Валерио Эванджелисти;
Цепи Эймерика

Серия «Великий инквизитор»

Valerio Evangelisti

LE CATENE DI EYMERICH

В оформлении обложки использована иллюстрация Василия Половцева

Перевод с итальянского: Марина Яшина

© 2001 Arnoldo Mondadori Editore S.p.A., Milano

© 2015 Mondadori Libri S.p.A., Milano

© Марина Яшина, перевод, 2025

© Василий Половцев, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

RACHE – начало

Гомер Лумис через стекло смотрел на грузное тело иезуита, привязанного ремнями к кровати за шею, запястья, талию и лодыжки. Без темных очков и с растрепанной бородой монах уже не выглядел таким энергичным. Его потухший взгляд застыл на лице сидевшей рядом с ним женщины, которая непрерывно что-то говорила.

Лумис повернулся к главному врачу, со знанием дела наблюдавшему за происходящим.

– Как называется эта процедура?

– «Управляемые визуализации». Похоже на легкий гипноз. Врач рассказывает пациенту нечто вроде сказки – вполне безобидной, но наполненной символами и эмоциональными образами. Если они произведут нужный эффект, пациент войдет в состояние транса, близкое ко сну.

– И все? – На суровом лице Лумиса ясно читалось сомнение.

– Нет, это только первый шаг, – в голосе психиатра появились учительские нотки. – До сих пор объекту удавалось сопротивляться любой прямой атаке. Визуализация должна ввести его в забытье, а это необходимое условие для более глубокого гипноза. Проще говоря, мы стараемся ослабить поверхностные механизмы защиты психики, чтобы потом было легче атаковать наиболее устойчивые.

Несколько мгновений они молча смотрели на врача, полностью поглощенную своей речью. Бородатый монах теперь дышал более размеренно, его глаза были полузакрыты. Опущенные на две трети зеленые рольставни создавали ощущение покоя, приглушая яркий солнечный свет, льющийся в окна.

– Хотите послушать? – спросил психиатр.

– А это возможно?

– Да, только недолго. Вы сами быстро поймете почему.

Он нажал на рычажок справа от стекла. Стал слышен голос врача, которая произносила какую-то бессмыслицу, резко меняла тембр, тон, силу и высоту, а иногда доходила до едва слышного шепота. Невозможно было понять ни одного слова.

– Это и есть визуализация? – Лумис даже не попытался скрыть удивление.

– Нет, врач уже перешла к следующей стадии. Голосовому гипнозу. Последовательность губных и гортанных звуков помогает проникнуть глубоко в мозг.

Вдруг Лумис с раздражением почувствовал, что свист, гул и резкие изменения тембра влияют и на него самого, неотвратимо пробираясь в сознание и парализуя мысли. Он поспешил поднять рычаг и сделал глубокий вдох.

– Просто невероятно. А на это нужно много времени?

– Как вы уже поняли, – иронично улыбнулся психиатр, – немного.

Через несколько минут женщина замолчала. Внимательно осмотрела пациента, который, казалось, погрузился в сон, потом пощупала пульс. И вопросительно глянула на людей за стеклом.

Главный врач нажал на рычаг переговорного устройства:

– Все готово?

Она кивнула.

– Тогда начинай допрос.

Женщина встала и подошла к пациенту так, чтобы тот мог ее видеть.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она.

Монах очень глубоко вздохнул. Открыл глаза и произнес:

– Bien, pero estoy muy cansado.[1]

– Он говорит по-испански, – с досадой махнул рукой Лумис. – Мы должны были это предвидеть.

Услышав его слова, врач посмотрела на стоявших за стеклом и спокойно кивнула.

– Ничего страшного, – сказала она и повернулась к иезуиту. – Вы могли бы отвечать мне по-английски?

– Да.

– Расскажите о себе, о своей жизни. Где вы родились?

– Я родился в Вальядолиде, – начал пациент, уставившись в потолок, – в столице королевства Кастилия летним днем 1318 года. Тогда королем был маленький Альфонсо XI. но на самом деле правила его бабушка, Мария де Молина. Мой отец, служивший оруженосцем при дворе, решил отправить меня, совсем еще ребенка, в монастырь…

Главный врач застыл на месте, открыв рот.

– Боже мой, – прошептал ему на ухо Лумис, – сколько всего мы сейчас услышим!

1937 – Первое кольцо

Зайдя в отгороженный угол теплицы, где была устроена своего рода лаборатория, доктор Альберт Блэйксли обнаружил, что накануне вечером забыл выключить радио. И не только. На столе, среди исписанных бумаг и валявшихся как попало карточек, лежала книга, которую он перед отпуском обещал принести жене: «Пришли дожди» – только что изданный роман Луиса Бромфилда. К счастью, когда Альберт вернулся домой, жена уже крепко спала и не узнала о его забывчивости. А сейчас, в шесть утра, она еще спала. Поэтому все можно было исправить.

Вздохнув и пригладив усы, Блэйксли внимательно посмотрел на стеклянную емкость, в которой выращивал посевы. Если эксперимент удастся, его имя станет известно каждому ботанику – не только в Соединенных Штатах, но и во всем мире. При мыслях об этом его охватило мучительное и сладкое чувство ожидания, к которому примешивались еще не ослабевшие волнение и напряжение вчерашнего дня. Блэйксли стал действовать нарочито медленно, с наслаждением оттягивая момент, когда сможет убедиться в правильности своей гипотезы.

Он выключил радио, оборвав диктора, рассказывающего о нападении японцев на Китай. Потом, охваченный благоговейным трепетом, подошел к горшку, где рос тот самый сорт шафрана, который обладал нужными свойствами. Об этом Блэйксли догадался первым в мире.

Ну, может, не совсем первым. Согласно некоторым источникам, индейцы Амазонки использовали это растение, чтобы высушивать и мумифицировать головы убитых врагов. Но необходимую активную составляющую, содержащуюся в его рыльцах, на Западе так никто и не смог обнаружить – даже безумцы, которые в девятнадцатом веке использовали этот вид шафрана для лечения подагры.

Блэйксли еще раз вздохнул и погладил заметное брюшко; потом решительно зашагал к посевам клевера, которые в девять утра накануне обработал раствором, содержащим порошок из семян ложного шафрана.

Чувствуя, как колотится сердце, наклонился над стеклянной емкостью. Увиденное привело его, обычно сдержанного и спокойного, в такой восторг, что он не смог сдержать ликующий возглас.

Глазам Блэйксли предстало ужасающее и в то же время великолепное зрелище. Там, где вчера зеленело по три листочка, он насчитал четыре, пять и даже шесть. Тонкие стебли стали длиннее, толще, изогнулись змейкой или свернулись кольцами. Но больше всего впечатлял рисунок прожилок – даже дыхание перехватывало. Невообразимый хаос ромбиков и треугольников. Плод больного воображения какого-то безумца.

Пошатываясь, Блэйксли подошел к столу и рухнул в кресло. Все еще дрожа от возбуждения, он вытер пот со лба и вдруг подумал – какое же тогда воздействие этот алкалоид окажет на человека?

Страшно даже представить.

В тот же день, 22 июля 1937 года, в шести часовых поясах от лаборатории Блэйксли, немецкий биолог Якоб Граф с волнением ждал приема у министра народного образования и пропаганды Йозефа Геббельса. Дождь хлестал в стекла большого окна, из которого был хорошо виден огромный красный флаг со свастикой. Со двора доносился гул маршировавших по мокрому асфальту военных и грохот тяжелого мотоцикла с коляской, лавирующего между лужами. Время от времени офицер хриплым голосом выкрикивал команды окоченевшим от холода солдатам.

Граф ждал с десяти утра; он прекрасно знал, что военные действия в Испании активизировались, поэтому министр, скорее всего, очень занят. Не зря вокруг без конца сновали служащие с кипами карт, офицеры и зловещего вида люди в черных плащах.

Наконец украшенные орлом и свастикой высоченные двери распахнулись. К Графу подошел эсэсовский унтер-офицер:

– Его превосходительство готов вас принять. Проходите.

На нетвердых от волнения ногах Граф последовал за офицером. Миновав холл, тот остановился и указал приглашенному на следующую дверь. Набравшись смелости, Якоб шагнул вперед.

Зайдя в небольшой и скупо меблированный кабинет, ученый отдал приветствие все еще дрожащей рукой. За длинным столом, под огромным портретом фюрера, сидел Геббельс. Прищурившись, он несколько секунд разглядывал Графа. Потом растянул тонкие губы в улыбке, и в ответ резко вскинул руку, как делал Гитлер.

– Присаживайтесь, профессор, и простите, если заставил вас ждать.

Дружелюбие Геббельса заставило страх немного отступить. Граф сел в кресло с высокой спинкой перед письменным столом.

– Профессор, я вас пригласил, – начал Геббельс, беря книгу, которая лежала на краю стола, – потому что получил второе издание вашей… – он склонился над томом и, медленно выговаривая каждый слог, произнес: – «Теория наследственности, наука о расах, борьба за наследственное здоровье».

– А. мой скромный труд, – смущенно улыбнувшись, Граф пожал плечами.

– Национал-социалистам не пристала ложная скромность, профессор, – довольно сухо возразил Геббельс. – Это впечатляющая работа. Очень глубокая.

– Вы слишком добры, – пробормотал Граф.

– Мы не только оценили данный труд по достоинству, но и собираемся применить ваши идеи на практике. До настоящего времени мы позволяли евреям эмигрировать, но не придерживались никакой четкой последовательной линии по отношению к психически больным, слепым, глухим, эпилептикам, идиотам, заикам и всем остальным, загрязняющим нашу расу. Однако теперь партия намерена изменить свои действия – и вы указали нам верный путь. Борьба за генетическую чистоту расы подразумевает стерилизацию или устранение – в зависимости от конкретного случая.

– Да, все эти нарушения передаются по наследству, – согласился Граф. – Другого выхода нет.

– Хорошо. Такие умы нам нужны. Сообщаю вам, что в течение месяца вы получите официальное назначение на должность в университете, де-факто уже занимаемую вами. И возглавите исследовательскую программу, на которую будет выделено неограниченное количество средств. Хайль Гитлер!

Это был карт-бланш на то, чтобы без помех заниматься делом всей своей жизни. Граф вскочил на ноги, поднял руку и крикнул: «Хайль Гитлер!» Выходя из кабинета в сопровождении унтер-офицера, он чувствовал себя на седьмом небе от счастья. И все же душу терзали сомнения. Трансформация евгеники из теории в практику в рамках программы очищения расы казалась трудной задачей – уж слишком мало было известно о механизмах дупликации и мутации в клетках человека.

Граф по-прежнему не нашел вещество, которое при правильном использовании позволило бы контролировать механизмы мутации и помогло бы запустить процесс регенерации арийской расы. Но зато теперь у него есть много времени для размышлений.

1. Сумасшедшие муравьи

Сержант Рик Да Коста выбрал довольно необычный способ скоротать время. Солнечным днем, сидя на доске, положенной на два бидона, на Шестой авениде, между Одиннадцатой и Двенадцатой калле он наблюдал за сумасшедшими муравьями, hormigas locas. Из-за огромного количества муравейников земля под ногами казалась пористой губкой. Крошечные насекомые, намного меньше муравьев, обычно встречающихся в Соединенных Штатах, беспорядочно сновали туда-сюда. Как сумасшедшие, потому и получили свое название. К тому же они жестоко кусали того, кто дотрагивался до них или имел неосторожность вовремя не стряхнуть их с одежды.

В Гвате стояла немыслимая жара. На несколько мгновений Да Коста оторвал взгляд от земли и посмотрел на вход в ресторан Peñalba – не самый роскошный, но не такой захудалый, как остальные в этом городе.

Если бы он мог, то с радостью присоединился бы к ребятам, которые, сидя в тени беседки, с нескрываемым удовольствием попивали пиво или кока-колу. Кое-кого из них он знал – например, Морта Лафферти, инструктора «Зеленых беретов», или Хосе Рамиреса Куадру, сурового, заносчивого унтер-офицера из роты «Кобра», с которым они вместе руководили первой операцией по «перемещению» индейцев; узнал Да Коста и нескольких рядовых, тоже из «Кобры». Но лишь неопределенно махнул рукой в ответ на их приглашение. Ему было приказано ждать здоровяка здесь, у ресторана, и следовать за ним, когда тот свернет в какой-нибудь пыльный переулок.

Да Коста снова принялся разглядывать насекомых, которые теперь занимались своим обычным делом. Сверху было видно, как между кучками песка – муравейниками – быстро перемещаются вертикально стоящие листочки. Их таскали муравьи; видимо, для них не составляло особого труда удерживать груз, весивший в несколько раз больше, чем они сами.

Когда сержант наклонился, чтобы получше их разглядеть, несколько капель пота со лба упали на землю между бежавшими муравьями. Те тут же побросали свои листья и беспорядочно засновали туда-сюда.

В этот момент здоровяк вышел из ресторана, кивнув кому-то за столиками под навесом. Он был одет в белый хлопковый костюм – такие обычно носят состоятельные американцы в жарких странах. Водрузил традиционную панаму на блестящий от пота череп, скользнул взглядом по лицу Да Косты и неторопливо зашагал прочь. Довольно заметное брюшко подрагивало при каждом его шаге.

Подождав несколько минут, Да Коста поднялся и направился вслед за ним. Движение на улицах было довольно оживленным, но прохожих попадалось мало. Слишком жарко. Торговцы авокадо с корзинами на головах, продавцы сладкой газировки, босоногие дети, нищие – вся эта галдящая убогая пестрая толпа, ежедневно собиравшаяся здесь, разбрелась по соседним улицам, где было больше тени.

Дойдя почти до конца проспекта, здоровяк свернул в немощеный переулок. Облезлые вычурные особняки в колониальном стиле сразу сменились хлипкими на вид лачугами из кусков листового железа, с дверными проемами, занавешенными разноцветным тряпьем, и кучами барахла во дворах. Растительность, которой не давали свободы на центральной улице города, здесь вела себя по-хозяйски, трава и лианы прорастали сквозь кучи хлама, заползали в валявшиеся трубы, обвивали чаны для белья и печки, сделанные из мусорных баков.

Возле домиков, которые годились только для сна – так темно было внутри, – большие индейские семьи собирались на обед, состоявший из риса и бобов. Старый черно-белый телевизор, привязанный проволокой к высокой палке в одном из дворов, показывал очередную серию бразильской мыльной оперы. Торговцы отлучились от прилавков, но держали их в поле зрения, принимаясь за еду со своим многочисленным потомством.

С белого костюма здоровяка и зеленого мундира Да Косты не сводила взгляд сотня непроницаемых черных глаз почти азиатского типа. Но ни того, ни другого это не беспокоило. Территорию за пределами пары приличных улиц Гвате (собственно они и были Гватемалой-Сити) держала под контролем прирученная полиция, и жители этих лачуг с получеловеческими лицами цвета меди не причинили бы незнакомцам вреда – по неписаным правилам, соблюдение которых гарантировало индейцам, по крайней мере, выживание, они ограничивали общение с чужаками до минимума.

Здоровяк припарковал свой живот у прилавка с изделиями ручной работы: здесь были выставлены корзинки, вырезанные из дерева крокодилы, четки и изображение Девы Марии. Да Коста подошел ближе, притворяясь, будто хочет что-то купить.

– Вам все объяснили? – тихо спросил здоровяк. С алабамским акцентом.

– Да, мистер Оунби.

– Она должна быть свежей. Свежей, это очень важно.

– А как я-то узнаю, свежая она или нет? – с недоумением осведомился Да Коста.

– Ну, по цвету и запаху, не видно, что ли? – раздраженным тоном ответил здоровяк. – Меня не раз хотели надуть, хватит уже.

– Я тут ни при чем, – в свою очередь запротестовал Да Коста. – Я лишь исполняю приказы. И все.

– Да понимаю я, понимаю, – здоровяк заторопился, увидев, что приближается хозяин прилавка, оторвавшись от риса с бобами, которые ел на пороге своей лачуги. К тому же мимо медленно проходил, прихрамывая и опираясь на палку, бородатый священник. – Идите. Через час встретимся здесь же, хорошо?

– Ладно, – сержант пошел прочь, а здоровяк начал торговаться с продавцом о цене распятия.

Дорога становилась все более неровной, а зелень все гуще. В воздухе, насыщенном запахами, роились насекомые.

Мокрый от пота Да Коста пробирался между лачугами до самой аллеи, заваленной мусором. Оттуда уже оставалось пройти всего ничего; среди кустов торчали однобокие шалаши, где можно было переночевать. Листья пальм, переплетаясь друг с другом, склонялись над самой дорогой. Из-за разросшихся папоротников и лиан, обвивавших стволы, сюда почти не проникал солнечный свет.

В этом полумраке он и увидел первых двух детей. Они прятались за кустами, боясь выйти на дорогу и попасться кому-нибудь на глаза. Несмотря на пышную листву, нетрудно было разглядеть ненормальные пропорции их тел, покрытых шишками и наростами. Дети робко посмотрели на Да Косту и нырнули в густые заросли. Мальчик постарше тащил второго, который заметно прихрамывал.

Сержант давно перестал испытывать к ним сострадание. Способность жалеть умерла в нем много лет назад, еще во времена событий в Парраштуте. Теперь он чувствовал внутри лишь бездонную пустоту, но она не угнетала его. Скорее, окутывала будто вата, непонятно, как и почему.

За созданиями вроде этих детей он наблюдал с любопытством и спокойным удивлением, как за сумасшедшими муравьями. Как за чем-то инородным, принадлежащим к другой расе и, возможно, к другому виду.

Пальмы, лианы и кофейные деревья сплетались в темный коридор; в конце него в лучах солнца белела известью ограда клиники. Теперь в воздухе чувствовался какой-то запах, очень резкий, как от потных проституток, с которыми Да Коста провел немало ночей.

Отсюда уже слышались детские голоса. Но не громкий веселый гомон, не утихавший в кварталах бедняков, а какие-то каркающие звуки – визг, жалобные стоны и сдавленные завывания.

– Привет, Рик, как дела? – по-испански спросил охранник у входа.

– Хорошо, – ответил Да Коста, пожимая потную руку.

С Роберто Мериносом он был хорошо знаком, и тот ему нравился. Они вместе сражались с «командиром Майком» в лучшие годы «Кобры», когда сержант был его полевым советником. Города Чахуль, Небай до сих пор зализывали раны после их экспедиции.[2] Но главное, что тот поход привел Да Косту в Сан-Франциско, город муниципалитета Нентон. Именно там 17 июля 1982 года он навсегда распрощался со своими этическими принципами. Сохрани он их, чувство вины давно свело бы его с ума.

М-да, тяжелые времена тогда были. И все же лучше, чем то дерьмо, которое происходит сейчас.

– Да ты толстеешь прямо на глазах! – не удержался сержант, бросив взгляд на жирные складки у бывшего боевого товарища.

Меринос инстинктивно постарался втянуть живот и выпятить грудь, но потом расслабился и расхохотался.

– Еще бы тут не поправиться. – Он с ленцой облокотился на ствол автомата Галиль. – Охранять мальчишек – разве эта работа для меня?

Роберто вяло кивнул в сторону двора, где дети медленно пытались собраться в круг. Получалось у них не очень. Некоторые ползли на коленях, потому что слишком слабые ноги не выдерживали их веса, или опирались на тех, кому повезло больше. Время от времени кто-то падал в пыль, а потом долго вставал, с трудом поднимая свое раздутое тело.

– Скучная жизнь, – посетовал Меринос. – Семь лет назад все было иначе.

– Да, – согласился Да Коста. – Другие времена.

– Думаю, ты пришел за тем же, за чем обычно.

– Да, и у меня маловато времени. Доктор на месте?

– Он, наверное, уже пообедал, – Меринос указал на второй этаж клиники. – Скорее всего, оперирует.

– Интересно, сколько операций он делает в день?

– Не знаю, но очень много. Спрос большой. Не только тебе, гринго, нужен такой товар.

– Понимаю, – ответил Да Коста. И уходя, бросил через плечо: – Еще увидимся.

Шагая через залитый солнцем двор, он разглядывал детишек с уродливыми телами, бродившими туда-сюда, понурив головы. За этими беспорядочными перемещениями наблюдала местная медсестра, очевидно индианка.

В сторожке, обмахиваясь порножурналом, сидел вахтер в черной футболке с надписью на английском «МИР ЧЕРЕЗ ПРЕВОСХОДЯЩУЮ ОГНЕВУЮ СИЛУ», над которой красовался берет и два скрещенных кинжала.

– С возвращением, сержант, – поприветствовал он Да Косту, – доктор Мурелес оперирует.

– Мне достаточно и его ассистента.

– Есть доктор Эстрада. Поищите в палате для беременных.

Да Коста миновал пустынный коридор. Толкнул дверь, из-за которой слышались приглушенные отголоски оживленного спора, и вошел в палату. Каждый раз при виде подобного зрелища в горле у него вставал комок.

На смятых потных простынях лежали десять беременных женщин. С огромными животами – слишком большими даже для тех, кому пришло время рожать. Но больше всего пугали их широко раскрытые глаза, которые с удивлением смотрели в никуда или бегали, ни на чем не задерживаясь, как у перепуганных животных.

Некоторые то и дело кусали руки, от чего на коже оставались следы, как у детей, больных краснухой, – очевидно, без наркотиков у них началась ломка. Сержант даже узнал двух проституток, с которыми встречался несколько месяцев назад: они лежали, глядя в потолок или на свои гигантские животы. Все женщины молчали. В палате было полно мух.

Да Коста понял, что голоса доносятся из соседней комнаты. Направился к двери и, проходя мимо одной из проституток, на секунду остановился и поймал ее потухший опустошенный взгляд. Рукой отогнал муху, ползающую по веку. Но та, покружившись в воздухе, села на прежнее место. Он пожал плечами и пошел дальше.

Эстрада сидел в своем кабинете, а перед ним, что-то объясняя, яростно жестикулировал здоровенный мужик в майке. Рядом тихо плакала бедно одетая молодая женщина. Беременная, не меньше чем на шестом месяце. В дальнем углу кабинета четверо уродливых детей играли в догонялки вокруг маленького дивана.

– Не слушайте эту шлюху, – говорил верзила, показывая на женщину. – Она просто дрянь, и ей плевать, что мы скоро сдохнем с голоду. Я один кормлю всю свою семью, а теперь, когда появилась возможность подзаработать, она заявляет, что не будет в этом участвовать.

Эстрада сначала слушал молча, сложив руки и наблюдая за тем, как мухи кружатся вокруг люстры. Потом с иронией посмотрел на Да Косту; они обменялись понимающими взглядами. И наконец повернулся к посетителю в майке.

– Это ваши проблемы, – сдержанно сказал он. – От меня-то вы что хотите?

– Поговорите с ней, объясните, что с такими детьми все в порядке. Разве ты сама не видишь, идиотка? – мужик схватил за шиворот ребенка, который, шатаясь, ковылял мимо. – Они толстенькие, это очень хорошо.

Наверное, ребенок решил, что его приласкали, вцепился в штанину мужика и поднял на него выжидательный взгляд лишенных интеллекта глаз. У мальчишки были индейские корни – этого не скрывала даже опухоль, придававшая его лицу карикатурный вид.

– Видишь? Он здоровее меня, – повторил мужик, стряхивая ребенка с ноги. – А после операций станет таким же шустрым, как другие дети.

Заметив, что слова не успокоили женщину, Эстрада решил вмешаться.

– Ваш муж прав, – властным тоном подтвердил он. – После операций они почти всегда выживают. А что до вас, то ничего особенного вы не почувствуете. Лишь нормальные боли при родах. После этого сможете без проблем иметь столько детей, сколько захотите.

Упавший на пол ребенок, которого отпихнули в сторону, попытался встать. Рубашка задралась, и показались два длинных красных шрама, начинавшиеся у пупка и заканчивавшиеся на боку. При виде их сержанту стало не по себе.

– У меня мало времени, – сказал он Эстраде. – Я должен забрать товар.

– Какой?

– Почку. Свежую.

– Доктор Мурелес сейчас вырежет парочку. Если немного подождете, одна ваша. Или могу отдать утреннюю.

– Я подожду. – Да Коста, вздохнув, попытался справиться с охватившим его беспокойством.

Мужчина тем временем не унимался:

– Если ты этого не понимаешь, то ты просто идиотка. В этом нет ничего плохого. Ты три месяца просто лежишь в кровати, ничего не делаешь, а они дают тебе мятаген…

– Мутаген, – тоном профессионала поправил его Эстрада.

– Да. И после этого рождается ребенок – поли…

– Полиплоид.

– В общем, он рождается с четырьмя почками, двумя печенками, четырьмя легкими. Вот и все. А когда подрастет, все нужное вырежут, и его зашьют обратно. Он даже не заметит.

– К тому же этим вы спасете жизнь какого-нибудь ребенка гринго, которому нужна пересадка, – прибавил Эстрада заученную фразу.

Вдруг женщина вскрикнула, зажала уши и, отчаянно мотая головой, выбежала на улицу. Вслед за ней с проклятиями ринулся ее муж; в этот момент открылась дверь возле дивана, и в кабинет вошел доктор Мурелес.

– Что происходит? – снимая перчатки, поинтересовался он.

– Ничего особенного, – Эстрада пожал плечами. – Все как всегда.

– Прежде чем согласиться, каждая устраивает истерику. А ведь мы, можно сказать, осыпаем их золотом.

– Доброе утро, доктор Мурелес, – сказал Да Коста, шагнув навстречу хирургу.

– Дорогой сержант! – поздоровался тот, и на его пухлом лице заиграла улыбка. – Я не готов пожать вам руку, потому что еще не успеть помыть свою. Чем могу помочь?

Да Коста кивнул на толстых детишек, которые теперь ползали друг за другом по полу.

– Мне нужна почка. К Лумису обратился очень богатый клиент. И он чертовски спешит.

– Ему повезло. У донора, которого я только что оперировал, их было целых шесть – и три в хорошем состоянии. Так что одну для вас мы, конечно, найдем. – Он повернулся к Эстраде. – Они в операционной. Попросите кого-нибудь упаковать одну почку для сержанта.

Вскоре Да Коста вышел из клиники, держа в руках туристический термос в форме параллелепипеда.

– Дьявольская жара, – проворчал Меринос, вытирая пот. – Ты получил то, что хотел?

– Да. Толстосум будет доволен. И Лумис тоже.

Торопливо возвращаясь к условленному месту встречи по аллее между пальмами, Да Коста снова увидел тех же мальчишек. Парень постарше по-прежнему тащил маленького, их качало из стороны в сторону, и в попытке сохранить равновесие под тяжестью грузных тел слишком тонкие ноги ребятишек выписывали довольно замысловатую траекторию.

Муравьи, подумал Да Коста. Сумасшедшие муравьи.

Навстречу ему опять попался священник с палкой.

2. Инквизитор

Пастор Сен-Дидье недоверчиво посмотрел на молодого священника, чуть ли не бегом проделавшего путь от Папского дворца.

– Как вы сказали, его зовут?

– Эймерик, – посланник пошарил взглядом в сырой полутьме центрального нефа. – Отец Николас Эймерик. Мне сказали, что он здесь.

Нахмурившись, пастор указал на доминиканца, который стоял преклонив колено в проходе, вдали от бегинок, собиравшихся читать розарий.

– Наверное, это тот, кто вам нужен. Он приходит сюда почти каждый день. Но его имя мне было неизвестно. Сколько бы я ни пытался с ним заговорить, он не удостаивал меня ответом.

– Он ведет себя так не только с вами, – рассмеялся молодой священник. – У отца Эймерика много достоинств, но дружелюбие уж точно не из их числа.

И правда. Когда молодой священник подошел к Эймерику и тихонько окликнул его, то получил в ответ весьма раздраженный взгляд, который смутил бы любого, кто сталкивался с инквизитором в первый раз.

– Вы монах Бернат Эрменгауди, верно?

– Именно так. Мы познакомились много лет назад. Да пребудет с вами Бог.

– И с вами. Что вам нужно?

– С вами хочет поговорить Его Святейшество.

Эймерик вздохнул, а потом поднялся.

– Хорошо. Я готов.

Шел 1365 год, и Николасу Эймерику из Жироны исполнилось сорок пять лет. Уже два года он, оставив свой пост Великого инквизитора Арагона, жил в Авиньоне. Приближенные папы относились к нему либо с восхищением, либо с ненавистью – без каких-либо полутонов; за несколько месяцев до этого он написал первые части «Руководства инквизитора», которое через десять лет, после окончания работы, принесет ему славу. Но и первые главы снискали одобрение понтифика, назвавшего трактат самым рассудительным и исчерпывающим руководством по искоренению ереси.

По зловонным улочкам Авиньона, небезопасным в ночное время, в сопровождении молодого священника Эймерик нехотя отправился в Папский дворец, чьи башни возвышались над городскими крышами. Он не любил ни его огромные залы, где чувствовал бесконечное одиночество, ни роскошь лиловых и пурпурных одеяний. Но авторитет папы Урбана был для Эймерика непререкаем, а понтифик, в свою очередь, относился к инквизитору с большим уважением.

Вслед за Бернатом Эрменгауди Эймерик прошел мимо стражи, охранявшей ворота, и стал подниматься по лестнице, ведущей на верхний этаж. В самом ее конце он чуть не столкнулся со спускавшимся вниз невысоким человеком. И только собрался выбранить незнакомца, как вдруг увидел его лицо. Все раздражение тут же куда-то подевалось.

– Сеньор де Берхавель! Какими судьбами?!

– Отец Николас! – как обычно, одетый в черное, нотариус радостно улыбнулся в ответ. – Сколько же лет мы с вами не виделись! Как ваши дела?

– Добровольная высылка из Арагона начинает немного меня тяготить. Однако я собираюсь вернуться в ближайшее время, даже рискуя вызвать неудовольствие короля, – инквизитор вздохнул. – А вы чем занимаетесь? По-прежнему служите нотариусом при инквизиции Каркасона?

– Да, но сейчас понтифик вызвал меня во дворец. Думаю, с той же целью, что и вас…

– Отец Николас, пожалуйста, – голос монаха дрожал от волнения. – Мы не можем опаздывать.

Эймерик бросил на него уничтожающий взгляд.

– Никто не давал вам права распоряжаться моим временем. – И снова повернулся к нотариусу. – С какой же? Я еще ничего не знаю.

Сеньор де Берхавель погладил складочки широкого белого воротника.

– Появились слухи о ереси. Вероятно, вы знаете, какое неизгладимое впечатление на Авиньонский двор произвел в прошлом году визит Амадея VI Савойского. Это большой оригинал, который любит называть себя Зеленым графом. Такой огромной свиты, думаю, не было и у самого императора. Потом он участвовал в турнирах и празднествах, затмив своим блеском всех сановников и прелатов.

– Об этом я слышал. Переходите же к сути, – Эймерик начал проявлять нетерпение.

– В конце визита Зеленый граф открыл Урбану V один секрет, преподнеся его как драгоценный дар Церкви. По его словам, более века в графстве Савойя, местечке Шатийон, тайно проживает община катаров, вероятно, последних уцелевших из секты.

– Катаров? – Эймерик вздрогнул. – Не может быть!

– Граф утверждает обратное. Это потомки альбигойцев [3], которые чудом избежали сожжения в Монсегюре и, преодолев трудности пути, добрались до Альп. Здесь живет уже несколько поколений; их прячут местные жители. Явление действительно интересное, ведь катары считают продолжение рода греховным.

– Если это правда, – нахмурился Эймерик, – то почему Амадей Савойский сам ничего не предпринял? Зачем он беспокоит Папу?

– Вопрос логичный, и он был задан, – кивая, согласился нотариус. – Но Амадей ответил: для того, чтобы вершить суд, недостаточно одной военной силы – ему нужна поддержка церкви. Духовенству его земель не хватает опыта в вопросах ереси. Он утверждает, что только в Авиньоне есть образованные священники, которые прекрасно разбираются в инквизиционном праве.

– Неубедительное объяснение, – покачал головой Эймерик.

– Абсолютно согласен, – Берхавель заговорил чуть тише. – На самом деле им руководят свои мотивы, а вовсе не христианский пыл и великодушие. Шатийон находится во владении сеньора Шаллана, с которым у Савойских давние споры. С 1295 года Шалланы отказались от титула виконтов д’Аосты в пользу Савойских, но по-прежнему остаются самыми могущественными феодалами этой части графства, владеют крупными замками и армией беспрекословно преданных вассалов.

– Как это соперничество связано с еретиками?

– Во время пребывания в Авиньоне, – нотариус перешел на шепот, – Амадей VI выказал особое расположение к Эбайлу де Шаллану, который был в его свите. Даже наградил его рыцарским орденом, специально учрежденным по этому случаю. Но на самом деле Амадей считает Эбайла своим соперником – слишком могущественным, слишком богатым, слишком высокомерным, и жаждет лишить его хотя бы части всех этих преимуществ.

– Разумеется, но как?

– Поэтому Амадей и рассказал Папе о секте еретиков. Если Шалланы проявят готовность бороться с ней, то будут вынуждены допустить на свои земли трибунал инквизиции, то есть подчиниться посторонней власти и отказаться от части своих полномочий. Если же они воспротивятся, то окажутся защитниками ереси и погубят себя.

Обдумав слова Берхавеля, Эймерик спросил:

– А Папа знает обо всем этом?

– Да, с того самого дня, когда Амадей рассказал о катарах. Но он решил потворствовать Зеленому графу. Как вам известно, Урбан давно задумал крестовый поход на земли болгар и сербов, чтобы остановить продвижение турок-османов на восток. Многие выразили готовность присоединиться к его армии, но никто не знает, насколько эти обещания искренни. Если Папа поможет Амадею добиться полного господства на своих землях, тот будет просто обязан отблагодарить его, и в списке участников крестового похода, столь же длинном, сколь и ненадежном, появится хоть одно имя, в котором можно быть уверенным.

– Сеньоры, мы очень задержались… – умоляющим голосом сказал Бернат.

Эти слова вывели Эймерика из задумчивости.

– Вы правы, – ответил он. И кивнул сеньору де Берхавелю: – Мы встретимся снова, и не раз.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся на прощание нотариус.

Понтифик принял инквизитора в Большом зале аудиенций, занимавшем два просторных нефа и украшенном потрясающими фресками, часть которых еще не была завершена. Эймерик ценил в Урбане благородство манер, дружелюбие и умение вести разговор в доверительной манере, несмотря на огромную власть, которой тот обладал.

Вот и теперь Урбан жестом остановил Эймерика, собравшегося выразить свое почтение. Спустился с трона, подошел к гостю и повел его направо, в дальнюю часть зала, подальше от сеньоров и сановников, ожидавших аудиенции.

– Как давно вам не приходилось заниматься катарами? – начал понтифик, с легкой улыбкой глядя в суровое умное лицо доминиканца.

– Катарами, Святой отец? – Эймерик изобразил удивление. – Я думаю, они вымерли. Несколько лет назад, исполняя миссию в Кастре, я имел дело с некоторыми из них, но это были лишь остатки секты. В действительности эта ересь исчезла после крестового похода Иннокентия III.

По лицу Урбана с острыми чертами пробежала тень. Он совсем не одобрял радикальные меры, на которые решились тогда епископ Арно де Сито и рыцари-христиане: они истребили всех жителей города Безье – мужчин, женщин и детей, – не разбираясь, были те еретиками или нет. Любое упоминание о случившемся расстраивало понтифика, считавшего это несмываемым пятном на папстве. Но сейчас он воздержался от комментариев, только коротко заметил:

– К сожалению, оказывается, вымерли не все.

Потом передал Эймерику то, что рассказал ему Амадей VI. Чем дольше Урбан говорил, тем больше сомнений выражало лицо инквизитора, как бы тот ни старался их скрыть. Это не ускользнуло от внимания понтифика, решившего предупредить любые возражения.

– Мы и сами не очень верим в эту историю. Однако расследование провести необходимо, по крайней мере для того, чтобы не разочаровать верного друга Церкви, коим является Савойский. Мы можем поручить это вам?

– Я должен отправиться туда, Святой отец? – спросил в ответ Эймерик.

– Да, это кажется нам целесообразным. Вы – инквизитор с большим опытом. Кроме того вы хороший дипломат, а это необходимо, потому что сеньоры тех мест, Шалланы и Савойские, не слишком-то ладят друг с другом. Но есть и еще кое-что.

Урбан, такой же высокий, как Эймерик, подошел и встал прямо перед ним. Их глаза оказались на одном уровне.

– Мы прочитали первую редакцию вашего уважаемого «Руководства» и уже успели дать ему высокую оценку, – понтифик пристально смотрел на Эймерика. – Мы похвалили сдержанность, процедурную строгость и отвращение к любым излишествам. Нам не хотелось бы, чтобы инквизиция действовала старыми методами, наводя ужас жестокостью и прибегая к пыткам. Поэтому мы и направляем в Шатийон столь талантливого судью, как вы.

– Вы мне льстите, Святой отец, – тихо сказал Эймерик, с несколько самодовольным видом опуская глаза.

– Это не похвала, – Урбан был строг. – А констатация факта. Мы не хотим омрачать наше правление кровавыми расправами, столь дорогими сердцу некоторых предшественников. Вы ставите своей целью избавить инквизиционную процедуру от этих перегибов. Вы нас не разочаруете.

Эймерик слегка поклонился в знак полного повиновения.

– Займитесь подготовкой, – в голосе папы послышались ласковые нотки. – Не торопитесь. Потом поезжайте в Шатийон, и, если там действительно есть еретики, устраните их, но воздействуйте больше на душу, чем на тело. Держите нас в курсе приготовлений.

Когда Эймерик направился к выходу, многие сановники в пышных одеждах и роскошных шляпах с презрением оглядели его простую белую рясу и черный плащ с капюшоном. Они явно завидовали вниманию, которое папа оказывал столь ничтожному человеку. Но еще сильнее была зависть тех, кто знал, что ничтожным этого доминиканца нельзя назвать ни в коем случае.

В последующие четыре месяца Эймерик занимался подготовкой к поездке, тщательно продумывая каждую деталь, даже самую незначительную. Первым делом вызвал в Авиньон отца Хасинто Корону, который помог ему провести нескольких важных процессов в Арагоне и Лангедоке. Главными достоинствами отца Хасинто были благоразумие, человечность, исполнительность и простота манер, что инквизитор особенно ценил.

Затем он послал в Шатийон несколько доверенных людей под видом торговцев и путешественников, которым было поручено сообщать обо всех трудностях, возникающих в пути, любых подозрениях в еретичестве и особенностях политического климата этих долин. Одному из посланников, молодому человеку из полумонашеского ордена Прованса, болезненному на вид, но очень наблюдательному, Эймерик поручил задержаться в городе до своего прибытия и постараться как можно глубже окунуться в местную жизнь.

Кроме этого Эймерик решил взять с собой двух опытных монахов-утешителей, палача с двумя помощниками и десять вооруженных солдат под руководством капитана, уважаемого за верность и храбрость. От участников поездки, вне зависимости от их происхождения, требовалась не только глубокая преданность католической вере, но и хорошее владение франко-провансальским языком. Более того, инквизитор получил разрешение взять в Шатийон сеньора де Берхавеля. Он очень ценил нотариуса, который тринадцать лет назад сыграл немалую роль в назначении Эймерика Великим инквизитором Арагона, а позже провел с ним множество судебных процессов. Отец Николас отдавал должное профессиональной компетентности де Берхавеля, а также его огромному политическому влиянию, о чем было сложно догадаться, глядя на этого невысокого человека с ничем не примечательной внешностью.

И, наконец, Эймерик получил сопроводительные письма для двора Шамбери – резиденции графов Савойских, для Эбайла де Шаллана и епископа Аосты. В последнем письме, заверенном папской печатью, говорилось, что суд, который состоится в Шатийоне, будет находиться под юрисдикцией епископа. Но в добавленных к посланию положениях подчеркивались полномочия Эймерика как непосредственного представителя папской власти, по-прежнему сосредоточенной в Авиньоне.

Когда подготовка завершилась, а посланные гонцы вернулись с докладами, Эймерик попросил у понтифика новой аудиенции и немедленно получил ее. Инквизитор объявил о готовности ехать и коротко изложил Урбану информацию, которую удалось собрать.

– Не буду скрывать от Вашего Святейшества, что по-прежнему пребываю в недоумении, – признал Эймерик, завершая свой рассказ. – Ни один из посланных мною людей не смог обнаружить какие-либо следы еретиков ни в Шатийоне, ни в окрестных деревнях. Правда, они рассказали немало историй о необычных явлениях, которые происходят в этой местности, похоже, никак не связанных с ересью.

– Каких явлениях? – удивился Урбан.

– Они рассказывают о жутких существах, о невероятных чудовищах, гоблинах.

– Мы полагаем, что такие легенды живут в каждой горной местности, – сказал понтифик, поглаживая бородку – единственное напоминание о его рыцарском происхождении.

– Полностью согласен с Вашим Святейшеством. В любом случае, я постараюсь разобраться и в этом, не отвлекаясь от основного задания.

– Мы очень на вас рассчитываем, – Урбан коснулся руки Эймерика. – А теперь идите, отец Николас, мы будем с нетерпением ждать известий.

Эймерик наклонился, поцеловал Кольцо рыбака и, не поворачиваясь к папе спиной, спустился по ступеням с возвышения, на котором стоял трон. Потом быстрым шагом пересек Большой зал аудиенций, не удостоив взглядом надменных прелатов, сидевших вдоль стен. Урбан проводил его добродушным и снисходительным взглядом.

На следующий день, в двенадцать часов, пообедав похлебкой из чечевицы и куском колбасы из тунца, Эймерик на прекрасном белом жеребце выехал из Авиньона. Его сопровождали отец Хасинто, грузное тело которого немало тяготило коня, капитан, нотариус и два монаха-утешителя. За ними, двумя колоннами по пять всадников, следовали солдаты, а замыкали процессию палач и его помощники.

Через несколько дней, миновав долину Роны, отряд добрался до Лиона и наконец вступил во владения Амадея Савойского. Всадники остановились в Шамбери, где Эймерик рассчитывал встретиться с Зеленым графом. В замке их приняли с большими почестями, однако сообщили, что Амадей находится в резиденции Рипай и намеревается пробыть там до конца лета.

Избегая всех оказываемых ему знаков внимания, Эймерик приказал немедленно двигаться дальше. Всадники пересекли Альпы у деревушки Колумна-Йовис. Три года назад, к всеобщему изумлению, Зеленый граф таким путем решил переправить через горы льва в клетке, которого вез к себе в замок. Эта история окончательно рассеяла сомнения Эймерика относительно фигуры Амадея.

Ненадолго остановившись в пресвитерии Морасио, путники направились в Аосту. Войдя в город через Декуманские ворота, Эймерик сразу нанес визит епископу де Куарту, где был приглашен на непродолжительный обед. Священник вел себя вежливо, но холодно, явно раздосадованный тем, что папа римский предоставил ему лишь формальную власть над трибуналом. Потом Эймерик собрал свою свиту, уставшую от долго пути, и объявил о том, что намеревается в одиночку отправиться в Шатийон, где будет ждать остальных через пару дней.

Это решение встретило яростные протесты отца Хасинто.

– Магистр, ни в коем случае! Если еретики знают о вашем приезде, они могут напасть на вас еще по дороге.

– Да и разбойников в здешних местах полно, – подтвердил капитан стражи. – Мелкие вассалы берут себе на службу всякое отребье.

Но Эймерик был непреклонен. Наспех перекусил вареным мясом и вином в таверне – епископ не предложил остановиться у него – и около Шестого часа уже сидел на лошади. Приказав сопровождающим отправиться в путь через два дня, он во весь опор поскакал вперед. Учитывая опасность задания, папа разрешил инквизитору носить оружие. Поэтому на боку у Эймерика висел меч, который то и дело ударялся о сумку с книгами, притороченную к седлу.

Среди них были Opus de fide catholica adversus haereticos et Waldenses qui postea Albigenses dicti [4] Алана Лилльского, переписанный доминиканцами Авиньона; Summa de Catharis et Leonistis seu pauperibus de Lugduno [5], вышедшая из-под пера Райнерия Саккони – еретического епископа, вернувшегося в католическую веру; Liber qui Super Stella dicitur [6] катара-вероотступника Сальво Бенчи и De inquisitione haereticorum [7] Ивонето, на которую Эймерик во многом опирался при написании собственного трактата.

Такая тяжелая ноша не нравилась лошади, и та время от времени пыталась ее сбросить, не подозревая, что несет самые авторитетные и толковые труды, написанные до сих пор о катарской ереси.

Миновав горную тропу между замком де Куарта и долиной, Эймерик наконец-то смог в полной мере насладиться собственным одиночеством.

Оно всегда приносило ему утешение, даря моменты сокровенной радости и внутренней свободы. Николас, как младший сын в аристократической семье, стал монахом не по необходимости – к этому всегда стремилась его душа. Тишина коридоров аббатства Жироны, в котором Эймерик служил в годы послушания, сырые, сумрачные переходы, часы размышлений в келье, лишь изредка прерываемые короткими беседами с другими послушниками, приносили ему чистую радость, которую сложно понять людям, живущим вне монастыря.

Нельзя сказать, что Эймерик был одиночкой по натуре. За годы, проведенные в престижном доминиканском университете Тулузы, он реализовал свои амбиции и преуспел, стараясь всегда и во всем действовать благоразумно и осмотрительно. Даже обзавелся юными почитателями; но любые попытки подружиться или встречаться с ним чаще необходимого воспринимал как нарушение своих личных границ. Тогда ему начинало казаться, что он задыхается. Отвадив наглеца парой едких ответов и ядовитых шуток, Эймерик запирался в своей келье и погружался в холодное молчание, немного раскаиваясь в своем поведении, но чувствуя огромное облегчение при избавлении от очередного навязчивого прихвостня.

Сейчас он в полном одиночестве скакал среди изумрудной зелени чарующих долин с кое-где побеленными снегом вершинами гор и испытывал абсолютное счастье, укрытое маской спокойного добродушия, присущего монахам.

По описаниям своих людей, уже побывавших в этих местах, инквизитор узнал гордый профиль замка баронов Нус и расположенный неподалеку, на другом берегу реки, замок Пилата, – грубый и суровый. Но взгляд его снова и снова притягивали сверкающие на солнце вечные снега острых вершин, густые леса и ручейки, спешащие к реке и время от времени перерезающие тропинку.

Задание, которое Эймерику предстояло выполнить, не пугало его. Вряд ли здесь случится что-нибудь столь же ужасное, как то, что в первые годы его служения произошло в Арагоне; да и проявлять жестокость при устранении еретиков, подобную резне в Кастре, устроенной им самим, наверняка не потребуется. По крайней мере в такой степени.

Эймерик ненавидел кровь и не получал никакого удовольствия от созерцания страданий. Но был бессилен против собственных приступов агрессии, ярость которых поражала его самого, и презирал себя за это. Когда гнев утихал, он старался заглушить чувство вины за насилие, оправдываясь тем, что служит Богу, выполняя свой долг. И все же в глубине души после таких всплесков был очень расстроен, потому что представлял себя на месте жертвы.

Очарование долин подарило инквизитору внутреннее спокойствие, которого он давно не испытывал. Поэтому его, всегда исключительно бдительного, застигло врасплох видение недалеко от Фениса.

Сначала он заметил безобидную змейку среди больших камней – последних остатков древнеримской дороги. Лошадь Эймерика, лениво переставляя ноги, уже чуть было не наступила на нее. Как вдруг из кустов можжевельника на обочине выпрыгнуло розовокожее существо, кубарем бросилось под копыта, схватило змею и с невероятной ловкостью вскочило на ноги в нескольких метрах от Эймерика.

Это был ребенок или кто-то очень на него похожий, в котором чувствовалось что-то ненормальное. Безволосый, с невыразительными чертами лица, он сжимал змею и тяжело дышал. Эймерик поймал пристальный глуповатый взгляд, как у рыбы.

Одно мгновение – и тощее, как скелет, голое существо на четвереньках прыгнуло в кусты, скрывшись из виду вместе с добычей. Эймерик был озадачен. Что за странная обезьяна? А руки и ноги, как у человека, только слишком длинные и худые. Нет, это точно ребенок. Ошибка природы – возможно, родился от греховной связи или страдал каким-то страшным недугом.

Попытка разглядеть что-нибудь в кустах не увенчалась успехом, и Эймерик поскакал дальше. Когда он переправлялся через ручей, который, разрезая тропу, бежал вниз по склону холма, еще одно существо – не менее поразительное – окончательно лишило его хорошего расположения духа.

Оно походило на большую крысу с человеческими руками вместо лап. Уродец быстро пробирался сквозь заросли испанского дрока, но инквизитор успел увидеть обычные человеческие пальцы с ногтями, абсолютно правильно соединенные в кисти, шагавшие по земле и несущие волосатое тело зверя.

Всегда очень хладнокровный, Эймерик судорожно осенил себя крестным знамением. Остановил забеспокоившуюся лошадь и с тревогой, затаив дыхание, оглядел кусты. Но больше не заметил никакого движения. Вокруг было тихо, только вода журчала по камням.

Наверное, все это ему просто померещилось. Однако настроение было испорчено, и безмятежная синева неба вдруг показалась инквизитору мрачной и угрожающей. Эймерик поплотнее запахнул плащ из грубого серого холста, который брал с собой в поездки. Ему стало холодно, и вдруг поднявшийся ветер яростно забил по лицу.

Недалеко от Фениса, где возвышался внушительных размеров замок, инквизитору попались навстречу крестьяне, тащившие на плечах мотыги и лопаты. На их поклон Эймерик не ответил. Вскоре красота пейзажа снова очаровала его, неприятные воспоминания поблекли и стали казаться обманчивыми.

Инквизитор добрался до Шатийона в час вечерни. По ветхому мостику с одной аркой он въехал в небольшую деревушку с деревянными и каменными домиками, над которыми возвышались церковь и замок, казавшийся почти изящным по сравнению с другим, построенным на краю деревни. Над башнями развевался флаг Шалланов – значит, Эбайл сейчас дома. Но час был поздний, и Эймерик отложил посещение до утра.

Мост охраняли четверо вооруженных часовых в мундирах и коротких плащах, которые украшал серебряный герб с красной и черной полосами. Все как на подбор крепкого сложения, с суровыми грубоватыми лицами и светлыми бородами. Увидев инквизитора, они прервали игру в кости. Но так как Эймерик выглядел как обычный путник и не вез с собой никакой поклажи, солдаты молча смерили его взглядом и вернулись к своим делам.

Инквизитор остановился в трактире, на вывеске которого красовалось изображение трех коронованных голов; тот стоял недалеко от дороги, ведущей к церкви и замку. Немного позже, ужиная в большом зале на первом этаже куском сильно перченного вареного мяса, поданного молчаливым и рассеянным трактирщиком, Эймерик принялся внимательно разглядывать посетителей.

В основном это были солдаты, заглянувшие сюда перекусить и пропустить стаканчик. Многие играли в кости; каждый бросок сопровождался радостными или досадливыми возгласами. Эймерика очень порадовало, что, несмотря на захвативший игроков азарт, в их криках не было богохульства, а в самом трактире – проституток, как это обычно принято в заведениях подобного рода.

В дальнем углу, у камина, дым из которого выходил через отверстие в потолке, один за столом сидел молодой парень в тунике с узкими рукавами; на худом лице виднелись отметины от оспы. Поймав его мимолетный взгляд, инквизитор узнал посланного на разведку доминиканца из полумонашеского ордена. Больше они старались друг на друга не смотреть.

За столом у самого входа в кухню расположились трое мужчин в коротких плащах с изящной отделкой. Концы богато расшитых тюрбанов свисали на плечо. Они говорили вполголоса, видимо, обсуждая дела, и начинали о чем-то спорить. Сразу за ними в плаще с капюшоном, накинутом на голову, расположился пожилой грузный мужчина и ел суп, не поднимая глаз от плошки.

Стол справа от Эймерика, возле входа, пустовал. А за соседним сидели четверо солдат – трое молодых и один пожилой – со знаками принадлежности к страже Шаллана. Несмотря на шум играющих в кости, Эймерик слышал, о чем они говорят.

Солдаты заказали вино, хлеб и похлебку из чечевицы. После того как принесли еду, по знаку старшего, они стали молиться, вызвав крайнее удивление инквизитора. Тот наблюдал за солдатами с большим интересом.

«… santificetur nomen tuum, adveniat regnum tuum…» [8]

Приятно пораженный, Эймерик мысленно стал читать молитву вместе с ними. «Fiat voluntas tua, sicut in coelo et in terra. Panem nostrum quotidianum…» [9]

И вдруг вздрогнул, заметив, что они произносят другие слова.

«Panem nostrum supersubstantialem da nobis hodie» [10],– говорили солдаты. Потом завершили молитву традиционными словами и как ни в чем не бывало с удовольствием принялись за еду.

«Panem nostrum supersubstantialem», – повторил про себя Эймерик. Нет, он не мог ослышаться.

Инквизитор долго смотрел на солдат задумчивым взглядом. Потом не спеша поднялся, поблагодарил трактирщика и отправился в свою комнату. Повечерие уже давно отслужили.

1945 – Второе кольцо

– Как вам только в голову взбрело явиться сюда в день рождения фюрера?

Высокомерный тон профессора Гебхардта глубоко задел Якоба Графа. Рискуя жизнью, он добирался сюда по улицам полуразрушенного Берлина вовсе не для того, чтобы с ним разговаривали подобным образом. К тому же толстяк Гебхардт, с которым Графу порой приходилось работать вместе, стоял ниже его в академической иерархии.

Однако задетый за живое ученый был не из тех, кто привык давать выход своему гневу.

– Фюрер сам вызвал меня, – извиняющимся тоном ответил он. – Не знаю точно зачем, но, думаю, это как-то связано с моими исследованиями.

– Понятно, – Гебхардт сразу же стал любезнее. – Тогда другое дело, и вам повезло, что здесь оказался я. Но у меня нет возможности сопровождать вас, – академик выпятил грудь. – Я только что назначен командующим германским Красным Крестом на всей немецкой территории.

«Не завидую», – подумал Граф, но вслух сказал только:

– Поздравляю от всей души.

– Благодарю. По коридорам бункера вас поведет офицер СС. Вы сами убедитесь, что фюрер как всегда на своем посту, бодр и полон сил.

Гебхардт передал гостя унтер-офицеру в безупречной форме черного цвета и ушел. Шагая по сумрачным холодным коридорам, бронированные стены которых не могли заглушить грохота близких взрывов, Граф вдруг задумался, доведется ли ему когда-нибудь увидеть своего тщеславного коллегу живым.

Он предполагал, что в Форбункер допускаются немногие, однако во всех помещениях, мимо которых они проходили, было полно народу. Граф узнал генералов Кейтеля и Кребса, которые о чем-то оживленно – даже ожесточенно – спорили. Рядом с ними в коричневой форме стоял какой-то толстяк – скорее всего, Мартин Борман, но может быть и нет.

В ту часть, где находились апартаменты фюрера, вела короткая лестница. Унтер-офицер попросил Графа немного подождать, спустился по ступенькам и скрылся за раздвижной стальной перегородкой. Вскоре он вернулся и жестом пригласил ученого следовать за ним.

Они миновали несколько коридоров, освещенных еще хуже, чем наверху, с многочисленными металлическими дверями и прибитыми к стенам скамейками. Вдруг послышалась веселая музыка. Рядом, за стеной, высокий женский голосок пел по-английски.

Унтер-офицер о чем-то пошептался с охранниками. Один из них отодвинул стальную перегородку, и Граф увидел стол, нарядно украшенный и уставленный флагами. За ним – Геббельса, который наклонился, чтобы посмотреть, кто пришел, а потом повернулся и сказал несколько слов человеку, сидевшему слева, во главе стола. Вскоре из комнаты вышел фюрер. Дверь закрылась, музыка стихла.

Поднимая руку в знак приветствия, Граф только успел заметить, что Гитлер очень бледен и каждый шаг дается ему с трудом; на большее не хватило времени. Фюрер держал под мышкой толстую книгу в красном переплете и фиолетовую коробку.

– Кто вы? Ваше имя мне ни о чем не говорит.

Это было сказано таким тоном, который мог привести в ужас человека и похрабрее, чем Граф.

– Меня зовут профессор Якоб Граф, мой фюрер, – робким, слегка дрожащим голосом пролепетал тот. – Заместитель директора проекта Рейха в области генетики. Я пришел по вашему распоряжению, – а потом добавил: – И чтобы поздравить вас с днем рождения.

Эти слова оказались сказаны очень кстати. Лицо Гитлера немного смягчилось. Он дружелюбно, почти доверительно посмотрел на Графа и предложил присесть на скамейку у стены.

– Я не приглашаю вас в свой кабинет, профессор, потому что сейчас он завален подарками. Не хотите конфет?

Гитлер показал фиолетовую коробку.

– Благодарю, нет, мой фюрер.

Гитлер посмотрел на конфеты, словно не зная, что с ними делать, и положил рядом. Потом перевел взгляд на книгу, которую случайно прихватил с собой.

– Это мне Геббельсы подарили. Оригинальная партитура «Валькирии» Вагнера. Ярчайший пример проявления гениальности германской расы.

– Очень ценное издание, – Граф не нашелся что сказать еще.

– Нет. Это всего лишь копия, – в голосе фюрера послышалось раздражение. Очевидно, он ждал более дорогого подарка. – Но давайте перейдем к делу. Как вы добрались сюда? С трудом?

– Да, мой фюрер, это было непросто.

– Еще несколько часов – и все изменится. Войска генерала Штайнера зачистят территорию от врагов. Знаете, что я вам скажу?

– Что, мой фюрер?

– Решив напасть на Берлин, Сталин совершил самую большую ошибку в своей жизни.

После этих слов Гитлер злорадно ухмыльнулся. Граф подобострастно захихикал в ответ.

– А теперь, профессор, – продолжил фюрер, – расскажите мне все. Как ваши эксперименты?

– Идут успешно, – сглотнув, заверил его Граф, – особенно после того, как мы стали работать с безвременником. Это похожее на шафран растение, свойства которого много лет назад обнаружил один амери… иностранец.

– Безвременник? Любопытно. И что у него за свойства?

– Боюсь, мое объяснение отнимет у вас слишком много времени, мой фюрер.

– Тогда расскажите самую суть.

– Ну… – Граф подыскивал слова. Он не был уверен, что Гитлер поймет его – тот казался очень рассеянным. – Клетки человека размножаются в соответствии с процессом под названием митоз. В ходе него количество хромосом в каждой клетке удваивается, и после деления образуется две клетки с таким же набором хромосом, как у исходной. Надеюсь, я понятно объясняю.

Подавив легкий зевок, Гитлер кивнул.

– Безвременник, – продолжал Граф, – содержит алкалоид под названием колхицин, который оказывает влияние на этот процесс. Под его воздействием хромосомы также удваиваются, но не распределяются по двум клеткам, а остаются в одной. Таким образом получается клетка, у которой в два раза больше хромосом, чем в норме.

– И что это дает? – Рассеянный взгляд Гитлера уткнулся в стену.

– Благодаря увеличению числа хромосом у растений появляются более крупные и крепкие экземпляры. А вот животные умирают. Цель моих экспериментов – найти способ давать колхицин человеку, чтобы он не нанес ему вреда, и получить самые совершенные образцы с точки зрения генетики. Профессор Гебхардт предоставил в мое распоряжение нескольких заключенных…

– Надеюсь, вы не собираетесь улучшать и их генетику, – оборвал его Гитлер, бросив на ученого ледяной взгляд.

– Нет, что вы, мой фюрер, – побледнев, поспешил ответить Граф. – Это просто подопытные кролики. Другой вопрос, – он постарался тут же сменить тему, – заключается в том, можно ли воздействовать колхицином не только на оплодотворенные клетки, но и на обычные, чтобы даже у взрослого человека произошло удвоение хромосом. Мы ищем подходящий носитель.

При слове «носитель» фюрер оживился.

– А можно будет использовать результат в качестве оружия? У вас получится нечто вроде иприта?

Оказывается, собеседник совершенно ничего не понял из объяснения Графа; возможно, он даже не знает, что такое хромосомы. Перечить Якоб не осмелился.

– Разумеется, эту гипотезу также нужно рассмотреть, – соврал он.

– Хорошо, профессор, – Гитлер резко поднялся, и Граф тут же вскочил на ноги. – Приступайте к работе как можно скорее и держите меня в курсе. Но пока не закончится атака Штайнера, вы останетесь здесь. Тут безопаснее.

– Если честно, я бы предпочел… – начал было Граф.

– Нет, я не хочу подвергать вас риску, – Гитлер взял со скамьи коробку конфет и книгу. – Нужно подождать всего несколько часов. А пока поговорите с моим секретарем Борманом, он подыщет вам комнату рядом со своей.

Простившись с фюрером, который вернулся к гостям, Граф почувствовал себя зверем, попавшим в западню. Но его отвлекла мысль, внезапно пришедшая в голову после слов Гитлера об иприте. Идея сумасшедшая, но что если… Глаза ученого загорелись.

Он поднялся по лестнице и отправился на поиски Бормана, с которым ему предстояло разделить ожидание.

3. Consolamentum

Эбайл де Шаллан смотрел на Эймерика с нескрываемой ненавистью. Его раздражала не только цель приезда инквизитора, но и он сам – его поношенная одежда, его спокойствие, уверенность и непроницаемый взгляд.

Сеньор Шаллан был полной противоположностью отца Николаса. Молодой и горячий, он все делил на черное и белое, не признавая оттенков, и бросался из крайности в крайность, будь то суждение или манера говорить. В каждом его движении чувствовалась неуемная энергия; казалось, под богатыми пурпурно-серебристыми одеждами все время играют мышцы.

Не в силах усидеть на месте, Эбайл вскочил и нервными шагами стал ходить взад-вперед мимо огромного камина. Через окно, забранное переплетом в форме ромбов, бросил взгляд на крыши Шатийона, поблескивающие на солнце, остановился перед Эймериком и пристально посмотрел ему прямо в глаза.

– Полагаю, эта шутка – дело рук моего друга Амадея, – саркастическим тоном заметил он.

Эймерик не позволил эмоциям взять верх. Негромким голосом, не изменяя своей обычной сдержанности, которая, по-видимому, так раздражала Шаллана, инквизитор ответил:

– Сеньор, этого я не знаю. Я лишь исполняю указания Его Святейшества.

Эбайл хлопнул рукой по столу с такой силой, что задребезжала стоящая на нем стеклянная чаша.

– Указания! – воскликнул он. – И что же, скажите на милость, заставило Папу давать подобные указания? К чему на моих землях устраивать трибунал инквизиции? Знает ли Святой отец, что у меня нет даже палача, что здесь уже больше сорока лет не сжигали еретиков?

Эймерик не намеревался раскрывать истинную цель своей миссии, однако не смог не возразить:

– Инквизиция борется не только с ересью, сеньор Эбайл.

– А с чем же еще? – последовал ответ. – С колдовством? С симонией?

– Со слабостью верующих, – произнес Эймерик.

Эбайл возвел глаза к небу, вздохнул и опустился на стул.

– Послушайте, – заговорил он немного спокойнее. – Когда мы признали власть виконтов Савойи, нам пришлось отказаться от многих прерогатив. Я бы сказал, от основных. Но у нас осталось одно ключевое право: самостоятельно отправлять правосудие на наших землях. А теперь вы, уж простите, непонятно зачем приезжаете ко мне и хотите отнять последнее орудие власти Шалланов. Что я должен вам ответить?

– Не знаю, – еле слышно сказал Эймерик.

– Зато я знаю, – голос Эбайла по-прежнему был полон сарказма. – Я скажу, что даже Висконти относится к своим вассалам лучше, чем савойцы – к нам.

Явная угроза в адрес Амадея. Видимо, сеньор Шаллан считает его, Эймерика, посланником двора Шамбери. Что было не просто ошибочно. А опасно.

– Вы заблуждаетесь, – инквизитор решил немедленно прояснить ситуацию. – Уверяю вас, – его резкий тон, казалось, удивил собеседника. – Ни дом Савойи, ни дом Монферрато, ни дом Висконти здесь ни при чем. Я послан сюда, чтобы осуществить власть Святой Римской церкви, – торжественно сказал Эймерик и добавил немного помягче: – Надеюсь, этому вы противиться не будете. Сеньор Эбайл, поверьте, инквизиция не собирается вмешиваться в обычное правосудие. Вершить его по-прежнему будете вы, как и положено. Я борюсь лишь с тем, что угрожает душам ваших подданных, – душам, которые должны принадлежать Господу нашему. Если вы мне поможете, это не только принесет пользу вашим землям, но и дарует благосклонность Папы.

Эбайл долго молчал, пристально глядя Эймерику в глаза. А когда заговорил, инквизитор понял, что тот готов смириться с неизбежным.

– Вы просите о помощи. Но мои подданные возненавидят меня, если я дам вам солдат.

– У меня есть люди, – пожал плечами Эймерик. – А если понадобится подкрепление, вы просто скажете, что Амадей вас заставил.

– Тогда я покажу свою слабость и потеряю уважение в их глазах, – возразил Эбайл, а потом со вздохом добавил: – Хорошо, я не могу запретить вам осуществить задуманное. Но скажите хотя бы, что сделало вмешательство инквизиции столь необходимым?

– Нет, сеньор Эбайл, по крайней мере пока. Возможно, того, что я ищу, вообще нет или оно не настолько серьезно. Тогда в трибунале инквизиции не будет нужды, – Эймерик заметил мелькнувшую в глазах Шаллана надежду и сдержал ухмылку. – Однако могу обещать, что, получив доказательства, если таковые найдутся, я не только немедленно поставлю вас в известность, но и сделаю так, чтобы в последующих за этим событиях ваш дом не был скомпрометирован.

– Теперь и я кое-что скажу, – Эбайл наклонился над столом и положил руку на запястье Эймерика. – Жители этих долин хорошо ладят друг с другом. Мы живем тихо, без ссор и потрясений. Не знаю, многие ли сеньоры могут в наше время сказать нечто подобное. Ни одно ваше действие не должно нарушить такой порядок вещей. Считайте, что я умоляю вас об этом.

– Пока я ждал аудиенции, – подумав, сказал Эймерик, – в комнате, тут рядом, пролистал открытую кем-то рукопись. Текст Арнольда де Вилланова, Aphorismi de gradibus. Одно предложение там было подчеркнуто.

– Я понял, о какой фразе вы говорите, – кивнул Эбайл. – Quod divisum est divideri not potest. То, что разделено, нельзя разделить.

– Именно. Если сорняк, выполоть который послали меня, действительно растет на этих землях, то единство вашего народа уже разрушено. Но это еще не все, – теперь над столом наклонился Эймерик. Он говорил медленно. – Мы живем в трудные время, когда кажется, что мир потерял благосклонность Господа. Европа обескровлена Великой чумой, аристократия разобщена, король Франции погиб в плену у англичан,[11] после турецких набегов от Византийской империи остался лишь Константинополь. Везде, куда ни глянь, – войны, голод, восстания крестьян. В такой ситуации только вера может спасти мир от хаоса. Только Святая апостольская римско-католическая церковь.

– С укрывшимся во Франции Папой, – без всякой язвительности добавил Эбайл.

– Урбан уже подумывает о возвращении в Рим. Однако важно не это. Важно то, сеньор Эбайл, что Церковь – единственная сила, способная выйти из всех перипетий почти невредимой, и единственная сила, которая – по крайней мере, на духовном уровне – является общепризнанной. Это все, что осталось от Империи. Но Церковь – сама по себе империя, причем намного более прочная, чем любая другая, потому что основана не только на силе, – Эймерик соединил кончики пальцев. – Как видите, любое покушение на христианский мир, каким бы незначительным оно ни выглядело, представляет собой угрозу единственной организации, которая способна возродить народы и королевства, оказавшиеся в руинах. И я думаю, вы понимаете, что каждый, кто готов исполнить великую миссию и обнажить свой меч в защиту Церкви, оставит свой след в истории – столь же прочный, как камни его замка.

Закончив речь, Эймерик понял, что победил. Его слова, пусть на несколько мгновений, вознесли Эбайла, все владения которого ограничивались несколькими затерянными в горах долинами, на недоступные для него высоты, туда, где решались судьбы народов и континентов – а может, и всей цивилизации. Это пьянящее чувство зажгло огонь в глазах Шаллана.

– Ваши слова мудры, – простодушно сказал тот, глядя на инквизитора с глубочайшим уважением. – Вы можете рассчитывать на меня и на моих солдат, в чем бы ни состояла ваша миссия.

Стараясь скрыть торжество, Эймерик опустил глаза и сделал вид, что погружен в размышления.

– Благодарю вас, сеньор Эбайл, – наконец сказал он, поднимая взгляд на Шаллана. – И не только от своего имени, но и от имени Его Святейшества. Но, повторю, ваши солдаты пока не нужны. Буду очень признателен, если вы найдете подходящее место, где мог бы разместиться суд на время нашего здесь пребывания.

– Думаю, монахи Верреса почтут за честь… – начал Эбайл.

– Нет, – перебил его Эймерик. – Мы должны действовать именно в Шатийоне. Поэтому предпочитаем остановиться здесь.

– Вы хотите, чтобы я предоставил вам свой замок? – по лицу сеньора прошла тень.

– Разумеется, нет, – покачал головой инквизитор. – Нам подойдет более скромное и уединенное место.

– Постойте-ка. Вот то, что нужно, – открытое лицо Эбайла озарила догадка. Он показал в двустворчатое окно. – Видите крепость на холме, за рекой? Это замок Уссель. Я построил его для обороны, но сейчас в нем нет необходимости. Можете пользоваться им, сколько потребуется.

– Не могу выразить, насколько я вам благодарен, – улыбаясь, сказал Эймерик и поднялся. – Если я, в свою очередь, могу что-то сделать для вас…

– Прошу лишь сообщить мне, когда сочтете своевременным, о характере чумы, которую вы присланы излечить. Я прикажу своим людям и кастеляну предоставить вам все необходимое. Сегодня вечером я вернусь в Фенис, в свою резиденцию, где также живет мой брат Франсуа. Поэтому послания направляйте туда.

Эймерик понимал – Эбайл уезжает из Шатийона, чтобы его имя было как можно меньше связано с последующими событиями. Он низко поклонился Шаллану и, довольный, отправился дальше.

Инквизитор заглянул в церковь – довольно невзрачную, если не считать красивой колокольни, – и был разочарован. Он надеялся расспросить священника о местных обычаях и, возможно, о странных существах, увиденных накануне. Однако тот оказался столь дряхлым и глухим, что даже не понял, с кем имеет дело. Не дожидаясь, пока старик закончит очередную мудреную фразу, Эймерик вышел из церкви, чувствуя презрение, которое всегда испытывал к слабым.

Спустившись с холма, он оказался в деревне, где в этот час было очень оживленно. В своих крошечных лавочках сапожники, кузнецы и портные объясняли что-то подмастерьям или, не отрываясь от работы, болтали с покупателями. По улицам неспешно плыл шумный поток мулов с тележками, а прямо под ногами бегали куры, утки и даже поросята.

Эймерик ненавидел толпу, кроме тех случаев, когда она, очень многолюдная, позволяла ему остаться неузнанным. Он надвинул капюшон на глаза и ускорил шаг, внимательно глядя по сторонам и стараясь не упустить ни одной мелочи.

Шум и суета раздражали невыносимо, но тут инквизитор увидел того, кого искал. На углу маленькой площади, там, где люди, животные и лотки торговцев с ярким товаром сливались в одно пестрое пятно, здоровый солдат с огненно-рыжими волосами диктовал текст писцу. В нем Эймерик тут же признал своего гонца, посланного вперед с заданием обосноваться в городишке. Значит, парень не терял времени зря, улыбнулся про себя Эймерик.

Но прежде чем поговорить с ним, пришлось подождать своей очереди. Сообщение, которое диктовал солдат, по всей видимости, было необычным, потому что каждое предложение вызывало возражения или вопросы писца. Инквизитор с напускным интересом успел послушать, как лекарь расхваливает крестьянам какое-то подозрительное снадобье; потом изучил лежавшие на прилавке ткани, концы которых свешивались прямо на землю, в солому. Наконец солдат забрал исписанный листок и ушел.

Инквизитор присел рядом с писцом, будто собирался диктовать ему нежное любовное послание и хотел проверить, хорош ли почерк. Откинул капюшон.

– Ты меня узнаешь?

– Да, магистр, – юноша едва заметно поклонился. – Я узнал вас еще вчера в таверне.

– Мы можем поговорить здесь? – спросил Эймерик, незаметно озираясь по сторонам.

– Да. Любой, кто нас увидит, решит, что я пишу под вашу диктовку. Лучшего места и придумать нельзя.

– Если я не ошибаюсь, тебя зовут Жан Пьер.

– Да, магистр. Жан Пьер Бернье из Марселя. Я – послушник полумонашеского ордена…

– Помню, помню, – Эймерик встал, чтобы его не задела проезжающая мимо телега с сеном, а потом наклонился к юноше. – Расскажи вкратце. Тебе удалось что-нибудь узнать?

Обезображенное оспинами лицо писца стало задумчивым.

– Как вам сказать… И да и нет.

– Что ты имеешь в виду? – ответ насторожил инквизитора. – Объясни.

– В общем, в долине полным-полно чудовищ, – выпалил юноша после недолгого замешательства.

– Значит, все это мне не почудилось, – удивительно, но в голосе Эймерика звучало облегчение. – Огромные крысы с человеческими руками и дети, похожие на обезьян?

– Да, и не только, – ответил писец. Потом закрыл глаза, будто пытался воскресить в памяти ужасное воспоминание. – Это просто как кошмарный сон. Я только сюда приехал и остановился у ворот, перед мостом. Увидел что-то на земле, между корнями большого дерева. Решил, что ползет раненый, и подошел без всякого опасения, – парень открыл глаза, круглые от страха. Голос дрожал. – Но это был не раненый. Тело и форма головы как у свиньи… А рот – нет, рот – человеческий. И глаза тоже – огромные, голубые. Но ноги… Это самое жуткое. Два коротких обрубка, которые шевелились, как змеи. Я закричал и убежал оттуда.

Здесь юноша прервал свой рассказ, заметив направлявшегося к нему крестьянина с запыленными космами длинных волос и мешком на плече. Похоже, ему нужен был писец, и, решив подождать, пока тот освободится, мужик опустил мешок на землю.

– Я буду занят еще долго, – стараясь взять себя в руки, сказал ему юноша. – Приходи позже.

В подтверждение своих слов он окунул гусиное перо в одну из многочисленных чернильниц, которые стояли на скамье, и сделал вид, что пишет.

Крестьянин явно рассердился, но молча поднял мешок и пошел прочь. Немного успокоившийся Бернье и Эймерик продолжили разговор.

– Когда я поселился в деревне, то узнал, что напугавшее меня чудовище не единственное. Не совсем понятно, откуда берутся такие существа. Как их только не называют – крокеты, дьяволята, огры. Например, того, которого видел я, зовут Ц’куерк. Местные их немного опасаются, но не упускают случая посмеяться над ними. В общем и целом, существование таких монстров здесь считают вполне нормальным, но мне пока непонятно почему. Что же касается ереси, то однозначного ответа я дать не могу. Не знаю, есть она здесь или нет.

– Как это так? – забеспокоился Эймерик.

Бернье услышал в словах инквизитора упрек, которого на самом деле не было. Поэтому попытался объяснить все как можно подробнее.

– На первый взгляд, местных жителей можно назвать праведными католиками. Они посещают богослужения, совершают таинства, молятся – даже больше, чем где-то еще. Однако…

– Однако? – Эймерик ловил каждое слово юноши.

– Когда служат литургию, добавляют слова, которых быть не должно. Необычные фразы, необычные жесты, неизвестные мне формулы. Но это вроде бы мелочи, и, кажется, христианской вере от этого нет особого вреда.

Заинтересованный словами Бернье, Эймерик снова присел рядом.

– Ты слышал непривычные слова в «Отче наш»?

– Да, – закивал Бернье. – Вместо «panem nostrum quotidianum» они говорят «panem nostrum supersubstantialem», полностью отвергая материальное. А также проводят consolamentum [12].

Услышав об этом, инквизитор резко выпрямился, обратив в бегство перепуганную курицу, которая прогуливалась неподалеку.

– Ты сказал consolamentum? – он даже забыл, что следует говорить шепотом.

– Да. Вижу, вы знаете это слово. Так они называют свою церемонию. Почти каждый день многие жители деревни ходят к вечерне в небольшую церковь за городом, по дороге в Уссель. Она называется Сен-Клер. Там они молятся по-особенному, читая «Отче наш» с теми словами, про которые я уже говорил. А иногда как бы снова совершают обряд крещения, читая молитву и положив Евангелие от Иоанна на голову кого-нибудь из старейшин. Кажется, ничего богопротивного, но уж очень странно.

В этот момент вернулся крестьянин с мешком. Положил ношу на землю и сел на нее, скрестив руки на груди.

Эймерик наградил его суровым взглядом, но тот даже не пошевелился. Смирившись, инквизитор повернулся к Бернье и зашептал.

– Ты когда-нибудь сам ходил на эту службу?

– Да, туда всех пускают. Вы тоже можете прийти. Она будет как раз сегодня вечером. Похоже, местные власти ничего не имеют против.

– Перед вечерней зайди в замок Уссель. Я буду там. И вместе пойдем на… consolamentum, – Эймерик встал, протянул писцу пару монет, взял листок, где юноша написал несколько несвязанных слов. Крестьянин, волоча мешок, тут же подошел к скамье и уселся рядом с Бернье.

Собравшись уходить, Эймерик вдруг услышал странный звук, который становился все громче. Лавку за лавкой охватывало какое-то булькающее мычание. Когда оно стало по-настоящему громким, инквизитор понял, что это смех. Неудержимый, захлебывающийся, он заражал всех, кто был на площади, – ремесленников, солдат, крестьян, торговцев. И вскоре заглушил все остальные звуки.

Открыв причину всеобщего веселья, Эймерик потерял дар речи – сначала от того, что не мог поверить своим глазам, потом – от отвращения. Между лавками и набитыми товаром корзинами шел высокий мужчина в холщовой рубахе. Руки и ноги были человеческими, а голова походила на ослиную, с такой же мордой, ушами и ноздрями. Будто кто-то пришил к человеческому телу голову ишака, ухитрившись сохранить жизнь этому существу.

Эймерик давно служил инквизиции и насмотрелся всевозможных ужасов, но тут почувствовал, как внутри все похолодело. И принялся лихорадочно чертить пальцем крест на поле́ плаща. Это помогло ему хотя бы немного прийти в себя.

Опомнившись, инквизитор кинулся к писцу. Тот, единственный на площади, не хохотал как сумасшедший. Оттолкнув крестьянина, Эймерик наклонился к Бернье.

– Это что еще за уродец? – прошептал он.

– О, таких тут полно. Приходит сюда почти каждый день. Местная легенда.

Не обращая внимания на ругань крестьянина, упавшего на свой мешок, инквизитор стал протискиваться между собравшимися, надеясь подойти к человеку с ослиной головой поближе. Однако того окружало плотное кольцо хихикающих мальчишек. Уродец морщился, покачивал мордой из стороны в сторону и закатывал выпученные глаза, никак не реагируя на насмешки. Вдруг по толпе пробежал ропот; крики и хохот стихли. «Сеньор Семурел», – с большим уважением сказал хорошо одетый купец, стоявший рядом с инквизитором.

В дальнем конце площади появилась четверка солдат со знаменами Шалланов. Следом за ними ехал всадник, полностью одетый в черное.

Раздавая направо и налево удары плоской стороной мечей – кому по спине, а кому и по голове, – солдаты быстро разогнали мальчишек и слишком любопытных взрослых, потешавшихся над чудовищем. Потом окружили его, взяли под руки и увели, свернув в переулок. Мужчина на лошади еще раз оглядел толпу предостерегающим взглядом и исчез вслед за ними. Постепенно все успокоилось, люди и животные вернулись к своим делам.

Под впечатлением от увиденного, Эймерик снова хотел подойти к Бернье, но передумал, вспомнив о косматом мужике с мешком. Решил просто побродить по площади и послушать – вдруг какая-нибудь мелочь окажется полезной. Походка инквизитора выдавала сильное волнение.

Когда церковный колокол пробил Шестой час, Эймерик отправился к замку Уссель, ведя коня под уздцы. Он полагал, что Эбайл уже предупредил кастеляна и тот приготовил комнату, где можно будет отдохнуть в тишине от назойливых мыслей.

Церквушка Сен-Клер, о которой говорил Бернье, стояла на другом берегу реки, на небольшом возвышении; дальше дорога забирала вверх и вела к замку. Эймерик толкнул скрипучую дверь. В церкви не было украшений и ни одного распятия на стенах из пористого камня. Алтарь, даже без табернакля, представлял собой простую гранитную плиту с природными вкраплениями селитры. Перед ним стояла единственная скамеечка для коленопреклонения, на которую через окно без стекол падал свет. Вот и все убранство.

Сложно представить, что здесь каждую ночь проводилась служба. Стараясь не скрипеть дверью, Эймерик вышел из церквушки и, пройдя по деревянному мостику, начал подниматься на холм; конь шел следом.

Погода стояла прекрасная. Белоснежные вершины далеких гор, окружавших Шатийон, ярко искрились на солнце. С каждым шагом все шире открывалась панорама деревни среди пятен мрачной зелени лесов и заросших кустарником просторов. Эймерик разглядел ощетинившийся знаменами строй всадников, которые спускались от замка Шалланов и устремлялись на другой берег сверкающей ленты реки – очевидно, Эбайл в сопровождении многочисленной свиты отправился в Фенис.

Как бы прекрасна ни была природа в своей безмятежности, Эймерика она не трогала – на его мрачном лице лежала печать холодной решимости. Теперь он знал, что ересь прочно укоренилась в Шатийоне. Необходимо лишь выяснить, многие ли заражены ею, и действовать в соответствии с этим. Очень бы не хотелось, но, видимо, придется применять жесткие – даже жестокие – меры. Поэтому инквизитор заранее пытался свыкнуться с ролью, которую вынужден будет играть, чтобы ни сомнения, ни слабость не помешали ему исполнить свой долг.

Тем временем он добрался до подножия скалы. В отличие от замка Шалланов, построенного скорее для жизни, чем для обороны, Уссель выглядел как мрачное орудие войны. Он напоминал каменную коробку с редкими маленькими окошками-бойницами и несколькими сторожевыми башенками – круглыми и четырехугольными. Ни один орнамент не украшал стены этого массивного строения, которое словно вросло в скалу, выдерживая постоянную ярость ветра.

Кастелян лично вышел поприветствовать гостя. Инквизитор без труда узнал в нем того самого Семурела, который двумя часами ранее спас от хохочущей толпы уродца с ослиной головой. Семурел был крепко сложен, но довольно строен, а его лицо с аристократическими чертами выражало сердечность. На облегающем черном камзоле был вышит простой и довольно незатейливый герб.

– У меня очень мало прислуги, – сразу извинился перед инквизитором кастелян. – Всего лишь несколько солдат. Эбайл де Шаллан предупредил меня о вашем прибытии, и я сделал все возможное, чтобы вы разместились здесь с удобством.

– К этому я не слишком требователен, – ответил Эймерик. – Но вам придется подготовить комнаты для моих людей, которых я жду завтра.

– Сколько их будет?

– Восемнадцать. Десять солдат с капитаном, нотариус, трое доминиканских монахов и трое… – Эймерик постарался подобрать слова… – служителей правосудия, двое из которых совсем юнцы.

– Хорошо, – кивнул Семурел. – Я переведу большую часть караула в замок Шаллана, тогда здесь освободятся жилые комнаты для всех.

– Весьма вам обязан.

Передав лошадь конюху, стояшему с совершенно тупым выражением лица, и зайдя в ворота, Семурел повел инквизитора по темному коридору, расписанному на редкость уродливыми фресками. Несколько солдат, которые сидели на корточках у сырых стен, громыхая доспехами, поднялись на ноги.

Кастелян остановился перед винтовой лестницей, довольно ветхой на вид.

– Наверняка, отец, вы рассчитывали на лучшее.

– Нет, нет. Все в порядке.

Эймерик не кривил душой – он действительно привык довольствоваться только самым необходимым. И голые стены просто обставленных комнат предпочитал роскоши Папского дворца, которая вызывала у него болезненное ощущение.

К счастью, приготовленная для инквизитора комната на третьем – и последнем – этаже полностью соответствовала его вкусу. Матрас из конского волоса лежал на небольшом возвышении, балдахина не было; вдоль стен – несколько сундуков и табуретов; у большого двустворчатого окна – сундук и письменный стол. Более чем достаточно.

– Вы окажете мне честь, если поужинаете со мной, – сказал Семурел, когда пожилой слуга положил возле кровати увесистый мешок с книгами.

– Это вы окажете мне честь, – Эймерик едва сдержался, чтобы прямо сейчас не расспросить кастеляна о человеке с ослиной головой. – Только прошу поужинать после вечерни. У меня еще есть кое-какие дела в деревне.

– Как вам будет удобно.

Семурел ушел, а Эймерик развязал мешок и углубился в изучение книг. Он все еще читал, когда вошедший слуга объявил, что его спрашивает молодой человек.

– Уже вечерня? – удивился инквизитор. – Сейчас спущусь.

Бернье ждал его у входной двери верхом на муле, таком же худосочном, как и его всадник. Приведя лошадь, Эймерик вместе с юношей стал спускаться с холма к реке и церквушке между двумя рядами высоких деревьев. Предзакатное солнце расцвечивало пышную растительность красноватыми бликами.

– Вы уверены, что нас впустят?

– Мне кажется, они не питают недоверия к незнакомцам, – ответил Бернье. Потом добавил: – Магистр, у меня к вам столько вопросов…

– Не сейчас.

Через дверь и окно часовни Сен-Клер виднелся свет зажженных факелов и выходил дым. Служба, похоже, уже началась, потому что перед церковью, привязанные к стволам лиственницы, стояли два мула и лошадь.

Эймерик приказал Бернье остаться снаружи и быть наготове. Развязав пояс, отдал меч юноше. Тот, почувствовав тяжесть оружия в своей руке, встревожился и хотел что-то сказать. Но инквизитор властным жестом прервал возражения и вошел в настежь распахнутую дверь.

Внутри витал едкий запах смолы. Мужчины и женщины, человек сорок, стояли вдоль стен, отдельно друг от друга. Не все они были бедняками – среди непокрытых голов крестьян в грубых холщовых рубахах инквизитор заметил несколько вышитых тюрбанов, явно принадлежащих купцам и господам. Пришли сюда и солдаты – в том числе те, которых Эймерик уже видел в таверне. Трое или четверо детей, не обращая внимания на службу, сновали между взрослыми, играя в догонялки.

Богослужение совершал священник, чье облачение отличалось от одежды присутствующих только веревкой, завязанной на поясе. Им оказался тот самый лекарь, который утром на площади пытался продать крестьянам странное снадобье. Сейчас он говорил на латыни, искаженной франко-провансальским акцентом местных долин, но голос его звучал столь же громоподобно. Перед священником, возле алтаря, на коленях стоял солдат со шлемом под мышкой, а на голове его лежала тонкая книга в ветхом переплете.

– Предаешься ли ты Богу и Евангелию?

– Да, – на латыни ответил солдат.

– Тогда поклянись, что отныне не будешь есть ни мяса, ни яиц, ни какой-либо другой пищи, которая не поступает из воды, как рыба, или из растений, как масло…

Инквизитор с мрачным видом прислонился к стене, сложив руки на груди. Некоторые из присутствующих скользнули взглядом по его фигуре, но тут же отвели глаза. Охваченные благоговейным трепетом, они слушали священника, приоткрыв рот, в состоянии, близком к экстазу.

Тот тоже посмотрел на инквизитора. И тут же, немного изменив тембр, перешел с латыни на французский, из-за чего верующие едва заметно покачали головами – это ускользнуло бы от внимания любого, но не Эймерика.

– А теперь помолимся о нашем святом понтифике Урбане, о Святой католической церкви, о нашем епископе де Куарте. Да снизойдет на них благословение Господа нашего Иисуса Христа, умершего за нас на кресте, воскресшего на третий день…

Губы инквизитора сами собой изогнулись в усмешке, которую сразу удалось сдержать. Он немного подождал, делая вид, что молится, перекрестился и вышел из часовни.

– Что вы об этом думаете, отец Николас? – спросил Бернье, отвязывая лошадь и мула.

– Что ты еще мало в чем разбираешься, – грубо ответил Эймерик. Вскочил на коня и подъехал поближе. – Знаешь, как зовут лекаря, который торгует снадобьями на рынке?

– Отье, – по лицу юноши, обычно совсем невыразительному, было видно, как он расстроен. – Думаю, это дьякон. Он иногда помогает священнику проводить богослужения.

Услышав имя, Эймерик вздрогнул.

– Ты сказал, Отье? Пьер Отье?

– Не знаю. По имени его никто не называет.

Задумавшись на мгновение, инквизитор покачал головой.

– Нет, не может быть. Иначе я бы подумал, что в этих горах и правда правит дьявол. Выполнишь мое задание?

– Только прикажите, магистр, – Бернье очень хотел вернуть себе расположение инквизитора.

– Раздобудь несколько живых змей, скажем штук десять. Гадюки тоже годятся, только без яда. Принеси в замок завтра к вечеру.

– Змей? – юноша посмотрел на Эймерика, широко раскрыв глаза. – А где я их возьму?

– Ну, наверное, лучше спросить у аптекаря, – ответил инквизитор и поскакал вверх по холму. Потом остановился и посмотрел на Бернье, все еще не сдвинувшегося с места на своем муле. – И еще ящериц, – крикнул он. – Только не клади их в один мешок.

Эймерик повернулся и направился к замку Уссель.

Бернье смотрел, как он исчезает за стволами лиственниц. Почти скрывшееся за заснеженными вершинами солнце последними лучами золотило ледники.

1959 – Третье кольцо

Обливаясь потом, толстяк Виорел Трифа рассеянно рассматривал неприглядную панораму города Гватемала. Разноцветные занавески террасы отеля не давали солнечным лучам падать на столики, но были бессильны избавить посетителей от невыносимой жары гватемальского ноября.

Это лишь усиливало раздражение Трифы тем, что его вынудили сюда прийти. Он с негодованием посмотрел на полковника Ойгена Дольмана, потягивающего ром со льдом, и сказал:

– Меня, представителя церкви, компрометирует посещение подобных мест. Я пришел только потому, что приглашение исходило от самого командира.

В глазах Дольмана вспыхнул ироничный огонек, не лишенный презрения.

– Вот уже пять лет здесь так же безопасно, как в Парагвае. Поэтому командир и переехал сюда. – Он немного помолчал. – Как называется ваша церковь?

– Румынско-американская церковь православных англиканцев. По-английски – Roumenian American Church of Episcopalian-Orthodoxes. Сокращенно – RACHE.

– По-немецки значит – «месть». Не очень-то благоразумно.

– Чтобы таких подозрений не возникало, мы добавили к аббревиатуре Inc. – Incorporated, корпорация, – Трифа перестал вытирать пот грязным платком и хитро улыбнулся. – Я ведь еще и бизнесмен.

– Именно поэтому вы нужны командиру, – Дольман в безупречном сером костюме, казалось, не чувствовал никакой жары. – Правда, что это вы четыре года назад читали молитву на инаугурации перед Конгрессом США?

– Перед Сенатом, перед Сенатом, – поправил его Трифа. – Вот тогда и разразился скандал, – плаксивым голосом пожаловался он. – Евреи подняли шум, это попало в газеты; мне все припомнили – и Железную гвардию, и Бухарестский погром и даже то, о чем, я думал, уже давно забыли. В конце концов мне пришлось уехать вместе с RACHE – сначала в Атланту, а потом в Санта-Фе, где меня, наконец, перестали преследовать, – пастор тяжело вздохнул.

– Но вы по-прежнему готовы сотрудничать? – лицо Дольмана застыло в напряженном ожидании.

– Я же подтвердил свое согласие два месяца назад, на конгрессе в Хамельне, – ответил пастор, чувствуя, что жара становится невыносимой. – Я всегда выполнял приказы командира Бор…

– Не произносите это имя вслух, – сухо оборвал его Дольман.

– Хорошо, как скажете, приказы Общества взаимопомощи, – Трифа махнул рукой. Глотнул ледяной текилы из стакана с каемкой кристалликов соли по краю, и поморщился. – Граф действительно умер?

– Да, две недели назад, – прищурился Дольман. – Командир очень переживал, когда узнал. Они познакомились еще в Берлине, в бункере.

– Что будет с Генетической программой?

Дольман обвел взглядом столики на террасе, где сидели в основном офицеры и молоденькие проститутки. К их разговору с Трифой вроде бы никто не прислушивался.

– От нее не откажутся, если все будет нормально, – он наклонился вперед и зашептал: – Графу удалось добиться того, чтобы колхицин, введенный взрослому человеку, не приводил к летальному исходу, и в то же время запускал процессы регенерации. Все оказалось просто, как дважды два, – его надо было разбавить, при этом он сохранял свою активность. Главное – понять, в каких пропорциях. – Дольман прервался, чтобы сделать глоток рома. – Несколько лет назад Граф выяснил, что трехпроцентный водный раствор колхицина не убивает человека и позволяет удвоить количество хромосом в клетках.

– Ну, – Трифа явно оживился, – тогда дело сделано.

– Все не так просто, – покачал головой Дольман. – Вероятно, вы знаете, что хромосомы бывают женские и мужские, ХХ и YY. Когда Граф давал раствор индейцам, у большинства наблюдались неконтролируемые приступы гнева, появлялись опухоли, и пациенты умирали в течение трех дней. Видимо, колхицин действует всегда по-разному и может приводить к возникновению хромосом XYY – Граф считал, что именно в этом причина агрессии.

Трифа кивком подозвал официанта.

– Значит, все пропало.

– Вовсе нет, – возразил Дольман, заказав пиво. – Я говорил о влиянии колхицина на организм взрослого человека. Сейчас, по крайней мере в теории, мы рассматриваем идею воздействовать колхицином на оплодотворенную клетку, из-за чего она будет развиваться иначе. Если найти способ управлять данным процессом, то можно добиться рождения совершенно здорового ребенка, имеющего, например, два сердца и одно легкое.

– Неплохо, – ворчливо резюмировал Трифа. Подождал, пока уйдет официант, который принес ему еще одну текилу и пиво для Дольмана. – Мы были солдатами, а теперь кто? Шайка ученых? Разве я мог представить себе такое двадцать лет назад…

– Другие времена – другое оружие, – полковник холодно посмотрел на Трифу. – Но война продолжается, – он вытер с губ пену. – Главная задача сейчас – понять, как управлять процессом. Мы работаем в новом направлении, но не отказываемся от старой идеи Графа использовать иприт. Вы знаете, что такое ДНК?

– В общих чертах, – ответил Трифа, впервые слышавший эту аббревиатуру.

– Тогда рискну повторить, возможно, уже известную вам информацию, – Дольман посмотрел на пастора с плохо скрываемой иронией. – ДНК, которая есть в каждой клетке, представляет собой, грубо говоря, два нити, закрученные в спираль. Хромосомы состоят из ДНК с добавлением белков. Видимо, это объясняет, как происходит удвоение хромосом при делении клетки. Две переплетающиеся нити ДНК просто-напросто отделяются друг от друга. Вероятно, именно в этот момент колхицин оказывает свое воздействие. Каким-то образом, нам пока неизвестным, он изменяет процесс расхождения нитей.

– Любопытно, – Трифа был явно поражен услышанным.

– И это еще не все. Несколько лет назад некий Корнберг из Стэнфордского университета, надо полагать еврей, открыл фермент под названием полимераза, который участвует в образовании новых цепочек ДНК по образцу старых. Возможно, эти исследования позволят нам получить то, что мы ищем, – ответ на вопрос, как управлять механизмом воздействия колхицина на клетку и добиться увеличения количества хромосом.

– И каким образом?

– Идея следующая. Когда клетка делится, колхицин позволяет сохранить дуплицированные хромосомы в одной из новых клеток. Благодаря полимеразе, насколько нам известно, дуплицируется определенный сегмент ДНК, то есть определенная хромосома. Если нам удастся объединить эти два эффекта, то мы сможем выбирать, какие хромосомы дуплицировать и сохранять в одной клетке. В таком случае действие колхицина не будет случайным.

Трифа отхлебнул из стакана. Откинул со лба жирные волосы.

– Сколько всего должен знать служитель церкви в наши дни!..

– Даже человеку военному, вроде меня, – пожав плечами, сказал Дольман, – было нелегко разобраться. Но мы первыми начали изучать возможности воздействия на биологию человека и проводить массовые эксперименты. Нужно сохранить преимущество любой ценой.

Трифа расстегнул несколько пуговиц на рубашке в цветочек, совершенно мокрой от пота, и, сделав большой глоток текилы, облизал соль с краев стакана. Потом посмотрел на жестяные крыши, поблескивающие на солнце.

– Вы знаете Мурелеса? – наконец спросил он.

– Того типа с собакой?

– Лучше о ней не вспоминать, – в округлившихся глазах пастора мелькнул невыразимый ужас. Он сглотнул. – Да, его. Коллекционера монстров.

– Ну и?

– Мурелес теперь работает со мной. Я дал ему прочитать заметки Графа, которые были напечатаны в июне прошлого года в аргентинской газете…

– «Путь» [13]?

– Да, точно. Мурелес утверждает, что описанные Графом явления можно наблюдать в природе.

– Как это – в природе? – от неожиданности Дольман даже растерялся.

– Примерно в пятидесяти километрах от Санта-Фе у подножия горного хребта Сангре-де-Кристо находится святилище Чимайо, – Трифа облизал соленые губы. – Мурелес часто там бывал, потому что его отец служил хранителем. Так вот, местные жители считают, что земля возле Чимайо обладает чудесными свойствами. Исцеляет от болезней. Они обмазываются ею с головы до ног. И правда, у входа в святилище валяется немало костылей, оставленных калеками, которые снова смогли ходить.

– Зачем вы мне рассказываете все это?

– Мурелес считает, что под землей есть источник серной воды и именно она, выделяя пары серы, делает грязь целебной. Он говорит, такая вода восстанавливает клетки.

– Теперь мы, – холодно засмеялся Дольман, – чтобы улучшить арийскую расу, будем разливать по бутылкам воду из Лурда?!

Трифа тоже хихикнул, но слова Дольмана задели его. Между тем бетонная терраса кафе раскалилась как сковорода.

– Давайте не будем тратить время впустую, – Дольман снова стал серьезным. – У нас к вам предложение. Его суть проста. Мы хотим действовать под прикрытием вашей организации, RACHE.

Трифа чуть не подавился текилой. Закашлялся, сплюнул и впился глазами в лицо полковника с кожей синюшного цвета:

– Но моя организация – это церковь!

– Ага, а моя – фонд помощи нуждающимся. – Взгляд Дольмана стал ледяным. – Нам нужна организация с безупречной репутацией, зарегистрированная в США. Мы откроем филиалы во всех странах, где работаем. Ее религиозная направленность – лучший вариант. Мы даже сможем собирать пожертвования для исследований.

– Ни за что! – Трифа вытер капли пота, стекавшие на грудь. – Вы меня слышите? Ни за что!

– Командир уговорит вас, – ответил Дольман, уставившись в окно.

Трифа проследил за его взглядом. И увидел подходившего к дальнему краю террасы упитанного старика в белом. Резко поднялся, чувствуя, что ноги стали ватными от страха.

Посетители, сидевшие возле окон, тоже судорожно вскочили со своих мест. Какая-то женщина закричала и закрыла лицо руками. К ней кинулся офицер, опрокинув стул. Официант, с расширенными от ужаса глазами, попятился назад.

– Боже мой, – пробормотал мертвенно-бледный Трифа. – Он притащил с собой собаку!

4. Стена в лесу

– Жаль, что не могу предложить вам чего-нибудь получше, отец, – извинился Семурел, когда седой слуга поставил на стол две тарелки отварной форели со специями. Кроме этого к ужину подали еще кружку пива. – Мы живем здесь очень экономно.

– Обычно моя трапеза намного скромнее, – заверил кастеляна Эймерик, вымыв руки в чаше, которую принесли вместе с хлебом.

В зале, где ужинали Николас и Семурел, было холодно. Тепла от огромного камина, верхнюю часть которого украшали мечи и железные цепные булавы, не хватало для того, чтобы обогреть все помещение. Крайне скромное убранство ограничивалось массивным столом из дуба с двумя железными канделябрами; и только старый ларь на полу, покрытом соломой, напоминал о том, что они находятся в доме рыцаря.

К удивлению самого Эймерика, Семурел ему очень понравился, особенно по сравнению с недалеким и несдержанным Шалланом. Но главное, он был куда более образованным.

Руками доставая кости из рыбы – очень крупной, но довольно невкусной – Эймерик раздумывал над тем, как бы сразу направить разговор в нужное русло. И решил говорить прямо, начав дружелюбно и вежливо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Хорошо, но я очень устал. (Исп.)

Вернуться

2

 Автор ссылается на Гражданскую войну в Гватемале (1960–1996), в частности на события 1982 года, когда военные, посчитав наиболее высокогорные и изолированные районы Гватемалы самыми партизанскими, приступили к массовым убийствам и уничтожению целых деревень. Больше всего пострадал департамент Эль-Киче, в котором расположены два указанных города. По разным оценкам, за 1982 год было убито от 18 до 75 тысяч человек.

Вернуться

3

 Альбигойцы – религиозное христианское дуалистическое движение, существовавшее в Лангедоке (на юге современной Франции) в XII–XIII веках и уничтоженное католической инквизицией вследствие Альбигойских войн. Альбигойство являлось одной из ветвей катаров.

Вернуться

4

 «Дело католической веры против еретиков и вальденсов, которых позже назвали альбигойцами» (лат.).

Вернуться

5

 «Сумма о катарах и леонистах – или лионских бедняках» (лат.).

Вернуться

6

 «Книга, что Сверхзвездой зовется» (лат.).

Вернуться

7

 «О розыске еретиков» (лат.).

Вернуться

8

 «Да святится имя Твоё; / Да приидет Царствие Твоё» – Отче наш, Синодальный перевод. (Лат.)

Вернуться

9

 «Да будет воля Твоя / и на земле, как на небе; / Хлеб наш насущный» – Отче наш, Синодальный перевод. (Лат.)

Вернуться

10

 «Хлеб наш духовный дай нам на сей день» (лат.).

Вернуться

11

 Речь идет о короле Франции Иоанне II Добром. В 1356 году после поражения французской армии при Пуатье Иоанн оказался в плену англичан, где ему предоставили королевские привилегии, разрешая путешествовать и вести привычный образ жизни. Во Францию он вернулся только в 1360 году, заплатив огромный денежный выкуп и оставив в качестве залога своего сына Людовика Анжуйского. Однако в 1363-м Людовик из плена бежал. Обеспокоенный этим, Иоанн объявил, что добровольно возвращается в Англию в качестве пленного вместо сына. Советники пробовали отговорить его, но король упорствовал, называя причиной «честные намерения и честь». Иоанна Доброго приветствовали в Лондоне в 1364 году парадами и банкетами. Спустя несколько месяцев после прибытия он заболел «неизвестной болезнью» и умер в Савойском дворце в апреле 1364 года.

Вернуться

12

 Consolamentum (утешение) – уникальное таинство катаров. Катары верили в первородный грех и считали преходящие удовольствия греховными или неразумными. Поэтому неизбежно возникало «сожаление», которое требовало «утешения», чтобы приблизиться к Богу или попасть на небеса. Подобный обряд соединял душу верующего со Святым Духом, обеспечение верующему прощения его прошлых грехов и переведения его в статус совершенных христиан, которые после обряда должны были вести абсолютно образцовую жизнь.

Вернуться

13

 «Путь» (нем. Der Weg) – ультраправая газета, которая выходила в Аргентине с 1947 по 1957 год.

Вернуться