Пласман хотел ознакомиться на ближайшем привале.

Но его мечтам не суждено было сбыться, несколько последующих дней диверсантам пришлось уходить еще от одной группы преследователей. На этот раз противники не поскупились на Силовиков. И если бы на стороне горных стрелков не сражался бы созданный Отто Раном Кадавр, неизвестно, удалось бы им отбиться от преследователей на этот раз.

И вот, вконец измотанные длительной гонкой, диверсанты вышли на «финишную прямую». Честно говоря, небольшое горное плато, на котором командование решило остановиться на ночлег, было последней известной точкой маршрута. Дальнейшей дороги на карте отмечено не было. Она была неизведанной и определялась, со слов Коммандера Пласмана, какими-то древними сказаниями, легендами и сагами. Что было, на взгляд Роберта, настоящим безумием и самоубийством. Однако коммандер Пласман считал абсолютно иначе. Пока бойцы суетились, устанавливая палатки, чтобы хоть немного отдохнуть внутри от холода и пронизывающего ветра, Роберт решил переговорить с «начальством», ведущим их поредевший отряд к неминуемой гибели:

– Герр коммандер, разрешите обратиться?

Пласман, спрятавшийся от ветра в небольшую трещину в скале, устало поднял глаза на нависшего над ним штурмбаннфюрера. Обмороженные и обветренные щеки, кончик носа и ледяная коржа на отросшей бороде – в данный момент коммандер был совсем не похож на того лощеного аристократа, которого Хартман помнил в самом начале их совместного похода. Теперь он выглядел так же, как и любой член их маленького отряда, невзирая на высокие чины, звания и магические способности. Перед Робертом сидел, обессиленно откинувшись спиной на холодный скальный массив, чертовски уставший человек. И неизвестно, как бы он себя чувствовал, если бы не уцелел их отрядный Медик, каждое утро вливающий порцию новых Сил в истощенное тело коммандера. И если парни Хартмана, и тот же Отто Ран, были отлично подготовлены к горным походам, коммандер, видимо, не обладал должным опытом – «горняшка» его основательно изматывала.

– Ты что-то хотел, Роберт? – устало произнес Пласман, пытаясь согреть горячим дыханием закоченевшие пальцы. В последнее время от его былого гонора не осталось и следа.

– Герр Пласман, моя карта закончилась, – сообщил Хартман. – О дальнейшем маршруте мне ничего не известно…

– Не переживай, Роберт… – с одышкой произнес коммандер. – С этого момента группу поведу я…

«Куда же, интересно, ты нас всех заведешь? – мысленно усмехнулся штурмбаннфюрер. – Если только в самое пекло. Хотя я бы уже с удовольствием погрелся даже на адской сковороде…»

Глава 5

Я сидел, пускал дым в потолок камеры и старался особо не задумываться о своей дальнейшей судьбе.

«А чего зря переживать? – резонно рассудил я. – Делай что должно и будь что будет!»

За свою действительно долгую, почти что двойную «сверхсрочную», жизнь я успел многого насмотреться. И поэтому, наверное, совсем разучился удивляться. Атрофировалось у меня это чувство… Напрочь атрофировалось! Да, черт побери, я видел агонию и гибель СССР! Гибель действительно великой страны, на создание, развитие и защиту которой были затрачены чудовищные усилия нескольких поколений, немыслимое количество материальных ресурсов и человеческих жизней! И все это было спущено в унитаз практически моментально!

Согласен – проблемы у Союза были. И они копились год от года, наслаивались одна на другую, начиная откровенно смердеть и разлагаться, отравляя своими миазмами мощный организм подлинно народной и межнациональной страны Советов. Перестройка была нужна, просто необходима, как воздух! И, если бы она началась не при Мишке Меченом, она началась бы при ком-нибудь другом… Вот только результаты могли бы быть абсолютно иными…

А вот нечего было с буржуйскими выродками в десна жахаться! Уж как наш незабвенный и бровеносный дважды Ильич Советского Союза это дело любил! В смысле, в десна жахаться со всеми подряд! Но такого откровенного разбазаривания государственной собственности и неприкрытого обирания до исподнего своего же народа, при нем не было! По крайней мере и зарплату всегда вовремя платили, да и не голодал никто! А уж о бесплатном образовании и медицине я вообще молчу! При должном подходе все можно было еще поправить! А его «преемники» … Тьфу! И это я не о Черненко с Андроповым, тем даже поруководить, как следует, не пришлось. Хотя тоже могли дров наломать, но не срослось.

Никогда у нас с забугорьем «всеобщей любви и счастья» не будет! И надейтесь, простофили! В каких бы радужных красках вам эту несусветную хрень и ни преподносили бы некоторые особо хитровымудренные деятели. Заграница она для России всегда фигу в кармане держит. Только, сука, отвернись, зазевайся на мгновение, как эти ушлые перцы такую свинью подложат… Ну, а раз не до любви, пусть, сука, хотя бы уважают! А если уважать не судьба – пускай боятся…

От воспоминаний и невеселых размышлений меня оторвал старший лейтенант Егоров, появившийся в подвале с каким-то громоздким аппаратом наперевес.

– Мозголом еще не прибыл, товарищ майор! – доложил он, бережно опуская аппарат рядом с клеткой. – А Силомер вот – заряжен и готов к работе!

Я с любопытством скосил глаза, разглядывая попавший в поле моего зрения прибор: какие-то провода-лампочки-тумблеры и большое стрелочное устройство индикации в металлическом корпусе, типа огромного вольтметра. Индикаторная шкала была разукрашена в разные цвета: от небесно-голубого до предупреждающе-кровавого. Пока я разглядывал прибор, Егоров ловко размотал провода, оканчивающиеся присосками, которые ловко прилепил мне на виски и лоб. После чего он вытащил из-за пазухи потрепанную книжечку и погрузился в её изучение.

– Что, с памятью проблемы, Егоров? – хмыкнул майор. – А ведь молодой еще… – Он протянул руку и вытащил у меня изо рта погрызенный бумажный мундштук докуренной папиросы.

– Благодарствую, майор! – поблагодарил я особиста. А чего? От меня не убудет! После лечения и дозы никотина жизнь заиграла другими красками. – А может, и перекусить чего найдется? – спросил я. Едва мое здоровье немного поправилось, проснулось сосущее чувство голода. Это же сколько я не ел? И не припомню… Похоже, что та свежая буханка, съеденная на берегу реки еще моего мира, и была моим последним перекусом.

– Наглеешь, старикан? – усмехнулся майор. Но так, по-доброму усмехнулся, без всякого подвоха. – Вот показатели снимем с тебя и накормим, – добавил он. – Голод, он – не тетка! Мы ж не палачи эсэсовские… Ну, Егоров, чего ты там возишься? Я уже и сам проголодался!

– Так непростое это дело, Станислав Борисович, Силомер правильно отстроить! Я и инструкцию-то взял, чтобы потом не перенастраивать. Хоть и наизусть сортировочные таблицы помню, но лучше бы перебдеть! Сейчас дам пробный импульс… – Старший лейтенант покрутил ручки прибора и пощелкал многочисленными тумблерами.

– Стартуй уж, умник! – произнес майор, бросая окурок в мятую жестяную банку из-под тушенки.

– Первая протяжка, старт! – огласил Егоров, нажимая большую красную кнопку на корпусе агрегата.

Силомер заморгал многочисленными разноцветными огоньками-лампочками, после чего утробно загудел.

– Бляха-муха! – я скрипнул зубами, когда меня основательно тряхнуло, как будто приложило неслабым электрическим разрядом.

Агрегат взвыл дурным голосом, стрелка на приборе зашкалила, резко сместившись в красную область шкалы. Она бы и дальше ушла, если бы не остановилась, уткнувшись в упор.

– Вырубай! – Майор заорал как умалишенный, когда в подвале пахнуло горелой изоляцией. Прибор выплюнул из корпуса клуб вонючего дыма и затих. – Е.учий случай! – выругался Станислав Борисович. – Угробили-таки машинку!

– Нет, вы видели? Станислав Борисович? Видели?! – возбужденно затараторил старший лейтенант, тыча пальцем в застывшую в красной зоне стрелку прибора. – Это же максимальный, наркомсиловский уровень! Выше только Ставка… – Егоров ахнул, не договорив и испуганно закрыв рукой отвисшую челюсть. – Агрегат ведь поэтому и расплавился – не выдержал нагрузки! А ведь это был только пробный, разогревающий прогон! Кого же это мы с вами задержали, товарищ майор?

Майор поднял взгляд от продолжающего дымиться Силомера и уставился, не мигая, мне в глаза.

– Ты кто такой, старче? – глухо спросил он.

– Да хрен его знает, майор? – я пожал бы плечами, если бы они мне подчинялись. Но гребаные блокираторы (или как их там?), навешанные на меня в изобилии, словно шарики-фонарики на новогодней елке, продолжали сковывать мое тело. – Похоже, что жертва нацистских бесчеловечных экспериментов. Я вообще не при делах, что у вас тут почем? Сами определили – сами и разбирайтесь! Только, командир, пожрать дай!

– Надо сообщать, Станислав Борисович!

– Не зуди! Сам знаю! – нервно отозвался майор. – Пойдем-ка на улицу…

– Только вы это, Станислав Борисович, закупорьте его по полной! Не зря я на него столько блокираторов понавесил! Как знал!

Майор в очередной раз активировал клетку, а выйдя из каземата, активировал и защиту всей камеры.

«Хрен его знает, поможет или нет против такой-то Силищи, – думал он привычно «оживляя» впаянные в камень старинные формулы, сформированные еще при царе Горохе, но как ни странно, продолжающие еще исправно работать. – Вот почему наши Силовики так не могут? – Современные формулы, разрабатываемые в сверхсекретных НИИ, были неудобны в использовании, постоянно сбоили и развеивались в довольно короткий срок с момента их активации. – Ведь вот же! Работает, как часики! И не одно столетие!»

Выйдя на свежий весенний воздух, майор вновь достал папиросы. Дунул в гильзу, вышибая из нее крошки выкрошившегося табака, после чего промял мундштук, прикусив его зубами. Пока он хлопал по карманам в поисках запропастившегося куда-то спичечного коробка, кончик папиросы раскурился сам собой.

– Опять ты за свое, Егоров? Вроде вот взрослый лоб, а ведешь себя совсем как мальчишка! – пожурил он своего заместителя.

– Так некуда усилия прилагать, товарищ майор, – глупо улыбаясь, ответил старший лейтенант. – Я ведь разносторонний Силовик. Ярко выраженный Медик, а все остальные проявления – так баловство одно, разве что папироску раскурить. В спецшколе говорили, что если очень сильно тренироваться, можно свой дар развивать…

– Угу, – кивнул майор, – мне тоже много чего говорили. Но как я ни усирался – но выше крыши, так и не подпрыгнул.

– Станислав Борисович, – понизив голос, спросил начальника старший лейтенант, – а как вы думаете, кто на самом деле этот старик? Может он оказаться засланным фрицами казачком?

– Не знаю, что и думать, Вася, – признался майор и глубоко затянулся. – Вот сам подумай, стал бы ты рисковать Силовиком такого уровня, чтобы затеять с врагом этакую непонятную возню?

– С таким-то резервом? Это все равно, что Командующего фронтом или кого-нибудь из Ставки Верховного Главнокомандующего немцам на блюдечке преподнести…

– Молчи, дурак! – шикнул на него майор, подозрительно поглядывая по сторонам. – Тут ведь и не знаешь, откуда прилететь может! Уши за каждым углом! Враг не дремлет и все такое! Понял, дурилка ты картонная?

– Так точно, понял, товарищ майор! Болтун – находка для шпиона! Но… так можно и до полного маразма дойти. В каждом шпиона видеть.

– Работа у нас такая, Вася – во всяком шпиона подозревать!

– Что, даже и во мне? – возмутился Егоров.

– Даже в тебе, Вася! Даже в тебе! Да не напрягайся ты так – шучу я! А вот в Штаб Округа о нашем «диверсанте» сообщить придется… А это еще кого принесло? – воскликнул Станислав Борисович, когда во двор особняка неторопливо заехал черный ЗИС-101. – Ну вот, накаркали, – усмехнулся майор, отбрасывая папиросу в сторонку и застегивая верхнюю пуговицу кителя. – Знакомый какой аппарат… Штабной.

Старший лейтенант тоже быстренько загасил папироску и оправился, одернув ремень. Автомобиль затормозил возле офицеров. Задняя пассажирская дверь открылась, и на свет божий выбрался, сверкая золотом погон, аж целый генерал-лейтенант! Никого другого в таких чинах, кроме командующего Сибирского военного округа Никифора Васильевича Медведева, майор не знал.

«Похоже, что это он и есть – больше некому», – решил Станислав Борисович.

Следом за командующим вылез из автомобиля невзрачный сухой мужичонка, облаченный в полувоенный френч защитного цвета без каких-либо знаков различия.

Майор пробежал глазами по орденоносной груди генерал-лейтенанта: орден Ленина, два Красного Знамени – точно он, вытянулся во фрунт и четко отрапортовал:

– Товарищ командующий, начальник Свердловского ОКР НКО «СМЕРШ», майор Засядько!

– Тише, майор, не пыжься, – остановил его властным взмахом руки генерал-лейтенант. – догадался, что признал. А теперь давай по-семейному – здесь все свои.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант! Есть не пыжиться… – майор слегка расслабился, раз с порога не начали распекать и трибуналом грозить, значит, не все так плохо! Только непонятно, за каким лядом сам командующий СибВО тащился в Свердловск из Омска за целую тысячу километров? Ну, уж явно не за тем, чтобы на него, такого распрекрасного майора, просто взглянуть.

– Давай, веди в свою нору, – распорядился Медведев.

– Товарищ командующий, может, откушаете с дороги? – рискнул спросить Засядько.

– Не откажусь, майор! – ответил командующий. – Ты как, Петр Петрович? – Генерал взглянул на своего неприметного спутника.

– Не против, – коротко кивнул Петр Петрович.

– Времени нет, майор, – произнес Никифор Васильевич. – За делом и перекусим.

– Егоров! Мухой организуй! – шикнул на помощника майор и тот мгновенно ушуршал решать продовольственный вопрос.

В кабинете Станислава Борисовича генерал, против ожидания, занял скромное место за совещательным столом, а на место начальника отдела взгромоздился тот самый неприметный мужичонка во френче без знаков различия.

– Меня зовут – произнес мужчина, – Петр Петрович.

«Ага, а фамилия Петров», – подумал майор, на что мужичонка неожиданно согласно кивнул:

– Да-да, именно Петров, товарищ Засядько. Вы сделали правильные выводы! Меня всегда радует, Никифор Васильевич, когда человек находится на своем месте и в голове у него что-то, да имеется!

Мозголом! – похолодел Засядько, чувствуя, как его кожа покрывается крупными гусиными пупырышками. А ведь он даже не почувствовал вмешательства извне в его мыслительный процесс! Настолько незаметно и безболезненно влезть в чужую голову мог только настоящий эксперт! Эксперт высшего класса! Местные «коновалы» так не умели. Они попросту взламывали сознание «клиента», доставляя тому непереносимую боль. Это майор знал не понаслышке, поскольку много раз наблюдал за работой областных Мозголомов. Да и сам, нет-нет, да баловался, но его дар, по сравнению даже с местными, был смешным.

– Ты не пугайся, майор, – произнес Никифор Васильевич, – Петр Петрович не по твою душу прибыл. К тебе претензий нет. Службу несешь исправно, руководство твое довольно.

– Тогда разрешите спросить, товарищ генерал-лейтенант, – произнес майор, все равно нещадно потея, – чем могу помочь?

– Можешь, майор, можешь… – Петр Петрович протянул Станиславу Борисовичу заполненный лист бумаги. – Это ваш запрос?

Майор взял документ, охватывая глазами текст запроса на предоставление данных пойманного диверсанта, подписанный старшим лейтенантом Егоровым.

– Простите, – хрипло произнес он, оттягивая жесткий воротничок гимнастерки пальцем, – не знаю вашего звания, товарищ Петров…

– Хм… Пусть будет оснаб. – блеснул белыми и ровными зубами в опасной улыбке Петр Петрович.

Оснаб? Мысли в голове Засядько понеслись галопом: подобного звания в системе РККА попросту не существовало. Зато очень даже и существовало звание силнаб – силовик-наблюдатель. И вот здесь уже было над чем пораскинуть мозгами: во-первых, что силнабами запросто могли быть офицеры Генштаба. Во-вторых, звание оснаб существовало еще в царской армии. осенённый-наблюдатель – своего рода звание со специальным знаком отличия и тоже вполне реальный уровень Генштаба. Этот наблюдатель являлся неким третейским судьей в междоусобных спорах и баталиях сильных аристократических родов и кланов, состоящих на царской военной службе. Возможно, что и Петр Петрович вполне мог быть как раз из тех самых оснабов Генерального штаба еще царской армии. И по возрасту вроде подходит. А это признак того, что специалист он очень высокого класса, но без высокого воинского звания в РККА. Могли запросто и из лагерей выдернуть…

По выражению лица Петра Петровича, по всей видимости, продолжающего читать его мысли, словно раскрытую книгу, Засядько понял, что попал в самое яблочко.

– Никифор Васильевич, я бы рекомендовал вам присмотреться к товарищу майору, – спокойно и даже как-то тускло произнес оснаб. – Он явно способен на большее.

– Вы так считаете, Петр Петрович? – заинтересовался Медведев. – Хороших спецов постоянно не хватает!

– Определённо. – Коротко кивнул Петров. – Так это ваш запрос? – вновь вернулся он к основной теме разговора.

– Так точно, товарищ оснаб! – ответил Засядько. – Два дня назад в селе Филькино, что в семи километрах от города Серов на заброшенной узкоколейке Богословско-Сосьвинской железной дороги группой капитана Рогова был задержан некий подозрительный субъект, – сообщил майор. – При себе он не имел никаких документов. Во время допроса назвался Резниковым Ильей Даниловичем, одна тысяча девятьсот двадцатого года рождения, бывшим сотрудником «СМЕРШа»…

– Постойте, почему же бывшим сотрудником? – прервал доклад Петр Петрович, последняя фраза Засядько явно поставила его в тупик.

– Не могу знать, товарищ оснаб, – ответил майор – тут вообще странностей много: по данным задержанного ему двадцать три года, но утверждает… хм… – майор нервно откашлялся, – что ему сто два!

– Ты в своем уме, майор? – воскликнул Медведев. – Ни хрена себе разница!

– Товарищ генерал-лейтенант, – к такому проявлению «начальственного гнева» Засядько подготовился заранее, – задержанный – старик. Не знаю, сто два года ему, или больше, но он явно не тот, за кого пытается себя выдавать. Однако полученную информацию мы обязаны были проверить, поэтому и запросили данные на Резникова. Такой человек действительно существует?

Глава 6

– Такой человек действительно существует, – подтвердил Петр Петрович. – Он является действующим сотрудником одного особо секретного спецподразделения «СМЕРШ». Все, что ты сейчас услышишь, майор, тоже особо секретная информация…

– Я понял, товарищ оснаб, не первый год в контрразведке.

– Хорошо. Так вот, две недели назад при преследовании в предгорьях Рип особо опасной группы эсэсовских диверсантов… И какой только олигофрен догадался так по-тупому использовать сырое экспериментально подразделение? – выругался Петр Петрович, на мгновение утратив спокойствие. – Целый год работы как корова языком… Ну да Бог им судья – виноватые ответят по всей строгости!

«Брр! Не хотел бы я оказать на месте этих… Как там выразился оснаб? Олигофренов? – подумал Станислав Борисович. – Поставят к стенке по законам военного времени – и поминай, как звали!»

– При столкновении с превосходящими силами диверсантов, – продолжил оснаб, – на стороне которых сражалось не менее трех высших осененных, один из которых Жрец, а один Некр, наша группа преследования была уничтожена. Однако тел двоих наших сотрудников мы так и не обнаружили. По всей видимости, диверсанты забрали наших, возможно еще живых, товарищей с собой.

– И один из пропавших без вести – тот самый Илья Данылыч Резников? – предположил майор и не ошибся.

– Тот самый, – подтвердил Петр Петрович. – Я здесь именно по этой причине, майор!

– Я, конечно, все понимаю, товарищ оснаб, – произнес Станислав Борисович, – но, боюсь, вы зря приехали. Этот… дед совсем не тот человек, которого вы ищете. Может, он и Резников. Даже могу допустить, что и Илья Данилович. Но на молодого, двадцатитрехлетнего парня, увы, не тянет.

– Ну, это уже мои проблемы, майор, – спокойно выслушав тираду Станислава Борисовича, произнес Петров, – зря я прокатился, или нет.

– Виноват, товарищ оснаб! – по-своему среагировал на слова оснаба Засядько. – Не имел права вам указывать…

– Да нет, почему же, – Петр Петрович остался абсолютно невозмутимым, – ваши умозаключения вполне логичны. Только вы не учли один момент.

– И какой же?

– Жрец и Некр в одной связке – страшная сила! Мы не знаем, до каких секретов мироздания смогли дойти нацисты в изучении тайных и запретных знаний. В структуру Аненербе, к примеру, входит более сотни научно-исследовательских институтов! И это только вершина айсберга! Так что, майор, не делай поспешных выводов. Когда имеешь дело с Черным Орденом СС, ни в чем нельзя быть на сто процентов уверенным. Что еще необычного было связано с задержанным?

– Много чего, товарищ оснаб. В первый день он сумел продавить защиту и выморозить насмерть начальника отдела капитана Рогова…

– Твою дивизию! – громко выругался генерал-лейтенант. – Кто виноват?

– Похоже, капитан Рогов недооценил арестанта, – поделился догадкой с высокими «гостями» Засядько. – Буквально перед вашим приездом мы со старшим лейтенантом Егоровым попытались замерить его резерв…

– И каков результат? – полюбопытствовал оснаб.

– Силомер перегорел – не выдержал нагрузки! – нервно хохотнул майор. – Измеритель просто зашкалило! Если бы не стопор – стрелка вращалась бы как самолетный пропеллер!

– Господства? – тихо, сам себе по нос, произнес Петр Петрович. – А то и уровень Престолов[16]…

– Вы о чем, товарищ оснаб? – переспросил, не расслышав, Засядько.

– На такой выброс Силы способны сущие единицы.

– Ну, и я о том же! – обрадовался майор, что мысли оснаба совпадают с его собственными. – Наркомовский уровень же!

– Почему сразу не доложили? – нахмурился генерал-лейтенант. – Ждали, когда он вам и тут все в труху разнесет?

– Так это минут за десять до вашего приезда произошло, – ответил Станислав Борисович. – Просто не успели сообщить…

– Ох, допрыгаетесь, черти! – Погрозил майору пальцем Медведев.

– Виноват, тащ генерал-лейтенант! – подпрыгнул со своего стула Засядько. – Но все согласно действующим инструкциям и приказам!

– Ладно, садись на место, майор, – добродушно проворчал генерал-лейтенант. – Не мельтеши! Тебя пока никто ни в чем не обвиняет!

– Так и мы его спеленали – будь здоров! Около десятка индивидуальных блокираторов, клетка Кюри, и до кучи защищенный каземат!

– Ого! – воскликнул Медведев. – Десяток индивидуальных блокираторов – это сила! Кто это у вас такой бесстрашный?

– Старший лейтенант Егоров, товарищ генерал-лейтенант! – не стал лукавить Станислав Борисович. – После трагического случая с капитаном Роговым, он решил перестраховаться с защитой.

– В нашем деле много защиты не бывает! – одобрительно загудел Никифор Васильевич. – Напиши-ка ты на него, майор, представление по всей форме. Таких ответственных товарищей не грех и поощрить.

–Так точно, товарищ генерал-лейтенант, сделаю!

– Какие еще заметили странности? – продолжил расспросы Петров.

– Да он весь одна большая странность… На редкость подозрительный дедок! – воскликнул майор. – Понимаете, он даже в самых простых вещах не разбирается…

– Например? – заинтересовался оснаб.

– Я его Сенькой старорежимной обозвал, – поделился наблюдениями Станислав Борисович, искоса поглядывая на Петрова, – так вот он, представляете, меня спросил: а кто это? Да у нас любой шкет трехлетний на этот вопрос без заминки ответит! А еще, когда старший лейтенант Егоров этому деду немного здоровье поправил – есть у лейтенанта задатки Медика, – пояснил майор, – так вот контрик этот долго удивлялся, как будто Силовиков-Медиков никогда в жизни не видел! Педиков, говорит, по телику видел, их часто где-то у него по телевизору показывают, а вот о Медиках и не слышал никогда!

– Педики? – переспросил генерал-лейтенант. – Это кто? Педиатры или педагоги?

– Так вот и я о том же спросил! – усмехнулся майор. – Но мы с вами, товарищ генерал-лейтенант, ни разу не угадали! Педики – это педерасты-мужеложцы! Представляете?

– Как это? – реально едва не «выпал в осадок» Медведев. – Мужеложцев? По телевизору?

– Да и телевизор не столь распространенная штуковина, товарищ генерал! Не каждый смертный её себе позволить может! Даже в ихней гребаной буржуинии!

– Странно, – произнес оснаб, когда стихли возмущенные возгласы генерала и майора, – очень странно…

– Ну, так и я о том же толкую, товарищ оснаб! Причем этот контрик трухлявый все время говорит «у вас». То есть, можно сделать вывод, что у него – это не у нас, то есть не в СССР. Я попытался его на чистую воду вывести, откуда его к нам забросили. Но пока не преуспел. И еще: он утверждает, что уже умирал, но нежданно-негаданно «воскрес»! Ну, это уже форменная бредятина! Его надо в спеццентр, для опытов…

– Хорошо, майор, – кивнул головой Петр Петрович, – ваши замечания очень ценные! Но насчет спеццентра – это вы… – И он укоризненно покачал головой. – Не ровняйте нашу науку с нацистской!

– Виноват… – в очередной покаялся Засядько.

– Полно! – Остановил его взмахом руки Петров. – А теперь хотелось бы посмотреть воочию на вашего «престарелого контрика и диверсанта», – с едва заметным сарказмом произнес он.

– Так это, товарищи, может, сначала перекусите? Егоров уже, наверное, на стол собрал…

– Сначала дело, товарищ майор! – непререкаемо заявил оснаб.

– Так остынет же все… – печально произнес Станислав Борисович.

– А мы не гордые, майор! – хохотнул, поднимаясь с места генерал-лейтенант, – и холодного с удовольствием порубаем!

– Пойдемте, товарищи, – Станислав Борисович поднялся со стула и повел высокое начальство в подвал.

Оснаб с интересом осмотрел активированную систему защиты и изумленно покачал головой:

– Солидно! Лет двести, не меньше, а все функционирует!

– И причем без сбоев! – похвалился майор, хотя это в общем-то была вовсе и не его заслуга.

Петров дождался, пока майор деактивирует защиту, и первым зашел в услужливо распахнутую дверь.

Я сразу его узнал, когда он переступил через порог – Петр Петрович Петров, незабвенный товарищ летнаб, под началом которого я в сорок третьем проходил серьезную подготовку в разведшколе «СМЕРШа». По тому, как Петров сбился с шага и по изумлению, которое прорвалось сквозь его непробиваемую маску спокойствия, я понял, что он тоже меня узнал. Справившись с чувствами, Петров прошел в камеру, освободив проход для целого генерал-лейтенанта и знакомого мне майора. Это что же, по мою душу такая солидная комиссия собралась? Другого объяснения присутствия здесь такого высокого начальства у меня не было.

– Здравия желаю, товарищ летнаб! – скрипуче, словно несмазанная телега, произнес я. – Рад видеть вас вновь живым! – огорошил я всех присутствующих своим заявлением.

– Как это вновь живым? – не въехал с ходу в тему генерал-лейтенант. – Откуда он тебя знает, Петр Петрович? И почему летнаб?

Но ответа Медведев так и не дождался: мой бывший и давно уже мертвый учитель впился в мое морщинистое лицо долгим и немигающим взглядом. Я почувствовал, что у меня под черепушкой, словно сквознячок пролетел. Слабенький, едва заметный. Но я все равно уловил чужое воздействие на свой разум, хотя в этот раз все было гораздо незаметнее. Не так топорно и болезненно, как с майором. Ах, вот ты как? Без моего разрешения в моей башке решил покопаться, старый друг? Не выйдет, товарищ летнаб, хоть и уважаю я тебя безмерно! Хрен тебе! – И я резко отсек свои мысли от окружающего мира, заслонившись прочной от проникших в мой мозг «щупалец» незыблемой бетонной стеной.

– Оставьте нас одних! – неожиданно глухо произнес Петров, не оборачиваясь и не разрывая со мной зрительного контакта. Мне показалось, что его карие глаза медленно изменяли цвет радужки, постепенно выцветая.

– Но эт… – заикнулся, было, генерал-лейтенант, но Петров не дал ему высказаться, грубо оборвав на полуслове:

– Дело государственной важности, товарищ генерал-лейтенант! Особо секретно! У вас нет надлежащего допуска, Никифор Васильевич!

– Понял, товарищ оснаб, – Медведев досадливо крякнул и не стал спорить со своим неприметным спутником, а развернувшись, вышел в коридор каземата. – Пойдем, майор, перекусим – похоже, что это надолго…

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант! – Засядько выскользнул из камеры вслед за командующим и закрыл за собой толстую дверь.

Больше никаких звуков из коридора не доносилось. Петров, наконец, отвел взгляд и, сняв фуражку, пригладил рукой вспотевшие волосы. После чего уселся на лавку и тихо поинтересовался:

– Почему летнаб?

– Я был знаком с вами… вернее с вашим двойником из моего мира… Он так же, как и вы, всегда был одет во френч без знаков различия и наград. И всегда представлялся как летнаб – летчик-наблюдатель… Но настоящее его имя, звание и должность в РККА мне до сих пор неизвестны. Как к вам обращаться здесь, товарищ Петров?

– Оснаб, – сообщил Петр Петрович. – Осенённый-наблюдатель.

– То есть маг-колдун? – Я против воли усмехнулся. Ну, никак не могу привыкнуть к этой чертовой магии.

– Точнее – окудник, – поправил меня оснаб, – или «Осенённый Божественной Благодатью». Но это все старорежимные понятия. Если пользоваться принятыми в Советском Союзе разнарядками – Силовик-Менталист и Психокинетик, а на упрощенном языке рабочей черни и подлого люда – пролетариев и крестьян – Мозголом.

– Не могу я с этой хренью свыкнуться, – честно признался я. – С магией. Такое ощущение, что в дурку попал. Вот и рубашку смирительную надели – ни рукой, ни ногой шевельнуть. Скажи честно, Петр Петрович, я не брежу? Может, это я в аду и это черти надо мной так издеваются за все мои прегрешения? И тебя вот подослали?

– Я отвечу на все твои вопросы, – немного подумав, заявил оснаб, – но только после того, как ты добровольно откроешь мне свой разум.

– А чего, сам не можешь мне в башку залезть? – ехидно поинтересовался я.

– Мне это кажется странным, но… Я действительно не могу «прочитать» тебя, – не стал юлить Петров. – Я могу попробовать проломиться за ту призрачную бетонную стену, которую ты воздвиг, но это может плохо закончиться и для тебя, и для меня. Сопротивляться моему воздействию может лишь небольшой круг избранных. И все они занимают очень высокое положение в руководстве страны. Похоже, что ты тоже из их числа. Но то, что я успел «подсмотреть», пока ты не закрылся, убедило меня в том, что ты – настоящий Резников. Старый, дряхлый, почти мертвец, но все же – Резников!

– Еще бы не старый! – притворно возмутился я. – Доживи до ста двух лет, и я тогда на тебя посмотрю! Я умер в две тысячи двадцать втором году! И в моем мире магия была только в детских сказках, да в кино!

– Я уже догадался, что ты не из нашего мира, – произнес оснаб. – Значит, наш мир не единственный…

– Вам что-нибудь известно об этом? – Подался я вперед, уткнувшись лбом в прутья клетки. – Ну, о параллельных мирах?

– Нет, – не обрадовал меня Петров. – Насколько я знаю, никто в СССР таких разработок не ведет. Но сдается мне, что вскоре это положение изменится…

– Кстати, – опомнился я, – а что произошло с моим молодым двойником? Ведь если ты меня узнал, значит, он существует и здесь?

–Я сейчас как раз и занимаюсь выяснением обстоятельств его исчезновения, – ответил Петр Петрович. – Большего сказать не могу. Только после сканирования твоих воспоминаний, если, конечно, ты согласишься на сотрудничество.

– Что-то такое я и предполагал. – Я согласно кивнул. – Если существует инструмент, позволяющий заглянуть прямо в голову… И исключить возможность всяческого подвоха… Жаль, что в моем мире так не умели – скольких бы лишних проблем удалось избежать! А ты, товарищ летнаб… оснаб, – поправился я, – уверен, что я не сумею тебя обмануть?

– На моей практике не было ни одного случая… Понимаешь… – Он немного помялся, не зная, как ко мне обращаться, – Илья Данилович…

– Слушай, Петр Петрович, зови меня просто – старик или дед, – предложил я. – Думаю, это нормально при моем-то возрасте. Пусть это будет типа такой позывной – Старик.

– Договорились, – согласился оснаб, – Старик, так Старик. Видишь ли, в чем дело, Старик, при полном сканировании мозга, я на время как бы стану тобой. Твои мысли, чувства, даже самые потаенные желания…

– Да какие, на хрен, желания у столетнего старика? – перебил я его. – Не смешите мои тапки, товарищ оснаб, – они и так смешные! – И я рассмеялся хриплым лающим смехом. Хоть и подлечил мне старлей больное горло, но какой-то комок в нем до сих пор стоит. Эх, где мои семнадцать лет?

– Так ты согласен? – Старясь держать марку, переспросил Петр Петрович. Но я-то прекрасно видел даже сквозь его «каменную маску» на лице, что он прямо ссыт кипятком от моего согласия. Уж я-то успел изучить реакцию его двойника из своего мира.

– Давай уже, товарищ оснаб! – С таким же деланым безразличием согласился я, хотя внутренне меня и потряхивало, но совсем немного. Хотя, а чего мне бояться? Даже если коньки откину – туда мне и дорога! Думаете, я за жизнь цепляться стану? А поживите лет двадцать немощным и даром никому не нужным старым пердуном, и я на вас посмотрю: останутся ли у вас еще какие-нибудь желания, кроме как лечь и спокойно издохнуть? То-то же! – Действуй! – произнес я вслух. – А то задолбало уже сидеть здесь, как какому-то уродцу в клетке!

– Не волнуйся, Старик, ничего плохого с тобой не случится, – пообещал Петр Петрович, потирая ладони. – Опыт у меня в Менталистике большой, еще со времен царя батюшки…

– А мне вот что интересно, товарищ оснаб, – решил спросить я, пока еще так сказать, при памяти, – в лагерях тоже побывать довелось? Как и вашему двойнику?

– Значит, и у вас революционная власть по тому же пути прошла? – вопросом на вопрос ответил Петров.

– Значит, пришлось-таки по делянам с топором походить? – сделал я соответствующие выводы.

– Ну, не с топором, и не по делянам, – хмыкнул оснаб, – но баланды лагерной похлебать пришлось вволю.

– А слинять за бугор в двадцатом? Да с тем же Деникиным? Ведь вы, товарищ оснаб, если не ошибаюсь, и события этого мира как-то образом взаимно повторяют мою реальность, входили в состав его контрразведки? – Я неожиданно для себя вновь перешел на «вы» со старым командиром и впоследствии – очень близким другом.

– Ну, если вы так хорошо знаете моего двойника, я думаю, ответ вам заранее известен, – холодно отбрил меня Петров. – Если коротко: я – русский! И я, не побоюсь этого слова – патриот!

– Да, командир, ты точно такой же! – довольно заключил я.

– Позвольте теперь и мне поинтересоваться такой осведомленности о моей личной жизни.

– После войны я служил под твоим командованием, товарищ летнаб. Сначала в МГБ СССР, потом в КГБ СССР. Я был последним, командир, с кем ты общался перед смертью… – Из моего глаза, побитого катарактой, выкатилась одинокая слезинка и пугливо спряталась в глубоких морщинах. Не должен настоящий мужик раскисать, но, сука, мой голос предательски дрогнул. – И я был первым, кто бросил ком земли на крышку твоего гроба…

Глава 7

Петров недолго «переваривал» мои откровения:

– Значит, это ты меня хоронил? А как же моя семья? Дети? Внуки-правнуки?

– Да не было у тебя никакой семьи. – Хоть мои слова и прозвучали жестко, но правда – она иногда такая злобная сука. – И детей, внуков и правнуков тоже никогда не было. Бляди – были. И нормальных баб тоже хватало. Но в основном бляди.

– Но у тебя же получилось, Старик? – с какой-то потаённой надеждой спросил оснаб.

– Получилось, – ответил я. – Но супружница моя, Глафира Степанна, за счет службы моей до срока в могилу сошла… Переживала сильно, вот и надорвалась, бедная… – на глаза вновь навернулись слезы, ведь до сих пор не могу забыть красавицу мою. – А твоя жена, командир – это наша гребаная служба. А семья – управление контрразведки! Или я не прав, товарищ оснаб?

В ответ Петров лишь согласно кивнул, а я вслух пропел несколько строк незабвенной «Казачьей» Розенбаума:

– Только шашка казаку во степи подруга, только шашка казаку в степи жена…

– Что это? – каменное лицо Петрова неожиданно дрогнуло. Видимо, эти простые строчки что-то задели в его душе.

– Одна из песен моего мира, командир.

– Спой, – неожиданно попросил он.

– А чё не спеть? Спою. Только певец из меня аховый…

– Ничего, – устало произнес Петр Петрович, – мне в жизни и не такое слушать приходилось…

– Най-най-най-на-на-а-а! Под зарю вечернюю солнце к речке клонит, – прокаркал я надтреснутым дрожащим голосом, с трудом вытягивая мелодию. – Всё, что было – не было, знали наперёд.

Петр Петрович прислонился головой к каменной кладке каземата и устало прикрыл глаза. Его лицо умиротворяюще расслабилось, и он облегченно вздохнул, словно ждал этого момента долгое время. Бетонная стена, отгораживающая мои мысли от колдовского Дара оснаба, дрогнула и развеялась, словно утренний туман в хорошую погоду.

Я вновь почувствовал, как легкий ветерок пронесся у меня в голове, ласково охлаждая мое воспаленное сознание. Но ветер постепенно набирал силу, засасывая меня в стремительно расширяющуюся воронку. И несмотря на то, что эта набирающая скорость воронка существовала лишь в моем воображении, я чувствовал, как она резво ввинчивается в глубины моей памяти…«Давай, дружище, смотри! – мысленно сообщил я ему, и он услышал,. – Гляди! Гляди внимательнее! У меня от тебя нет никаких тайн!» – Только пуля казака во степи догонит, – продолжал напевать я вслух, – только пуля казака с коня собьёт. Только пуля казака во степи догонит, только пуля казака с коня собьёт. Только шашка казаку во степи подруга…

Один миг – и я оказался в Государственном кремлевском дворце, куда меня лет десять назад, этакий сморщенный древний огрызок былой, но великой эпохи, буквально под руки притащили на ежегодный концерт, посвященный Дню милиции. И именно в тот день мне вживую довелось послушать Сашку Розенбаума. Послушай и ты, так сказать, в оригинале, товарищ мой оснаб. Из сосны, берёзы ли саван мой соструган. Не к добру закатная эта тишина. Только шашка казаку во степи подруга, Только шашка казаку в степи жена… Я чувствовал, что Петрович так же, как и я, поплыл от этого грубоватого хриплого Сашкиного баритона. И в это момент наши сознания окончательно слились. Теперь он мог узнать обо мне всю подноготную, но и мне многое стало доступно из его воспоминаний. Не все, конечно: кое-какие уголки его сознания были накрепко заперты и защищены похлеще иного банковского сейфа. Ну, так и должно быть – некоторые секреты нашей работы должны умирать вместе с нами, а тем более никоим образом не достаться нашим врагам!

Я, словно наяву, переживал ярчайшие моменты жизни моего учителя, соратника, боевого товарища и друга: сопливым юнцом я тискал выдающиеся прелести доступных горничных и таскал их по очереди на сеновал, боясь, как бы отец случайно не застукал; я со всем прилежанием исследовал открывшийся дар осенённого, истязая себя болезненными тренировками до потери сознания и последующих жутких головных болей; первый чин и первые погоны; первые награды и первые поражения; я скакал на взмыленном жеребце, рубая окровавленной шашкой направо и налево, уже не разбирая лиц, друзей и врагов…

«Мозговой вихрь» продолжал раскручиваться все стремительней и стремительней, мешая в одну кучу куски моей биографии и жизненные вехи оснаба. Он остановился в тот самый момент, когда я последним, но точным ударом забил шариковую ручку в ухо гребаного насильника…

Глаза вновь застлало предсмертным туманом, а пробитые обломками поломанных ребер легкие горели огнем. С пузырящейся кровавой пеной на устах я сделал последний судорожный вдох и ухнул в кромешную бездну безвременья…

Смерть стылой шершавой кистью смыла боль. Я попытался вздохнуть, но не смог – в воздухе я больше не нуждался. Пришло понимание, что это конец. Однако к моему изумлению способность мыслить и здраво размышлять меня не покинула. Я мыслю, следовательно, я существую, – вспомнил я известное изречение Рене Декарта[17]. Значит, наше бренное существование, что бы там ни утверждали воинствующие атеисты, не заканчивается с нашей смертью. Я умер, но вместе с тем продолжаю существовать!

Серый туман забвения постепенно развеивался и, наконец, исчез совсем. Я стоял под пронизывающим ветром на одной из вершин, сверкающих ледяным великолепием гор. Внизу, у подножия горы, насколько хватало глаз, расстилался заснеженный вековечный лес с огромными деревьями-исполинами. И сквозь этот лес неспешно и величественно двигался на коне настоящий богатырь-великан в доспехе, похожем на вооружение древнерусского воина. Самые высокие деревья едва достигали его сафьяновых сапог с приподнятыми носами, покоящихся в гигантских стременах.

«Выше леса стоячего, ниже облака ходячего», – всплыли из памяти строчки русской былине о сказочном великане Святогоре, что по многочисленным поверьям некогда жил на высоких Святых горах. Его могучую поступь не выносила сама Мать – Сыра Земля, она сотрясалась, когда он спускался со своих гор, леса колыхались, а реки выходили из берегов.

Я пробежался взглядом по суровому, но спокойному лицу богатыря, заросшему по самые глаза густой пегой бородой, заиндевевшей на морозе и покрытой сосульками. На правом плече богатыря сидел такой же гигантский, как и он сам, нахохлившийся сокол. Колоссальных размеров конь был тоже под стать своему хозяину: такому под копыта лучше не лезть – растопчет и не заметит. Великан медленно приближался ко мне. И вскоре его голова, увенчанная огромным остроконечным шлемом, задевающим медленно ползущие по небу облака, поравнялась с вершиной горы, на которой я стоял.

Великан шумно вдохнул кристально чистый морозный воздух и гулко проревел, обдав меня клубами теплого дыхания, мгновенно превращающегося в пар:

– Давненько в Святых горах русским духом не пахло! За какой надобностью пожаловал, человече? Кто таков есть: как звать-величать?

От его рёва заложило уши, а со склонов ближайших гор сошло несколько небольших снежных лавин.

– Ильей зови, Святогор-батюшка! – подстроившись под велеречивость могучего исполина, крикнул я что было мочи. – А за какой надобностью здесь, то мне и самому неведомо!

– Отрадно слышать, что не забыли меня на Руси! – довольно прогудел Велет. – Ну, раз дело ты не пытаешь – прокатишься со мной? Повеселишь старика новыми байками? Тоскливо мне в одиночестве… – Плечи Святогора поникли. – Не с кем даже словом добрым переброситься…

– Отчего ж не прокатиться-то? – Я долго не раздумывал над предложением былинного великана, поскольку совсем еще не пришел в себя после недавней смерти. Может быть, разговор с ним прольет хоть какой-то свет на мое дальнейшее существование. – С превеликим удовольствием!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.