Елизавета Владимировна Тюгаева
ЯТЬ
Психотерапия русской традицией,
или Как жить лучше в опоре на наш культурный код

© Тюгаева Е. В., текст, 2024

© Яковлева А. Б., предисловие, 2024

© Гундлах К. С., Рыжова М. А., иллюстрации, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Предисловие Александры Яковлевой

Признайтесь, вы любите смотреть, как солнце встаёт над лесом, как плывёт туман над рекой, как колышутся травы в полях? Замирает ли ваше сердце, когда вы видите на картинах русских художников одиноко стоящую деревянную избушку: в оконце теплится свеча и тоненькая струйка дыма тянется из трубы?

Мы, жители мегаполисов, бегущие на работу, уткнувшись в экраны телефонов, занятые тысячами дел, плохо помним или уже не представляем, как жили те, кто был до нас. Мы ищем ответы на тревожащие нас вопросы в кабинете психолога, обращаемся за советом к друзьям или исследуем разноголосицу мнений в Интернете. Но мы до сих пор печём блины на Масленицу, вслушиваемся в колокольный звон и красим яйца на Пасху.

У каждого из нас свой путь, но если у вас в руках эта книга, значит, ваша тропинка привела вас к русской традиции. К тем истокам, которые помогали нашим предкам жить, любить и решать сложные психологические вопросы, когда от урожая зависела жизнь, а роженице нужно было отправляться за душой ребёнка в другой мир. Наши предшественники, несмотря на отсутствие электричества и водопровода, знали о жизни то, что забыли мы.

В этой книге заботливо собраны история и опыт поколений. То, что сейчас принято называть «культурный код», и то, чему мы принадлежим, даже если не помним об этом. Эту книгу нужно читать, чтобы прикоснуться к тайному знанию, почти утерянному среди бурь и потрясений, проносившихся над нашей страной в течение века. Это знание крайне хрупко, ведь оно передавалось не в книгах, а из уст в уста, из песни в песню. Люди переезжали в города, деревня редела, а вместе с этим угасала и память.

Читая эту книгу, вы будете слышать голоса наших бабушек, призывающих дождь, выдающих детей замуж, оплакивающих родных. Вы узнаете, сколько мудрости и силы было в том, что можно назвать «народная психология». Как люди справлялись с горем, как в этом помогали обряды, насколько мощно это наследие проросло в нас и где мы до сих пор встречаемся с памятью предков. Вас ждут удивительные открытия, которые наполнят душу радостью и светом. А может быть, просто дадут ответы на ваши вопросы, позволят взглянуть на жизнь под другим углом.

Я постоянно нахожусь в поиске новых идей, тем и гостей для своего подкаста. Он называется «Психология с Александрой Яковлевой», в нём я обсуждаю с экспертами то, что волнует многих из нас. Благодаря подкасту произошло моё знакомство с Елизаветой Тюгаевой, автором этой книги.

Жарким летом я готовилась с друзьями к празднованию Ивана Купалы. Моими задачами были плетение венков и рассказ об истории этой традиции. Я ездила в поля, собирала цветы, читала о традиции плетения купальских венков. Всё это было полно магии: много красоты, но мало смысла.

Чем глубже я погружалась в историю, тем острее становился вопрос: психология – наука молодая, а как справлялись с проблемами ОНИ? Боль, потери, тревоги, радости были у людей всегда, как же ОНИ переживали всё это? Что помогало? Что берегло? Что было опорой?

Тогда я поняла, что очень хочу найти специалиста, который даст ответы. И я нашла Елизавету. Она собирала знания по крупицам долгие годы. Мне повезло стать маленьким шагом на пути к созданию этой книги: я просто поняла, что то, что делает и о чём говорит Елизавета, должно быть доступно большему количеству людей.

Её просветительство исцеляет душу и облегчает сердце. Работая на стыке психологии и антропологии, она накопила уникальную экспертизу, которой щедро делится с читателями.

Эта книга – возвращение к себе. Путь среди шумных проспектов и безликих многоэтажек к той самой уютной деревянной избушке с резными наличниками, со свечой в окне и с тихим дымом, поднимающимся из трубы.

Александра Яковлева, автор и ведущая подкаста «Психология с Александрой Яковлевой»

Введение

Эта книга – вход в мир аутентичной русской традиции XVIII–XIX веков для современного человека, который увлекается психологией, историей, самопознанием. Зачем петь старинные песни сейчас? Как управляют нами культурные коды? В кого мы такие? Точно ли русская традиция – это матрёшка, «Калинка-малинка», хороводы вокруг ёлки и «Во поле берёзка стояла»? Или это мощная телесно ориентированная практика, музыкальная терапия и духовный путь в одном флаконе, не уступающие по глубине восточным направлениям? Что ещё мы не знаем о себе?

Я – Елизавета Тюгаева, психолог и музыкальный терапевт из Новосибирска. Десять лет я вместе с обычными людьми исследую психологический потенциал русского фольклора: пою старинные песни, вожу хороводы и выполняю обряды в поисках места архаичным кодам в повседневной жизни.

Для меня русская традиция – это розетка в сейфе, нескончаемый источник энергии, земная твердь, сундук с ресурсами…

Почему розетка?

Я отношусь к русской традиции как к особому пространству накопленного коллективного опыта поколений. Через фольклорные практики мы получаем доступ к этому полю. Это про ощущение принадлежности к чему-то большему и право распоряжаться ресурсами по факту рождения/принадлежности. Ещё можно обозначить это поле словами «культурный код», «коллективное бессознательное», «эгрегор» – тут каждому по вере.

Почему в сейфе?

Да потому что среднестатистический русский находится в плену стереотипов относительно своей культуры. Многое из того, что современник воспринимает как русскую традицию, ею не является. Это либо советский «фейклор»: атласные сарафаны, хороводы вокруг ёлки, Снегурочка в кокошнике и странные, ужасно весёлые оркестровые аранжировки. Либо новая русская традиция в формате родноверия/неоязычества: коловраты, ведическая Русь, солнечные хороводы мира, бубны, белые платья, очелья.

Я вам покажу, что подлинная русская традиция не уступает по глубине западным и восточным культурным кодам, просто многие из нас и не в курсе.

А теперь личная иллюстрация. На одном фольклорном фестивале был коллектив из той же деревни, что и «Бурановские бабушки». Настоящие бабули, слегка квадратные и супербодрые. Плясали три дня без перерыва. Мы, молодые, обходили их стороной, ибо если попадёшь в эту центрифугу, то через пять минут будешь умирать, лёжа на травке. Я всё думала, ну как так-то? Я же пью витамин D, хожу на кинезиофитнес и к остеопатам, и всё равно мне явно далеко до НИХ. ДО БАБУЛЬ! Ничего не понимаю. И вот ОНО МЕНЯ ЗАСОСАЛО. Пляшу в сарафане и вдруг понимаю, что с меня предательски начинают сползать трусы. Думаю: «Ну фсё, пришёл мне конец, потерять трусы в публичном месте – это несмываемое пятно в биографии». Я, значится, боком-боком отползла, и сия участь меня миновала.

С тех пор усвоила две вещи:

1) почему в традиции не носили трусов;

2) дело не в витамине Д.

Чем больше я погружаюсь в русскую традицию, тем мне очевиднее, что бабули так пляшут и так поют, ибо знают, где «розетка».

Бабушки в деревнях не отвечают на вопрос «почему» («потому что гладиолус!» – но об этом мы с вами ещё поговорим). А в книге вы сможете найти ту самую розетку и варианты объяснений и инструкции, как можно повысить качество жизни в опоре на культурный код. В чём практическая польза фольклора? Что из практик XIX века можно применять сейчас и как? Почему фольклор и психология – идеальная парочка?

Готовьтесь отказаться от стереотипов и погрузиться в аутентичный мир фольклора. Сначала я выдам «этнографический минимум» о разнице мышлений сейчас и век назад (отношение к телу, ко времени, к границам и т. д.), о визуальном коде русского костюма и о жизни как пути из «белого в белое», о гастрономических кодах, квашеной капусте и чёрной соли. Затем обсудим мужское/женское и был ли секс в деревне, потом поговорим про этнографию «дома» и «фэншуй по-русски», рассмотрим песенную терапию фольклором и почему мёртвые молчат, а живые поют. А завершим на обрядовой ноте: вы осознаете, как понимание основных переходов жизненного цикла в традиции (рождение, свадьба, смерть) может помочь современному горожанину.

Эта книга не этнографический трактат, а попытка перевести архаичные смыслы на понятный нам с вами язык. Почти что фольклорный детектив, приправленный личными историями – с огоньком и юморком. У меня нет задачи детального описания каждого региона, такой информации в Сети огромное количество. Но в этом супермаркете этнографии современник теряется и не может ухватить саму суть, и, по моей любимой прибаутке, вприпрыжку идёт на йогу, ведь там всё просто и понятно.

Передо мной стояла иная задача: выдать точки навигации, рассказать общую логику, правила, принципы. Я создала этакий букварь культурных кодов, чтобы после его прочтения у вас в голове возникала цельная картина мировоззрения русских крестьян позапрошлого века. Да, пришлось опустить детали ради общего вида. Конечно, профессиональный фольклорист или этнограф найдёт свои неточности и места для возмущения. Но эту книгу я пишу для вас, дорогие читатели, не для специалистов. Пусть она окажется вашим личным навигатором в диком лесу фольклора, а быть может, и в личном внутреннем пространстве.

Глава № 1
Базовая навигация в диком лесу фольклора

Для начала стоит определиться с основными понятиями, потому что под словосочетанием «русская традиция» каждый видит своё. О каком временно́м периоде идёт речь? О каком регионе?

Сейчас «русской традицией» называют всё что угодно: от атласных приталенных сарафанчиков а-ля «калинка-малинка» до хороводов в белых платьях с очельями вокруг костра с идолами. Как в этом всём разобраться простому человеку? Что из этого всего на самом деле имеет отношение к русской традиции? Как отличить одно от другого? При чём тут современная психология и почему она выстроена на западном культурном коде? Можно ли петь старинные русские песни человеку другой веры и этнической принадлежности? В этой главе разберём базовые вопросы, чтобы дальше говорить на одном языке.

Город vs деревня

Когда я говорю «русская традиция», имею в виду деревенский культурный код, а не городской. То, чем нас приучили гордиться ещё со школьной скамьи, – мир, созданный Пушкиным, Достоевским, Ахматовой, – это всё ГОРОДСКАЯ РУССКАЯ ТРАДИЦИЯ. А ДЕРЕВЕНСКАЯ русская традиция известна только узкому кругу специалистов, в школе этому не учат, но гордиться там ой как есть чем!

Это два разных культурных кода. Город начал расходиться с деревней века с XV, и к началу XX века – это просто небо и земля, разные планеты! Пока в городах говорили на французском, немецком, носили приталенную одежду и соблюдали свой «устав», деревня жила по собственным правилам: пела, плясала и трудилась. Удивительно, но факт: как и сейчас, так и в XIX веке городские жители не имели должного представления о деревенской культуре и считали её недостойной внимания высокообразованного человека. В целом именно это отношение мы и переняли из классической русской литературы.

В качестве иллюстрации приведу отрывок из дневника гимназистки 1916 года, которая впервые познакомилась с деревенской традицией уже во взрослом возрасте и была поражена увиденным:

«Первая экскурсия в родную старину была в Петрограде, у нас на курсах, когда я слушала бабушку-сказительницу Марью Димитриевну Кривополенову, 72-летнюю старушку, с таким жаром передававшую старины и былины: про „царя Ивана Васильевича“, про „Микитушку Родомановиця“, про „Скарлютку-вора“»[1].

Ещё в детстве, читая нашу золотую классику, я всё время думала, почему у деревенских – образ людей третьего сорта и обслуги? Это потом я поняла: наша классика написана из позиции «сверху» по отношению к деревне. Что логично, писали же её в основном представители города. Эту «обесценивающую» позицию впитали и мы, ныне живущие, благодаря погружению в шедевры русской литературы. Представление о «недалёкой деревне» теперь и топором не вырубишь. Поэтому мы имеем то, что имеем: йогу, даосские практики, тибетские чаши и африканские барабаны…

Когда я открыла для себя мир деревенской традиции, была шокирована её многообразием, глубиной и сложностью. Моя мама, кандидат биологических наук, и я со своими четырьмя дипломами с огромным трудом в первый раз заправили стан для ткачества! До сих пор как вспомню, так вздрогну. А орнаменты? Ума не приложу, как они, эти «недалёкие деревенские женщины», без принтеров ткали все эти узоры. Мы явно не теми глазами смотрим на фольклор. Поэтому я и написала эту книгу: это моя попытка вернуть ценность нашего наследия и выстроить дорожки от ушедшего к настоящему.

По данным переписи 1913 года, 85% населения в России жили в деревнях и сёлах и только 15% – в городах. Это означает, что как минимум 85% читающих эту книгу своими корнями уходят именно в деревню и деревенский культурный код. Но в школе все учили Пушкина, и это могло сформировать неверную картину сословной принадлежности (на всякий случай: деление на сословия моё, авторское).

Смею предположить, что в голове каждого из нас идёт некое противостояние кодовых систем: культурный код города VS культурный код деревни. Для вас, к примеру, блин – это символ солнца или поминальное блюдо? Цвет смерти – чёрный или белый? «Чёрное солнце» – это новый культурный код, а «белое поминание» – архаичный. У современника эти коды причудливым образом уживаются в определённой пропорции. И даже если я – городской житель в третьем поколении, то семейные сценарии и поведенческие установки «деревенского сословия» всё равно живут во мне в фоновом режиме и иногда вступают в конфликт с более «свежими». С этой колокольни «сословных несостыковок» эта книга может выступить недостающим звеном для лучшего понимания себя.

Не такая уж и архаичная

Ещё важно договориться об исследуемом периоде. В книге речь будет идти о русской традиции XX, XIX веков, максимум XVIII. Именно об этом периоде у нас есть достоверные данные этнографических экспедиций, в которых были записаны песни и обряды, собраны наряды и артефакты, хранящиеся в музеях. Опять тут стоит отметить, что город не очень-то интересовался жизнью деревни, не видел в этом ценности. Экспедиции – это что-то на гурманском для интеллектуальных эстетов. Таких энтузиастов оказалось немного, и им большой поклон.

Как деревня жила раньше, мы знаем только ориентировочно. Например, сколько хранится ткань? Не в музейных условиях, а в деревне в естественном бытовании? Двести лет? Тем более с учётом истории нашей страны с войнами, переселениями и другими перипетиями? Да и кто ж в здравом уме хранит рабочее? Вот и получается, что в музеях мы можем найти только праздничную одежду.

А песни? Первая звукозаписывающая аппаратура – фонограф – появилась в 1877 году, и то бо́льшая часть раннего архива была утеряна и разрушена из-за хрупкости катушек. Фактически мы имеем тексты старинных песен XVIII–XIX веков, а звучание – только XX века, когда первая волна фольклорного движения вдруг обнаружила архаичный пласт культуры в деревне и ринулась записывать бабушек. Получается, что старинные песни не настолько уж и стары.

В этом месте современный человек обычно очень расстраивается и возражает: «Какая же это архаика! Вы мне лучше расскажите, что было до крещения Руси», «Вот у Ольги Павловны есть родовая книга, которой 600 лет, и там записана подлинная история ведической Руси». Вместо ответа я бы рекомендовала посетить музей в Великом Новгороде, где по этому периоду есть один крохотный зал. Там вы найдёте антропоморфного идола, пару мисок да схему капища. Первая книга – уже церковный текст, псалтырь XI века, также здесь хранится. Как из этой информации рождаются подробные посты в социальных сетях об истинной природе ведической русской женщины? Мне непонятно. В поисках «дохристианского», помимо музея, можно заехать на Труворово городище недалеко от Изборска. Это с виду ничем не примечательный холм, где до XI века располагался древний крупный город, который потом был перенесён по соседству. И вот стоишь на этом холме, взираешь на поля, и действительно чувствуется какая-то другая энергия, атмосфера, но словами это вряд ли можно выразить…

Вот и получается, что позапрошлый век как будто недостаточно древний для восхищения, а действительно древнее совершенно неизвестно.

Однако я уже десять лет плотно исследую русскую традицию и могу ответственно заявить, что нам, современным, достаточно и столетней глубины для культурного шока. Там такое мировоззрение, что порой волосы дыбом встают – то ли от восторга, то ли от ужаса. Если сравнивать не линейкой времени, а относительностью мышления, то деревенская культура даже XIX века – это космос для современника.

Традиция меняется

Ещё одна ошибка восприятия – отношение к русской традиции как к постоянной величине: вот такой сарафан, такие песни, такие обряды и ничего нового, и так тысячу лет. В реальности традиция менялась всегда, это река, плывущая в ногу со временем. А мы с нашей колокольни воспринимаем ту самую традицию как застывшую картину на момент 1917 года, и это создаёт ложное ощущение «культурных скреп».

Есть фольклорная байка, как юные участницы коллектива на глазах у бабушек сняли наручные часы перед выходом на сцену:

– Зачем же вы вышли без часов? – спросили бабушки после выступления.

– Так их же не было.

– Если б были, я бы обязательно надела!

Бьюсь об заклад, если бы наши деды знали бы про газобетонные блоки, они бы с удовольствием строили дома из них, а не из дерева, потому что такие избы не горят. Все шили вручную из-за того, что не было швейных машинок, а не потому что чтили «энергосберегающий крой». Любая хозяйка не отказалась бы от печи-посудомойки, если бы такие были.

В рамках одной деревни век назад могли существовать одновременно и более архаичные традиции, и новшества. Например, на юге сохранилась понёва как более древняя форма одежды. Это то, что было до сарафанов: несколько домотканых полотнищ, которые сшивались и затягивались на шнуре, превращаясь в нечто похожее на юбку. И вот на улице деревни позапрошлого века можно было встретить и женщину в понёве, и девушку в сарафане. Получается, зрелые женщины носили «старьё», а молодёжь «новьё», а для нас, современных, и то и то – уже этнография.

Все новинки того времени активно вписывались в деревенский быт. Фантики от конфет вместо ракушек каури? Легко! Советские монеты вместо царских? Пожалуйста! И это естественно, ведь русская традиция – это просто система практики, которая помогала людям выжить, поэтому в дело шло всё, к чему был доступ.

Завершу этот постулат про переменчивую природу традиции забавной иллюстрацией. В XIX веке в городе пошла мода на чай с лимоном. Деревенские старались соответствовать новшеству как могли и за неимением лимона пили чай из самовара в прикуску с… солёным огурцом. Самолично пробовала – странно, но что-то в этом есть.

Как адаптировать русскую традицию в современном мире?

«Региональность и вариативность!» – девиз этнографии. Нет такого понятия, как «единый русский костюм (песня/свадьба)». У каждого региона, да что уж там, у каждой деревни были свои традиции. Но тем мне менее есть общая суть, объединяющая все регионы и отличающая русских от других народов. На метафоре ремонта: у всех современных квартир есть стены, пол, потолок, окна, деление на комнаты, входная дверь, но при этом каждая квартира обставлена по-своему. Так же и в этнографии: есть суть всего культурного кода, а есть региональные особенности. Главная задача – отделить «несущие стены» традиции от региональных украшений и деталей.

Проблема в том, что многие исследователи фольклора заняты исключительно своим регионом и не в курсе особенностей соседей, а чтобы ухватить общую логику, необходим сравнительный анализ разных регионов. Нужна картинка сверху!

Именно в этом подходе кроется ответ на сакральный этновопрос: а как адаптировать русскую традицию в современном мире? Объясняю.

Делай раз – проведи сравнительный анализ по интересующей теме в разных регионах, отдели зёрна от плевел. Пойми, что можно менять, а что нет.

Делай два – меняй то, что можно менять! Подшивай сарафан под себя, пробуй, исследуй, ищи!

Надо сказать, современный мир русской традиции в России в каком-то смысле достаточно единообразен. Мы все выровнены советским прошлым (пока что). Несхожесть жизни и мышления людей, живущих в разных регионах в XIX веке, была значительнее, нежели сейчас. Слава Интернету и телевидению! В какой-то степени мы все с вами деревня Интернетовка, «советские граждане» с современными особенностями. Поэтому всё, что нужно сделать, – взять «несущую стену» традиций позапрошлого века и «украсить» актуальными деталями. Если бы передача традиций шла естественным путём, а не прервалась в 1917-м, было бы гораздо проще. Но что есть – то есть. Поэтому и приходится прибегать к такому достаточно субъективному способу, предполагающему личную ответственность за меру «адаптации». Но только так, на мой взгляд, можно найти место архаичным традициям в современной жизни. Нет готовых решений, это поиск, и всегда будет тот, кто останется недоволен и даже возмущён «столь легкомысленным обращением с исконными традициями». Самое время ответить на вопрос: что нам с вами важнее – музейный экспонат или живая практика?

Мне кажется, основная проблема тех, кто пробует «адаптировать» культурный код, – это попытка натянуть старинное на современное, ничего не меняя, не учитывая реалии. Например, мы стали больше и шире за этот век. В буквальном смысле, среднестатистический женский размер 150 лет назад 44-й, а сейчас – 46–48. Далеко не всякий старинный сарафан придётся лично мне в пору – хоть плачь, а придётся перешивать под себя. Так же и с культурным кодом. Например, возьмём свадьбу как обряд. Ну позовём мы специалистов-фольклористов на празднование, ну споют они, очень красивые, в сарафанах, очень стройно старинную песню. Разве это повлияет на обрядовость самой свадьбы? Вряд ли. Вот если бы гости сами спели ту самую старинную песню и активно включились в традицию русской свадьбы – другое дело! Но это целая эпопея: поднять гостей, которые жаждут хлеба и зрелищ, из-за столов и в буквальном смысле заставить их проводить обряды для молодых. Тут мне есть чем поделиться, расскажу в главе про переходы жизненного цикла.

На мой взгляд, никакой специалист по фольклору не может сказать, как надо адаптировать, ответ лежит только внутри нас, простых наследников культурного кода. Я голосую за вдумчивое отношение к вопросу адаптации: важно брать суть и творить современное, опираясь на культурный код.

Фольклор для людей или люди для фольклора?

Куда направлено внимание тех, кто исследует фольклор? Когда я только начала свой путь, то первое время взахлёб читала книги, данные этнографических экспедиций, посещала фестивали и в какой-то момент поняла, что я уже целиком ТАМ, в прошлом. Всё моё внимание было развёрнуто назад, я как будто оказалась не в полной мере «жива», даже на уровне физики: всё чаще стали мёрзнуть руки и ноги. Я уже и забыла, для чего исследую фольклор, и почти начала кидаться проклятиями в прохожих в духе «Вы забыли свои корни!» Вовремя опомнилась и стала разворачиваться к настоящему. Брать фольклорные практики и нести их в мир, исследовать вместе с людьми, чтобы понять, как и что можно применять сейчас. Потихоньку снова ожила, только в новом качестве.

Быть в постоянном плотном контакте с культурой ушедших людей означает немножечко «примереть» самому. Здесь достаточно вспомнить базовые постулаты системной семейной терапии (направление в психологии). Куда обращено ваше внимание, в прошлое или в будущее? Жизнь течёт от старших к младшим, а не наоборот. Если взрослый сын смотрит на маму, сам уже вышел на пенсию и всё ещё продолжает жить ради неё, то это нарушает естественное течение жизни и является отказом от своей ради служения матери. Смею предположить, что в фольклорном поле есть та же тенденция: ставить на пьедестал правды традицию и забывать, ради чего она была нужна. Фольклор для людей или люди для фольклора? Прошлое или настоящее?

Для меня фольклор не является смыслом жизни сам по себе, это лишь инструмент. Инструмент для жизни. Гораздо важнее люди – вы. Что с вами происходит, когда вы касаетесь традиции? На своих занятиях я люблю говорить: «Важны не ноты, а ваши состояния и чувства». От старших к младшим, а не наоборот. Старое для нового. Фольклор для людей.

Хранить и передавать – это разные функции. В первом случае внимание обращено в прошлое, во втором – в настоящее. В зоне хранителей важен сам фольклор, в зоне передачи и адаптации – люди. Хранители всегда находятся немного за пределами жизни, в своём особом пространстве «между». Сейчас много хранителей, и именно благодаря им мы имеем доступ к старине. Но при этом мало «переводчиков со старинного» – тех, кто ищет место традициям прошлого в мире настоящего. Задача эта непростая, и без субъективности с ней не справиться. Тут не может быть однозначности и авторитарности. Даже в исследовании прошлого я предлагаю оставаться в настоящем и помнить, для чего нам нужна та или иная традиция. Нет общественно верных ответов в вопросах адаптации культурного кода, есть только верное лично для вас и вашей жизненной ситуации.

Русская традиция и религия

Обмолвлюсь о сложном – о вере.

«А можно ли петь старинные русские песни, если я не православная/ый?»

Да, русская традиция доступного нам периода (XVIII–XIX веков) плотно переплетена с православием, от этого не отмахнёшься. И при этом я не вижу проблемы в том, чтобы применять сейчас фольклорные практики вне религиозного контекста. Есть обряды, в которых больше духовности, есть обряды совсем про иные стороны жизни. Мы вправе выбирать то, что нам ближе.

В конце концов, сколько русских занимается йогой, и ни у кого это не вызывает вопросов. А цигун? А тибетские чаши? А даосские практики? У каждой традиции/религии есть практики-спутники. И чтобы ими заниматься, не обязательно становиться адептом конкретной религии.

У меня есть любимая присказка. Фольклорное сообщество любит православие, но эта любовь не вполне взаимная. Сейчас поясню. У нас в Сибири фольклористы очень ратуют за церковь, доходит даже до громких заявлений: «Руки прочь от святого фольклора, если ты невоцерковленный». Многие фольклорные фестивали и студии тесно связаны с посещением церкви и с религией в целом, и, если вы других взглядов, возможны проблемы. Это может быть серьёзным ограничением для современного человека. Я знаю родителей, которые побоялись отдать своих детей в детские фолк-студии именно по причине иных религиозных взглядов. Говорят, в Москве с этим полегче.

Ирония судьбы в том, что священнослужители, как правило, не в курсе про фольклор: что это такое, как он выглядит и с чем его едят. Впрочем, как и любой среднестатистический современник. Многие относятся к фольклористам как к непонятным ряженым, а к старинным русским песням, пляске и хороводам – как к чему-то «от лукавого». Есть, конечно, дружественные фольклору священнослужители, но это редкость. Вот и получается, что сейчас мы наблюдаем огромную пропасть между фольклорным и православным мирами, хотя ещё в XIX веке одно от другого было неотделимо.

Моё мнение: вера – сугубо личное дело каждого. Ко мне приходят представители разных конфессий, и это им не мешает петь старинные русские песни и исследовать себя. Не обязательно быть православным, чтоб изучать наследие своих предков. Прошлое моего народа является частью моей личной истории по факту рождения, а не по факту веры.

Русский/россиянин

Ой-ой, сейчас полетят копья, но невозможно это не обсудить в книге про русский культурный код. Кого, собственно говоря, считать русским? На основании самоидентификации или существуют какие-то объективные факторы принадлежности? Давайте поразмышляем.

Для начала я предлагаю вам пощупать собственную идентификацию. Вы считаете себя русским? А россиянином? А кем ещё? Быть русским – для вас это про этническую принадлежность или про гражданство?

С точки зрения социологии, если вы говорите на русском и это ваш единственный родной язык, вам снятся сны на русском, вы выросли в России (СССР) и всех агентов социализации прошли на русском, поздравляю! Вы – русский, даже если ваше этническое происхождение иное. С точки зрения культуры вы впитали русские традиционные коды, даже если бабушка из Китая, а дедушка из Нигерии.

А вот если ваше иное этническое происхождение подкреплено соблюдением обрядности другого культурного кода, другой верой и тем более вторым родным языком – тут сложнее. В таком случае у вас внутри есть как минимум две культурные субличности: русская, которая впитала русский культурный код через взросление в соответствующей социальной среде, и этническая, которая также была приобретена вами через трансляцию определённых установок и правил (через веру, семейные традиции, язык). Получается, что вы и русский какой-то своей частью, и «…» (подставьте своё).

И мы все такие разные – россияне, то бишь граждане одной большой многонациональной страны России.

Это в идеале. Но часто случается путаница: слово «русский» используют в значении «россиянин», т. е. как маркер гражданства, а не этнической принадлежности. Например, слышали такое мнение: «Русский – это прилагательное»? Так часто говорит тот, кто не знает, куда себя отнести в случае запутанного семейного древа, и для простоты называет себя русским, хотя правильнее было бы сказать «россиянин».

Действительно, в России есть регионы, где «много всего намешано». Во время командировки в Казань моей любимой практикой было мучить таксистов на предмет их культурной идентификации. «Кто вы?» – спрашивала я. Что тут начиналось: «Бабушка марийка, дедушка из мордвы, прадедушка татарин, а сам я непонятно кто… русский». Конечно, справедливо было бы тут сказать «россиянин», как объединяющий контур, включающий в себя субличность и марийца, и татарина, и русского, коли человек вырос в русской среде и это его родной язык.

Ещё есть расхожий стереотип про то, что нет «чистых» русских. Какая ерунда! Так говорят только те, кто старинный сарафан в глаза не видывал, ни одной старинной русской песни не слыхивал и хочет, чтоб вы тоже не видывали да не слыхивали. Чистота – понятие очень относительное. Для меня русский культурный код имеет достаточно явные границы. Если сравнивать разношёрстных современных европейцев с нами, то мы, русские, очень даже похожи друг на друга. Это я поняла в многочисленных путешествиях, когда с утра до вечера общалась с европейцами. Вот уж где всё намешано! «Папа китаец, мама итальянка, дедушка русский, а сам я француз!» Если сравнить семейное древо европейца и русского, сразу всё станет понятно про «чистоту». На каждом шагу интернациональные пары, культурные границы разрушаются буквально на глазах. Или смотришь на человека: ну индус же. Ан нет: I'm british – и это только потому, что живёт в Англии десять лет и уже в полной мере считает себя «бритиш». Я быстро поняла, что в общении с европейцами верить глазам нельзя, нужно спрашивать, как себя человек сам идентифицирует. И самое удивительное, что всё чаще и французы, и немцы, и англичане, особенно молодые, определяют себя в категорию «европейцы». Вот так моргнём – и через тридцать лет жители европейской части России тоже будут называть себя европейцами, а не русскими. Но вернёмся к сути.

Получается, что у каждого россиянина есть русская субличность. И вот тут важно понимать, что именно в её зоне будут работать традиционные коды. Причём именно в том объёме, в каком эта субличность представлена.

Более того, фольклорные русские практики будут эффективны даже с теми, кто считает себя иноземцами. Много вопросов и опасений я слышу от представителей других этнических групп, которые на чистом русском языке без акцента (т. е. на родном) спрашивают меня: «А это будет работать на мне, я же осетин/татарин/алтаец/хакас и т. п.?» Конечно, будет! Просто не в той мере, в какой на этнически русских россиянах.

Кстати, про иностранцев. Я вижу огромный потенциал нашей культуры в качестве международной практики саморазвития. Я пела старинные русские песни и с европейцами, и с американцами, и с китайцами – и везде были очень любопытные результаты. Терапия фольклором работает даже для иностранцев, которые не понимают слов старинных песен. Просто в иной степени, нежели для русских.

У меня есть друг из Германии, Крис. Он прожил в Новосибирске три года, преподавал философию в НГУ и целый год ходил на мои занятия по песням, хороводам и русской традиции. Признаюсь честно, когда Крис мне позвонил и попросил разрешения прийти, я заприметила акцент и выдержала театральную паузу. Я судорожно пыталась сообразить, как он будет петь песни на русском, который для самих-то русских сложный (в традиционных песнях много непонятных слов). Пауза стала уже неприличной, и я решила: пусть приходит, а там разберёмся. И что вы думаете? Крис вписался как родной, пел уверенно, все были в шоке. Он даже был на моей русской свадьбе! А ещё стал полноправным участником моих лабораторий на целый год, всегда давал невероятные антропологические комментарии, и только небольшой акцент его выдавал: «Ой, рано-рано петухи проПЭли».

Я убеждена: русский фольклор может принести массу личностных открытий даже тем, кто себя не считает ни русским, ни россиянином. А уж если вам снятся сны на русском, вас ждут удивительные откровения.

Кто я?

Начну с истории. 2013 год, мне 28 лет, мы с моим старшим братом Павлом делаем четвёртый фестиваль саморазвития для взрослых «ТВОРЕЦ». Перебрав все мыслимые и немыслимые направления творчества от правополушарного рисования, сальсы, тибетских чаш до жонглирования и капоэйры, мы пришли к неожиданной на тот момент мысли – а не сделать ли мастер-классы по русской традиции?

Стонали все, и организаторы, и участники, периодически предлагали: «Давайте лучше хип-хоп под африканские барабаны или простынбол, да что угодно, только не нафталиновую вечёрку». Как сейчас помню своё негодование – меня глубоко возмущало такое отношение русских людей к своей культуре. И каково же было наше удивление, когда вечёрка не просто «зашла», а прямо-таки порвала зал. Хотя программа была незатейливой (сейчас-то я знаю, что можно сделать гораздо интереснее с новой аудиторией). НО! На тот момент это было откровение! Такого общественного экстаза мои глаза организатора, повидавшие более ста различных направлений творчества, не видали.

Тогда-то я и поняла: русская традиция – то, что в здравом уме и рассудке мы меньше всего хотим, но то, что русской душе нужно… где-то очень глубоко в душе.

Для вечёрки я оделась так, как представляла себе русского человека. Я не имела никакого понятия, что есть «русская традиция» и что нужно подпоясываться, заплетать косу и т. п. Благо у нас дома был столетний сарафан от бабушек, я надела его и купленную на каком-то летнем этнофесте рубаху. На этикетке гордо красовалось: «русская». И была этим довольна. О том, что рубаха не подходит к этому сарафану и вообще это «ужас фольклориста», я была не курсе. Стояла задача «срочно одеться как русская», я и оделась как могла на тот момент, исходя из тех образов, что были в голове. У других было ещё «веселее»: бусы из сушек, «клюквенные сарафаны, невесть откуда взявшиеся», очелье на голове, красные губы и ложка расписная в волосах!

После мероприятия я была неподпоясанная, простоволосая и в «неправильной рубахе», зато счастливая современная девушка, внезапно познакомившаяся с аутентичной русской деревенской традицией. К слову, весь организаторский состав после «Творца» всерьёз увлёкся русской традицией, да так, что Катя до сих пор поёт в фольклорном ансамбле, Лиза ведёт мастер-классы по русскому костюму, а я придумала свою методику работы с людьми – «Терапия фольклором».

После «Творца» у меня был период сольных путешествий по миру с рюкзаком в стиле «бэкпэкинг» (это система путешествий для англоговорящих, и там практически не бывает русских). Я посетила 15 стран Азии, Европы, даже в Австралии побывала. И как истинный социолог очень много общалась и с местными, и с путешественниками бэкпэкерами. Именно в контакте с разными культурами и пришло понимание своей ценности. Как сейчас помню: стою я на улице в Луангпрабанге, культурной столице Лаоса, мимо меня идёт местная дама в национальном костюме и поёт старинную песню. А я что? В джинсах и с колой, из старинного в голове только «во поле берёзка», и то оказалось потом, что это новодел. Мне честно стало очень стыдно, что я ничего не знаю о корневой культуре. Вернувшись в свой родной город, я поняла, что мне особо некуда идти, негде искать информацию. Есть, конечно, очень тайные закрытые сообщества посвящённых, но туда чужих не берут.

Я быстро сообразила, что нужно организовать свои пространства, где современный человек может прийти на свидание с собственной культурой. Так начался проект «Галерея сельдерея». За плечами у меня был очень большой организаторский опыт и своя аудитория, и я смогла быстро встать на рельсы. С неистовой активностью я проводила в неделю по 3–4 лаборатории по исследованию культурного кода вместе с «непосвящёнными» людьми: занятия по песням и хороводам, фильмы с обсуждением, ткачество на стане, украшения в технике «сажение по бели», кулинарные мастер-классы по каргопольским тетёрам, свадьбы, сбор трав, песенные бани, выездные тренинги. Я перепробовала массу форматов, мне было ужасно интересно буквально всё. За десять лет активной практики через мои проекты прошли десятки тысяч людей, и я отвела несколько тысяч часов занятий. Сейчас такое в принципе невозможно провернуть из-за ковидных последствий и уже сформированной привычки к онлайн-мероприятиям.

Забавно, что меня увлекла именно деревенская традиция, так как деревни я в глаза не видела, корову ни разу не доила. В какой-то мере моя семья принадлежит другому сословию. В моём роду купцы и городские жители, а начиная с бабушек – сплошные учёные, родители – кандидаты наук, выросла я в научном городке. В общем, по крови я далека от деревни, та ещё белоручка, однако моя семья умеет хранить историю, и семейные сундуки оказались полны старинных вещей. И это притом что я из Сибири, где редко найдёшь дом, в котором есть вещи из прошлого. Оно и понятно: какими путями попадали люди в Сибирь, мы все знаем из уроков истории.

Изначально я пришла в фольклор с исследовательским любопытством, впитанным с молоком матери. Когда увидела мощные внутренние процессы у людей даже после простеньких песен, побежала учиться на психолога. Мне стало очевидно, что у русского фольклора есть огромный потенциал. Но при этом в фольклорной среде «психологические идеи» высмеивались, а в психологической среде и слыхом не слыхивали про какой-то там фольклор. У меня же люди как начали плакать на занятиях буквально с первого, так плачут и до сих пор. Параллельно я набиралась экспертности и в плане этнографии и фольклора, посещала всё, что можно было: фестивали, семинары, образовательные программы. Так, за десять лет у меня сформировалась своя методика на стыке психологии и русской традиции – «Терапия фольклором», расскажу о ней в последней главе.

Сейчас я психолог, музыкальный терапевт. Регулярно выступаю с докладами на российских и международных конференциях по психологии и музыкальной терапии, действительный член ОППЛ (Общероссийская профессиональная психотерапевтическая лига), член АМПП (Ассоциации музыкальных психологов и психотерапевтов), независимый исследователь русской традиции XVIII–XX веков разных регионов. Обучаю своей методике других специалистов помогающих профессий, веду различные тематические клиентские онлайн-группы по песенной терапии, консультирую индивидуально. А также активно помогаю театрам внедрять культурный код в их репертуар и участвую в постановках. В общем, крайне увлечённый своим делом человек.

При этом я очень хорошо понимаю людей, которые сторонкой обходят всё русское. Помню, как мама рассказывала, что в глубоком детстве я с упоением смотрела «Играй, гармонь». А когда выросла, ужасно стыдилась этого эпизода из своего детства. Вот этот «стыд за свою культуру» мне знаком. Просто тогда я не знала о красоте и мощи подлинной культуры и находилась в объятиях фейклора. Поэтому я и пишу эту книгу, чтоб подсветить вам ценность традиции и развеять «мракотан» стереотипов. А самое главное – показать варианты применения культурных кодов в современной жизни.

Кто такая Матрёна Ивановна?

В глубины русского кода мы с вами пойдём не одни, а при поддержке Матрёны Ивановны.

Это собирательный образ женщины, которая родилась в деревне и вышла замуж по обряду до революции 1917 года, т. е. не позднее 1890–1905 годов рождения. Та, что в коде, та, что пела старинные песни, соблюдала ритуалы, водила хороводы, подпоясывалась и качала зыбку, весной кликала весну, а в сундуке хранила своё «смёртное». Та, что обладала особым знанием, фрагменты которого исследователи успели записать в этнографических экспедициях.

И я точно знаю, что лица людей традиции вам знакомы, например, вы могли их встречать в своём фамильном фотоальбоме. Их легко опознать по характерному взгляду. Старая женщина с морщинами и спокойным лицом без улыбки, в чёрном платочке без прикрас взирает на вас с фотокарточки так, будто она знает то, к чему мы уже не имеем доступа, и молча смотрит этим своим знанием из вечности. Их лица сильно отличаются от лиц людей советского периода и уж тем более от современных. Это как бесконечно далёкая тайна и необъятная глубина. И знакомая, и незнакомая одновременно, как путеводная ниточка, за которую можно ухватиться и прийти к истоку. Если у вас не сохранились старинные фотографии, я предлагаю вам прогуляться на кладбище. В какой-то момент вы упрётесь взглядом в эту вечность в платочке и сразу же поймёте, о чём я толкую. Пересмотрите свои старые фотоальбомы. Вы теперь ИХ видите? А ИХ в себе?

Матрёна Иванова и есть ОНА. Может, это ваша прабабушка или даже прапрабабушка. А может, и просто обобщающий образ русской деревенской женщины, которая знала все ответы, бабушка русского фольклора. Этакая мировая бабушка для всех.

В каждой главе Матрёна Ивановна будет подкреплять мои рассуждения описанием обрядов её времени в виде цитат носителей традиций, собранных в экспедициях разными исследователями. Я буду обращаться к ней, чтобы показать вам разницу в мышлении и образе жизни. Матрёна Ивановна – мудрая женщина и совершенно не собирается обвинять нас, своих потомков, в неправильности нашей жизни. Напротив, её задача – быть незримой опорой и опытом, на который мы можем уверенно встать, как на землю-матушку. Я верю в то, что, познакомившись поближе с Матрёной Ивановной, можно лучше понять что-то и про себя.

Почему именно Матрёна Ивановна? Одна из первых старинных русских песен, которую я выучила десять лет назад, была масленичная:

Как на Масленой неделе трое саней пролетели,
Ой ли лёли, ой да люли, трое саней пролетели.
Как на этих на санях по семи людей сидят,
По семи людей сидят, в одну сторону глядят,
В одну сторону глядят, одну речу говорят,
Одну речу говорят, приворачивать велят,
Приворачивать велят к Севастьянову двору.
Севастьяного двора была дочка хороша,
Была дочка хороша – хорошего звания,
Хорошего звания – Матрёна Ивановна[2].

Кем была героиня этой песни, мне неизвестно; может, так звали исполнительницу, от которой была сделана запись, или это её подруга, дочь, мать, или вовсе так звали руководителя этнографической экспедиции. Важно то, что Матрёна Ивановна давно уже свидетельствует мой путь исследования силы русской традиции для современного человека. Дам ей слово и в этой книге.

Русская традиция = народная психология

На мои занятия часто приходят психологи, психотерапевты и даже психиатры. «Так это же и есть психология!» – удивлённо восклицают они, напевая традиционные песни. И я с ними согласна.

150 лет назад в русской деревне у людей не было психологов, а потребности врачевать душу были, и они удовлетворялись определёнными жизненными практиками – тем, что можно назвать «культурой», «русской традицией»: обрядами, обычаями, системой взглядов и устоев. Всё это гораздо больше, чем просто песни и хороводы, – это полноценная самодостаточная система, помогающая человеку выжить. Этакая инструкция для жизни, где чётко прописано, «что, куда и как».

За последний век мир активно уходит от архаичного уклада в современные города. Потребности остаются, а традиционные практики их удовлетворения уходят в забвение.

Смею предположить, что психология как отрасль сформировалась в ответ на эти процессы. Чем больше традиций мы забываем, тем больше психологических подходов/теорий/практик появляется.

Это я к чему? То, что делает психология сейчас, ещё 150 лет назад решалось с помощью инструментов русской традиции. По сути, это разные способы решения одних и тех же задач. Иногда диву даёшься, когда смотришь таким вот психологическим взглядом на обрядность. Это же как гениально всё продумано!

Например, в традиции просватанная невеста считается «условно мёртвой», так как она находится в переходе из девушки в женщину. Именно поэтому её водят под белы рученьки, она не может ничего делать, ест отдельно от других, а общается только с помощью «причитаний». Тот ещё ретрит молчания выходит, каждая современная невеста обзавидуется такой мощной психологической подготовке к новому этапу жизни.

Как можно «убить» живую невесту даже символически? У неё есть «кра́сота» – еловый букет или деревце, олицетворяющее девичью волю, которое и «убивают». Это же гениально, тот самый «переходный объект» из психологии! Реальную невесту не убьёшь, зато можно назначить другой объект её прообразом и развеять по ветру. С точки зрения психологии очень логичный ход.

«…Подруги ведут невесту в баню, после неё заплетают невесте (в последний раз) косу; невеста прощается с домом отца, потом раздаёт подругам „красоту“, т. е. цветы».

«Подруги на девишник приносили ёлку (елец, ельчик), украшенную цветной бумагой и лентами; невеста всю свадьбу сидела под ёлкой, а девки со свашками пели: „Край стола ёлочка стояла, / Под той ёлкой Нюрочка сидела, / Да гостей чествовала, / Пейте вы, гости, гуляйте, / Да тольки мине не берите…“; когда невесту со двора увозили, тогда и елец со стола убирали»[3].

Чем больше я исследую русскую традицию XVIII–XX веков разных регионов, тем больше удивляюсь её «психологичности». Фольклор и психология – идеальная парочка – позволяют:

• не просто петь песни, а петь с намерением: вывести горе, снять напряжение, проявить себя;

• не просто плясать, а изучать контакт с телом и свои стратегии поведения в обществе;

• не просто исследовать теорию обрядов, а искать формы их воплощения в современном мире, применять фрагменты в психологической практике.

В таком подходе русская традиция перестаёт быть музейным экспонатом и становится живым полем исследования себя.

Отечественная психология на западном коде

Отдельно хочется отметить тот факт, что современная психологическая отрасль в России выстроена в основном на западном культурном коде просто потому, что практически все классики – не русские. И это отличный вопрос для дискуссии, насколько, например, теория Фрейда обусловлена его австрийско-еврейским происхождением и будет ли она так же хорошо работать на представителях других этносов? Да, идеи важности этнических традиций звучат на конференциях или в кулуарах, но в действительности в программах обучения как минимум российских вузов нет ничего про основы русской традиции. Подавляющее большинство практикующих психологов имеет ровно такое же представление о жизни Матрёны Ивановны и базовом русском культурном коде, как и среднестатистический россиянин, – очень скромное.

Помню, как обучалась песочной терапии в юнгианском подходе и была крайне удивлена выданной нам табличке с расшифровкой символов. Каждый третий символ в русской этнографии трактуется совершенно иначе, и неясно, если вы работаете с русскоговорящим клиентом, он будет опираться на швейцарские трактовки или русские? Например, зеркало у Юнга – это отражение Бога и божественного в человеке, а в традиции – потустороннего небезопасного мира. Ель в песочной терапии символизирует жизненную силу, а в традиции связана с миром мёртвых. Во время похоронной процессии бросали на дорогу еловые лапки, чтобы покойник не вернулся к живым, так как в представлении Матрёны Ивановны в ином мире брошенные еловые лапки превращались в непроходимый лес, преграждая путь умершему. Жилые дома из ели строили редко, да и традиция новогодних ёлок приживалась с трудом.

«Дорогу показывают – ветки кидают, видимо, чтоб домой не ходил. На еловые ветки наступать нельзя, человек вот заболеет и умрёт. Это дорожку застилают умершему, он по ним идёт»[4].

Я голосую за идею дополнения, а не противопоставление западного и русского. Хорошо бы каждому психологу, который работает с русскоговорящими людьми, владеть этнографическим минимумом.

Обожаю рассказывать психологам базовые культурные коды. Столько радости, бурных реакций и круглых глаз вижу я в этом процессе. Этнография порой даёт совершенно неожиданные ответы на те вопросы, которые лежат за пределами мировоззрения классической психологии. Например, существует вполне логичное этнографическое объяснение послеродовой депрессии. В понимании Матрёны Ивановны роды есть поход матери в тот мир за душой ребёнка. Другими словами, матери нужно символически умереть при жизни, чтобы привести с того света новую душу. А после таких экспедиций важно ещё правильно ожить, но об этом мы с вами поговорим в главе про переходы. При грамотном подходе этнография дополняет психологическую практику, а не спорит с ней. Я это вижу в своей работе и в работе моих последователей. И Фрейд был прав, и Матрёна Ивановна знала толк. Вместе эффективней.

У каждого своя русская традиция

Человеку, не включённому в фольклор, бывает очень сложно разобраться, что из представленного ныне имеет отношение к русской традиции, а что нет. Не всякий фестиваль родной культуры действительно повествует о ней, не каждый мастер русских обрядов видел/слышал аутентику. Путаница, одним словом. Что ж, будем распутываться.

На эту тему я писала целый диплом в НГПУ[5], где проанализировала различные формы бытования традиционной народной культуры в РФ и составила теоретическую модель. Я называю её «сага о кластерах». У каждого кластера есть свои лидеры мнений, манера звукоизвлечения, визуальный и текстовый коды. Названия кластеров мои, представители этих групп могут именовать себя совершенно иначе. Фамилии не озвучиваю умышленно, даю лишь критерии отличия.

Кластер № 1 «Народники»

Он же «клюква», он же «сценический фольклор», он же «фейклор». Этот кластер всем уже набил оскомину. Именно его нам показывают по телевизору, на городских праздниках, в школах и институтах. Он везде. Вы точно это видели: атласные сарафаны, натянутые улыбки, красные щёчки и каблучки, вырви глаз наряды с пайетками, причём все одинаковые, картонные кокошники, народные оркестры, народные танцы, нарочитый убийственный мажор и оркестровые аранжировки, прямые зычные голоса, сносящие с ног. Это всё наследие СССР, где важно было срочно придумать что-то своё родное и чем-то занять всех, вне зависимости от возраста. Взяли аутентику и «сварили в горшочке», т. е. сделали из неё сценический формат. Всё это институализировалось: появилась особая манера звукоизвлечения и своя хореография, «дресс-код», этика поведения, а истоки забылись. Теперь в каждом районе крупного города есть ДК, при котором есть свой коллектив, выступающий на городских праздниках (и детский, и взрослый, и пение, и танцы). В каждом институте или колледже культуры есть своё «народное отделение», которое готовит будущих руководителей этих ансамблей и кружков. Это громадная система, отвечающая госзаказу: ярко, весело, что-то про культуру, все при деле. На бумаге это звучит как «Поднимаем русскую традицию», на деле – всё иначе.

Именно в этот кластер ассоциативно попадает современник, если его спросить, что такое русская традиция, и совершенно справедливо чует какой-то подвох. Мне очень понятно, почему городские жители выбирают йогу: не могут себя узнать в «клюкве», всё это кажется поверхностным, нарочитым, искусственным – то ли дело медитации! Мало кто догадывается, что поданное «блюдо» под соусом «наше родное» имеет очень отдалённое отношение к аутентичной русской традиции. Да, народники – уже часть нашей истории, однако это не в полной мере «подлинное».

Кластер № 2 «Фольклористы»

А вот это и есть подлинное. Исследователи-практики, которые ездят по этнографическим экспедициям, сами и поют, и танцуют, и костюмы шьют, стараясь воспроизвести каждую ноту, говор и строчку на сарафане. Нашей стране повезло, что, несмотря на обилие «клюквы», в своё время появились энтузиасты, которые вдруг проявили интерес к настоящей деревенской культуре и многое успели записать. Этот кластер также институализировался: в каждом городе-миллионнике, помимо ДК, есть центр фольклора, фольклорные ансамбли, где хранят и воспроизводят региональную традицию. В России есть даже несколько вузов, которые готовят профессионалов именно в этом виде деятельности.

Как вы понимаете, «клюквой» обозвали народников именно фольклористы. И там, конечно, идёт непримиримая борьба («вот мы настоящие, а вы нет»), про которую мы с вами и не знаем. Фестивали тоже проходят, но есть маленький нюанс: мы с вами их не видим. Слово «фольклорист» есть, а вот как они выглядят и где обитают – населению неизвестно. К сожалению, это достаточно тайное закрытое сообщество, скрытое от глаз несведущих. В целом понятно, почему так случилось: долгое время представители этого кластера хранили традиции как могли, и за это им отдельная благодарность и поклон. Однако пришло время передачи, но тиски размыкаются со скрипом.

Кластер № 3 «Этнографы/этнологи/фольклористика»

Это учёные. Они тоже ездят в экспедиции, однако сами, как правило, не являются практиками (не поют, костюмы не шьют), а вместо фольклорных фестивалей встречаются на научных конференциях, разговаривают очень сложным языком, пишут статьи и диссертации. Этнографы занимаются скорее анализом, а не сохранением традиции.

Есть редкие фольклористы, которые вхожи и в этот круг, но, как правило, это разные непересекающиеся миры. Например, многие фольклористы даже не в курсе самых ярких фамилий из этого кластера. Я бывала на конференциях этнографов, которые разносили деятельность фольклористов в пух и прах за несоответствие оригиналу.

Кластер № 4 «Родноверы/неоязычество/ньюэйдж»

Я сейчас перечислю маркеры, и вы сразу их опознаете: хороводы мира, солнечные барды, коловрат, очелья на голове и белые платья, родовые поместья, костры и бубны, Масленица/Комоедица 22 марта, буквица, праздники по солнцу, славянские правки, сказочные картинки и тексты, альтернативная история, древние гимнастики и т. д., и т. п. Как правило, тут используют слова «славянский», «сакральный», «ведический». В этих кругах популярны идеи «мира всем мирам» и фокусировка на позитивизме, вегетарианство, подмена истории и великий потоп/пожар, дохристианская культура, ведическая Русь. В какой-то мере это своя альтернативная реальность, очень далёкая от подлинной традиции и манящая своей «сказочностью». Этот кластер не единообразный, здесь много ответвлений и подгрупп: есть более закрытые вплоть до сект, а есть и максимально открытые и массовые.

Фольклористы их называют «долбославы», а те фольклористов – «христанутые». Это очень красноречиво описывает непростые отношения между кластерами.

Общее

Каждый кластер считает себя «истинно верной традицией», а всех остальных – «недостаточно подлинными».

Чувствуете, как всё сложно? И какая битва идёт между кластерами! В поле традиции такое напряжение, что понятно нежелание народа идти туда. Он хочет на йогу, на сальсу – куда угодно, только не в свой культурный код. Ибо там война непонятно за что.

В голове современника винегрет из всего. Он не понимает разницы между кластерами и как отличить один от другого. А представителям кластеров, мягко говоря, не до человека. Фольклористам обычные люди мешают наслаждаться традицией, этнографы сидят в своих кабинетах и на конференциях, народники пляшут на сцене. Одни лишь родноверы так умело работают с широкой аудиторией, что теперь кулоны с коловратом можно купить даже в краеведческих музеях, а это, на минуточку, новодел чистой воды.

Надеюсь, мне удалось выдать вам базовую навигацию в непростом околофольклорном мире. Из позитивного: сейчас стали появляться очень любопытные проекты для людей, но при этом в опоре на аутентику. Пусть этого будет больше.

Завершая эту главу, хочу выразить свои личные научные пристрастия. У меня есть три этнографических кумира: Светлана Борисовна Адоньева (проект «Прагмема», Пушкинский дом), Никита Викторович Петров (Центр типологии и семиотики фольклора РГГУ) и Дмитрий Александрович Баранов (Российский этнографический музей). В своей деятельности и в этой книге в частности я во многом опираюсь на их идеи и труды.

Глава № 2
Русский код телесности

Отношение к телу в русском культурном коде значительно поменялось за последние 150 лет, а ведь это наша базовая настройка жизни. В этой главе я расскажу о том, почему век назад тело было важнее души, как относились к волосам и татуировкам, почему деревенские жители не выбрасывали ногти и почему мы боимся зубных врачей.

Начнём с того, что в старом мире тело – это зона тайны, оно закрывалось практически полностью одеждой; есть данные, что даже в хороводе участники держались не голой рукой, а через рукава или под локоточек. Культура рукопожатий, тем более обниманий, пришла к нам совсем недавно, а вот практика поклонов (что не подразумевает прямого телесного контакта) являлась более привычной для наших предков. Да, они больше пели, плясали, но меньше трогали друг друга, т. е. были в совместности скорее не на телесном уровне, а в звуке, движении и общих хлопотах, от семейных до коллективно-общинных. Даже на старинных фотографиях практически не встречаются объятья или картины «дочка лежит на коленях у матери», «муж нежно приобнимает жену».

Тело важнее души

Когда я озвучиваю мысль про то, что для Матрёны Ивановны «тело было важнее души», возникает волна возмущения. «Да как вы смеете наших предков называть бездушными!» Но речь совсем не об этом. Объясню на примере.

Если некий Иван Иванович потерял ногу, он перестал быть Иван Ивановичем в наших глазах? Для меня это будет тот же Иван Иванович, но только без ноги. А вот для Матрёны Ивановны это будет уже совсем другой человек. Любая потеря телесных границ воспринималась как символическая смерть: человек «умирает» в одном качестве и рождается в другом. Так, во время родов, а это ого-го какое телесное переживание, умирала девушка, но рождалась мать; потеря девственности до свадьбы воспринималась как умирание чести и достоинства семьи, а девушку ждала иная судьба. И речь не только о больших телесных переменах – в традиции без веской причины не стригли даже волосы и бороду!

Любая часть тела, будь то волосы, ногти, зубы, продолжает быть частью человека даже в отрезанном/выпавшем виде. Всё, что принадлежит живому и умирает, надлежит «отправить» на родину, т. е. в мир мёртвых… Зубы, плаценту, волосы, ногти… Как и всё мёртвое, выпавший зуб не должен находиться среди живого. Именно поэтому каждый деревенский житель собирал ногти, волосы в отдельный мешочек, который потом, когда человек умирал, клали вместе с ним в гроб, а молочные зубы младенца бросали в печь или хоронили в подпол, равно как и послед после родов. Ничего, что принадлежало вашему телу, не могло быть выброшено «на ветер» просто так. Это всё ещё ваша часть, хоть уже и не с вами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бердинских В. А. Тайны русской души. Дневник гимназистки. – М.: Ломоносовъ, 2015. – 448 с.

Вернуться

2

Песня «Как на Масленой неделе», фольклорный коллектив «Белорыбица», концерт в Государственной академической капелле Санкт-Петербурга, 2019 год. URL: https://vk.com/belorybitsa

Вернуться

3

Любимова Г. В. Возрастной символизм в культуре календарного праздника русского населения Сибири. XIX – начало XX века. – Новосибирск: Институт археологии и этнографии СО РАН, 2004. – 239 с.

Вернуться

4

Подюков И. А. Обрядовая терминология в русских говорах Прикамья: устойчивость и вариативность // Социо – и психолингвистические исследования. – 2019. – № 7. – С. 116–120.

Вернуться

5

Новосибирский государственный педагогический университет, программа профессиональной переподготовки «Музыкальный фольклор и этнография», 2018 г.

Вернуться