Альберто Васкес-Фигероа
Работорговцы

I

День, когда Селесте Эредия Матаморос пришла к горькому выводу, что её брат Себастьян погиб во время ужасного землетрясения, которое 7 июня 1692 года полностью разрушило прекрасный город Порт-Ройал, она прокляла несправедливую судьбу, заставившую её почти пятнадцать лет оставаться вдали от того, кого она любила больше всего на свете, и когда судьба вернула его ей, то сделала это лишь для того, чтобы вновь отнять его – жестоко, неожиданно и, на этот раз, окончательно.

Но она решила не оплакивать его.

Слёзы наполнили её душу, и, подобно душе, которая есть нечто неосязаемое и пребывающее в каком-то ещё не до конца определённом месте тела, её слёз никто не мог увидеть. Нужно было заглянуть глубоко в её глаза, чтобы обнаружить, как они прячутся в самой их глубине, словно в бездонном колодце, куда даже сама его хозяйка отказывалась спускаться.

К её боли прибавлялась и боль её отца, всё больше недоумевавшего перед тем, что жизнь изощрённо мучила его без видимой причины. После того как она однажды уже подтолкнула его почти к самому краю безумия, она на время вырвала его из этой бездны лишь для того, чтобы вновь повесить над ней, как куклу.

Сидя вместе с дочерью перед зловонной бухтой, в которой ещё плавали обломки множества кораблекрушений, вызванных землетрясением, и на пляжи которой ветер выбрасывал останки тел, что уже даже акулы отвергали, он задавался вопросом, возможно ли, что тело его сына тоже стало добычей этих акул, или, быть может, оно оставалось заточённым в трюме его корабля, некогда величественного, но теперь представлявшего собой не больше чем разбитый нос, торчащий над поверхностью жирной воды.

– Даже могилы нет! – пробормотал он жалобно. – У него не будет ни места, где упокоиться, ни надгробия, которое бы напоминало о его существовании.

Его дочь нежно погладила его слегка дрожащую руку.

– Могилы хранят только тела, отец, лишь останки. – Селесте указала на бескрайнюю синюю и прозрачную водную гладь, простиравшуюся за той полоской земли, где когда-то возвышался Порт-Ройал, и добавила: – Уверена, Себастьян предпочёл бы покоиться в бескрайнем море, которое он так любил, и я клянусь, что его жизнь запомнят на долгие годы.

– Как?

– Построив корабль, который будет бороться с работорговцами в его честь, – ответила девушка с той удивительной решительностью, которая была частью её натуры и заставляла верить каждому её слову. – И я не остановлюсь, пока тысячи несчастных не благословят его имя, а десятки негодяев его не проклянут.

– Ты всё ещё веришь в эту абсурдную идею?

– Я не верю, – спокойно ответила она. – Я начинаю.

И на следующее утро она начала, отправившись к обременённому заботами полковнику Джеймсу Бьюкенену, который в силу внезапной физической гибели всех его старших офицеров за те три страшные минуты, когда земля словно сошла с ума, стал единственным, кому выпала ответственность навести порядок на острове, всё ещё ошеломлённом непостижимой трагедией.

– Мы пришли просить разрешение на извлечение сокровищ, которые мой брат, капитан Себастьян Эредия Матаморос, хранил в трюмах своего корабля «Жакаре», затонувшего в бухте во время землетрясения 7 числа.

Добрый человек, который ещё даже не успел отправить корабль в Лондон с докладом о случившемся и запросом инструкций, сонно оглядел решительно выглядящую привлекательную девушку и подавленного старика, стоявшего рядом с ней. После нескольких секунд колебаний он спросил:

– У вас есть документы, подтверждающие родство или право собственности на корабль?

– Все они на дне моря.

– Этого следовало ожидать! – признал озадаченный военный, полностью осознававший, что не знает, как справиться с огромным ворохом проблем, свалившихся на его плечи. – Поступим так, – добавил он. – Я издам указ, и если через четыре дня никто не предъявит возражений, я дам вам это разрешение. – Он указал на неё пальцем. – Но треть всего, что вы поднимете, пойдёт в фонд помощи пострадавшим.

– Пятая часть.

– Я сказал – треть.

– А я – пятая часть, – настаивала Селесте. – Вы прекрасно знаете, что большинство этих «пострадавших» мертвы, и никому не придёт в голову абсурдная идея восстанавливать город на этом месте.

Полковник нервно поглаживал свою седую бородку, из которой, как часто бывало, он рвал клочья волос.

– Упрямая девчонка, очень упрямая… – пробормотал он. – Четверть, и на этом точка.

– Справедливо, если ваши солдаты обеспечат охрану.

– Договорились.

– Мне нужно это в письменной форме.

– Будет у вас. Что-нибудь ещё?

– Больше ничего. Хорошего дня.

– Не думаю, что у меня когда-либо ещё будет хороший день, – сухо ответил он. – Большинство моих товарищей мертвы, а город, который я помог основать, исчез. – Он взглянул им в лицо. – Вы считаете, как и многие, что Господь разрушил его за то, что он стал «Городом греха»?

Селесте Эредия, уже поднявшаяся с намерением уйти, уверенно покачала головой.

– Грех живёт не в городах, а в сердцах людей, и если бы это было так, Господу пришлось бы уничтожить больше половины человечества. Добрый день!

Уже на улице девушка осторожно раскрыла огромный зонтик, защищавший её от неистового тропического солнца, и, не оборачиваясь к отцу, широко указала рукой вокруг.

– Землетрясение оставило десятки моряков без кораблей и рабочих без работы. Проявив щедрость, мы не испытаем трудностей с поиском помощи. А чего у нас в избытке – так это денег.

Дублон в день и процент от прибыли были, безусловно, более чем привлекательной зарплатой для несчастных, которых разрушительное землетрясение оставило в полной нищете. Поэтому три дня спустя Селеста Эредия и её отец уже располагали более чем полусотней жаждущих людей, которые с нетерпением ждали, когда обеспокоенный полковник Бьюкенан даст окончательное одобрение, чтобы можно было приступить к спасению предполагаемых сокровищ "Жакаре".

Поскольку, как и следовало ожидать, не нашлось никого, кто бы точно знал, какой из двух десятков полузатонувших кораблей, разбросанных по широкой бухте, мог быть когда-то грозным "шебеком" знаменитого капитана Жакаре Джека, скрупулёзный Бьюкенан согласился подписать документ, удостоверяющий, что три четверти всего, что будет найдено в трюмах, перейдут в собственность Селесты. Поэтому всего два часа спустя начались спасательные работы.

Толстые канаты были протянуты с берега к – для отца и дочери – легко узнаваемому форштевню любимого корабля, и, заплатив астрономическую арендную плату их владельцам, удалось привлечь большую часть лошадей, мулов и быков, которые выжили после катастрофы, и заставить их тянуть тросы, чтобы приблизить то, что осталось от потрёпанного судна, к небольшой мелководной бухте.

Работа продвигалась крайне медленно и мучительно, поскольку повреждённый деревянный корпус, теперь наполненный водой, рисковал расколоться пополам, разметав по илистому дну бухты свой ценный груз. Поэтому было необходимо, чтобы единственный оставшийся в живых корабельный плотник внимательно осматривал конструкцию судна на каждом этапе, укрепляя её здесь и там канатами и даже вбивая толстые доски для усиления. Времени было в избытке, а вот надёжности у ослабленных шпангоутов уже изношенного "шебека" явно не хватало.

Сидя в тени пышной сейбы, возвышающейся в месте, с которого открывался идеальный вид на все детали трудоёмкого спасения, Селеста Эредия Матоморос почти не двигалась в течение трёх дней и трёх ночей, давая распоряжения или прислушиваясь к советам с таким энтузиазмом и сосредоточенностью, что можно было подумать, будто для неё речь идёт не просто о ценном сокровище, а скорее о возвращении важной части её прошлого.

Возможно, стоило принять во внимание, что с того далёкого дня, когда капитан Санчо Менданья сообщил ей радостную новость о том, что её отец и брат не исчезли в море, а находятся живыми на борту корабля под названием "Жакаре", этот корабль заполнил её подростковые мечты. Она всегда жила с уверенностью, что однажды её обожаемый брат Себастьян придёт её спасти именно на этом корабле.

Так оно и произошло, но теперь, менее чем через год после того, как она впервые ступила на его отполированную палубу, ловкое и гордое судно превратилось в кучу досок, наполненных грязной водой, с трудом продвигающуюся миллиметр за миллиметром в отчаянной попытке достичь берега бухты прежде, чем окончательно рассыпаться.

В середине третьего дня, когда до намеченного места для окончательной посадки на мель оставалось менее сорока метров, высокий и худой человек с мрачным видом и покрасневшими от бессонницы глазами приблизился к сейбе, под которой Селеста и Мигель Эредия обсуждали, стоит ли рискнуть и закончить работу в этот же день, и хрипло спросил:

– Могу я отнять у вас несколько минут? У меня есть кое-что, что, думаю, вас заинтересует.

– О чём именно?

– О том корабле… – Он сделал короткую паузу и, наконец, с заметным усилием добавил: – Я находился на его борту, когда он затонул.

Мигель Эредия Хименес внимательно посмотрел на него и, наконец, грубо ответил:

– Сомневаюсь. Я знал всех, кто на нём плавал.

– Я и не говорил, что плавал на нём, – невозмутимо признался незнакомец. – Я сказал, что находился на борту. Меня зовут Сильвино Пейше, я был членом экипажа португальской бригантины под командованием Жоао Оливейры, более известного как капитан Тирадентис.

– Как назывался ваш корабль?

– "Ботафумейро"… Он тоже был полностью уничтожен в двух милях отсюда.

– И что вы делали на "Жакаре"? – поинтересовалась Селеста, которая сразу уловила, что рассказ этого Сильвино Пейше имеет к ней прямое отношение.

– Это долгая история, синьорита, – ответил тот. – Долгая, кровавая и жестокая. Без сомнения, самая жестокая история, которую только можно рассказать. Поверьте мне, если я скажу, что с той ночи я едва ли смог поспать пару часов.

– Сколько вы хотите за свой рассказ? – спросил Мигель Эредия с лёгким оттенком агрессии.

– Ничего, синьор, – быстро ответил незнакомец. – Я расскажу, а если вам это покажется интересным, я соглашусь на то, что вы захотите мне дать. Единственное, чего я хочу, – это получить билет домой, в Порту.

– Мы слушаем.

Португалец огляделся вокруг, нашёл табурет, уселся на него, несколько раз прокашлялся, взял паузу, чтобы обдумать свои слова, и наконец начал медленно и спокойно:

– Как я уже сказал, я был на борту "Ботафумейро", когда примерно восемь месяцев назад нас поразила эпидемия лихорадки денге. Вскоре после этого мы получили известие, что в Кумане разыскивают судно, подобное нашему. Мы отправились туда, и один испанский кабальеро нанял нас, чтобы преследовать и уничтожить "Жакаре".

– Как звали этого кабальеро?

– Никогда не знал, – признался он. – Он очень заботился о том, чтобы его имя оставалось в тайне. Но не было никаких сомнений, что это был или когда-то был очень важный человек, единственной одержимостью которого было поймать капитана Жакаре Джека, который, как я выяснил, "присвоил" значительное количество жемчуга, принадлежащего Севильской торговой палате

Селеста Эредия обменялась долгим взглядом со своим отцом, протянула руку, чтобы прервать рассказ, и наконец спросила, словно ей было трудно поверить, что её подозрения могли оказаться верными:

– Этот господин был блондином, с очень голубыми глазами, курчавой бородой и крепкого телосложения?

– Именно так, сеньорита. Вы знаете, о ком я говорю?

– Вероятно, это дон Эрнандо Педрариас Готарредона, представитель Дома торговли на острове Маргарита, – девушка кивнула убеждённо. – Да, это должен быть он. Продолжайте, пожалуйста.

– Мы направились к острову Тортуга, где наняли несколько человек, которые оказались грубыми и крайне отвратительного вида, хотя, хочу предупредить, что большинство из нас, кто плавал на Ботафумейро, и сами не могли похвастаться святостью. Три дня спустя мы отплыли сюда, где бросили якорь чуть больше месяца назад.

Он сделал долгую паузу, глубоко вздохнул, бросил значительный взгляд на бутылку рома у подножия дерева и почти умоляюще спросил:

– Можно?

– Конечно!

Он поднял бутылку, долго пил, не касаясь горлышка губами, а затем, вытерев капли, стекавшие по подбородку, вздохнул и добавил:

– Мы узнали, что «Жакарэ» был здесь, поэтому капитан решил дождаться его возвращения, хотя господин становился всё более нервным, почти не в себе, и когда наконец увидел его появление, можно было подумать, что он буквально брызгал слюной от ярости. Ненависть, которую испытывал этот человек, была чем-то болезненным, поверьте мне; по-настоящему ужасным.

– Если это тот, о ком я думаю, то верю, – тихо ответила девушка. – Я его хорошо знаю. Что произошло потом?

– На третью ночь мы атаковали корабль, перебив всех часовых и дожидаясь возвращения тех, кто был на берегу… – Было очевидно, что даже самому Сильвину Пейше, свидетелю и участнику событий, трудно было признать их реальность. – Их убивали одного за другим, хладнокровно.

– Убивали? – ужаснулся Мигель Эредия.

– Всех, сеньор. Без исключения.

– Не может быть!

– Может, сеньор, клянусь вам. Когда я спустился в трюм, я обнаружил их сваленными в кучу, как скот на бойне, и уверяю вас, это самое жуткое зрелище, которое мне довелось видеть… – Он тяжело вздохнул. – Но на этом всё не закончилось.

– Что ещё могло произойти?

– Испанский господин приказал отрубить им головы и сохранить их в бочках с рассолом, чтобы доставить обратно в Куману.

– Нет, ради Бога! – хрипло всхлипнула Селеста Эредия. – Скажите, что они этого не сделали.

– Сделали, сеньорита. Мне жаль, но сделали.

– Был ли капитан Жакарэ Джек среди них?

– Нет. Капитана Джека не было на борту. Единственный выживший сказал, что он сошёл на берег, чтобы навестить отца и сестру, и услышав это, тот господин буквально обезумел и начал ругаться, как будто все демоны ада овладели его душой… – Он покачал головой, убеждённо добавив: – И, клянусь, так оно и было.

– Клянусь… – пробормотал Мигель Эредия. – Что именно он сказал?

– Простите, сеньор, я не могу вспомнить, или, вернее, думаю, никто не понял, что он имел в виду. – Португалец провёл рукой по своим прямым и неряшливым волосам, словно пытаясь прояснить мысли. – Он бормотал о том, что дети его любовницы довели его до разорения, и приказал нам оставаться на корабле до возвращения капитана Джека, хотя мы собирались отплыть на рассвете. – Он громко цокнул языком. – Вскоре началось землетрясение, и на этом всё закончилось.

Селеста обдумала услышанное, пришла к выводу, что рассказ, вероятно, соответствует действительности, и наконец спросила, слегка озадаченно:

– Как вы объясните своё спасение, если все ваши товарищи пошли ко дну вместе с кораблём?

– Совесть, сеньорита, – последовал странный ответ, сопровождаемый горькой улыбкой. – Я уверен, что это благодаря совести: меня так отвратило произошедшее, что я поднялся на палубу, чтобы никто не видел, как я плачу. Первый толчок выбросил меня за борт, и должен признать, я хороший пловец.

– Что вы ещё знаете о капитане Джеке?

– Когда мы пошли ко дну, он ещё не появился. Если он погиб, то точно не на борту. – Сильвину Пейше бросил долгий взгляд вокруг, словно чтобы убедиться, что никто не слышит, и, понизив голос, добавил: – Но я знаю кое-что о капитане Тирадентесе. На днях я его видел.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Помните, я восемь лет служил под его началом, – ответил долговязый с естественной интонацией. – Я узнал его, когда он проклинал всё на свете, а врач пытался вправить его изувеченную руку. К счастью, он меня не заметил, и я решил, что лучше ему не знать, что я жив.

– Вы его боитесь? – спросила Селеста. Увидев молчаливое кивок, она добавила: – Почему?

– Это крайне опасный человек, который знает, что я могу обвинить его в нападении на корабль и убийстве всей его команды в бухте Порт-Ройал. Вы представляете, что с ним сделали бы англичане?

– Полагаю, повесили бы.

– И меня заодно. Эти мюсье не колеблются, казня иностранцев. – Он несколько раз покачал головой, как бы отгоняя дурные мысли. – Нет…! – добавил он. – Я хочу вернуться домой и забыть всю эту историю. – Он смотрел на них с явной тревогой. – Поможете мне с проездом?

Селеста Эредия кивнула, открывая кожаный мешочек, прикреплённый к поясу, и, достав из него горсть золотых монет, аккуратно положила их в руку собеседника, при этом заметив:

– Конечно! Но я дам вам в десять раз больше, если вы укажете, кто такой этот капитан Тирадентес.

– Я никогда не был доносчиком.

– Понимаю. Но вы должны понять, что подобные преступления не могут остаться безнаказанными.

Сильвину Пейше застыл, глядя на монеты в своей руке, и можно было поклясться, что его разум уносился к воспоминаниям о жуткой сцене, свидетелем которой он вынужденно стал. Наконец он пробормотал почти шёпотом:

– Смотрите, не открывайте кормовой трюм. Слитки серебра находятся в носовом, но капитан приказал сбросить трупы в кормовой. – Он поднял лицо и посмотрел на них почти умоляюще. – Пожалуйста! – настаивал он. – Не открывайте его!

– Нам понадобятся доказательства против вашего капитана.

Другой поднялся на ноги очень медленно и, развернувшись, указал:

– Если моего слова будет достаточно, я подумаю. Он удалился вдоль бухты, и прежде чем скрыться за группой пальм, Селеста обернулась к своему отцу.

– Что думаешь?

– Он выглядит искренним.

– Мы ещё его увидим?

– Не знаю. Но я отказываюсь мириться с тем, что убийца людей, с которыми я плавал столько лет, остаётся в живых.

– Настоящим убийцей был Эрнандо, и он, как видно, уже мёртв.

– Хочешь, признаюсь тебе в одной странности? – уточнил Мигель Эредиа. – Когда мы пытались найти тело Себастьяна, я наткнулся на труп, который напомнил мне Педрариаса, но поскольку я видел его всего один раз в жизни, и это было много лет назад, я отбросил мысль, что это мог быть он.

– Почему ты не сказал мне?

– Это показалось мне абсурдным. Что мог делать представитель Севильской торговой палаты на Ямайке?

– Преследовать нас. Я предупреждала, что он попытается.

– Но я никогда не думал, что он сделает это лично.

– Я – да. – Селеста резко встала, как будто хотела этим закончить разговор. – Ладно! Со временем мы разберёмся с капитаном Тирадентесом. Сейчас главное – спасти это серебро.

На рассвете следующего дня они сосредоточились на том, чтобы привести останки Жакаре в выбранную тихую заводь. Когда некогда величественный корабль наконец опустился на дно, и хотя четверть воды покрывала почти всю его палубу, они поднялись на борт, чтобы осмотреть его более тщательно.

Открыв носовой трюм, они увидели прямоугольник грязной, тёмной воды, в которой плавали тряпки и куски дерева. Очень скоро пришли к выводу, что тем, кто будет нырять в поисках тяжёлых серебряных слитков, якобы находящихся внутри, придётся полагаться только на ощупь.

Однако стоило предложить по три золотых дублона за каждый поднятый слиток, как шесть человек вызвались добровольцами. Так, к раннему полудню часть сказочного сокровища начала накапливаться на песке пляжа.

Слух о находке распространился очень быстро, и вскоре появился взволнованный полковник Бьюкенен, сопровождаемый полдюжиной вооружённых солдат.

– Значит, это правда! – воскликнул он, заворожённый. – Настоящее состояние! Сколько слитков вы ожидаете найти?

– Немногим более трёхсот, – уверенно ответила Селеста.

Полковник не смог сдержать лёгкий свист восхищения, хотя тут же, казалось, смутился, что проявил свои эмоции, что, по-видимому, считалось неподобающим для офицера Её Величества.

– Триста! – повторил он, словно не мог поверить, что девушка из плоти и крови. – Что чувствуешь, будучи такой молодой и такой богатой?

– Я бы отдала всё, что есть на этом корабле, лишь бы снова увидеть моего брата.

– У меня никогда не было братьев, – с юмором заметил военный. – Но, зная моих родителей, я сильно сомневаюсь, что они смогли бы дать мне хотя бы наполовину такого хорошего. Можно дать совет?

– Конечно!

– Я знаю банкира, Фердинанда Хафнера, который предложит вам хорошую цену за это серебро. Его кредитные письма гарантированы самой Короной.

– Хотя английская Корона не внушает мне особого доверия, признаюсь, я уже думала о Хафнере, – искренне ответила девушка. – Почему бы вам не представить меня ему? – улыбнулась она с явным намёком. – Всегда полезно, чтобы банкир был нам должен, не так ли?

Полковник, который истекал потом в своей тяжёлой куртке – день выдался особенно душным даже для тех, кто, как он, уже много лет был привычен к удушающему климату Ямайки, – вытер мокрым платком пот, стекавший по его шее, и кивнул убеждённо.

– Очень полезно, – сказал он. – Особенно для бедного военного, который потерял всё в результате сильного землетрясения.

Он тут же направился в сторону маленькой деревни, расположенной на севере бухты, как раз напротив того места, где до недавнего времени стоял роскошный город Порт-Ройал. Именно туда укрылась большая часть выживших после катастрофы, решивших, что, как бы прекрасна ни считалась всегда эта песчаная коса, возводить город на том же месте означало бы бросить опасный вызов судьбе.

Никому не хотелось спать, зная, что под их кроватью гниют сотни трупов и целый город, погребённый за считанные минуты. Поэтому с каждым днём жизнь острова всё больше смещалась к грязным хижинам Кингстона, несмотря на то, что это была влажная, жаркая местность, кишащая облаками москитов, которых теперь уже далёкий морской бриз не мог загнать вглубь суши.

Можно сказать, что ямайцы пришли к выводу, что разрушительное землетрясение 7 июня не только уничтожило город, но в каком-то смысле положило конец целой эпохе и даже образу жизни. Начиная с этого момента, спокойная бухта перестанет быть надёжным пристанищем для пиратов, которые, по всей видимости, были обречены на исчезновение.

Процветающая торговля кофе, какао, сахаром и, прежде всего, рабами оказалась гораздо более прибыльной и менее рискованной, чем тяжёлое ремесло "грабителей галеонов". Всё больше и больше значимых голосов требовали положить конец проделкам грозных Морских Псов.

Осмотрительный и прагматичный полковник Джеймс Бьюкенен по-прежнему не имел возможности отправить письмо в Лондон, чтобы уведомить о масштабах катастрофы, поскольку в Порт-Ройале не осталось ни одного корабля, способного пересечь океан. Однако, будучи уверенным в том, что английская Корона намеревалась покончить с неудобным убежищем Порт-Ройала, он счел, не без некоторого основания, что уничтожение города дает ему повод прекратить свою преступную деятельность.

После долгих размышлений он пришел к выводу, что, хотя Порт-Ройал и был Меккой карибских пиратов, Кингстон отныне должен стать Меккой работорговли для карибского рынка.

Несмотря на то, что это решение в конечном итоге негативно отразилось на миллионах людей на протяжении следующего века, решение полковника Джеймса Бьюкенена никоим образом не следует приписывать его предполагаемому расистскому складу характера. Оно объясняется лишь тем фактом, что он был убежден, что массовый ввоз африканской рабочей силы в Новый Свет является не только законным делом, но и даже выгодным как для покупателей, так и для самих проданных.

В этом отношении необходимо подчеркнуть тот факт, что именно королева Англии, принц Руперт и герцог Йоркский были основателями печально известной Королевской Африканской компании, специализировавшейся на захвате и продаже рабов. Поэтому неудивительно, что видный представитель её армии безоговорочно принял теорию о том, что всё, что спонсировала Её Милость, должно быть по определению справедливым.

С его точки зрения, учитывая, что большая часть коренных жителей Вест-Индии исчезла, став жертвами эпидемий, завезённых европейцами, или войн, развязанных этими же европейцами, единственным логичным способом освоения их плодородных земель оставался ввоз покорной, сильной рабочей силы, способной выжить в удушающем тропическом климате.

И такую рабочую силу можно было найти только в Африке.

Полковник Джеймс Бьюкенен совершенно не задумывался об этических и моральных последствиях таких действий, поскольку считал само собой разумеющимся, что если его королева их поощряет, они должны быть законными. Кроме того, после полувека, в течение которого Ямайка служила «базой операций самых жестоких пиратов», превращение её в центр работорговли явно представляло собой значительный шаг к «нормализации» её экономики.

Поэтому, не дожидаясь подтверждения из метрополии, в середине сентября он издал указ, запрещающий наём экипажей для всех кораблей, которые не были полностью и исключительно предназначены для перевозки людей или товаров. Одновременно он ограничил время пребывания в бухте – и только один раз – для любого судна, которое не могло однозначно подтвердить «добропорядочность» своей деятельности, до одной недели.

С этого момента пираты и корсары были вынуждены искать убежище на пустынной скале Тортуга или на засушливых островах Кайман.

Времена славы Чёрных флагов подошли к концу.

Наступали времена славы Чёрных кож.

И Кингстон – грязный Кингстон, знойный Кингстон, нездоровый Кингстон – готовился разбогатеть на торговле людьми.

II

Фердинанд Хафнер очень быстро доказал, что его репутация эффективного и предприимчивого банкира заслужена. Как только его голубые глаза остановились на огромном количестве серебряных слитков, нагромождённых на песке, он взял один из них, взвесил в руке и, едва кивнув своей круглой, лысой и всегда блестящей головой, спросил, обернувшись к Селесте:

– Где вы хотите получить свои деньги?

– Во Франции, Англии, Голландии и Португалии, – был её быстрый и уверенный ответ.

– Я не сотрудничаю с португальскими банкирами, – заметил он. – Но могу разместить для вас хорошую сумму в Бразилии.

– Согласна.

– Мне придётся применить цену, которая действовала до землетрясения, плюс четыре процента комиссии.

– Меня это устраивает, при условии, что вы возьмёте серебро на себя прямо сейчас. Я не могу дольше задерживать солдат полковника.

– Дайте мне час.

До истечения назначенного срока оставалось пять минут, когда он появился, сопровождаемый тремя тяжёлыми повозками в сопровождении дюжины вооружённых людей. Он принёс с собой письменные принадлежности и печать с сургучом. После тщательного подсчета слитков он выдал расписку на двести сорок шесть из них.

Остальное по праву принадлежало английской короне, поэтому солдаты остались при своих обязанностях под его исключительной ответственностью.

Затем энергичный банкир попросил три дня для оформления векселей, должным образом заверенных компетентными властями, но перед прощанием подчеркнул с предельной вежливостью:

– Если есть что-то ещё, в чём я могу быть вам полезен, не стесняйтесь просить.

– Есть, – ответила Селеста. – Возможно, вы знаете кого-то, кто сможет разыскать преступника, пережившего катастрофу. Его зовут Жоао…

Тот прервал её, подняв руку.

– Предпочитаю не знать подробностей, – сказал он. – Но я знаю этого человека. Я пришлю его к вам этой же ночью. Где вас найти?

– В моём доме у Белых Лошадей, меньше чем в часе пути по прибрежной дороге.

– Он будет там!

Действительно, едва стемнело, как мужчина с выдающимся подбородком, густой рыжей бородой и мрачным видом, одетый с неожиданной элегантностью, остановил свою чёрную кобылу у входа в красивый дом на пляже и спросил, не решаясь спешиться:

– Сеньорита Селеста Эредиа?

– Это я.

– Меня зовут Гаспар Ройтер, меня прислал сеньор Хафнер.

– Войдёте?

– Не нужно. Кого вы ищете?

– Португальского моряка по имени Жоао Оливейра, более известного как капитан Тирадентес. Насколько мне известно, он ранен в руку и очень опасен.

– Вам нужен он живым или мёртвым?

– Предпочтительно живым. Мне нужно задать ему несколько вопросов.

– Это будет стоить вам пятьдесят фунтов.

– Если подождёте минуту, я их принесу.

– Не утруждайтесь, – был сухой ответ. – Я беру деньги только за выполненную работу. Доброй ночи!

Он слегка ударил по бокам своей лошади и исчез в ночи, как будто его и не было.

Спустя несколько минут из-за деревьев появился Мигель Эредиа и, облокотившись на забор рядом с дочерью, спросил:

– Думаешь, мы поступаем правильно? Месть ещё никогда не возвращала жизнь никому.

– Месть – это удовольствие, а удовольствия обычно служат только для того, чтобы доставлять удовольствие. Если этот мерзавец отрубил голову Лукасe Кастаньо и тридцати с лишним людям, которых ценил Себастьян, он заслуживает смерти.

– Они были пиратами и знали, на что шли.

– В Порт-Ройяле даже пираты уважали законы, и, если они их соблюдали, имели право чувствовать себя в безопасности.

– Но судить его должна власть.

Дочь долго не отвечала, но затем повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Прими как данность, что отныне не существует другого закона, кроме моего. Если ты готов идти за мной, тебе придётся принять это, не задавая вопросов. В противном случае ещё не поздно остаться в стороне.

– Я и представить не мог, что ты можешь так со мной говорить, – ответил он с болью.

– Я тоже, но теперь я такая, – спокойно ответила девушка. – Имей в виду, что если мы решим бороться с торговцами рабами, мы столкнёмся с самыми могущественными людьми нашего времени, и поэтому нам придётся действовать вне закона, так как законы, которые защищают эту торговлю, очевидно несправедливы. Либо мы будем действовать так, либо ничего не добьёмся.

– Единственное, чего мы добьёмся, – это виселицы.

– У тебя ещё есть шанс этого избежать.

– Ты же знаешь, что нет. Если это твоё решение, я его приму. Какой другой путь мне выбрать в моём возрасте?

– Спокойствие и уединение здесь. Это прекрасное место.

– Зная, что ты подвергаешь себя опасности в этих божьих морях…? Какая глупость! Я всегда буду рядом с тобой, даже если не согласен с твоими методами.

Они больше не говорили об этом до тех пор, пока три дня спустя не узнали, что огромный и роскошный галеон ухоженного и обаятельного Лорана де Граафа бросил якорь в центре бухты Порт-Ройяла, и капитан, как и вся команда, был потрясён, обнаружив, что на месте самого красивого и оживлённого города, который они знали, теперь возвышалась лишь куча руин.

Его некогда гордое и сверкающее судно теперь выглядело разбитым, грязным и обожжённым, паруса были разорваны, бизань-мачта сломана, а корпус пробит в сотне мест. Несчастная попытка нападения на Маракайбо принесла лишь унизительное поражение и более десятка погибших.

Как будто этого было недостаточно, вскоре на борт поднялся полковник Джеймс Бьюкенен, который сухо сообщил обескураженному голландцу, что у него есть шесть дней, чтобы сдать пиратский флаг и подписать документ о прекращении своей «преступной» деятельности на всю жизнь, иначе ему придётся навсегда покинуть Ямайку.

–И это почему? —поинтересовался Де Грааф.

–Потому что пиратство умерло.

–Кто это говорит?

–Я. И на Ямайке теперь я здесь главный.

–Переступив через губернатора?

–Губернатор мёртв. Как и генерал Максвелл. Теперь я отдаю приказы, и это мои приказы… Ты сдашь свой флаг?

–Мне нужно подумать.

–Думай, но помни: через неделю ровно или ты отплывёшь, или будешь висеть на грот-мачте, завернутый в свой флаг.

Несколько месяцев назад ответ гордого пирата свёлся бы к тому, чтобы развернуть порты своих орудий и стереть с лица земли вонючее поселение Кингстон, в то время как его знаменитый оркестр исполнял бы триумфальные марши. Но теперь он прекрасно понимал, что с огромным трудом достиг берегов Ямайки в поисках убежища, и что ни его корабль, ни его люди не были в состоянии противостоять даже жалкому фелюгу грязных флибустьеров.

Поэтому он провёл ночь, мучаясь от своей неудачи и размышляя, куда ему двигаться дальше, ведь было совершенно ясно, что на разлагающемся острове Тортуга его точно не примут. Зловонные и кровожадные буканьеры воспользовались бы «случаем, чтобы напасть на него в темноте, перерезать его команду и, как стервятники, разделить останки его былого великолепия.

Он всегда планировал однажды навсегда оставить своё опасное ремесло, чтобы уйти на покой и разделить честно нажитые сокровища с прекрасными парижанками, к которым питал особую слабость. Но вот он оказался в трудном положении: у него не было ни малейшего сокровища, которое можно было бы разделить, и всё, что осталось в его жизни, – это изрядно потрёпанный военный корабль и изнурённая команда, которой он не обеспечил ни одного приличного трофея за последний год.

И теперь этот чёртов англичанин ставит ему условия.

Он наблюдал, как лунный свет серебрился там, где когда-то стояла знаменитая таверна «Тысяча Якобинцев», и с ностальгией вспомнил бесчисленные ночи, проведённые там, когда он бездумно спускал деньги и презрительно отмахивался от десятков женщин, жаждущих удостоиться чести затащить его в постель.

Осознание того, что всё это осталось в прошлом, внезапно заставило его почувствовать себя старым, усталым и побеждённым – не ядрами Маракайбо, которые с дьявольской точностью попадали в его корабль снова и снова, а временем и судьбой, которые всегда были самыми ужасными врагами, с которыми ни один человек не мог справиться.

Как можно было представить себе, что эти проклятые «маракучи» окажут такое свирепое сопротивление? И кто бы поверил, что менее чем за три минуты земля проглотит целый город?

Он пытался утешить себя мыслью, что всё могло бы быть хуже, если бы он остался на якоре в бухте, ведь ни один корабль не выдержал ударов волн, вызванных землетрясением. Но он находил слабое утешение в том, что потерял один глаз там, где другие ослепли полностью.

Он дремал урывками на палубе, тоскуя по далёким смеху и голосам шумного Порт-Рояля с его шлюхами и игорными домами. С первыми проблесками рассвета его удивило появление фелюги, которая подошла к правому борту, и «милая барышня» почтительно попросила разрешения подняться на борт.

–Что тебе нужно? —сухо спросил он, предположив, что это отчаявшаяся проститутка, пережившая катастрофу, пришла к нему, услышав о его щедрости.

–Купить твой корабль, – последовал твёрдый ответ.

–Купить мой корабль? – переспросил ошеломлённый пират. – Ты хоть представляешь, сколько стоит такой корабль?

–Не представляю и мне всё равно, – отрезала Селеста Эредия. – Я знаю лишь то, что у меня достаточно денег, чтобы купить сотню таких. Так что решай: даёшь разрешение подняться или мне уйти?

Голландец Лоран де Грааф, про которого говорили, что он лишил девственности больше женщин, чем вся армия его страны, растерянно смотрел на дерзкую девицу, которая позволяла ему любоваться её вызывающей грудью, не чувствуя ни малейшей неловкости. И с того самого момента он понял, что перед ним была странная особа, мало похожая на всех тех, кого он когда-либо затащил в постель.

–Поднимайся! – наконец разрешил он.

Селеста подчинилась, пригладила платье, слегка встряхнула короткие волосы, обрамлявшие её лицо с глубокими и проницательными глазами, и, достав из сумки запечатанный документ, поднесла его к лицу собеседника, не выпуская из рук.

–Это аккредитив, подтверждающий, что лишь в одном банке твоей страны у меня достаточно средств, чтобы снарядить десять кораблей, – сказала она. – Достаточно, чтобы начать переговоры?

–Лучше бы нам поговорить в моей каюте.

–Под тентом нам будет хорошо. Каюты – для другого рода «дел», в которых я ещё не решила участвовать.

–Как пожелаешь, – усмехнулся он. – Я бы предложил тебе выпить, но, по правде говоря, на борту не осталось даже лимонов.

Тем не менее он услужливо придвинул ей стул и, сев напротив, снова взглянул на неё пытливо и с улыбкой, в которой чувствовалась вся его обаяние.

–Слушаю твоё предложение.

–Всё просто: я хочу купить твой корабль. Назови цену. Если она меня устроит, я заплачу сразу. Если нет – подожду другого. Спорить я не собираюсь.

–В хорошем торге заключается вся прелесть сделки, – заметил голландец. – Как женщина, ты должна это знать. Что ты делаешь, когда тебе нравится платье или украшение?

–Мне не нравятся ни платья, ни украшения, – последовал сухой ответ. – Сколько ты хочешь за корабль?

–Я должен подумать и ещё не уверен, что хочу его продавать. Тебя интересует и мой флаг?

–Можешь сделать из него подушку.

Возможно, впервые в жизни донжуан Лоран де Грааф потерял дар речи перед женщиной. Он замер на несколько секунд, после чего несколько раз ударил себя по лбу тыльной стороной ладони, словно пытаясь убедиться, что это ему не снится.

– Какая отвратительная жизнь! – наконец пробормотал он. – Всего три месяца назад я стоял на якоре здесь же, моя оркестра играла перед самым роскошным городом, который только можно вообразить, и я гадал, сколько женщин уложу в постель этой ночью. А теперь оказывается, что у меня больше нет оркестра, мой корабль превратился в руины, от столь великолепного города не осталось даже фундамента, и какая-то дерзкая девчонка предлагает мне сесть на флаг, который одержал победу в сотне сражений. Я не могу в это поверить!

– Придётся поверить. Насколько я слышала, в Маракайбо в этом флаге столько дыр, что даже на подушку не годится.

– Полагаю, в качестве флага ты выберешь череп, обмахивающийся веером, – язвительно парировал его собеседник. – Разве тебе никто не говорил, что две единственные «женщины-пираты», которые существовали, закончили жизнь на виселице? Я знал одну из них.

Девушка едва заметно улыбнулась.

– Говорили. Но я не собираюсь заниматься пиратством. Этот бизнес уже в упадке, и лучшее, что ты можешь сделать, – это завязать с ним.

– Я этого и боюсь, – признался он. – Но скажи мне, – добавил он, – если ты не собираешься становиться пиратом, зачем тебе, чёрт побери, галеон с семьюдесятью восемью пушками?

– Это моё дело.

– Очевидно. Но я был там в день, когда устанавливали его киль, наблюдал за его постройкой день за днём, командовал им с того самого момента, как он коснулся воды, и мне бы не хотелось расставаться с ним, не имея представления, какая судьба его ждёт.

– Вероятно, он окажется на дне моря. Как все. Но я надеюсь, что он ещё принесёт немало пользы. – Селеста изобразила самую сладкую и невинную улыбку, добавив: – Прости, но в этом я не могу тебя обрадовать.

Тот бросил на неё многозначительный взгляд и с иронией поинтересовался:

– Есть ли хоть что-то, чем ты можешь меня «обрадовать»?

– Сомневаюсь, – ответила она с весёлым видом. – К тому же сомневаюсь, что есть ещё что-то, чем ты можешь «обрадовать» меня. Признаю, ты самый привлекательный мужчина из всех, кого я встречала, и твоя слава заслуженна, но, к несчастью, красивые мужчины мне не по вкусу.

– И какие же тебе по вкусу, если не секрет?

– У меня ещё не было времени об этом подумать. Сейчас меня беспокоит только то, как раздобыть хороший корабль.

Спустя час они расстались, как будто были старыми друзьями, и с твёрдым обещанием со стороны голландца, что через три дня он отправит письменное предложение с ценой за галеон, если решит его продать.

На берегу Селеста подошла к отцу, который ждал её в тени пальмы.

– Ну, как? – спросил Мигель Эредия. – Как прошло с Непобедимым?

– Лучше, чем я ожидала, хотя должна признать, что если бы я провела рядом с ним ещё пару часов, он бы увёл меня в свою каюту. Он действительно очаровательный мужчина, и неудивительно, что женщины падают к его ногам. – Она на мгновение замолчала. – Но он знает, как никто другой, что его время прошло.

– Продаст?

– Продаст.

– Слишком ты уверена.

– А какой у него выбор? – ответила дочь. – Он не смог бы починить этот корабль, даже заложив последнюю рубашку, и ему некуда обратиться за помощью. Я его спасительный круг, и он это понимает.

Старик задался вопросом, откуда появилась эта решительная женщина, которая, казалось, всегда знала, чего хочет и как этого добиться, и как получилось, что милая и нежная «крошка», которую он так часто сажал себе на плечи, превратилась в существо, не имеющее ничего общего с другими женщинами.

Даже её мать, несчастная Эмилиана Матаморос, о которой он помнил с грустью, никогда не проявляла и десятой доли такого характера, несмотря на то что была поистине неуправляемой женщиной. Поэтому он пришёл к выводу, что никогда не поймёт причин, по которым его собственная дочь ведёт себя подобным образом.

Он просто сел рядом с ней в небольшой экипаж, и они сразу же отправились обратно в Кабальос Бланкос, не обмолвившись ни словом за всю дорогу.

По приезде их удивило, что к воротам была привязана чёрная кобыла, а изящный Гаспар Рейтер дремал в тени арагуанея, широкополая шляпа прикрывала его лицо.

– Я нашёл человека, – первым делом сказал он.

– Где? – сразу спросила Селеста Эредия с возбуждением, которое контрастировало с холодной и отстранённой манерой, к которой она приучила всех в последнее время.

– Следуйте за мной.

Он провёл их через густой лес и вывел на большую поляну, где стоял ветхий сарай, который когда-то, должно быть, служил складом.

На полу, прочно привязанный к столбу, сидел тощий, грязный и злобный человек, чья левая рука свисала и болталась, как бесполезный придаток.

Девушка наблюдала за ним, пока раненый молча смотрел на неё, а затем спросила:

– Тебя зовут Жоао Оливейра, и ты командовал Ботафумейро?

– Возможно.

– Ты хладнокровно убил команду Жакаре?

– Я их казнил, – уточнил тот. – Это был пиратский корабль.

– Но ты прекрасно знал, что английские законы всегда считали Порт-Ройал убежищем.

– Мне плевать на английские законы. У меня был другой приказ.

– Кто его отдал?

Грязный капитан Тирадентис внимательно оглядел девушку с головы до ног, помолчал несколько мгновений и, наконец, выплюнул, попав в её безупречное розовое платье.

Гаспар Рейтер шагнул вперёд, намереваясь ударить пленника, но Селеста лишь слегка махнула рукой, чтобы он оставался на месте, и, равнодушно наблюдая, как слюна медленно стекает по её юбке, тихо произнесла:

– Я справлюсь сама.

Затем, совершенно неожиданно, она выставила ногу так, что острая носок её изящной туфли с силой ударил по свисающей руке португальца. Тот не смог сдержать вопля боли.

– Слушай меня внимательно, сынок суки, – пробормотала девушка, когда другой наконец перестал кричать. – Насколько мне известно, ты хладнокровно убил и отрубил головы трём десяткам моих друзей. – Она присела на корточки перед ним, чтобы он мог заглянуть ей в глаза и понять, что она говорит серьезно. – Ты за это заплатишь, но у тебя есть два выбора: либо тебя просто повесят, либо ты станешь живой наживкой для акул. Так что выбирай, потому что я умею делать и то, и другое. Мой брат меня научил.

– Значит, ты та самая сестра капитана Джека? – последовал ответ. – Надо было догадаться. Педрариас тебя ненавидел до смерти.

– Что ты знаешь о Педрариасе?

– То, что он утонул.

– Это он тебя нанял?

Жоао де Оливейра едва заметно кивнул головой, видимо, убедившись в бесполезности всякого сопротивления, поскольку перед ним стояла женщина, которая, похоже, вполне могла бы скормить его акулам заживо.

Селеста глубоко вздохнула, выпрямилась и повернулась к своему отцу, который предпочел оставаться неподвижным у двери, и, наконец, продолжила:

– Что ты знаешь о моем брате?

– Ничего, – ответил тот. – Я так и не встретил его.

Девушка пристально посмотрела на него и, наконец, слегка кивнула.

– Я тебе верю. Помню, он ушёл из дома около одиннадцати, так что вполне вероятно, что он не успел бы добраться до корабля к полудню. – Она тяжело вздохнула. – Боже! – воскликнула она. – Подумать только, если бы он полежал в кровати ещё полчаса, был бы жив.

– Однако некоторые говорят, что кто рано встаёт, тому Бог подаёт, – прокомментировал её пленник с насмешливой улыбкой.

– Это не смешно! – заметила она. – И не понимаю, как ты ещё шутишь, зная, что вскоре будешь болтаться на той балке.

– Я всегда представлял, что моя судьба – закончить на рее, – уточнил капитан Тирадентес с удивительным спокойствием. – Какая разница, будет это рея или балка? Танец один и тот же.

– По крайней мере, ты показываешь, что у тебя есть яйца.

– Жаль, что не могу сказать того же о тебе, потому что никогда не думал, что меня повесит женщина.

– Есть что добавить?

– Не виню тебя за то, что ты меня повесишь. Виноват этот проклятый землетрясение, потому что, если бы не оно, сейчас я был бы далеко отсюда и очень богат.

Селеста Эредия Матаморос повернулась к Гаспару Ройтеру, который всё ещё опирался о стену и наблюдал за сценой так, словно его это не касалось.

– У вас есть веревка? – поинтересовалась она.

– Моя работа – ловить беглых рабов, – заметил он. – Плохо бы мне приходилось, если бы у меня не было верёвок.

– И как вы умудряетесь преследовать беглецов в джунглях и при этом всегда выглядеть таким опрятным?

– Привычка, – проворчал англичанин. – Я ненавижу грязь.

– Понятно! Найдите верёвку, привяжите её к лошади и просуньте через то окно. Остальное я сделаю сама.

Тот кивнул и направился к выходу.

Едва он исчез, Мигель Эредия повернулся к своей дочери.

– Ты действительно собираешься его повесить? – спросил он.

– Конечно.

– И что ты этим добьешься?

– Он больше никому не отрежет голову. – Девушка с особым вниманием посмотрела на отца. – Помнишь Лукасa Кастаньо? – добавила она. – Он был хорошим человеком. Пиратом, но хорошим человеком. И благодаря этому типу его голова теперь лежит в бочке с рассолом. Думаешь, он заслужил жить после этого?

Отец слегка махнул рукой в сторону, куда ушёл Гаспар Ройтер.

– Полагаю, что нет, но ты же платишь ему за это. Не вижу необходимости пачкать руки кровью.

– Я не собираюсь пачкать руки, но и больше не позволю другим делать то, что должна сделать сама. Если бы я убила Эрнандо Педрариаса, когда у меня был шанс, ничего бы этого не случилось.

Ответа не последовало, потому что в этот момент длинная верёвка упала к её ногам через окно. Наклонившись с удивительным спокойствием, она сделала скользящий узел и перекинула его через балку, которая тянулась через весь сарай. Затем она надела петлю на шею пленника, который закрыл глаза и начал тихо молиться.

Селеста дала ему чуть больше минуты, чтобы он успел примириться с Богом, а затем резко крикнула:

– Поехали!

Раздался хлопок кнута, веревка натянулась, капитан Тирадентес издал короткий стон и медленно поднялся в воздух, пока его шейные позвонки не хрустнули с жутким треском.

Вскоре он задрыгал ногами в воздухе, а спустя какое-то время, которое Мигелю Эредии показалось бесконечным, его тело затихло, издав последний предсмертный хрип и обмочившись.

Девушка наблюдала за ним невозмутимо, затем отряхнула руки и направилась к выходу.

– Пошли! – сказала она.

– Ты не собираешься его похоронить? – спросил её отец.

– Земля для тех, кто её заслужил. А этот свинья не сделал ничего, чтобы её заслужить.

Когда Мигель Эредия вышел из сарая, он столкнулся с бесстрастным взглядом Гаспара Ройтера, который просто привязал конец веревки к одной из внешних оград.

– Что уставились? – резко спросил он. – Я не виноват, что она такая.

– Каждый есть то, что он есть, – последовал холодный ответ. – И мне это нравится. Большинство женщин, которых я знал, были размазнями, шлюхами или льстивыми дурочками. – Он постучал пальцем по своему лбу. – А у вашей дочери здесь есть яйца.

– Не считаю это комплиментом.

– Как хотите, но на мой взгляд, тот, кто выходит за рамки правил, заслуживает уважения.

Они вернулись вместе к дому, на крыльце которого стояла Селеста с мешком монет в руке, который она передала охотнику за рабами.

– Вот, держите, – сказала она. – А если хотите заработать ещё, начинайте искать честных и храбрых людей, готовых работать на меня.

–Честные и храбрые мужчины, готовые работать на женщину? – рассмеялся другой, явно развеселившись. – Боюсь, это будет гораздо сложнее, чем найти негра в горах. – Он задумался на мгновение. – Но я сделаю, что смогу.

Он взобрался на свою кобылу, слегка махнул рукой на прощание и уехал, ни разу не обернувшись.

–Нам бы таких, как он, побольше, – пробормотала девушка спустя мгновение. – Энергичных и решительных людей.

–Ты думаешь, смогла бы их подчинить себе? – спросил её отец. – Что ты будешь делать, когда сотня варваров, которые три месяца не прикасались к женщине, решат наброситься на тебя?

–Они этого не сделают.

–Как ты можешь быть так уверена? – упрямо настаивал добрый человек.

–Потому что ко мне прикоснётся только тот, кого выберу я, – уточнила она. – Ты не понимаешь, – добавила она. – Но я выросла, видя, как Эрнандо лапал маму на глазах у всех, а она ничего не могла сделать, чтобы этому помешать. С тех пор, как я себя помню, я поклялась, что никогда не допущу такого. Уважение нельзя купить на рынке; уважение зарабатывается день за днём, и я сумею его заслужить, даже если для этого мне придётся повесить половину команды на рее.

Мигель Эредиа предпочёл удалиться молча к близлежащему пляжу, где сел, чтобы смотреть на море и вновь задуматься, какое существо он породил.

Он чувствовал себя сбитым с толку, сбитым с толку и ужасно растерянным, ведь он пришёл к горькому выводу, что ситуация выходит из-под его контроля и не существует никакой человеческой возможности вернуть эту девушку, некогда весёлую и почти нелепую, к нормальной жизни.

Во что она превращается?

Ночами он часто повторял себе этот вопрос снова и снова, не находя убедительных ответов, и в глубине души его пугала метаморфоза, произошедшая в существе, которое ещё несколько месяцев назад казалось неспособным причинить вред даже мухе.

Он закрыл глаза, и в его памяти всплыла холодная сосредоточенность, с которой Селесте завязывала грубую скользящую петлю, чтобы повесить человека. Его пробрал лёгкий озноб при воспоминании о том, с какой удивительной спокойностью она совершила каждое своё движение.

«Её руки не дрогнули, её дух не ослабел, и даже не показалось, что её тронула полная ужаса мольба, с которой приговорённый смотрел на верёвку».

Даже он, переживший все муки ада и живший на грани безумия из-за Эрнандо Педрариаса, поколебался бы в момент казни, в то время как прежняя милая Селесте, всё ещё почти ребёнок, способный думать лишь о красивых платьях и симпатичных юношах, даже не моргнула, когда агонизирующий капитан Тирадентес обмочился от страха.

Он вспомнил зловещее шлёпанье мочи о пыльный пол грязного сарая и пришёл к выводу, что пройдёт ещё очень много времени, прежде чем эта мрачная сцена сотрётся из его памяти.

Спустя час он также осознал, что не сможет спать спокойно, зная, что тот несчастный всё ещё висит, болтаясь на балке. Поэтому он взял лопату и направился к большой хижине.

Он опоздал; Гаспар Ройтер сидел на одной из покосившихся ступенек крыльца, разглядывая могилу у своих ног и задумчиво покуривая длинную изящную трубку.

Он присел рядом.

–Почему вы это сделали? – спросил он через несколько минут.

Другой лишь пожал плечами.

–Какая разница? – наконец ответил он.

–Должна быть причина, – заметил он.

–Большинство вещей, которые я делал, я делал без веских причин, – последовал ответ. – И вот к чему это привело меня.

–Как так вышло, что образованный человек, настоящий английский джентльмен, оказался охотником за беглыми рабами на затерянном карибском острове?

–Быть образованным не значит быть джентльменом. И даже не обязательно англичанином, – возразил другой. – По крайней мере, это не гарантирует быть им вечно. Когда плебей начинает падать, он останавливается довольно быстро, ведь путь, который ему нужно пройти, обычно короток. Однако когда джентльмен падает в пропасть, он, как правило, падает дальше всех.

–Понимаю… Вы найдёте людей, которых просила моя дочь?

Другой кивнул:

–Я их найду.

–Вы думаете, такие люди существуют?

–Это зависит от того, что от них требуется. Сегодня на Ямайке многие не представляют, каким может быть их будущее. Если, как утверждает полковник Бьюкенен, это место перестало быть убежищем, а пиратство, азартные игры и проституция больше не считаются «честными способами заработка», а стали чем-то порицаемым, мы перешли от ночи к дню без всякого перехода. Для большинства перемена оказалась слишком резкой, чрезмерной. Как летучие мыши, они будут ослеплены солнечным светом.

–И можно будет доверять таким людям?

–Я научился много лет назад никому не доверять. Почему теперь что-то должно измениться?

На мгновение оба молча наблюдали за шумной семьёй попугаев, которые ссорились на ветке близлежащего самана. Наконец сам Мигель Эредиа прокомментировал, словно говорил больше с самим собой, чем с собеседником:

–Меня беспокоит моя дочь. Смерть её брата, кажется, свела её с ума. В детстве она его обожала, годами верила, что найдёт его, а когда наконец нашла, потеряла окончательно.

–Потеря тех, кого мы любим больше всего, – это суровая кузница, в которой обычно формируется наш характер, – спокойно ответил англичанин. – Я знаю это по собственному опыту. Боль – это единственный огонь, способный раскалить душу добела, и самое печальное, что мы никогда не знаем, какой формы она примет, если ударить по ней в этот момент. Я выбрал путь деградации, в то время как ваша дочь, похоже, выбирает приключение, неподобающее ни её возрасту, ни её полу. – Он повернулся и посмотрел на него. – Чего она, собственно, добивается?

–Я не уверен.

–Зачем вам эти люди?

Другой взглянул ему прямо в глаза, казалось, то, что он увидел, его убедило, и, наконец, он спросил:

–Сможете хранить секрет?

–Даю вам слово того, что осталось во мне от джентльмена.

–Этого достаточно. —Мигель Эредиа сделал небольшую паузу, но, не раздумывая долго, добавил: – Она намеревается снарядить корабль для борьбы с работорговлей.

Тот очень медленно поднялся на ноги, дважды прошёлся по свободному от зарослей пространству перед сараем и, обдумав услышанное, вынес вердикт:

–Не сомневаюсь, что она ещё более сумасшедшая, чем я думал. Работорговля стала главной движущей силой этого времени, ведь без чёрных эти земли никогда не будут процветать, и их бесконечные богатства будут потеряны навсегда. Транспортировка рабов из Африки подобна реке, более полноводной, чем Амазонка, и пытаться её остановить – всё равно что мечтать о том, чтобы перегородить Амазонку, имея на помощь только дырявое ведро.

–И всё же она намерена попробовать.

–Она погибнет в этой авантюре.

–К несчастью, я уже давно чувствую, что жизнь – это не то, к чему я питаю особую привязанность.

–Эта болезнь пройдёт со временем, – заметил Гаспар Ройтер. – Как ни парадоксально, но чем старее кожа, тем больше мы её ценим. Старуха, у которой едва ли осталось пару лет жизни, боится смерти больше, чем двадцать юношей, перед которыми долгие годы существования.

–Не похоже, чтобы вы, несмотря на возраст, чего-то боялись.

–Есть кое-что, чего я боюсь, – признался другой. – Продолжать погружаться в гниль этого отвратительного ремесла. Когда я бродил по горам, выискивая следы, я чувствовал себя как охотничья собака, которую продали в публичный дом. Иногда мне приходилось копаться в экскрементах, чтобы узнать, насколько далеко убежал беглец, и уверяю вас, в такие моменты меня охватывало почти непреодолимое желание достать оружие и пустить себе пулю в лоб.

–Сейчас у вас есть возможность сменить занятие. Присоединяйтесь к нам.

Его собеседник выглядел озадаченным, вернулся и сел рядом, спросив, как будто не веря своим ушам:

–Вы предлагаете мне перестать быть охотником за рабами и в одночасье стать их освободителем? Понимаете ли вы всю абсурдность вашего предложения?

–Более абсурдно, на мой взгляд, что английский джентльмен бродит по горам, копаясь в дерьме.

–В ваших словах есть доля правды.

–Так что?

Вопрос остался висеть в воздухе, поскольку, не решившись ответить, рыжий с выдающейся челюстью направился к своему коню, который ждал на другом конце поляны, вскочил на него без видимого усилия и на прощание лишь заметил:

–Я вас проинформирую.

Он исчез в кустарнике так, словно его чёрная кобыла обладала способностью проходить сквозь самую густую чащу, не потревожив ни единой ветки. А Мигель Эредиа ещё несколько минут оставался на месте, прежде чем решился прочитать короткую молитву за душу покойного капитана Тирадентеса.

Когда он приблизился к порогу дома, его дочь выбежала ему навстречу, звонко поцеловав в щёку и радостно воскликнув:

–У нас есть корабль!

–Ты уверена?

–Де Грааф сообщил мне своё предложение, и я его приняла. – Она триумфально показала чёрный дырявый флаг, который прятала за спиной. – Он прислал его мне, чтобы я сшила из него подушку.

–Хотел бы я сказать, что так же счастлив, как и ты, но я совсем не уверен. По-прежнему считаю это безумием.

–Когда Себастьян был жив, ты думал иначе: тогда тебе это казалось великолепной идеей.

–Себастьян был моряком; настоящим капитаном, способным держать в узде целую команду бывалых пиратов или вести свой корабль туда, куда нужно, без малейших колебаний… Но что ты знаешь о морском деле? И как мы найдём хорошего капитана или хотя бы штурмана, который не разобьёт нас о скалы в первый же переход?

В ответ девушка подошла к огромному комоду, занимавшему почти всю стену в глубине комнаты, открыла один из ящиков, показав, что он набит изумрудами.

–Вот с этим! – ответила она. – И с кредитными письмами и всем золотом, которое мы закопали вокруг. Мы богаты, отец. Невероятно богаты! И первое, чему я научилась ещё в детстве – с деньгами можно купить всё, что пожелаешь. Помни, что даже моя мать продала себя.

–Я никогда не хотел об этом помнить и жалею, что ты так упорно напоминаешь. Твоя мать продала себя, но не все такие.

–Это ещё предстоит доказать, – отрезала она. – А пока мне нужно купить хороших моряков.

В то время на Ямайке не было недостатка в хороших моряках, и стоило лишь разнестись слуху, что роскошный галеон Лорана де Граафа обзавёлся новым владельцем и ищет команду, как на пляже собрались десятки людей, дожидаясь разрешения подняться на борт.

Однако их удивлению не было предела, когда, переступив порог огромной капитанской каюты – которую предыдущий владелец обставил с таким вкусом, что это больше напоминало роскошный парижский бордель, чем пиратский корабль – они сталкивались с фактом, что на гигантском кресле из чёрного дерева и слоновой кости, украшенном фигурами полуобнажённых нимф, сидела привлекательная девушка с огромными проницательными глазами и суровым выражением лица, ставшая известной тем, что смогла извлечь из полузатонувшего судна невероятное богатство в виде огромных серебряных слитков.

Селеста Эредиа, по правую руку от которой обычно сидел её отец, а по левую иногда Гаспар Ройтер, лишь жестом предлагала новоприбывшему сесть на стул по другую сторону широкого стола и, немного понаблюдав за ним в тишине, обычно начинала расспрашивать о его прошлой деятельности.

– Всё, что ты скажешь, никогда не выйдет за пределы этой комнаты, – сразу же уточнила она. – Но будь уверен: если ты солжёшь, и я это обнаружу, ты будешь висеть на грот-мачте, как только мы выйдем в открытое море. Ты меня понял?

– Понял, сеньора.

– В таком случае хорошенько обдумай свои ответы, – добавила она. – Ты когда-нибудь плавал на пиратском, корсарском, работорговом или флибустьерском корабле?

– Да, сеньора.

– В таком случае, можешь идти.

Если же ответ был отрицательным, допрос продолжался ещё долго, и, после того как она делала быстрые записи в толстой тетради, всех отпускала с одними и теми же словами:

– Через неделю узнаешь, был ли ты отобран.

Обычная церемония заметно изменилась лишь в тот день, когда к ней явился крошечный человечек, чей мощный голос крайне странно контрастировал с его хрупким видом. Он с абсолютной естественностью заявил, что, несмотря на то, что последние три года занимался не слишком почтенной профессией шулера, его настоящей профессией был пост капитана венецианского флота.

– Почему вы оставили море?

– Потому что, прибыв в Порт-Ройал, я понял, что это мой настоящий мир. – Он сделал короткую паузу. – Но Порт-Ройала больше не существует.

– Вы дезертировали?

– Это не совсем точное слово, сеньора. Когда капитан считает себя слишком больным, чтобы исполнять свои обязанности, его привилегией является добровольная передача командования старшему помощнику. Именно это я и сделал.

– И чем же вы болели?

– Азартными играми. Я был одержим ими.

– А теперь?

– Азартные игры одерживают, когда есть шанс выиграть или проиграть. Но когда ты становишься профессионалом и понимаешь, что в долгосрочной перспективе всегда выигрываешь, это начинает наскучивать.

– Сохранили ли вы способность командовать?

– Уверен в этом. – Человечек сделал небольшую паузу. – На самом деле я абсолютно уверен. Однако предупреждаю вас: я капитан жёсткий и требовательный. На моём корабле дисциплина была столь же железной, как на любом венецианском судне. Даже больше, могу добавить.

– Вы ходили вдоль африканских берегов?

– Я плавал по всем побережьям и морям мира, но признаю: что касается Карибского моря, мне не помешал бы хороший лоцман.

Как только он покинул каюту, Селесте Эредиа поочерёдно взглянула на своего отца и на Гаспара Рейтера.

– Что скажете? – поинтересовалась она.

– Кажется, он подходящий человек, – признал англичанин. – Если он хотя бы наполовину такой хороший капитан, как игрок, у нас не будет проблем. Его слава с картами уже легендарна, и я не знал человека более хладнокровного и невозмутимого. Он может часами проигрывать молча, но вдруг, за три сдачи, оставляет противников без гроша.

– Он мошенничает?

– В Порт-Ройале каждого, кто жульничал, зарывали по шею в песок на пляже, чтобы его съели крабы. А он до сих пор жив.

– Возможно, это просто доказывает, что он умнее других шулеров.

– Это плюс в его пользу, – признал Мигель Эредиа. – Достаточно запретить азартные игры на борту, и проблема исчезнет.

– Экипажу нужны игры, – заметила его дочь. – Часто это их единственное развлечение. Лучше всего, что я могу предложить, – это запретить их среди офицеров.

– Вы запретите и ром?

Девушка с головы до ног оглядела англичанина, задавшего этот вопрос.

– Это вас беспокоит?

– Зачем отрицать? Хороший кувшин рома на закате помогает скрасить ночную тьму.

– Но он затуманивает рассудок. Мой брат учил меня, что на борту всегда должен быть запас рома, но раздавать его стоит лишь по особым случаям. – Она сделала паузу. – Хорошо! Согласны, что этот малый может быть тем капитаном, который нам нужен. Кстати, как его зовут?

– Буэнарриво. Арриго Буэнарриво.

– Буэнарриво? – удивилась Селесте Эредиа. – Вы шутите? Капитан корабля с именем Буэнарриво? Несомненно, он был рождён предопределённым.

– Насколько я знаю, он принадлежит к старинному роду венецианских моряков, но на острове его больше знают по прозвищу Тресрейес.

– И почему?

– Потому что однажды он выиграл целый бордель с более чем двадцатью девушками, собрав три короля подряд.

Час спустя, оставшись наедине с дочерью, Мигель Эредиа не мог удержаться от жалоб.

– Как ты можешь думать о том, чтобы собрать команду из охотников за рабами, шулеров, владельцев борделей и всего того сброда, который мир выбросил в самый греховный город на свете? Это безумие!

– Я была бы безумной, если бы пыталась нанять писцов, семинаристов или честных отцов семейства, – заметила Селесте. – Я делаю всё возможное, чтобы выбрать лучшее из этого мусора, но чудес от меня ждать не стоит. Это те материалы, которые у меня есть, чтобы сплести мою корзину.

– И зачем тебе эта корзина?

В ответ его дочь взяла его за руку и подвела к гигантскому кормовому окну, кивком головы указывая на полсотни чернокожих, которые изнурённо расчищали развалины старого Порт-Ройала под палящим солнцем.

– Вот зачем! – сказала она. – Я хочу, чтобы однажды эти несчастные имели право находиться в тени в полдень. Это несправедливо! – добавила она. – Несправедливо, что их заставляют плавиться на солнце, пока мы просто смотрим на них.

– Если они так тебя волнуют, купи их и отпусти на свободу.

– Даже у меня нет столько денег, чтобы выкупить всех рабов на этом острове, – заметила девушка. – И даже если бы они у меня были, на следующий день привезли бы ещё и ещё, потому что пока есть те, кто покупает, найдутся и те, кто продаёт. Нет! – уверенно продолжила она. – Проблему работорговли нельзя решить в месте назначения. Она решается в месте её происхождения.

– Я тебя понимаю, дочь, – ответил человек, которого с каждым днём всё больше подавляла тяжесть происходящего. – Понимаю твои намерения и восхищаюсь твоей решимостью, но меня тревожит масштаб задачи, которую ты решила взвалить на себя. Ты ведь всё ещё почти ребёнок!

–Слава Богу! —воскликнула она, садясь на край огромной кровати, которую любострастный Де Грааф делил порой сразу с тремя или четырьмя любовницами. – Если бы это было не так, мне бы и в голову не пришло снаряжать этот корабль. Но не беспокойся: быть молодой не значит быть безрассудной. Я тщательно обдумываю каждый шаг.

–Ты не слишком долго раздумывала, когда повесила капитана Тирадентеса, – заметил её отец. – Я всё ещё считаю, что его смерть была бесполезной.

–Часто жизни оказываются бесполезными, а не смерти. Я не думаю, что этот подлец когда-либо принёс кому-то хоть что-то хорошее.

Она поднялась с кровати, подошла к окну, снова взглянула на море, раскинувшееся за узкой полоской земли, где когда-то стоял Порт-Ройал, и, не оборачиваясь к отцу, сказала:

–Пора тебе серьёзно задуматься, готов ли ты помочь мне безоговорочно, или же у тебя остаются сомнения по поводу моих намерений. Я знаю, что это будет трудная война, и надежд на победу нет, но я всё равно её начну. Как говорил брат Ансельмо: «Важно не достичь Бога, а двигаться к Его свету». – Теперь она села на подоконник, и, обрамлённая небом и морем за спиной, с её детским лицом и ногами, болтавшими в воздухе, она выглядела скорее озорной девчонкой, обсуждающей весёлый пикник, чем решительной женщиной, готовящейся начать безумный крестовый поход. – Тебе следовало бы знать брата Ансельмо, – прошептала она почти неслышно. – Тебе стоило слушать его так, как слушала я все эти годы, чтобы понять, что эти бедные создания – такие же дети Господа, как и мы, и у них есть бессмертная душа, достойная спасения не меньше, чем наша.

–Может быть, ты права, – признал Мигель Эредиа, несколько озадаченный новым поворотом разговора. – Я никогда не задумывался об этом серьёзно, но не стану отрицать, что у них может быть бессмертная душа, если тебе так угодно. Но я не приемлю того, что, говоря о брате Ансельмо и Боге, ты вешаешь человека.

–Смерть этого негодяя не имеет к этому никакого отношения, – ответила она. – Это была простая месть, и если однажды Господь потребует от меня ответа, я за это отвечу. Но теперь та боль и ярость утихли, и важно только будущее.

–Какое будущее? Я не вижу в этом ни малейшего будущего.

–Как это не видишь? – почти возмутилась она. – Каждый человек, спасённый от рабства, уже сам по себе – будущее. Не наше, конечно, но их. И каждый раз, когда чёрный обретает свободу, другие понимают, что свобода возможна, и тоже начинают за неё бороться. Кто-то должен начать делать больше, чем просто говорить, и чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь, что, возможно, Господь избрал меня для этой задачи.

–Святые небеса! Да ты просто фанатичка, – притворно ужаснулся её отец. – Так вот что ты хочешь: стать фанатичкой, озарённой Светом Господа, готовой взяться за оружие?

–Есть большая разница между тем, чтобы быть «фанатичкой» и тем, чтобы бездействовать, – обиженно поправила его дочь. – Для брата Ансельмо отец Лас Касас был фанатиком, который в итоге принёс больше вреда, чем пользы своими призывами в защиту индейцев, но он предпочитал его тысячам священников, которые молча и соучастливо принимают бесконечные бесчинства, творящиеся ежедневно с чёрными, индейцами и метисами. Если я ошибаюсь, отправляясь в море, чтобы сражаться с работорговцами, моя ошибка ничтожна по сравнению с теми, кто ничего не делает. Бездействие может быть гораздо более виновным, чем действие.

–Никогда ещё я не слышал, чтобы ты говорила с таким жаром, – всё больше удивлялся Мигель Эредиа. – Я и представить себе не мог, что ты так думаешь.

–Возможно, потому что мы никогда не обсуждали это раньше, а возможно, потому что события последних дней заставили всплыть на поверхность то, что всегда жило во мне, но о чём я сама не догадывалась. Часто нужен толчок, чтобы дерево сбросило свои плоды, и несомненно, что землетрясение стало таким толчком.

Прежде чем её отец успел возразить, раздался осторожный стук в дверь. Когда Селеста открыла, перед ней возникла огромная фигура старшего плотника, угрюмого баскофранцуза, которого никто не знал под другим прозвищем, кроме «Габачо». Он, приподняв край огромной соломенной шляпы, с которой никогда не расставался, коротко и с жутким акцентом сказал:

–Нашёл грот-мачту. Очень хорошая.

–Где?

–Португальский брикбарк на мели.

–«Ботафумейро»? – Громила едва заметно кивнул, и Селеста не удержалась от комментария, обращённого к отцу: – Как ни иронично, но корабль этого мерзавца решит нашу серьёзную проблему. – Она снова повернулась к французу: – Что тебе нужно?

–Двадцать человек и разрешение, полковник.

–Можешь рассчитывать на это. Как дела с остальным?

–Через две недели выйдем в море.

Он не преувеличивал, поскольку командовал целой армией рабочих, которые трудились с рассвета до полудня и с полудня до поздней ночи. Когда-то роскошный галеон на глазах обретал былую мощь и маневренность. На суше в это время десятки людей чинили паруса, канаты и приводили в порядок пушки.

Слава о необычной щедрости, с которой девушка вознаграждала своих людей, разнеслась по всему острову, и в те дни, когда землетрясение разрушило большинство источников дохода, не осталось ни одного человека, кто бы не хотел воспользоваться этой возможностью.

Неподалёку от стоянки корабля вырос импровизированный лагерь из парусиновых палаток, и с наступлением ночи вспыхивали костры, звенели гитары, а выжившие после катастрофы проститутки старались наверстать упущенное время.

Даже явились на борт несколько музыкантов, предлагая свои услуги для восстановления распущенного оркестра капитана Де Графа, но всех их Селеста отпустила одними и теми же словами:

– Мне нужны не флейтисты, а мужчины, готовые рискнуть жизнью в открытом море. Это уже не пиратский корабль и не плавучий бордель.

Однако однажды утром она попросила англичанина Ройтера найти лучшую вышивальщицу на острове, и когда та предстала перед ней, Селеста без всяких предисловий заявила:

– Я дам тебе пятьдесят дублонов, если ты вышьешь для меня флаг и сохранишь рисунок в тайне. Но предупреждаю: если разболтаешь, я велю отрезать тебе язык.

Глаза доброй женщины распахнулись от удивления, она немного замялась, но почти сразу ответила дрожащим голосом:

– Сеньора… за пятьдесят дублонов я унесу с собой в могилу не одну тайну, а сто. Когда начинать?

– Прямо сейчас. Ты закроешься в каюте первого помощника и не выйдешь оттуда, пока не закончишь работу.

– Какой рисунок?

– Завтра увидишь.

Четыре дня спустя сам Лоран де Граф попросил разрешения подняться на борт и, осмотрев «критическим глазом работу кузнецов и плотников», уселся рядом с Селестой, которая ждала его в тени на кормовом поднятии.

– Поздравляю! – сказал он. – Не может быть сомнений, что ты делаешь отличную работу. Я бы и сам лучше не справился.

– Ты сомневался?

– Вовсе нет! – ответил голландец своей ослепительной улыбкой профессионального соблазнителя. – Достаточно поговорить с тобой один раз, чтобы представить, на что ты способна… – Он бросил на нее самый вызывающий взгляд. – Жаль только, что ты так молода! – добавил он.

– Проблема не в моем возрасте, а в твоем, – с насмешкой ответила она. – И я уже предупреждала тебя, что красивые мужчины меня не привлекают. – Она протянула руку и дружески хлопнула его по предплечью. – Что ты собираешься делать теперь, когда тебя вынуждают стать честным?

– Пока точно не знаю, – искренне ответил он. – Но после расчета с моей командой у меня осталось ровно столько, чтобы открыть неплохой бордель в Париже. – Он подмигнул ей. – Можно было бы назвать его «Порт-Рояль». Как тебе идея?

– Плохая. Это как если бы ребенок открыл фабрику леденцов.

– Леденцы заканчиваются, когда их сосешь, – рассмеялся он. – А шлюхи – нет.

– Пусть так, – ответила девушка. – Но было бы печально, если бы последний великий пират Карибского моря, выживший представитель грозной и уважаемой династии, закончил свои дни в качестве «тазика» в публичном доме. Как ни крути, ты остаешься Великим Лораном де Графом и должен уважать себя.

– Ты говоришь о самоуважении, сидя на моем флаге? Не смеши меня!

Она взглянула на него с заговорщическим теплом, в котором читалась искренняя привязанность к человеку, готовящемуся начать последний большой переход своей жизни.

– Я сделаю тебе обещание, которое, возможно, порадует твою грязную, извращенную душонку, – прошептала она, наклоняясь к нему, хотя было очевидно, что никто их не слышит. – В тот день, когда мои ягодицы перестанут быть достойными сидеть на твоем флаге, я выброшу подушку в море.

Голландец распахнул глаза с комически-надежным выражением лица:

– Сегодня ночью?

– Нет, извини, – спокойно ответила она. – Не сегодня ночью и, вероятно, даже не в этом году.

– Какая жалость! – вздохнул он. – Моя нянька, француженка, к слову, научила меня и весьма убедительно доказала, что потеря девственности в раннем возрасте пробуждает дух и расширяет «горизонты».

– Я скорее думаю, что расширяет это кое-что другое, – рассмеялась она. – И пока меня все устраивает, хотя должна признать, что ты был ближе всех к тому, чтобы пробудить мой дух. Ты действительно очаровательный мужчина, и мне хотелось бы сохранить этот воспоминание.

– Ты тоже очаровательное создание, хотя все говорят, что ты тверже кремня. Знаешь, как тебя называют? – При ее молчаливом жесте отрицания он добавил, почти нарочито четко артикулируя: – Серебряная Дама.

– Серебряная Дама? – повторила девушка, словно обдумывая это. – Если честно, мне это даже нравится. И подходит: не каждому удается поднять из моря состояние в слитках серебра.

– В связи с этим мне хотелось бы задать тебе один вопрос, и даю слово, что всегда сохраню секрет. Это то серебро, которое, как говорят, использовал в качестве балласта на своем корабле Момбарс Истребитель?

Селеста Эредиа лишь пожала плечами, уходя от прямого ответа.

– Возможно, – ответила она.

– И как оно оказалось на «Жакаре»? – спросил ее собеседник.

– Это длинная история. Длинная история «хитрости и героизма».

– Мне трудно поверить, что небольшой корабль, как «Жакаре», который на стоянке едва можно было заметить рядом с нами, смог потопить корабль Момбарса, который даже меня превосходил по огневой мощи.

– Ты слышал историю о Давиде и Голиафе? – Голландец кивнул. – Так вот, мой брат был как Давид, только без пращи. Она ему и не нужна была, потому что он был самым хитрым пиратом, когда-либо бороздившим эти моря. – Она сделала жест за спину и добавила: – Я приказала установить шесть тридцатидвухфунтовых пушек на корме; три на верхней палубе и три под моей каютой. – Она посмотрела ему в глаза. – Знаешь почему? Однажды ночью, стоя на якоре прямо здесь, напротив, мой брат указал на твой корабль и сказал: «Он самый красивый из всех, но и самый уязвимый; у него стеклянная задница».

– "Стеклянная задница?" – повторил пират, явно оскорблённый. – Что ты имеешь в виду?

– То, что «зеркало кормы» этого корабля, без сомнения, самое прекрасное из когда-либо созданных: настоящая произведение искусства, проблема которого заключается в том, что на нём установлены всего лишь две жалкие кулеврины. Jacaré смог бы три часа преследовать тебя по пятам, осыпая залп за залпом, и ты не смог бы ни развернуться, ни выстрелить ни одной из своих крупнокалиберных пушек. Ты маневрируешь так медленно, что хороший капитан может предсказать, на какой борт ты повернёшь, за несколько минут вперёд.

– Я никогда не подставлял корму врагу! – пробормотал возмущённый Лоран де Граф. – Бегство – не в моём стиле.

– Плохо в корме, как и в заднице, не то, что ты её предлагаешь, а то, что её могут захватить без разрешения, – хмыкнула дерзкая девчонка. – Твой единственный недостаток, как и у любого хорошего пиратского капитана, в том, что ты убеждён, будто всегда будешь нападать. Но что же произошло в Маракайбо…? – добавила она с откровенно злым умыслом. – Как только ты понял, что не сможешь победить и был вынужден развернуться, тебе попался встречный ветер, и ты почти час не мог выйти из зоны обстрела. – Она сделала широкий жест, указывая на всё вокруг. – Результат налицо.

– Кто тебе это рассказал?

Селесте Эредиа развела руками, словно этот вопрос казался ей самым глупым на свете.

– Корабль! – ответила она с полной естественностью. – Посмотри на попадания! Почти все они пришлись в корму, а это значит, что вражеские батареи были у тебя за спиной. Тебе ещё повезло, что они лишь сломали бизань-мачту. На метр правее, и удар разнёс бы грот-мачту, так что вряд ли ты бы смог уйти живым.

Опытный капитан де Граф, «морской волк», закалённый в сотне сражений и прошедший по всем известным морям при всех возможных ветрах, молча наблюдал, слабо скрывая восхищение, за этой дерзкой девчонкой, которая уселась на то, что когда-то было его славным знаменем.

– Чёрт возьми! – воскликнул он наконец. – Откуда, чёрт побери, ты взялась?

– Из матери, – спокойно ответила та.

– Я так и предположил, но мне трудно принять, что кто-то, кто уверяет, будто ещё даже не знает, что такое мужчина, может так рассуждать.

– А причём тут постель и логика? – поинтересовалась она. – Насколько я знаю, в постели всё весьма инстинктивно и совсем не логично. Но мой опекун и брат были людьми, которые умели думать, и они научили меня, что здравый смысл – самое мощное оружие, которое есть у людей. Я его применяю, хотя, разумеется, не пренебрегаю и пушками.

– Чтоб меня демоны побрали! – рявкнул он. – Меня бесит мысль, что мы могли бы составить непобедимую пару.

– Никакая пара не бывает непобедимой, – заметила она, – ведь по определению её можно разделить надвое. Единственное по-настоящему неразрушимое – это человеческий дух, который можно сломать тысячу раз, и он всё равно воспрянет ещё тысячу.

Уже на берегу мрачный Лоран де Граф наткнулся на Мигеля Эредиа Хименеса, который шёл во главе группы, несущей на плечах длинную и тяжёлую мачту Botafumeiro. Голландец поднял руку в повелительном жесте, заставляя того остановиться, и почти агрессивно спросил:

– Скажите… что, чёрт возьми, вы чувствуете, имея такую дочь?

Маргаритянин некоторое время наблюдал за ним, а затем очень серьёзно ответил:

– Недоумение.

– А, ну тогда всё в порядке… – ответил голландец, комично вздохнув с облегчением. – Значит, это не только моё дело.

III

Когда маляры, смолокуры и дезинсекторы захватили галеон, чтобы подготовить его к выходу в море, едкий запах, вызванный странной смесью краски, смолы и всякого рода дурно пахнущих трав, которые жгли в трюмах для изгнания крыс и тараканов, вынудил Селесту и Мигеля Эредию вернуться в дом Кабайос Бланкос. Там полсотни рабов, работавших на плантации, встретили их с подавленными лицами.

– Что случилось? – спросила девушка, тут же обратившись к повару, тучному и потному сенегальцу, который раньше всегда улыбался, а теперь передвигался по просторной столовой как потерянная душа. – Почему такие лица?

– Говорят, хозяева уезжают и продадут нас мистеру Клейну, – жалобно ответил мужчина. – А мистер Клейн не жалеет плети.

– Да что за глупости? – удивилась Селеста, обернувшись с вопросительным взглядом к своему отцу. – Ты что-нибудь говорил об отъезде? – Увидев его молчаливый отрицательный ответ, она подняла глаза на расстроенного толстяка. – Если мы уедем, то только чтобы вернуться, ведь это единственный дом, который у нас есть. И никто вас не продаст, – заключила она. – В этом можешь быть уверен.

Бедняга выбежал, будто за ним гналась сама смерть, чтобы разнести радостную весть по всей плантации. Увидев, как он зовет рабов одного за другим, и те начинают проявлять явные признаки энтузиазма, Мигель Эредия повернулся к своей дочери.

– Надо что-то с этим делать, – сказал он. – На самом деле мы уезжаем, и нет уверенности, что вернемся. Что будет с этими людьми, если нас долго не будет? Не удивлюсь, если Клейн или кто-то другой в итоге завладеет ими. Здесь негр без хозяина – как кокос на дороге: кто первый пройдет, тот и заберет.

– Мы могли бы дать им свободу, но боюсь, что без нашей защиты их обвинят в каком-нибудь преступлении, посадят в тюрьму и продадут тому, кто оплатит залог.

Мигель Эредия не нашел, что ответить, поскольку знал, что его дочь права. На Ямайке белые не допускали, чтобы свободные черные работали самостоятельно, ведь это, по их мнению, подавало дурной пример остальным рабам и подтверждало принцип, который они категорически отказывались признавать: хотя бы малейшую возможность равенства между черным и белым.

Законы предоставляли всем рабам неоспоримое право обрести свободу, либо выкупив ее, либо по желанию их владельца, но на практике это редко воплощалось. Всем было известно, что власти всячески добивались того, чтобы освобожденные рабы так или иначе оказывались за решеткой. Это позволяло любому владельцу сахарной плантации сделать их своими слугами простым платежом за минимальный залог, установленный законом.

И, по правде говоря, никто не мог четко определить тонкую грань между условиями жизни «слуги» и настоящего раба.

Чтобы оправдать такое вопиющее беззаконие, власти утверждали, что нельзя позволить «закоренелым преступникам» бесконтрольно бродить по острову, да еще и жить за счет остального «общества».

Поэтому Селеста Эредия понимала, что, решив дать свободу своим рабам, она вовсе не гарантирует им эту свободу. Она вновь решила обратиться за советом к банкиру Хафнеру, который, без сомнения, лучше всех знал сложные юридические тонкости колонии.

– Если вы уедете с Ямайки и по какой-то причине не вернетесь, ваши рабы неизбежно попадут в руки Стэнли Клейна. А это, по моему мнению, самый жестокий и беспринципный работорговец, который когда-либо ступал на эту землю. – Банкир сделал длинную паузу, словно наслаждаясь моментом, когда его собеседница затаила дыхание. – Однако, – добавил он, – думаю, есть одна небольшая юридическая хитрость, которой мы можем воспользоваться.

– И что это?

– Продайте своих рабов компании.

– Компании? – удивилась Селеста Эредия. – Какой компании?

– Сахарной компании, базирующейся в Лондоне. Тогда ваше физическое присутствие на острове будет не обязательно. Достаточно будет иметь законного представителя, и этим может заняться мой банк. Мы уже представляем несколько таких компаний.

– И какую бы вы мне посоветовали?

– Никакую. – Хитрый банкир улыбнулся с намерением. – Мой совет – создайте ее сами. Таким образом, даже если вы умрете, ваши рабы останутся «собственностью» ваших законных наследников.

– Если мой отец и я умрем, у нас не останется наследников.

– По закону наследник всегда существует, пока не доказано обратное, – иронично ответил он. – Дядя, племянник, дальний кузен, кто знает? Определение займет годы, а за это время ваши рабы состарятся под защитой банка.

– Банк сделает это для нас?

– Конечно! – ответил он. – Это часть нашей работы, и я уверен, что эта плантация может производить более восьмидесяти тонн сахара в год. Этого достаточно, чтобы содержать рабов, платить наши гонорары и даже получать небольшой капитал. Единственное, что вам нужно, это надежный управляющий, который будет относиться к вашим рабам как к «почти свободным» людям.

– Вы могли бы найти мне такого?

– Думаю, у меня есть подходящий кандидат, если вам не важно, что это женщина.

– Меня это нисколько не смущает.

– В таком случае я пришлю ее завтра. Но не судите по внешности. Доверьтесь мне.

На закате следующего дня к воротам подъехал небольшой экипаж, из которого вышла элегантная дама с утонченными манерами, ухоженными руками и легким иностранным акцентом, который она изящно подчеркивала.

–Добрый день! – сказала она. – Меня зовут Доминик Мартель, меня направил мистер Хафнер.

Её пригласили сесть в самое удобное кресло на веранде, подали чай в самой изысканной посуде. После нескольких легких, ничего не значащих фраз, в которых она отметила исключительно красоту этого места, вновь прибывшая вежливо заметила:

– Насколько я понимаю, вас могут заинтересовать мои услуги.

– Надеемся на это, – призналась Селеста. – Есть ли у вас опыт управления сахарными плантациями?

– Никакого.

– А в управлении ромовыми заводами?

– Тоже нет.

– В таком случае, какой у вас опыт?

– На протяжении двенадцати лет я с невероятным успехом и, позвольте сказать это со всей скромностью, управляла знаменитым борделем мадам Доминик.

– Борделем? – удивился Мигель Эредиа. – Тем самым, мадам Доминик?

– Именно! Лучшим в Порт-Ройале. Тем, что располагался прямо напротив таверны «Тысяча якобинцев». Помните?

– Видел, проходя мимо… – сухо ответил он, не желая вдаваться в подробности. – Но, насколько мне известно, это действительно был лучший бордель на острове.

– Жаль, что я не видела вас среди своих клиентов, – уточнила она. – Тогда вы могли бы убедиться, что в моем заведении всё работало идеально. К сожалению, я уехала в отпуск в Марсель, а вернувшись, обнаружила, что от всего, что я создавала годами, осталась лишь вывеска.

– Очень сожалею. А вы не думали восстановить его?

Элегантная мадам Доминик бросила на него косой взгляд с тонкой иронией.

– Всему своё время, – вздохнула она. – К тому же там, где я находила деньги для строительства этого дворца, теперь не достать даже на лачугу. Да и я уже не в том возрасте, чтобы справляться с взбалмошными девицами. Но уверяю вас, я вполне готова честно и эффективно управлять таким местом, как это.

– Прежде всего, – заметила Селеста, – нужно ясно понимать, что наше главное условие при выборе управляющего – это требование уважительного и достойного отношения к рабам.

– Фердинанд меня уже предупредил.

– Мы считаем наших рабов свободными людьми, но, полагаю, вы знаете, какие трудности встречает свободный чернокожий на Ямайке.

– Лучше, чем кто-либо! У меня была темнокожая воспитанница, способная заработать свободу за неделю, но всё было бесполезно. Как только она начинала жить самостоятельно, её тут же арестовывали, и мне приходилось бежать платить залог, пока это не сделал какой-нибудь ублюдок вроде Кляйна или другой дикарь, который бы просто убил её. Тяжело быть чернокожим в наше время! – заключила она с уверенностью. – Очень, очень тяжело!

– Как мы можем быть полностью уверены, что вы будете обращаться с нашими так, как мы того желаем? – спросила слишком практичная Селеста.

– Дорогая… – начала бывшая хозяйка борделя, едва улыбнувшись. – Жизнь научила меня, что мало чему можно доверять. Даже земле под ногами: стоит только на мгновение ослабить бдительность, и она начинает трястись. Но вы можете быть уверены, что если дадите мне возможность провести остаток дней в этом раю без экономических проблем и необходимости ежедневно иметь дело с проститутками и пьяницами, я не буду настолько глупа, чтобы пинать ваших рабов.

– Звучит логично.

– Так и есть. – Элегантная дама резко раскрыла свой веер, несколько раз им взмахнула, внимательно посмотрела на своих собеседников, и, слегка изменив тон, добавила: – Если вам это пригодится, я скажу, что я одна из немногих, кто знает, как обращаться со Стэнли Кляйном.

– Вы хорошо его знаете? – заинтересовался с некоторой долей любопытства Мигель Эредиа.

– Слишком хорошо! – выразительно ответила она. – Это властный, амбициозный и грубый человек, который кажется способным проглотить весь мир. Но есть одна вещь, которую он редко может «проглотить», ведь вся его энергия исчезает ниже пояса. – Она слегка покачала головой, словно бы отвращаясь от этой мысли, и продолжила: – И это делает его ещё опаснее, потому что он знает, что на самом деле не более чем жирный и закомплексованный гигант, которому однажды одна из моих девиц сказала: «Если бы твой член был таким же большим, как нос, ты бы перестал ненавидеть мир». – Она цокнула языком. – Он ударил её, но позже напился и пришёл плакать у меня на коленях, пытаясь объяснить, что значит «быть хозяином тысяч рабов, но не обладать даже десятой частью их фантастических мужских достоинств». Признаюсь, на миг мне стало его жаль, но в остальном он свинья.

– Сможете держать его подальше от наших людей?

Мадам Доминик уверенно кивнула.

– Смогу, если ваши люди будут сотрудничать.

Три дня спустя Мигель Эредиа приказал почти полусотне работников плантации собраться в тени густых саманов перед боковой верандой дома. Обведя их взглядом, стараясь вспомнить имена каждого, он объяснил максимально ясно текущую ситуацию и принятые решения.

– Если вы будете благоразумны, – заключил он, – то будете жить здесь, работать без изнурения и получать справедливую плату, которую нужно тратить без лишнего шума. Если что-то понадобится, сообщите мадам Доминик, и она закажет это из Кингстона. – Он пригрозил им пальцем. – Но если кто-то будет шататься по округе, тратя заработок на ром и хвастаясь своей свободой, он поставит под удар остальных и будет продан в рабство.

– Значит ли это, что мы свободны, но нас всё равно могут продать? – спросил коренастый мужчина, чьё лицо было изрезано множеством мелких шрамов, указывающих, к какой забытой племенной группе он принадлежал в своей родной Африке.

–Это означает, что свобода – это то, что вы должны завоевывать день за днём. И у неё всего два врага: вы сами и ром.

Такая очевидная аллюзия была вовсе не случайной, ведь пристрастие к пьянству, позволяющее хоть на несколько часов забыть о тяжёлых условиях, в которых рабы вынуждены были жить, становилось самой серьёзной проблемой для большинства рабов на ямайских винокурнях. Всем было хорошо известно, что алкоголь и благоразумие – это непримиримые враги.

Условия работы чернокожих на плантации Белых Лошадей были далеко не столь невыносимыми, как нечеловеческая эксплуатация, которой подвергались рабы на большинстве других участков острова. Однако это не мешало тому, что среди некоторых из них укоренился страшный порок пьянства.

Было известно, что из десяти человек, покидавших Африку на работорговых кораблях, двое никогда не достигали Нового Света из-за ужасных условий пути, ещё один умирал вскоре после прибытия, став жертвой болезней, а двое совершали самоубийство, как только убеждались, что домой им уже не вернуться.

Неудивительно, что из миллионов африканцев, перевезённых в Америку за три века работорговли, более половины умирали, прежде чем их труд мог быть использован.

И всё же это был самый прибыльный бизнес в истории.

Поэтому не стало неожиданностью, что спустя несколько дней, когда Селеста покидала офисы Фердинанда Хафнера в Кингстоне, её путь преградил огромный толстяк в сопровождении четырёх угрожающе выглядящих телохранителей.

–Не уделите мне несколько минут? – его тон был скорее повелительным, чем просьбой. – Нам нужно поговорить.

–Поговорить? – удивилась девушка, не пытаясь скрыть своё раздражение. – О чём?

–О вашей плантации, – последовал быстрый ответ. – Я слышал, что вы покидаете остров, и хотел бы её купить.

–Тот факт, что я собираюсь в путешествие, не означает, что я навсегда покидаю остров, – заметила Селеста, стараясь сохранять спокойствие. – И уж конечно, я не намерена продавать ни мой дом, ни моих рабов, ни мою плантацию.

–Однако… – в угрожающем тоне произнёс великан, чья огромная приплюснутая носогубная складка придавала ему странное сходство с уткой с широкой мордой и выпученными глазами. – Вам стоило бы избавиться от рабов, чтобы избежать проблем.

–Каких именно проблем?

–Тех, что доставляют эти проклятые чёрные, пусть их дьявол поберёт, – уточнил громила тем же тоном. – До меня дошли слухи, что вы не умеете с ними обращаться.

–То, как я обращаюсь со своими людьми, – моё дело, не так ли? – ответила Селеста, продолжая прилагать усилия, чтобы не терять самообладания.

–Нет, мисс, вы ошибаетесь, – возразил Стэнли Кляйн, резко повышая голос, скорее из природной привычки привлекать внимание, чем ради окружавших людей. – То, как кто-либо обращается с неграми, касается нас всех, ведь плохой пример вредит нам всем. Мне не нравится, что приходится платить охотникам, чтобы они ловили моих рабов в этих проклятых горах.

–У меня никогда никто не сбегал, – заметила она. – И повторяю: мой способ управления – это моё дело, и нет закона, который мог бы мне это запретить.

–Нет…! – резко прервал её собеседник. – Согласен, закона нет, но я могу вам это запретить. Так что советую обдумать моё предложение и не тратить время на глупости. Я заплачу справедливую цену.

–А если я не соглашусь?

–Тогда придётся столкнуться с последствиями. И предупреждаю, они могут быть неприятными.

Селеста Эредия задумалась на мгновение. Она внимательно посмотрела на своего собеседника, который был на голову выше её, и наконец слегка кивнула.

–Хорошо! – сказала она. – Я подумаю и обещаю, что в течение двух недель вы узнаете моё решение.

–Умница! – ухмыльнулся тот с лёгкой улыбкой торжества. – Жду вашего ответа.

–Вы его получите, – ответила она загадочно. – Не сомневайтесь, скоро вы получите моё послание.

Вернувшись на галеон, который уже можно было считать почти готовым к отплытию, Селеста столкнулась с удивительным фактом: носовой фигуре корабля в виде красавицы-сирены с длинными волосами и внушительной грудью был придан серебряный цвет. Когда она попыталась выяснить, кто и зачем это сделал, ответ оказался ещё более озадачивающим.

–Раз уж корабль будет называться «Серебряная дама», то логично, что его носовая фигура будет выглядеть как серебряная, – заявил смелый художник.

–А кто сказал, что его так назовут?

–Это же логично, не так ли?

–Я решила назвать его «Себастьян».

–«Серебряная дама» звучит лучше.

–Правда в том, что они правы, – согласился Мигель Эредия. – «Серебряная дама» действительно звучит идеально. И ты должна признать, что фигура получилась восхитительной.

–Она красива! – почти неохотно признала его дочь. – Но согласиться на это имя значит принять прозвище.

–Прозвища редко выбирают, милая, – ответил он. – Как правило, они навязываются.

Решили отложить выбор имени, поскольку на следующее утро предстояло начать сложную задачу по подбору экипажа. Для этого первым делом пригласили венецианца Арриго Буэнарриво, чтобы посвятить его в настоящую миссию мощного корабля.

–Пресечь работорговлю…? – переспросил тот в крайнем изумлении. – Никогда бы не подумал. – Он оглядел отца и дочь, словно перед ним были инопланетяне. – И что вы надеетесь получить от этого?

–Только одно: прекратить работорговлю.

–И сколько эти рабы заплатят за свою свободу?

–Ничего. У рабов нет денег.

–Ничего? —повторил другой, всё больше сбитый с толку. —И где же тогда выгода?

–Мой отец и я не преследуем цель получить прибыль, – заметила Селеста. – Мы и так достаточно богаты.

Казалось, что крошечному капитану требовалось время, чтобы столь абсурдная идея могла проникнуть в глубины его сознания. Поднявшись на ноги, он прошёлся по просторной каюте с вычурным убранством, заложив руки за спину, и вновь спросил:

–То есть всё, что нам нужно делать, это перехватывать работорговые суда и освобождать рабов?

–Разве этого мало?

–Это, по меньшей мере, причудливо, – уточнил он. – У каждого корабля есть своя миссия, но рисковать в этих водах Господних со всеми их опасностями только ради того, чтобы даровать свободу каким-то неграм, которых даже не знаешь, кажется мне нелепым.

–Может быть, это и так, – признала девушка с природной простотой. – Но, как вы понимаете, мы не могли предложить вам командование кораблём, не посвятив в суть его миссии.

–Я понимаю и благодарен за это.

–Ну, так как?

Арриго Буэнарриво снова сел и внимательно посмотрел на «хрупкую женщину», задавшую ему вопрос, словно надеялся, что какая-то невидимая сила вот-вот откроет ему чудесным образом, сошла она с ума или нет.

Наконец он тяжело вздохнул, и его хриплый голос раздался словно из глубокой пещеры:

–Ко всем чертям! Я хороший моряк и привык идти туда, куда приказывает судовладелец, если это не нарушает закон. Но вот уверен ли я, что есть закон, запрещающий освобождать рабов в открытом море? Не знаю.

–Предположительно, нет, – последовал ответ. – На самом деле работорговля хоть и «попустительствуется», но не была «официально» принята ни одной цивилизованной страной.

–В таком случае, предположительно, нас не смогут обвинить в пиратстве…

–Предположительно… – признал Мигель Эредия.

–Но вы не уверены?

–Нет.

–Забавно, не находите? Люди, обладающие огромным богатством, отправляются в авантюру ради благого дела, даже не зная наверняка, повесят их за это или нет. – Он снова проворчал: – Вы точно не сумасшедшие?

–Всё зависит от точки зрения, – заметила Селеста. – Вы принимаете командование?

Венецианец снова задумался, но на этот раз ему хватило всего пары минут.

–Принимаю, – наконец буркнул он.

–Тогда лучше сразу заняться подбором экипажа. Однако мы не будем посвящать их в наши планы, пока не выйдем в открытое море. Тех, кто не согласится, высадим позже на Маргарите.

–На Маргарите? – удивился венецианец. – Почему именно там?

–Нам нужно сделать кое-что в том районе. Это займёт пару дней. Проблемы есть?

–Только одна, – ответил он. – Помните, что этот корабль принадлежал Лорану де Графу, и любой опытный моряк узнает его за десять миль. Чем меньше мы будем плавать по Карибам, тем лучше.

–Мы это учтём.

Выбор команды оказался не таким уж сложным, ведь на каждое место претендовало более двадцати человек: немногие суда, прибывавшие на остров, уже имели полный экипаж. К тому же, поскольку спокойная бухта больше не считалась убежищем для пиратов и корсаров, всё труднее становилось вооружать корабли, готовые выйти в море за добычей.

Поскольку никто не сомневался, что привычный для большинства уклад мира стремительно меняется, великолепная «Дама из серебра» представлялась последним шансом зацепиться за славное прошлое, полное действий, богатств и приключений. Никто не знал точно, какова была настоящая миссия или конечный пункт назначения мощного галеона.

Селеста хитро пустила слух, что их тайная цель – направиться в отдалённые районы южных морей Тихого океана, где, по слухам, располагались богатейшие земли, в которых золота и серебра было даже больше, чем некогда в Мексике или Перу.

На манящий призыв этого миража моряки стекались, как мухи на мёд. Одним из первых, кто попросил разрешения подняться на борт и умолял взять его, был сам Сильвино Пейше, застенчивый португальский марсовый, который однажды утром пришёл, чтобы рассказать им о трагической судьбе экипажа «Жакаре».

–Я понимаю, что служба на «Ботафумейро» не лучшая рекомендация, – признал он. – Но, поверьте, в нашем ремесле часто приходится выбирать из того, что есть. Клянусь, я никогда не был ни пиратом, ни убийцей, ни вором. Я всего лишь простой моряк, который хочет хорошо выполнять свою работу.

–Тебе не нужно извиняться, – ответила Селеста. – Ты проявил мужество, рассказав, что знал. Без тебя я бы никогда не узнала о страшной судьбе людей моего брата. – Она улыбнулась с заметной горечью. – Возможно, лучше было бы не знать, но это позволило наказать виновного.

–Вы нашли капитана Тирадентеса? – живо спросил португалец.

–Нашла.

–И…?

–Он больше никогда никому не вырвет зуб. Можешь быть уверен.

Португалец с облегчением вздохнул.

–Вы сняли с меня тяжёлую ношу, – сказал он. – Простите за выражение, но этот «сукин сын» был настоящим кошмаром. – Его тон снова стал смиренным. – Вы дадите мне работу?

–Ты принят.

–Клянусь, вы никогда об этом не пожалеете, сеньора. Никогда.

Похожие благодарности высказывали все, кого капитан Буэнарриво одобрял. Для этого ему обычно достаточно было велеть кандидату забраться на грот-мачту, чтобы посмотреть, как тот двигается по вантам и обращается с парусами по свистку боцмана.

–Самое важное сейчас – правильно выбрать марсовых и юнгов, потому что от них зависит безопасность корабля в опасные моменты, – часто говорил он. – Остальных можно обучить, но те, кто лезет наверх, либо умеют, либо разобьются.

Три долгих дня ушло на то, чтобы отобрать 190 лучших моряков, и ещё три на то, чтобы снабдить судно водой и продовольствием. К середине воскресного утра венецианец, казалось, остался доволен.

–Мне не хватает третьего помощника, начальника артиллерии и, самое главное, хорошего лоцмана для этих вод. Но признаю, с тем, что у меня есть, я могу выйти в море. – Он издал один из своих характерных вздохов. – Что касается меня, я лишь жду приказа о выходе.

IV

Не шелохнулась ни одна ветка, а жара была невыносимой с самого раннего утра. Однако на следующий вечер два длинных баркаса с десятью гребцами каждый начали буксировать гигантский галеон, стараясь вывести его из тихой бухты в поисках легкого бриза, который должен был подуть с моря, как только солнце коснется линии горизонта.

Под тенью навеса кормового кастеля, в нескольких метрах позади капитана Буэнарриво, который внимательно следил за каждым нюансом сложного маневра, Селеста и Мигель Эредия махали рукой, прощаясь с мадам Доминик, полковником Бьюкенаном и Фердинандом Хафнером, желавшими им счастливого пути с берега. Но когда галеон пересекал песчаную косу, отделяющую огромную лагуну от открытого моря, девушка не могла не вспомнить с ностальгией тот другой день, едва год назад, когда вместе с братом Себастьяном впервые увидела великолепные постройки Порт-Ройала, пораженная тем, что такой чудесный город может существовать в столь идеальном месте.

Теперь ее брат был мертв, а от города остались лишь обломки и руины.

В двух милях от берега был отдан приказ поднять шлюпки, развернуть паруса в ожидании ветра, и, убедившись, что каждый человек на своем месте, венецианец обернулся к Селесте, чтобы спросить:

– Какой курс?

– Южный юго-запад. Я хочу бросить якорь напротив Блэк-Ривер на рассвете.

Ночь выдалась тихой, с теплым, мягким бризом, приносившим запах влажной земли. Большинство членов экипажа наслаждались неописуемым удовольствием от возвращения к свободе моря после месяцев, проведенных в плену на острове, который вдруг утратил весь свой шарм, превратившись в невыносимую тюрьму.

С исчезновением Порт-Ройала, со всеми его веселыми проститутками, тавернами и бесстыдным обаянием, Ямайка превратилась лишь в жаркое и влажное место, примечательное разве что размером и агрессивностью своих комаров. Простая мысль о том, что они избавились от этой отвратительной напасти, радовала всех, кто спешил поднять свои гамаки на палубу, чтобы повесить их между мачтами и заснуть под звездным небом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.