Марина Клейн
Хроники Птицелова

© Марина Клейн, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Следует знать, что наш ум обладает способностью думать, благодаря чему он видит мыслимое, и превосходящим природу ума единством, благодаря которому он прикасается к тому, что выше его.

Дионисий Ареопагит

Птицелов

Когда мы встретились, то пообещали друг другу, что у нас будет все, кроме самого главного.

Мы оба были жестоко изранены. Только твои раны успели зарубцеваться, а мои все еще кровоточили. Ты показался мне героем войны, окончившейся годы назад. Неважно, что тебе досталось – победа или поражение, на войне горько и то и другое, ведь побед без потерь, как известно, не бывает… От твоих ран остались шрамы, на которые все поглядывали с уважением, но спрашивать о подробностях боялись, зная, как легко разбередить душу. Поэтому в нашу первую встречу тебя окружал ореол отчужденности – ты сам возвел вокруг себя стену, хода через которую не было никому. Окружающие тебя люди кивали герою войны в знак почтения и отступали, не пытаясь штурмовать преграду. Что могло за ней скрываться? Возможно, пустота. А возможно, ярость – это куда опаснее. Ведь никто не пускается на жестокости так легко, как тот, кому нанесли столько ран.

Из моих временами все еще сочилась кровь, как часто бывает с зудящими ссадинами: их отчаянно трешь, стараясь успокоить, а вместо этого бередишь и вызываешь новые кровотечения. И я бередила их усиленно – что мне еще было делать? Долгая битва закончилась моим полным поражением, не оставив после себя ничего, кроме боли и зияющей пустоты. Пустота, к слову сказать, граничила с обрывом, с которого меня так и тянуло спрыгнуть. От таких гибельных идей необходимо отвлекаться, но мне было особенно не на что и приходилось раз за разом прокручивать в уме детали сражения. Это причиняло еще бóльшую боль, однако боль – дело такое. Со временем она превращается в жесткую корку, а потом становится строительным материалом для стены, которую возводишь вокруг себя. Так что когда мы встретились, не только ты мог похвастаться внушительной оградой. У меня была точь-в-точь такая же, и именно это заставило нас заговорить друг с другом.

Хотя нет. Не только это.

Каков шанс, что две истерзанные жертвы, при встрече сразу опознав друг друга, остановятся поболтать? Почти нулевой. Кроме того, мы, как и положено людям в нашем положении, уже дали себе клятву, что никогда и никому больше не позволим причинить нам страдание и сами причинять не будем; нет, мы погрузимся в одиночество и станем упиваться собственной апатией, так и завершим свою жизнь. Это самый верный путь. Есть, конечно, еще два. Делать больно всем направо и налево или попытаться вновь пройти той же дорогой. Но первый вариант самый лучший. Насилие – путь саморазрушения, в нем нет никакого смысла, а что касается второго пути… Тех, кто наступает дважды на одни и те же грабли, мы называем дураками. И правильно делаем. Природа наградила нас способностью чувствовать боль, чтобы мы держались подальше от опасных вещей. В этом смысле душевная боль ничем не отличается от физической. Больно? Ну, так и не лезь куда не следует.

И вот мы с тобой попадаем в поле зрения друг друга. Видим прежде всего стены. С любопытством кидаем взгляд за них – замечаем шрамы, а ты еще и капли крови. Что должно произойти дальше? Сочувственный взгляд, может, кивок, мы проходим мимо и вскоре забываем друг о друге навсегда. Мы справедливы к себе и знаем: не одни мы такие на свете, так что не из-за чего поднимать шум. Даже сочувственных взглядов не нужно. Для чего? Просто прошел мимо, подумал: «Такой же, как я…» Вернулся домой, налил чашечку кофе и забыл. А если не помогло, то взял какой-нибудь роман Достоевского и тогда уж забыл вообще все на свете, включая собственное имя.

Имя… Частенько я задаюсь вопросом, было ли у тебя имя? Мейстер Экхарт[1] говорит, что душа не может иметь имени, и погружает нас в безымянный мир – безымянный Бог, безымянные ангелы и люди. Звучит жутко, но ведь мы с тобой так редко называли друг друга по именам как раз по этой причине. Мы чувствовали, что имена, пропечатанные в наших паспортах и оставившие след в сознании родителей и знакомых – фальшивые. В небесной обители томились бесчисленные души, которым предстояло стать людьми, и тут вошел безымянный Бог и вытряхнул на всех горсть имен. Кому что досталось – чистая случайность. Забирай и иди с этим в мир живых. Но, по сути, мы все – безымянные сущности, созданные безымянным Богом и принесенные на землю безымянными ангелами…

Безымянный – не значит безличностный. Меня привлекла твоя душа. А тебя – моя. Пусть они обе и не имеют имени, мы бы не променяли эти души ни на какие другие.

И все же, как так случилось? Мы не должны были подойти друг к другу и заговорить. Однако между нами вклинилась часть той силы, что «вечно хочет зла и вечно совершает благо»[2]. Выглядела эта часть как прыткий молодой человек с хитро сверкающими глазами и коварной ухмылкой. С таким видом, словно поставил целью своей жизни любой ценой навредить мне, он схватил меня за руку и подтащил к тебе. «Позволь вас познакомить!» – громогласно сказал он и представил нас друг другу, после чего исчез. Мы так и не смогли потом вспомнить, чей же это был знакомый, и понять, что это вдруг на него нашло. И я, и ты пресекали все возможные попытки сблизиться с кем-нибудь или хотя бы завести поверхностное знакомство. Причем пресекали настолько решительно, что в конце концов наше окружение усвоило – лучше не надо, не то быть скандалу.

Но вот мы стоим рядом, одни. Повернуться и уйти как-то невежливо, тем более что мы видим раны друг друга и понимаем, что претерпели одни и те же потери, а это, как-никак, сближает. Но и говорить вроде не о чем. Не прошлое же бередить, в самом деле. Хотя очень хотелось дать понять – я вижу, понимаю, ты не один такой…

И тогда я сказала:

– Какая у вас впечатляющая ограда!

Ты моргнул, чуть улыбнулся и ответил:

– Ваша ничем не хуже.

Подумал немного и добавил:

– Спиртного хотите? Полезно для ран. Обеззараживает.

– Спасибо, – ответила я. – Хочу.

– Пойдем ко мне в машину. – Ты резко перешел на «ты».

От таких откровенных предложений спустя пару минут после знакомства следует нестись прочь со всех ног. Вокруг тебя была стена, я понятия не имела, что за ней находится. Но мои раны оказались свежее твоих, и одиночество с непривычки терзало душу. Поэтому я спокойно сказала «пошли!», и мы, прихватив бутылку бренди, направились на улицу.

Твоя машина стояла у самого входа. Мы забрались на передние сиденья и более или менее надежно спрятались от мира за тонированными стеклами. Ты открыл бутылку; едва пробка отворила горлышко, из него причудливой загогулиной вырвалась струя синеватого дыма. Зависла на мгновение в воздухе и растворилась без остатка.

– Сигма, – сказал ты, имея в виду форму исчезнувшей фигуры.

– Дзета, – возразила я.

Мы задумались. Ты не моргая взирал в горлышко бутылки, словно ждал, что оттуда вырвется еще что-то – какая-нибудь там кси или даже ипсилон. Но ничего такого не произошло, и ты, то ли сочтя поданный знак достаточным для выводов, то ли приняв за указку равнодушие бутылки, то ли просто найдя что-то в собственных мыслях, медленно перевел взгляд на меня и проговорил:

– Мы бы могли договориться. Правда?

– Почему нет? – Я пожала плечами. – После всего, что случилось.

– После всего, что случилось, – повторил ты.

Никто из нас не знал, что произошло с другим, но раны и стены говорили сами за себя и намекали, откуда дует ветер. Не однозначно, но достаточно для того, чтобы начертать розу ветров и определить преобладающие потоки, затем выбрать господствующий над всеми остальными и потом уже уверенно заявить, что понял, в чем дело. Только вот мы не стали так поступать. Нам не хотелось знать подробностей. По-настоящему пострадавшие люди понимают, что в перетирании пережитых трагедий нет никакого толка. Ты увидел товарища по несчастью, выхватил его среди десятков или даже сотен людей – этого более чем достаточно. Теперь можно помолчать и насладиться ощущением того, что вы не одни в этом мире.

Вот мы и молчали. И смотрели друг на друга. Ты сразу показался мне славным, даже глубокие шрамы не портили твое милое лицо, и в этом тесном пространстве, ограниченном тонированными стеклами и залитом тусклым теплым светом, я откровенно залюбовалась тобой. Тонкие черты, бледная кожа, мягкие каштановые волосы и потухший взгляд темных глаз делали тебя похожим на Марию Магдалину с картины Матео Сересо – с той, где она держит в руке череп и, глядя на распятие, явно вопрошает у Христа, что ей делать с этой вещицей.

Обдумав это сравнение, я нашла, что ты красив. И хотя у тебя не было черепа в руках, зато была бутылка бренди, делавшая образ менее завораживающим, но более реальным. В противном случае я могла бы принять тебя за видение, вызванное частью той силы, которая свела нас вместе.

Интересно, что и ты сравнил меня с Марией, только с другой картины, автора которой ты так и не смог вспомнить. Я узнала об этом, когда ты протянул мне бутылку.

– Держи. Тебе не хватает черепа, – добавил ты бестолково и, поймав мой подозрительный взгляд, поспешил объяснить: – Ты напомнила мне Магдалину с одной картины. У нее там длинные темные волосы – прямые, как у тебя. Она смотрит точно как ты на меня, только на пламя свечи. А на коленях у нее – череп.

– На огонь можно смотреть бесконечно, – сказала я. – На тебя, наверное, тоже. – Я взяла бутылку и добавила: – Теперь тебе не хватает черепа. Ты мне тоже напомнил Марию.

– Плохи наши дела, – решил ты.

– Нехороши, – согласилась я. – Но череп символизирует бренность бытия – так, может, если у нас нет хотя бы одного, то нет и ее, бренности? У кого-то есть, только не у нас.

– Я всегда думал наоборот.

– Я тоже.

Мы помолчали еще немного. Но последние нити сомнений были разорваны глупыми ассоциациями. Мы уже знали, что следует сказать, мялись только, не зная, кому именно нужно первым произнести эти слова.

На крыльце здания, откуда мы недавно сбежали, появились разодетые люди в небрежно накинутых на плечи пальто и куртках. Они говорили и смеялись так громко, что до нас долетали отзвуки их пронзительных голосов. Табачный дым вырывался из их ртов, висел сизыми облаками в воздухе и неспешно рассеивался, но никаких сигм и дзет не вырисовывал. Скука! Несмотря на радостный смех. Совсем другое дело здесь, в тепле, рядом с тобой и все еще нетронутой бутылкой, способной смутить разум внезапно вырвавшейся из горлышка греческой загогулиной.

– Слушай, – наконец сказал ты. – А давай у нас с тобой будет все… Все, кроме…

– Кроме самого главного, – закончила я за тебя.

– Да. Все, кроме самого главного, – улыбнулся ты.

– Давай! – энергично кивнула я и попробовала бренди. Потом отдала бутылку тебе. Ты тоже сделал глоток.

Так мы, болтая и весело смеясь над выходящими на крыльцо людьми, довольно долго передавали друг другу не то сигматичную, не то дзетовую бутылку с золотисто-коричневым напитком. В какой-то момент я пролила немного, и выяснилось, что, оказывается, золотисто-коричневой была только тара, а напиток – прозрачным с явным оттенком синевы, еще и будто светящимся в полутьме.

– Так, наверное, выглядит питье из букв греческого алфавита, – серьезно проговорил ты.

Я согласилась. Из чего бы ни был сделан бренди, вскоре он плавно стер и людей на крыльце, и само крыльцо вместе с внушительным зданием, и стекло автомобиля, и даже тебя. Хотя, быть может, я просто отворила дверцу и вышла на улицу – не помню.

Но помню улицу, которая называлась, кажется, улицей Архангела Разиэля, полную искристого снега, больно режущего глаза. Здешние деревья в немой мольбе умирающего протянули свои голые ветви к небу, я видела гроздья рябины, прячущиеся под снежными шапками, слышала щебетание птиц. Ярко-красные ягоды и черно-желтые перышки свиристелей красиво контрастировали с ослепительно-белым снегом. И с кровью, которой были залит снежный ковер под моими ногами. В воздухе непрестанно разносилось досаждающее «свири-ри-ри-ри»…

«Тебе не хватает черепа», – прозвучал у меня в голове твой голос.

Свиристели – птицы необычные. С дымчато-розовым окрасом, перьями, подведенными желтыми полосками, крыльями, украшенными бело-красным клеймом, они тем не менее имеют недобрый взгляд маленьких блестящих глазок, едва выглядывающих из-под хохолка на голове. Может, поэтому появление свиристелей, разражающихся своей дьявольской трелью, издавна считалось дурным предзнаменованием. А быть может, из-за их неожиданных пришествий: они всегда появляются внезапно, словно выпрыгивают из разверзнувшейся земли, прямиком из адской пучины, а потом уходят туда же. Только лилось под окном злосчастное «свири-ри-ри»… И вдруг в мгновение ока воцарилась тишина. Живите и здравствуйте, люди – они улетели! Но они вернутся.

Свири-ри…

Этот звук резал уши и мешал сосредоточиться. Несколько птиц сидели на деревьях, но время от времени какая-нибудь из них пикировала вниз, туда, где заканчивался кровавый след. Там что-то лежало – с такого расстояния я не могла разглядеть, что именно. Будто бы невыразительный ком ткани разных цветов, вывалянный в снегу. Свиристели сидели прямо на нем, то и дело опускали свои головки.

Их свист и стрекот становились все невыносимее. Как же хотелось, чтобы они замолчали! Я готова была собственноручно раскидать сугробы, расколоть землю и отправить их обратно в ад. Но такие сложности были мне недоступны… Зато доступно кое-что другое.

Я тихонько, на пробу, просвистела песню свиристелей. Птицы меня сразу услышали и все как одна резко повернулись и посмотрели прямо на меня. У тех, что сидели внизу, с окровавленных клювов тянулись длинные вязкие нити. От их пристальных взглядов становилось жутко, но я повторила свист, на этот раз громче.

Один из свиристелей спорхнул с мутного свертка и полетел ко мне. Я вытянула руку, и он вцепился лапками в мой палец, тут же испачкав его чем-то красным. Долго молчал, испытующе глядя на меня. Я виновато улыбнулась, изо всех сил пытаясь послать ему собственные мысли. «Нет никакой особой причины, почему я вас позвала… Просто я не в себе, не знаю, где нахожусь, не уверена в том, что вижу, и ваши дьявольские трели меня раздражают; зачем так резко и звучно? Когда я ем – я глух и нем, так говорят люди».

– Мы свиристим не из-за развязности, – резко возразила птица. – Мы предупреждаем, мы зовем – мы никогда не подаем голоса зря. Мы приносим беду и предупреждаем об этом. Мы призываем других, чтобы присоединились к нам. Мы никогда не подаем голоса зря.

– Понятно, – кивнула я.

Свиристель повернул свою головку – кровавая нитка сорвалась с клюва и упала на снег – и посмотрел мне за спину. Я оглянулась и увидела тебя.

Ты неотрывно смотрел на меня. Твои глаза были широко раскрыты, на лице прочно воцарилось изумление. Но ты ничего не говорил, только стоял и глядел на меня со свиристелем в руках.

Пронесся порыв ветра, растрепав наши волосы и взметнув твой бордовый шарф, а ты все молчал. Я тоже. И свиристель молчал.

Потом мы еще много когда молчали, но чтобы вот так, со свиристелем – никогда.

Я очнулась на заднем сиденье твоей машины. Лежа на нем, я тянула руки к потолку, стараясь разогнать бесконечные беты, гаммы, омикроны и ипсилоны. Перед моими глазами пронеслись, кажется, все буквы греческого алфавита, кроме альфы и омеги. Кроме начала и конца. Значит, подумала я, все началось очень-очень давно, и заканчиваться пока не собиралось.

С передних сидений слышались голоса – твой и еще чей-то, мне незнакомый.

– Бог знает что, – говорил он. – Разве так можно? А если бы не я?

– Нормальные люди всегда приходят на помощь, когда нужно, – сонно ответил ты.

– А я не человек, я ангел божий, – проворчал голос. – На твое счастье. Человеку бы терпения не хватило… Что это за девушка?

– Это так. Там свиристель, – не к месту сообщил ты.

– Свири-ри, – подала голос я, не вставая.

– Ясно все с вами, – мрачно проговорил голос. – Куда везти?

– Улица Архангела Разиэля, двенадцать, пожалуйста, – снова откликнулась я.

– Нет такой улицы! – отрезал голос.

– Тогда Ленинградская… Такая есть?

– Такая есть, – успокоился голос.

– Значит, туда.

Машина тронулась. В уши мне залилась вода. Сквозь ее толщу я смотрела в окно, рассеченное рябью. Из-за туч небо растворилось в грязно-серых красках, но оно не было ночным. Сколько же мы провели с тобой времени? Уже настало утро, а казалось, что прошло не более получаса…

– Приехали, – сказал голос. – Приятель твой спит… Подожди, я помогу.

Я с немалым трудом вырвалась из водяной толщи и приняла сидячее положение. Дверца услужливо отворилась, выплеснув наружу все эти потоки воды; мне помогли выбраться. Дождь пока перестал.

Обладатель голоса оказался молодым человеком постарше тебя, с густыми светлыми волосами, вопиющим образом спутанными, невыразимо глубокими светло-голубыми глазами и такой белой кожей, что на ее фоне все казалось чрезмерно ярким и насыщенным. Даже смотреть было больно. Но нездоровым твой спаситель не выглядел. Он вообще никаким не выглядел. Удивительная безликость была его отличительной чертой, и в том его счастье – в противном случае он бы не смог сделать и шага по улице, чтобы не приковать к себе внимание. Еще бы! Такой возраст, шапка светлых волос и – черная сутана с классическим белым воротничком-колораткой.

– Прости меня, отец, ибо я согрешила, – сказала я.

– С таким не шутят. – Его светлые брови свелись к переносице.

– А я и не шучу.

– Тебе не нужно мое прощение и никогда не понадобится. Зачем тогда просишь?

– Это да, – не могла не согласиться я. – Извини.

– Как тебя зовут?

Я назвала свое имя и добавила:

– А ты, я слышала, Ангел Божий.

Он неопределенно хмыкнул.

– Ты уж довези его, пожалуйста, – попросила я. – И передай, что про наше с ним обещание я прекрасно помню. Если спросит – оно в силе.

– Передам, – сказал Ангел. – Не волнуйся, я о нем позабочусь.

– Спасибо! – Я помахала ему и взбежала по ступеням крыльца. Твоя машина, управляемая Ангелом, тронулась с места и вскоре скрылась со двора.

Что за глупость, что религиозные верования изжили себя в современном мире, набитом всевозможными техническими благами? Ничуть. Пожалуйста, живой пример – водитель пил всю ночь с незнакомой девушкой, и его несчастный ангел-хранитель вынужден разгребать то, что натворил его подопечный. Довезти девушку до дома. Поставить ее на ноги. Отвести домой подопечного. Налить ему кофе. Почему-то я была уверена, что он непременно сделает тебе кофе. Может, даже уложит спать. Слишком уж пространно прозвучало это ангельское «я о нем позабочусь». А где мы были бы, если бы не этот ангел-хранитель и вера в него? Наверняка на той самой стоянке в компании местного участкового, с участием – обязательным атрибутом каждого участкового – спрашивающего документы. И он был бы очень удивлен, узнав, что имеет дело с двумя Мариями, которым не хватает черепов.

Я с некоторой грустью посмотрела вслед отъезжающей машине, потом перевела взгляд на табличку, красующуюся на двери. Улица Ленинградская, дом двенадцать. Напомнит ли тебе Ангел мой адрес? Если нет, встретимся ли мы снова? Никаких контактов мы друг другу не оставили. Конечно, мне приходила в голову мысль черкнуть тебе свой номер телефона; уверена, и ты думал об этом. Но это показалось нам ненужным и способным разрушить торжество момента. Наша встреча должна, просто обязана была стать судьбоносной, а в таких случаях не нужны адреса, телефоны и прочая обыденная информация.

Так мы подумали и оказались правы.

У меня дома тоже нашлось кому позаботиться обо мне. Валькирия в ответ на мое приветствие покачала головой, достала из холодильника бутылку ледяного чая – утолить жажду – и принялась готовить кофе.

– У тебя странный вид, – сказала она. – Как все прошло?

Валькирия была на несколько лет младше меня. У нее длинные русые волосы, пахнущие медом, карие глаза, взгляд, поражающий своей лучезарностью. Лицо усыпано веснушками, и это делало ее моложе года на четыре, но на плечи она всегда накидывала шаль, завязывая ее на груди небрежным узлом, и это вкупе с извечным запахом меда старило ее лет на десять. В общей сложности получалось, что выглядит она немногим старше, чем я. Но куда деться от правды? Она была младше, и, по идее, я должна была нести за нее ответственность, однако вышло так, что это она заботилась обо мне.

– Все прошло замечательно! – заверила я.

– Я вижу, тебе легче. – Валькирия поставила передо мной чашку с кофе. – Видишь, я говорила, что тебе стоит пойти.

– Правильно говорила.

Я принялась за кофе. Валькирия смотрела на меня, ожидая, что я расскажу, как провела время, но я ничего не сказала. Да и что говорить? Что я встретила славного тебя и ты, как и я, оказался Марией, только у нас обоих не было черепов, зато был бренди из древнегреческих букв, свиристели и Ангел Божий, любезно развезший нас по домам? Мне не хотелось опошлять эту чудесную историю и запирать ее в тесные обрывочные фразы. Все равно они не были способны передать мои чувства. А что могло бы? Ничего. Ведь вокруг меня по-прежнему вилась мощная ограда.

Вскоре Валькирия ушла, а кофе, совершенно не интересуясь причинами, по которым его употребляет основная масса людей, вогнал меня в сон. Он давил на меня несколько часов кряду, пока наконец не выбил из меня дух и не отправил его скитаться по Темным Коридорам – когда-то излюбленное мое занятие, ныне – досадная накладка, не позволяющая как следует выспаться. Хорошо, что в этот раз у меня было довольно много времени. В коридорах, как обычно, не нашлось ничего интересного, но длительность сна компенсировала его тяжесть.

Я проснулась ранним вечером. Он встретил меня туманом, заливающим оконное стекло, и мутным человеческим силуэтом, замершим напротив подъезда с раскрытой книгой в руке. Словно заклинатель читал мистические формулы, призванные не то сгустить, не то рассеять туман: сложно было сказать наверняка, потому как никаких изменений в его плотности не наблюдалось.

Я неспешно приняла душ, как следует расчесалась, отсчитывая каждое движение расческой, потом придирчиво выбирала, что мне надеть. Любой бы решил, что результатом столь мучительных раздумий будет какой-нибудь сногсшибательный вечерний наряд, но я остановила свой выбор на синих джинсах и бордовом свитере с высоким воротником. Следующим пунктом сборов был макияж, и я потратила добрых десять минут только на то, чтобы подвести глаза. Затем последовало созерцание себя в зеркале, еще двадцать движений расческой, и, наконец, я обулась, небрежно накинула пальто, обмотала шею шарфом и вышла из дома.

Во мне зрела уверенность, что когда я приближусь к призрачному видению, оно окажется статуей, возведенной за время моего сна. Мало ли что успело произойти? Может, на нас напали троеградские войска и какой-то паренек, пожертвовав собой, на этом самом месте заслонил от пуль детей. Или он просто стоял напротив подъезда с книжкой, а в это время на него сверху упали обломки космического корабля – и насмерть: печальная причастность к освоению страной космоса. Или мой дом успел побыть оплотом сверхактивных студентов, впоследствии свершивших революцию в деле образования, и им установили такой вот памятник.

Но это оказался ты. Не каменный, вполне живой. Увидев меня, ты опустил книжку в потертой голубой обложке и приветственно кивнул.

– Убери, пожалуйста, туман, – попросила я.

– Не нравится? – Ты улыбнулся, словно туман и впрямь был твоей затеей и ты мог мгновенно ее прекратить.

– Создает впечатление, что это все сон.

– Так это же хорошо. Значит, мы можем делать все что угодно.

– Мы и так можем делать все что угодно. Не помню, где я это читала, но человек свободен лишь тогда, когда делает глупости. Мы с тобой свободны, значит, должны делать их по определению.

Ты на секунду задумался.

– Свобода – понятие относительное, – сказал ты. – Нас не связывает то, что обычно связывает большинство людей, но есть ведь другие ограничения. И меня, и тебя что-то тяготит. Да и стены имеют двоякое назначение, хотим мы того или нет. Они держат нас в безопасности, но не позволяют выйти за их пределы, если вдруг захочется.

– Это еще надо, чтобы захотелось, – откликнулась я.

– Верно. Но согласись, один этот факт ограничивает свободу. Так что туман – в самый раз. Можно считать, что стены растворились в нем. Мы – всюду и нигде. На какое-то время.

– Ладно, уговорил. Просто я спала все это время, и мне не очень нравится, что я как будто продолжаю спать.

– Но ведь с момента нашей встречи прошло два дня? – Твои брови удивленно приподнялись. – Почти три.

– Я могу очень долго спать. Это все из-за коридоров.

Мы побрели сквозь молочную белизну, болтая обо всем на свете, кроме нас самих. Разговор о пользе тумана был единственным, затрагивающим наши печальные судьбы. То есть, вернее сказать, жизни, а не судьбы; понятно, что наше нынешнее существование прискорбно, потому что мы понесли тяжелые потери и с немалым трудом поднимаемся с колен, не вполне уверенные в том, что полученные раны не были смертельными. А вот какая нас ждет судьба, мы, конечно, тогда знать не могли, соответственно, говорить об этом – тоже.

Очень скоро такие туманные прогулки стали для нас ритуалом. Туман обязательным условием не являлся. Они перестали быть туманными довольно скоро.

Это случилось на третью или четвертую нашу прогулку. Все блуждания до нее проходили в тумане – не то была такая погода, не то это ты колдовал. Но потом я снова надолго уснула, и когда выбрела из коридоров прямиком на улицу, где стоял ты с бледно-голубой книгой в руках, ты вздрогнул, наклонился ко мне и взял меня за руку. Несмотря на холод, твои пальцы, осторожно сжимающие мою ладонь, показались мне очень теплыми.

– Тебе плохо, – сказал ты. Констатировал факт. – Не из-за ран. Из-за тумана?

– Опять коридоры, – невнятно проговорила я. – Сон как будто продолжается.

– Он не продолжается.

– Я знаю, но похоже.

– Значит, туман, – кивнул ты. – Я не думал, что это так значимо для тебя. Надо сделать запрос в небесную канцелярию. – Судя по твоему голосу, ты всерьез вознамерился это сделать.

Я проснулась, и шатающиеся со сна ноги сами привели меня к окну. Было пасмурно, но туман ушел. Кое-где неплотные облака пропускали на грешную землю лучи солнца. Мне непременно захотелось выйти на улицу – так сильно, что на сей раз мои сборы ограничились тридцатью минутами. И вот я уже легкой походкой иду по тротуару куда глаза глядят, но почему-то в сторону не пустынных дорог, по которым мы с тобой бродили, а людского потока, представляющего собой бесконечный крестный ход к торговым центрам. Обычно я держусь подальше от таких гущ народа, но именно здесь, среди магазинных паломников, и произошла наша судьбоносная встреча – просто так, ни с того ни с сего, мы столкнулись друг с другом на людной улице. Никаких туманов и продолжений сна. Суровая реальность, толкающиеся и ругающиеся люди, вопли детей, требующих купить им игрушку или шоколад, подростки, пытающиеся втемяшиться в это безумие на своих дурацких велосипедах, и мы с тобой, сведенные на людной улице, дабы утвердить наше обещание.

– Ты убрал туман, – сказала я вместо приветствия.

– Выпьешь кофе? – предложил ты.

Мы кое-как пробрались через толпу, вышли к более тихим местам и там пришли к небольшой кофейне. Первый визит в мир людей. Ты сделал заказ, ни о чем меня не спрашивая, и вскоре я уже наслаждалась ароматным кофе. Ты ничего не пил. И не придерешься – ведь говорил «выпьешь кофе», а не «выпьем». Но мало того что перед тобой не было белой кружки с цветастым логотипом заморской компании; ты еще внимательно наблюдал за мной, так что мне просто не могла не прийти в голову мысль, что со мной что-то не так. Я ее не озвучила, но мне все равно стало не по себе. Ведь перед выходом я потратила на свой облик безбожно мало времени.

Загадка разрешилась довольно скоро. Ты просто долго колебался, прежде чем задать вопрос.

– Ты расскажешь мне о коридорах?

Я не могла упрекнуть тебя в излишнем беспокойстве. Ты сделал очень важный шаг. До этого дня мы были как бы вне людского общества, до этого момента – связаны лишь обрывками случайных фраз, находящих смысл в сплетении друг с другом. Но вот ты задал вопрос – глубокий и очень личный. Если я отвечу, мы будем связаны безраздельно и наше обещание уже не сможет стать пустяком. Ты тоже это понимал и именно поэтому спросил так осторожно, так неуверенно и… Со страхом? Мне показалось, что ты испугался – вдруг я промолчу, вдруг отвечу «нет»?

Но я ответила. Ответила для тебя.

– Иногда, когда я засыпаю, я оказываюсь в Темных Коридорах. Стены, пол и потолок выложены каменными плитами. Выглядят они так, будто их построили полвека назад и тут же бросили в неприкосновенности. Кое-где сколы, каменная крошка, вентиляционные решетки – они иногда попадаются – совсем ржавые, но чистые. Там вообще достаточно чисто. Нет никаких следов пребывания людей, нет и грязи, мха, паутины. Коридоры бывают разные. Очень длинные и совсем короткие. Много поворотов. Реже – лестницы, и вверх, и вниз. Но если подняться или спуститься, попадешь в точно такой же коридор, на твоем пути ничего не изменится. Если меня туда заносит, то обязательно с непреодолимым, лихорадочным даже желанием что-то найти. И я ищу. Понимаешь, ищу! Напрягаю глаза, озираясь, хотя в темноте все равно практически ничего не видно, слух, хотя никогда ничего толком не слышу. Но больше всего ищу сердцем. Там оно всегда в бессильном отчаянии. «Где же оно, где же!» – так я постоянно думаю и бегу дальше. Новые лестницы и коридоры, но никогда ничего не находится. – Я помолчала и добавила уверенно: – Потому что там ничего нет. То есть я уверена, что где-то что-то есть, но я ни разу ничего не видела. Когда мне снится это, я могу проспать несколько суток, и разбудить меня невозможно. Валькирия пробовала, только ничего у нее не вышло. С тех пор и не пытается – знает, что я в коридорах.

– Наверное, это очень тяжело, – задумчиво проговорил ты.

– Еще как, – подтвердила я. – Иногда мне кажется, что это мне в наказание.

– За что?

Я похолодела. Нет, ты не должен узнать об этом моем страшном секрете! Это то, что может заставить человека развернуться и уйти, а мне совсем не хотелось, чтобы ты уходил.

– За что-нибудь. – Я пожала плечами, показывая, что если у меня и есть догадки по этому поводу, то совсем смутные.

Ты смотрел на меня пристально и очень долго. За то время, пока ты вглядывался в меня, а я усиленно делала вид, что полностью увлечена остатками кофе, один из астероидов все-таки вперился в земное пространство и разнес планету в клочья; Ангел Божий, запыхавшись (машины-то больше нет!), примчался к своему непосредственному начальнику, по совместительству – Создателю. Тот выругался и начал спешно поправлять дело, поскольку Апокалипсису еще не время. Было бы слишком просто, если бы конец света произошел в такой момент, что принес облегчение хотя бы одному человеку, силящемуся спрятать глаза в кружке с кофейной гущей. Так что Земля спешно восстановлена, всем астероидам вынесено строгое предупреждение, а люди, ничего не замечая, продолжают заниматься своими делами. Всего-то и последствий, что несколько минут растянулись в почти бесконечность.

Я спросила, не заметил ли ты, что, пока на меня смотришь, успели произойти события вселенского масштаба.

– Наверняка, – был уверен ты. – Но я просто пытаюсь представить, каково это и почему… Может, это не наказание, а задание? Может, ты действительно должна что-нибудь найти и без тебя не обойтись?

– Может, и так, – согласилась я. – В любом случае, выбора у меня нет. Я попадаю туда и стараюсь искать. Только вот результатов нет, а жаль. Все-таки это тяжеловато, поэтому, пожалуйста, не надо больше тумана. И без него иногда очень тяжело проснуться.

Ты обещал принять все возможные меры. Потом сообщил как-то нехотя, словно из-под палки:

– Да, мне кажется, это похоже на задание. Иногда такое случается. Моя сестра, например, всегда была одержима ключами.

– Ключами?

– Да. Каждый новый ключ для нее – настоящий подарок. В котором она быстро разочаровывается. Она собирала их повсюду, где только могла найти. Я спросил однажды, зачем она это делает, раз каждый новый ключ через минуту равнодушно отбрасывает в сторону. Она объяснила мне, что ищет конкретный ключ. И ничего не может поделать с собой – должна искать его и найти, и точка. А какой именно и для чего, она не знает. Твои блуждания в коридорах напомнили мне об этом.

– И правда похоже. Только не знаю, поможет ли мне осознание того, что это задание.

– Расскажешь, когда снова туда попадешь?

Я пообещала рассказать. Тогда я не призналась тебе в этом, но твоя история с ключами вызвала у меня странный отклик. Я не удивилась, ведь ключ – штука всегда очень важная.

На прощание ты сказал мне:

– Твои раны выглядят гораздо лучше. – Ты ободряюще улыбнулся, и я тебе в ответ.

Мы с тобой стали настолько близки, что ты перестал быть мистическим чтецом с неизменной книгой в потертой голубой обложке, приходящим во сне в плотной дымке тумана, и Валькирии приходилось считаться с тобой как с реально существующим человеком, потому что я не так уж и редко уходила к тебе. Запросы, поданные в небесную канцелярию, были удовлетворены, туман больше не стелился по земле, и мы подолгу бродили по улицам.

Однажды, когда я вернулась домой после такой прогулки, Валькирия дала мне листок бумаги с адресом.

– Твоя мама просила приехать туда завтра к двенадцати, – сказала она. – Хочет с тобой поговорить.

Я прибыла на место вовремя. Зашла в гостиницу, где сновало множество людей, среди которых порхали юноши и девушки с умопомрачительной осанкой, одетые в не менее умопомрачительную форму. Все это напомнило мне о приеме, где мы с тобой встретились, и это воспоминание привело меня в хорошее расположение духа, однако я почувствовала себя странно и тревожно. «Что же со мной происходит», – думала я, привычно прикасаясь к израненному лицу. Но крови на пальцах почти не было. Ты был прав, раны мои выглядят куда лучше… Но почему? И отчего это наводит меня на мысли о тебе, которые открывают путь этой тревожности?

Без стука я вошла в указанный на листке номер. В двуспальном гнездышке со шкафом, столом и распахнутым окном, в которое вливалась свежесть подступающей весны, замер мужчина средних лет с бутылкой красного вина в руках. Причем замер так, словно украл эту бутылку, а я его застукала.

– Не стоит беспокоиться, – вежливо произнесла я. – Это всего лишь вино. Другое дело – напиток из дзет или сигм. Если найдете такой, знайте – это наш, и трогать его нельзя. Он синего цвета – не ошибетесь.

Мужчина вытаращил на меня свои зеленоватые глаза, в которых изумление смешалось с легким отголоском паники. Мне стало его жалко.

– Да не беспокойтесь же, – повторила я. – Я пришла поговорить со своей мамой. А вы, наверное, мой отец.

Несчастный так и сел, не выпуская из рук бутылку.

– Не то чтобы отец… – забормотал он, крайне смущенный. – Но мы с твоей мамой… Она говорила, твой отец…

– Ну хватит же беспокоиться! – почти сердито проговорила я, усаживаясь на стул, стоящий у стола. – Отец, чтоб вы знали – величина переменная, и с этим ничего не поделаешь. Мать, кстати, тоже.

– Зачем же ты так о своей матери… – снова забормотал мой новый отец.

– Почему о своей? – искренне удивилась я. – Моя мама на месте. Но у многих бывает наоборот – отец на месте, а мать – нет. И тогда мать становится переменной. Ничего в этом плохого или страшного нет, просто жизнь так устроена.

– Ты извини, девочка. – Он виновато потупился. – Просто у меня родители – величины постоянные, с самого моего рождения и до сих пор. Поэтому мне трудно тебя понять.

– А этого и не нужно, – заверила я. – Просто примите к сведению, что на свете вообще нет ни одной постоянной величины. Тем более, когда дело касается людей. Знаете, как Эминеску красиво написал? «Творить никчемный идеал им суждено впустую. Но волны, умерев у скал, родят волну другую»[3]. Все меняется.

– А Бог? – робко спросил отец.

– И Бог тоже, – была уверена я. – До единого неизменного Бога у евреев, как и у всех, было много разных изменных богов, пока не появился недостижимый идеал неизменности. Хотя знаете? Вы меня сейчас не слушайте. Я у Ангела Божьего спрошу, он наверняка об этом лучше знает.

Мой новый отец, казалось, был готов упасть в обморок. Он побледнел, пальцы так сжали бутылку, что нелепо распластались по стеклянной поверхности.

Распахнулась дверь. Как он обрадовался приходу мамы! Я даже растрогалась. Вскочил, устремился к любимой с распростертыми объятиями – хотя так и не расстался с бутылкой, – едва не плача от счастья. Мама прижала его к себе, как маленького ребенка, и почему-то бросила через его плечо укоризненный взгляд, адресованный мне. Я недоуменно пожала плечами. При чем тут я?

Отец был выведен за дверь и отправлен мамой в ресторан вместе с бутылкой вина. Прижимал ее к груди, как младенца. Или как последний оставшийся на тонущем судне спасательный жилет.

Мама вернулась и завела со мной разговор, полный вопросов и намеков, которые мне хотелось слышать меньше всего на свете. Он звонил? Может, приходил? Он звонил мне, спрашивал о тебе. Он скучает. Очень переживает за тебя. Говорит, что даже если бы ты не сделала то, что сделала, он бы хотел наладить с тобой отношения. То есть, конечно, он не думает, что это твоя вина. Просто несчастный случай. Вы бы могли все поправить. Поверь, это действительно возможно. Ты дорога ему, а это самое главное. Мне тоже стало бы легче, если бы вы обсудили все и пришли к какому-нибудь решению.

Каждое произнесенное ей слово вызывало воспоминания. Кровь снова полилась тонкими струйками, но мама не замечала и продолжала говорить. Я пыталась унять дрожь в руках, трясущихся от боли и негативных эмоций, похороненных на кладбище ядерных отходов. Ядерный – значит небывалой мощи, неконтролируемый, опасный, несущий беды и беспричинное уничтожение. У любого человека в недрах этого кладбища хранится такое, о чем он даже не подозревает. Но я не просто подозреваю, а знаю многое из того, что там лежит. Я специально спускалась туда, чтобы похоронить там прошлое, и многое видела. Пока в мозг врывались мамины слова, земля кладбища дрожала и похороненные заживо тянули призрачные щупальца к моему горлу.

Я готова была заплакать, и бог знает к чему это могло привести. Глаза – зеркало души, а слезы – то, что разбивает это зеркало и выносит душу прочь. Но мне нужна была моя душа, поэтому я воззвала к начальнику Ангела, надеясь, что он не обиделся за «переменную величину», почерпнула от этой молитвы сил, встала и заявила:

– Единожды отрекшийся да никогда не будет принят обратно. Он не прощен и никогда не получит прощения. Он – зло, разрушившее мою жизнь, он – подручный дьявола, открывший мне путь в Темные Коридоры. Из-за него я истекаю кровью.

– Прекрати! – вскрикнула мама. – Ты меня пугаешь.

– Извини. Я просто хотела сказать, что не хочу его видеть и вообще знать. Что было, то прошло. Ничего не будет. Ни при каких обстоятельствах. Пусть забудет обо мне. Меня не существует. Счастливого тебе пути, куда бы тебя ни занесло, – попрощалась я и вышла из номера.

На первом этаже в небольшом ресторане сидел мой новый отец. Он усиленно поглощал вино. Я улыбнулась ему и помахала рукой. Он вымученно улыбнулся и ответил тем же.

Я выходила на улицу разбитая, опустошенная, со все еще сотрясающейся землей кладбища и настойчивым желанием заплакать, чтобы хоть немного уменьшить боль. Просто поразительно, какую власть имеет над человеком его прошлое, даже если он все давно решил, похоронил и почти забыл.

И вот тут произошло невероятное. Я увидела тебя. Ты шел по улице в распахнутом пальто, низко опустив голову и явно о чем-то размышляя.

Холодный ветер ударил мне в лицо, когда я сорвалась с места и бросилась к тебе. Былые боль, отчаяние и безысходность мигом преобразились в ворох радостных чувств, вызванных одним твоим видом. Ты поднял на меня удивленный взгляд; я, ни о чем не думая, налетела на тебя, чуть не сбив с ног, обняла, прижалась к тебе, уткнувшись в твой сине-серый свитер и в диком упоении вдыхая слабый запах одеколона, свежести и почему-то корицы. Руки мои сжимались все крепче по мере того, как охватывал страх, что ты оттолкнешь меня. Пожалуйста, думала я, умоляю, не делай этого сейчас. Позволь хотя бы минуту, хотя бы секунду постоять так.

Помедлив, ты приобнял меня одной рукой, другой осторожно провел по моим волосам. От нахлынувшего счастья у меня закружилась голова, и я испуганно поняла – ты нужен мне. Отныне и навсегда. Нужен! Только ты, и никто другой.

Ты склонился и прошептал мне на ухо:

– Ничего. Мне тоже бывает грустно.

Ты принял это за порыв отчаяния, и так оно и было, но мельтешило за этим и нечто другое. Не надо врать, что не понял этого в тот же момент. Ты понял, просто тоже испугался и боялся ошибиться, ни в чем не был уверен, не знал, что делать. Я понимала твои чувства, поэтому отпустила тебя и отступила на шаг, немного виновато улыбнулась.

– Извини, – сказал ты, ответив точь-в-точь такой же улыбкой. – Мне нужно идти. У нас тут дело… С моими родителями.

А мне и в голову не пришло, что степенно следующая за тобой пожилая пара – это твои родители. Они выглядели очень старыми, оба с совершенно седыми волосами, морщинистой кожей, выцветшими глазами, но симпатичные. Серебристые пряди волос тщательно уложены, старомодная одежда будто с иголочки – так могли быть одеты работники солидной фирмы лет тридцать назад.

Они ничуть не были смущены устроенной мной сценой и не разозлились. Наоборот, тут же вынесли суждение.

– Какая хорошая девушка! – проговорил твой отец.

– Какая хорошая! – вторила ему твоя мать.

Ты бросил странный взгляд сначала на них, потом на меня, повернулся и пошел вперед. Твои родители засеменили следом. Я шагала с ними вровень.

– Какая хорошая девушка! – снова сказал твой отец.

– Очень! – подтвердила твоя мать. – Он сказал, что ему нужно идти, но она не хочет его бросать, поэтому все равно пошла.

– Но не рядом с ним, чтобы не мешать, – подхватил твой отец.

– Какая хорошая девушка! – закивала твоя мать и обратилась ко мне: – Ты, наверное, Птицелов. Сын нам рассказывал.

– Это правда, что ты умеешь говорить с птицами? – поинтересовался твой отец.

– Умею, – кивнула я.

– Птицы наверняка видели нашу дочь – ты спроси у них, – предложил твой отец. – Она постоянно ходит повсюду, собирает ключи. Сколько у нее уже этих ключей! Но она все ищет и ищет, все собирает и собирает. Мы не забываем об этом и стараемся делать ей подарки. Ну, знаешь, если увидим где-то ключи. Это очень важно для нашей семьи.

Я достала из сумки связку ключей от квартиры и протянула им.

– Хотите взять мои?

– А можно? – всплеснула руками твоя мать, жадно и одновременно с надеждой смотря на связку.

– Конечно, если для вас это так важно, – кивнула я.

– Какая хорошая девушка!

Твой отец взял ключи, благоговейно спрятал их в карман пиджака и окликнул тебя по имени.

– Ты обязательно должен познакомить эту девушку с сестрой!

– Хорошо, познакомлю, – отозвался ты.

– Познакомь прямо сейчас! – наказала твоя мать. – А мы, пожалуй, сейчас пойдем домой, оставим ключи в ее комнате. Вернется – обрадуется.

Твои родители попрощались и медленно двинулись в обратном направлении. Ты улыбнулся мне.

– Как попадешь домой?

– Валькирия дома, – пожала плечами я.

Ты внимательно посмотрел на меня, совсем как тогда, когда я пила кофе в кафе, потом вздохнул и сказал:

– Ну хорошо, пойдем.

– Если тебе не хочется знакомить меня с сестрой, можем просто погулять, – предложила я. – Я совсем не настаиваю, и мне даже как-то неловко.

– Ладно. Прокатимся на машине? Родители терпеть этого не могут и всегда ездят на автобусе. Это ужасно утомляет.

Я ничего не имела против. Мы свернули в ближайший двор и сели в твою машину, памятную распитием напитка из древнегреческих букв. Оказывается, ты жил поблизости. Я перехватила тебя и твоих родителей в самом начале вашего путешествия.

Ты повез нас куда-то, и я спросила, где сейчас Ангел Божий.

– Кто? – рассеянно спросил ты. – А-а… В церкви, наверное. Ты хочешь с ним увидеться?

– У меня есть вопросы о его начальнике, и мне кажется, он может кое-что прояснить, – объяснила я свой интерес.

Ты усмехнулся и сказал, что как-нибудь устроишь нам встречу.

Но от меня не укрылась твоя мрачность и погруженность в себя. Тебе явно не нравилась наша поездка, и когда мы приехали, меня затошнило от ужаса. Неужели ты узнал мой секрет?

Машина затормозила у фигурных ворот кладбища.

– Выходи, – сказал ты тоном, не терпящим возражений.

Я вышла, ты тоже. Но ты был холоден и уверен в себе, а у меня от страха дрожали ноги. Как, думала я, как ты мог узнать? Впрочем, быть может, это давно было достоянием гласности, а я просто не в курсе? В то время вокруг меня постоянно мельтешили люди, задавали какие-то вопросы, пытались растормошить, фотографировали, вписывали что-то в пугающего вида блокноты с эмблемами на обложках. Не просто же так они это делали.

Ты повел меня по центральной дороге мимо могил тех, у чьих родственников было достаточно денег, чтобы выкупить землю поближе ко входу и поставить высокий памятник с красивой оградкой, положить у него немалых размеров венки и букеты. Потом мы начали сворачивать на узкие тропинки и пошли мимо пристанищ поскромнее, и хотя я понятия не имела, где нашли последний покой останки моего преступления, чем дальше мы заходили, тем хуже мне становилось.

Пытаясь ни о чем не думать, я с преувеличенным вниманием скользила взглядом по надгробиям. Чем дальше мы уходили, тем непрезентабельней они становились. Иногда из-под жесткой корки слипшегося снега выглядывал лишь каменный скол. Но порой попадались полузаброшенные и совсем оставленные трогательные памятники: там у могильной плиты замер херувим с крестом в пухлых ручках, здесь на плите притулился барашек, спустив сонную мордочку к поржавевшей табличке с именем. И хоть они выглядели оставленными, все же вызывали более проникновенные чувства, чем выхолощенные мраморные прямоугольники. Фигурка, заставляющая подняться теплоту в душе случайного прохожего, – милый знак внимания на долгие годы, тогда как цветам через совсем короткое время предстоит стать прахом. Уйдут все, кто знал тебя, и вокруг плиты образуется запустение; а могилу того малыша вечно отогревает своим каменным телом спящий барашек. Впрочем, он, наверное, тоже мертвый. Но чем мертвый барашек не пара мертвому ребенку? Живые должны думать о живых, мертвые – играть с мертвыми.

Последнюю мысль я высказала вслух. Ты оглянулся и сказал удрученно:

– Это верно, но мертвым нужна поддержка живых или почти живых… Ведь живым нужна поддержка мертвых. Многие думают об умерших и черпают силы в этих мыслях. Что встретятся там. Или что кто-то близкий наблюдает за ними. Что ради умершего они должны жить дальше. А мертвым иногда нужна помощь живых.

– У меня накопилось много вопросов к Ангелу, – сказала я. – Ведь Иисус завещал предоставить мертвым погребать своих мертвецов.

– Завещать-то завещал… – пробормотал ты.

Я невольно замедлила шаг. Мы вышли на развилку. На этом перепутье возвышался высокий памятник. Каменный ангел в два человеческих роста, если не больше, готов был распростереть крылья и опустить руку с карающим мечом. Другая его рука чуть приподнялась в предупреждающем жесте. Высеченное из белого камня лицо поражало своей красотой и суровостью. Казалось, это создание спустилось прямиком с небес. Или ненадолго покинуло свой вечный пост у Эдема, дабы вместо райского сада охранить от неугодных дальнейшие территории кладбища.

Ноги сами принесли меня к подножию памятника, прямиком под меч. Если бы ангел опустил его, снес бы мне голову, но он не стал. Может, призадумался о чем-то, а может, ему понравился мой поклон.

– Защитник! – с чувством проговорила я, выпрямляясь.

– Да. – Ты остался очень доволен моим действием – я тогда еще не знала, почему. – Теперь можем проходить, – пригласил ты, словно ангел одобрительно кивнул тебе.

Прежде чем отступить, я невольно подняла глаза, и мой взгляд уперся прямо в лицо ангелу. Чудеса, но он походил на твоего Ангела Божьего. Только – парадокс! – у статуи лицо казалось более одушевленным.

Мы свернули налево, углубились в по-зимнему голый лесок – среди деревьев тоже было достаточно могил, но совсем неухоженных, – а выйдя из него, снова заплутали по дорожкам. В начале кладбища царила затхлая тишина, но здесь щебетали птицы, со свистом проносился ветер. Природа прокралась в эту часть города мертвых и нарушила здешнее безмолвие, с тем чтобы когда-нибудь полностью прибрать ее к себе. На минуту мне стало легче; но тут ты уверенной поступью направился к ряду могил у края тропинки, и у меня снова голова закружилась от ужаса.

– Вот.

Ты остановился у небольшого прямоугольного надгробия. Я пошатнулась… Чтобы скрыть это от тебя и продемонстрировать мнимое самообладание, я присела, якобы изучить плиту. Глаза поневоле уперлись в портрет светловолосой девчушки.

– Это Лилия. – Твой голос донесся до меня сквозь шум и пульсацию в ушах.

– Лилия, – повторила я онемевшими губами.

Это простое слово разрушило заклинание. Мне сразу стало легче. В голове прояснилось, шум исчез, биение сердца снова перешло в нормальный темп. Лилия! Прекрасное, такое знакомое и одновременно незнакомое имя! Чистота и праведность, жизнь и смерть, вселенский покой и знамя войны, раскаяние и надежда – не перечислить всех его значений! Символ ночи, олицетворение света, предвестник славы, божественное тройное величие… Истинно троеградский цветок, истинно троеградское имя! Именно этот поток призрачных понятий, окружающих древнее как мир имя, привлек меня в свое время, и именно так мне непременно хотелось наречь безымянную душу, если мне будет дано такое право.

Интересно, а о чем думал тот, кто давал имя этой девочке? Не по годам угрюмая, она выглядела так, словно в момент перед щелчком фотоаппарата уже знала, что сделанное фото пойдет на ее собственное надгробие и прекрасное чистое имя, вырезанное в камне, навеки обретет околосмертный смысл. Ничего хорошего в этом нет, особенно если тебе, как гласили даты, всего семь лет.

Я улыбнулась угрюмому личику, обрамленному светлыми кудряшками. Низко радоваться в подобном месте, но я действительно была рада, что имя «Лилия» переместилось от знакомых смыслов к незнакомому. Как хорошо, когда тревоги оказываются излишними!

– Это моя сестра, – сказал ты.

Я выпрямилась. Поскольку тревога отхлынула, я снова обрела способность подмечать элементы реального мира. Мне послышался шорох за спиной, словно кто-то, прячась среди деревьев, тихонько подглядывал за нами.

– Просто ветер, – объяснил ты так громко, что я вздрогнула, а деревья сердито зашелестели с удвоенной силой и неожиданно затихли. Должно быть, невидимый соглядатай счел за лучшее ретироваться.

Мы с тобой медленно двинулись в обратном направлении. По пути ты рассказывал свою невеселую историю.

– На самом деле эта могила пустая. Лилия была на два года старше меня. Она была одержима ключами и часто надолго уходила из дома – искала ключи. Я не очень хорошо ее помню, но то, что помню, связано именно с ними. Однажды на улице я нашел ключ. Она буквально вырвала его у меня из рук, внимательно рассмотрела, вздохнула так тяжело и сказала: «Это не тот, но я все равно оставлю его себе». Тогда я спросил у нее, зачем ей нужны все эти ключи и не надоело ли ей постоянно их искать, а потом еще и до бесконечности перебирать в своей комнате. Ты просто не представляешь, как выглядела тогда – да и сейчас – ее комната! Куча коробок – металлических, картонных, деревянных, из-под конфет, обуви, игрушек, – каждая доверху полна ключами. Ключи в вазах, ящиках комода, подставках для карандашей. На ручках шкафов навешаны связки с ключами. Ключи повсюду. Не знаю, как она умудрилась столько достать. Но она очень надолго уходила из дома. Было дело, ее приводили взрослые, натыкающиеся на нее и удивляющиеся, что ребенок ходит один. Ей было всего пять лет, когда ее приволокли с другого конца города. Как она туда добралась – неизвестно. Но она всегда возвращалась, пусть и поздно, грязная, уставшая, но довольная, с кучей ключей. И немного удрученная, потому что нужного все-таки не находилось. Я даже хотел ей помочь и спрашивал, как выглядит этот самый нужный ключ. Но она ответила, что сама не знает. Осознаёт одно – она поймет, когда найдет его, обязательно поймет.

Как-то раз Лилия не вернулась. Ее долго искали, но безрезультатно. Говорили, что это не первый случай, что в городе были другие исчезновения, детей находили мертвыми… Но наши родители вели себя очень спокойно, бросали на поиски все силы, были твердо уверены, что Лилия найдется или вернется сама. Они считали, что она просто заигралась со своими ключами, и, как с ними ни бились, отказывались признавать очевидное. Но как-то раз, спустя примерно полгода после ее исчезновения, в наш почтовый ящик положили чистый конверт. Внутри был только маленький ключ, испачканный кровью. Это наконец-то вразумило родителей. Правда, ненадолго… Детоубийцу вскоре поймали. На ключе оказалась его кровь и кровь Лилии. Лилию объявили мертвой, только вот тело не обнаружили. Многих жертв нашли, но кто-то, как и Лилия, остался ненайденным. Сделали эту могилу, похоронили пустой гроб. И всего через пару месяцев траура родители стали вести себя так, как ведут сейчас. – Ты с грустной улыбкой пожал плечами. – Они делают вид, что Лилия жива, просто ищет ключи. Приходят на эту могилу и сокрушенно выдают: «Как же долго ее нет, когда же она, наконец, вернется?» Таким тоном говорят о ребенке, опаздывающем к обеду.

– Тебе, наверное, очень тяжело пришлось, – искренне посочувствовала я.

– Да. Особенно когда я был маленьким. Ведь они и со мной разговаривают так, будто Лилия жива и просто загулялась. В школе мне приходилось отвечать по этому поводу на массу неудобных вопросов. – Ты невесело засмеялся. – Прошло много времени, прежде чем я разобрался, что к чему.

Мы поравнялись с ангелом-защитником. На этот раз я просто кивнула ему. Мне показалось, что он улыбнулся в ответ, и я, сочтя это за позволение рискнуть, взяла тебя за руку. Ты скосил на меня взгляд, но не отдернул руки. Я крепко сжала твои пальцы. Не для того чтобы выразить сочувствие. Просто потому, что мне хотелось это сделать.

Ты рассказал о важной части своей жизни. Возможно, терзалась я, и мне стоит поведать о своем секрете? Но ведь это совсем другое, и кто знает, что из этого выйдет. Здесь все зависело не только от твоей реакции, но и от моей. Тот эпизод в моей памяти был подернут такой плотной пеленой, что когда людям понадобились подробности, вспомнить их мне помогала целая толпа.

Я взглянула на тебя. Ты спокойно смотрел прямо перед собой и, кажется, не ждал от меня никаких рассказов. И второй раз я вздохнула с облегчением.

Тогда я просто еще не догадывалась, что то, что ты рассказал мне о своей сестре, отнюдь не было секретом. Еще не пришло время делиться сокровенным… Несмотря на то что в тот же вечер я сделала решительный шаг.

Мы подошли к машине. Ты хотел высвободить руку, чтобы открыть дверцу, но я не отпустила. Ты посмотрел на меня несколько растерянно и немного испуганно. Наверняка уже прочел в моих мыслях то, что я хотела сказать, и сомневался, и не верил, что все происходит так быстро, не хотел верить, не знал, стоит ли.

– Не хочу, чтобы ты меня отпускал. – Я посмотрела тебе в глаза.

Ты слабо улыбнулся.

– Придется, если только мы не пойдем пешком.

– Я не об этом. Не хочу, чтобы ты меня отпускал, – повторила я и почувствовала, как спирает дыхание. Я изо всех сил сжала твою руку в своей. – Я сегодня поняла. Это не минутное расстройство. Ты мне нужен. Я хочу тебя.

Ты посерьезнел и пристально, сурово посмотрел на меня. Почти так же сурово, как ангел-защитник на кладбищенской развилке. Но и задумчиво тоже. Ты пытался оценить, что происходит и как такое вообще может случиться. Гиблое дело! На то они и чувства, чтобы не поддаваться рассуждениям и оценкам.

– Наше обещание, – сказал ты.

– Это ему не повредит. – Я уверенно тряхнула головой. – Даже наоборот. Мы пообещали, что у нас будет все, кроме самого главного. Если будет это – почему ты подумал, что будет главное? Не будет. Я просто хочу тебя, вот и все. Ты, наверное, тоже хочешь, – предположила я с уверенностью человека, который взирает на статистику вида «девяносто девять к одному» и, говоря о девяносто девяти, добавляет «наверное» только в священную память об утверждении, что абсолютной истины не существует.

– Наверное, ты права, – задумчиво проговорил ты.

Я не поняла, сказал ли ты «наверное» намеренно, чтобы подразнить меня, или случайно. И пока мы ехали, всеми силами старалась заставить себя ни о чем не думать. Ты, словно специально, не спешил выходить из своей задумчивости и молчал.

Мы миновали двор, из которого начали свое маленькое путешествие к кладбищу, проехали гостиницу, где наверняка все еще приходил в себя после нашей беседы мой новый отец, прокатили через улицу и остановились у многоэтажного дома.

– Я здесь живу, – пояснил ты.

Ты проводил меня в свою крохотную однокомнатную квартирку, сплошь заваленную грудами вещей первой и второй необходимости. То, что подпадало под категории третьей и четвертой, находилось у основания этих гор и практически не замечалось. Это великолепие перемежалось башнями из книг. Я никогда не видела столько книжек – может, только в библиотеке, но когда они аккуратно расставлены на полках стеллажей, их количество как-то теряется.

Мне сразу понравилось у тебя: эти столпы создавали своеобразный уют и заодно чувство защищенности от внешнего мира. Правда, передвигаться между ними было не так просто, но, ступая друг за другом, мы все же смогли добраться до аккуратно застеленной кровати, на которой, к счастью, сторонних предметов не обнаружилось.

Я без лишних слов стала снимать с себя одежду – уверенными движениями, быстро, не колеблясь ни секунды, но и не так, как могло бы быть в порыве страсти, когда пальцы путаются в застежках, дыхание становится лихорадочным и тело пробивает такой жар, что хочется скинуть не только одежду, но и кожу тоже. Нет; просто быстро сняла с себя все. Ты с несколько рассеянным видом последовал моему примеру. К тому времени, как ты закончил, я уже лежала на кровати, закрыв глаза и сложив руки на груди, как у тела, приготовленного к погребению. Но сердце больно билось о грудную клетку, напоминая о том, что в организме теплится жизнь. Я никогда так не радовалась этому обыденному факту, как в тот момент, когда ты прикоснулся ко мне. Чувствовать тебя – что это было за счастье! Я почти забыла и о ранах, и даже о злосчастных стенах, разделяющих нас. Наши тела решили, что стены им не помеха, и сплелись в жарких объятиях. Если бы ты вдруг отстранился и попросил меня встать, я бы не смогла – такая крупная дрожь била во мне; если бы спросил что-нибудь – я не смогла бы ответить, с уст сорвался бы только неразборчивый стон; если бы решил помучить меня промедлением – я бы залилась жалобными слезами, так ты был нужен мне.

Но и ты наверняка чувствовал нечто похожее, потому что не бывает такого действия и такого итога, если в ком-то зреет малейшая доля сомнения. Нужно быть всецело поглощенными друг другом, чтобы во всем существе зрела одна-единственная необъятная мысль, и эта мысль была о том, кто рядом. Ее нужно передать через себя; я сделала это и приняла такую же мысль от тебя, вместе с тобой. Как удивительно это было! Я почти не знала тебя, и вот ты не просто со мной, а во мне, соединились не только наши тела, но и души. Мне показалось, что произошло это где-то в районе третьего неба. Выше, при всем желании, людям не подняться, какая бы неистовая страсть их ни охватывала. Но и третье небо ознаменовало собой захватывающее блаженство, помрачающее все силы разума, а падение с него было столь стремительным, что во всех языках мира не найдется слов, чтобы хоть приблизительно описать его. Ведь свободный полет вниз во сто крат приятнее, чем вверх.

Нам потребовалось много времени, чтобы прийти в себя, и я хорошо запомнила момент, когда сознание включилось и наваждение спало. Я прижималась к тебе всем телом, все еще не в силах отпустить, хотя мышцы рук уже предательски ныли от усталости, и ты тоже крепко сжимал меня в объятиях. Уткнувшись в ложбинку между твоим плечом и шеей, я почувствовала, как мышление возвращается в привычное русло, и первой моей мыслью было, что произошло нечто фантастическое и что мне никогда еще не было так хорошо; но тут твои руки дрогнули, едва заметно – уверена, будь на моем месте другая, она не поняла бы этого. Но для меня это послужило сигналом, и я почти невольно отодвинулась от тебя.

Так было нужно. Ведь мы пообещали.

В ответ на это ты очень тепло улыбнулся, ласково погладил меня по щеке и сказал, что принесешь чего-нибудь попить.

Ты вышел из комнаты, а я в это время решила посмотреть, что хранится в книжных столпах. На первый взгляд показалось, что дело это будет небезопасное, однако твои башни были особенными и стояли твердо. Мне представилось, как ты темным вечером сидишь на полу и старательно строишь их, как ребенок, задавшийся целью насадить все элементы конструктора один на другой.

Я подходила к башне, выбирала наугад книгу, придерживала рукой верхние тома и без проблем вынимала приглянувшийся мне. Сложнее было вернуть все обратно, но и с этим я справлялась, а когда нет, то клала книги сверху, заботясь о том, чтобы столпы стояли по-прежнему твердо, и надеясь, что ты не разозлишься на путаницу. Я была почти уверена, что не разозлишься. Да, башни были прочными, и казалось, что ты специально их строил, но вместе с тем систематики в них не чувствовалось никакой, и вряд ли такая уж большая беда, если «El Conde Lucanor», зажатый между двумя томами «Les Misérables», перекочевал на тоненькую книжечку с выдавленными на корешке еврейскими знаками, составляющими надпись «ספר יצירה», которая, в свою очередь, покоилась на «Тошноте» Сартра.

Это было потрясающее многообразие самых разных языков, от которого кружилась голова. Впору было подумать, что ты принципиально читаешь произведения в оригинале, но моих скудных знаний хватило на то, чтобы понять – это не так. Нашлось много книг на русском, но отнюдь не все они открывали читателю мир русской литературы. Произведения Достоевского, Льва и Алексея Толстых, Гоголя, Куприна, Тургенева, Брюсова, Горького, Шишкова, Амфитеатрова, Булгакова, Пастернака и Андреева перемежались с Переком, Апдайком, Томасом Манном и Лагерлеф. Можно было усомниться в твоих знаниях определенных языков, но вот же! Красивый темный корешок с надписью «East of Eden» – «К востоку от Эдема» Стейнбека. Уже упомянутые мной «Les Misérables» могли быть только «Отверженными» Гюго. «Faust» и «Die Leiden des jungen Werthers» сообщали, что прочесть Гете для тебя – совсем не проблема. Что касается Лагерлеф, скандинавских языков я не знаю совсем, но том с надписью «Selma Lagerlöf, Gösta Berlings saga» и несведущему человеку давал понять, что и шведский язык сколько-то тебе доступен. Еще я углядела красивую «Julemysteriet», опознав по рисунку на обложке трогательную «Рождественскую мистерию» Юстейна Гордера, и на твой счет был зачислен и норвежский тоже. Потом мое внимание привлекла загадочная «Raamattu», и, открыв ее, я узнала Библию. Название издательства подсказало мне, что язык этой книги – финский.

Завороженная обилием языков, я продолжила изучение твоих башен. Попадались и знакомые мне вещи: немало литературы было на латыни, например, «De Civitate Dei contra paganos» Аврелия Августина и ненавистные мне «Epistulae morales ad Lucilium» Сенеки. Приятно поразило обилие греческого – взгляд легко выхватил «Οδύσσεια», хотя на ней же лежал русский «Одиссей», «Στρωματείς» Климента Александрийского и сочинение Флавия с пространным названием «Φλαυίου Ἰωσήπου ἱστορία Ἰουδαϊκοῦ πολέμου πρὸς Ῥωμαίους βιβλία», у нас прозванное коротко и ясно – «Иудейская война». Между прочим, книга эта была обернута в бумагу, на которой кто-то – ты? – небрежным рукописным почерком вывел греческие слова. Под бумажной оберткой я обнаружила абсолютно черную обложку без единого словца. Хотела заглянуть внутрь, но меня отвлекли другие книги.

«Kara Kitap», «L’isola del giorno prima»… Насколько я могла судить, турецкий и итальянский. «Ogniem i mieczem» – имя Генрика Сенкевича рядом с этим названием заставило меня подумать, что это польский язык. Все бы ничего, но дальше! Ряды иероглифов, схожих и все-таки различимых. 源氏物語 – наверняка японский. 史記 – тоже японский или, быть может, китайский. 김만중 – должно быть, корейский. Различные вязи. أَلْقُرآن – не нужно быть знатоком арабского, чтобы узнать Коран. Удивительное многообразие!

От изучения башен меня отвлек громкий стук. Ты отправился открывать; щелкнул замок, скрипнула дверь, и пришедший тут же поинтересовался с ноткой отцовской строгости в голосе:

– Ты что, не один?

– Не один, – подтвердил ты. – Заходи. Это Птицелов, и она хотела с тобой поговорить.

– Да? Интересно, о чем это.

Ангел! Неудивительно, что его голос показался мне знакомым.

Я оделась и снова оглядела твою комнату, на этот раз в попытке обнаружить что-нибудь, что могло бы привести меня в относительный порядок. На первый взгляд ничего не нашлось, все подобные вещицы наверняка были в ванной, как и положено, а не простирались длиннющими рядами вдоль стены, как у меня дома.

Но проверить все равно следовало, и я заглянула за книжные башни, чтобы увидеть стену. И – вот оно! Конечно, никаких рядов косметических средств вдоль пыльного плинтуса не стояло, зато валялась одинокая расческа. Мне пришлось немало потрудиться, чтобы выудить ее из книжнобашенного заточения.

Расческа оказалась пластмассовой, с длинной ручкой, украшенной мелкими стразами. Я покрутила ее в пальцах. Было совершенно очевидно – женская, и слой пыли на ней соответствовал виду твоих зарубцевавшихся шрамов. Я решила, что нужно положить ее обратно. Ты наверняка не знал об этой забытой вещице, и ни к чему было ей показываться тебе на глаза, какой-нибудь шрам мог снова закровоточить…

Я собиралась снова закинуть ее за башни, но тут послышались приближающиеся шаги. Времени не оставалось, и я торопливо сунула расческу себе под одежду – как раз вовремя, чтобы ты ничего не заметил.

– Пришел Ангел, – сообщил ты.

– А у меня нет расчески, – вздохнула я.

Ты отвел меня в ванную и щедро разрешил пользоваться всем, что попадется на глаза. Позволение с подвохом, потому как мне не могло вот так сразу попасться на глаза то, что хранилось в двух шкафчиках, стоящих у стены. В них было множество дверок и ящичков, так что они напоминали один большой ванный секретер. Меня снедало любопытство, но я все-таки сдержалась и воспользовалась твоим заветом, то есть тем, что стояло на полках под зеркалом. Заставлять ждать Ангела было нехорошо, поэтому я только умылась и причесалась, что заняло всего пятнадцать минут. После этого я вышла на миниатюрную кухню, в которой едва умещались стол, холодильник, раковина и одна-единственная антресоль. Стульев было два, и на одном из них расположился Ангел. Он был точь-в-точь таким же, как в нашу прошлую встречу, только одет совсем по-другому…

Так я подумала, но в следующий момент спохватилась: нет, Ангел одет так же – ведь он, как и тогда, был в сутане. Просто вместо живого человека мне вспомнилась статуя на кладбище. До чего же эти лица были похожи!

– Здравствуй, Птицелов, – сказал Ангел почему-то с иронией, которую я не поняла. Что смешного в том, чтобы быть Птицеловом? На себя бы посмотрел.

– Здравствуй, Ангел, – ответила я в тон ему.

– Присаживайся, – ты указал на свободный стул.

Я села, ты поставил передо мной кружку с кофе – такая же стояла перед Ангелом, – а сам присел на край стола.

Первым делом я обратилась к тебе:

– Ты, похоже, знаешь все языки на свете!

– Да.

Так ты ответил. Коротко и скромно, словно ничего необычного в этом нет. Просто «да» – и все. Но этого явно было недостаточно, потому что Ангел, будто имел к твоим успехам самое непосредственное отношение, счел нужным строго подтвердить:

– Да. – Но, заметив мое замешательство, мягко перевел тему: – О чем ты хотела поговорить со мной?

– О твоем начальнике, – сказала я. – Я говорила со своим новым отцом и пыталась убедить его, что…

Три точки зрения

Птицелов. Все меняется. В мире нет ни одной постоянной величины. Даже Бог не является постоянной величиной. Неизменность – это всего лишь недостижимый идеал, придуманный людьми. Это так?

Ангел. Все так, как со всеми другими вопросами: на любой можно посмотреть с разных сторон. Твой ответ однозначный. Его не существует и не может существовать.

Птицелов. Тогда ответь мне с нескольких сторон, несколькими многозначными ответами.

Ангел. Учитывая специфику темы, я понимаю так, что тебя интересуют человеческая точка зрения и божественная. С человеческой точки зрения может быть сколько угодно вариантов. Что касается божественной, даже ангел не может отвечать за Бога. А если бы Он и захотел говорить через меня, человеческому разуму не понять божественных тайн.

Птицелов. Вот тебе моя человеческая точка зрения: все в мире меняется, и даже Бог. Я говорю о Боге, так как всякому очевидно: любой предмет изменчив, и только с верующими можно поспорить о том, изменчив ли Бог, потому что мне приходилось слышать, что неизменчив и вечен, что по сути одно и то же. Но до того времени, как мир стал захватывать монотеизм, у всех народов было множество разных богов, и этот факт делает из Бога сосредоточение точек зрения всех людей. Раньше они были разрознены, но теперь относительно едины, потому что Яхве, Троица и Аллах – это, по сути, одно и то же. Потом они снова разобьются на множество мыслей, какими были прежде. Поэтому нельзя сказать, что Бог – величина постоянная.

Ангел. Нельзя, если смотреть на Бога по-человечески, как на предмет научного исследования. Наука оперирует фактами, но в духовном видении с фактами плохо. Бог не сливался в единое из множества других богов, он выступал их создателем или же просто наблюдал за тем, как люди возвышают порождения собственной мысли до уровня богов. Сам Он оставался неизменным.

Птицелов. Значит, я права. Бог – это недостижимый идеал.

Ангел. Конечно. Ведь ты не Бог, поэтому для тебя неизменность – недостижимый идеал, а недостижимый идеал – Бог. Как и для любого другого человека. Именно поэтому священнослужители постоянно повторяют, что Бог непознаваем. И это так.

Птицелов. Теперь отвечай мне с ангельской точки зрения, раз не можешь с божественной.

Ангел. С точки зрения ангелов, Бог всемогущ, и, значит, Он мог бы измениться, если бы захотел. Вместе с тем у Него нет ни одной причины испытывать подобное желание, ведь Он совершенен. Поэтому остается говорить о том, что Бог таков, каков Он есть. Оставим за скобками вопрос, что вообще понимать под изменчивостью. Характер? Ход мысли? То, что здесь, на земле, назвали бы телом? Все эти человеческие атрибуты неприменимы к Богу, так что и я могу ответить тебе то же, что говорят люди: Бог непознаваем для человека. Но Он всемогущ, и это можно сказать наверняка.

Птицелов. Это не ответ. Ты говоришь, что Бог всемогущ, а там – кто его знает.

Ангел. Но Его и правда никто не может знать полностью, как ты не можешь полностью знать другого человека. Ведь ты не можешь сказать, всегда ли Чтец был таким, каков он сейчас.

Чтец. Я согласен с Птицеловом, люди уж точно меняются всегда – это касается и тела, и мыслей, и вообще всего. Год или даже день назад я не мог быть таким же, какой я сейчас.

Ангел. Да, но Птицелов не может быть уверена в том, что ты не был таким же. Ведь тогда она тебя не знала и исходит только из собственного убеждения о том, что все люди меняются. А этого мало.

Птицелов. Ты прав. То есть ангельская точка зрения – Бог всемогущ, но при этом непознаваем, никакие человеческие атрибуты к Нему неприменимы, поэтому о его изменчивости говорить бессмысленно.

Ангел. Примерно так, хотя мне и не нравится это твое «ангельское» мнение. Спрашивать ангельскую точку зрения – все равно что спрашивать птичью.

Птицелов. (прислушивается). Могу спросить и про птичью.

Чтец. (открывает окно, врывается птичий щебет). Действительно, птицы раскричались.

Птицелов. (Протискивается к окну, высовывается наружу; спустя несколько секунд на ее протянутую руку садится крохотный воробей. Птицелов говорит с ним с минуту, потом воробей улетает. Птицелов возвращается на место, Чтец закрывает окно.) Среди птиц самое распространенное мнение, что все в мире находится в непрерывной изменчивости. Бог может быть постоянной величиной в этом потоке, а может и не быть. Все зависит от отношения к Нему того существа, которое пытается найти ответ на этот вопрос.

Чтец. Согласен.

Ангел. (Подумав.) Согласен.

Домой я возвращалась совершенно упоенная. Ты и Ангел предлагали отвезти меня, но я решила добраться сама – хотелось побыть одной и насквозь пропитаться воспоминаниями о путешествии на третье небо. С тобой у меня, конечно, получилось бы еще лучше, но при Ангеле было неловко. Как он хмурил светлые брови, какие нотки звенели в его голосе, стоило тебе бросить на меня взгляд или мне на тебя. Не думаю, что ему это было неприятно, но он напрягался, может, волновался, не сделаем ли мы что-нибудь неправильно, не получим ли новые шрамы… За тебя он, конечно, переживал больше, ведь ты был не просто его другом, а подопечным, служителем, исполнителем высшей воли, назначенным прекрасным и пугающим Асфоделем. Но об этом я узнала позже, а пока мне просто было неловко наслаждаться при Ангеле воспоминаниями о твоих объятиях…

Я шла по улице, на губах моих застыла улыбка, и люди улыбались в ответ, и сияли радушием прежде мрачные дома, и многим живее стали заснеженные палисадники. Время от времени солнце весело поливало сырой асфальт золотистыми лучами, но даже когда оно скрывалось за грязно-белыми пуховыми облаками, пасмурный пейзаж казался приветливым. Удивительно, как человеческие чувства могут разукрасить или обесцветить окружающий мир. Когда мои шрамы непрерывно кровоточили, все вокруг представлялось дикой, отталкивающей планетой, страной десятого мира, полусгнившей и готовой вот-вот развалиться на куски, а теперь, когда кровь не текла, раны зарубцевались и даже немного поблекли, те же самые места засияли всеми цветами октавного спектра.

Раздался крик, но я в своем счастье предпочла не обратить на него внимания. Прямо передо мной рухнул кусок льда – с крыши дома, вдоль которого я шла, сбивали наледь. Несколько прохожих остановились, кто-то вскрикнул, кто-то разразился ругательной отповедью, не знаю, в чей адрес: я не слушала, просто весело перепрыгнула через кусок замерзшей воды, едва не оборвавший мою жизнь. Вдохновленная этим маленьким успехом, я устремила взор на большую лужу, раскинувшуюся впереди маленьким озерцом, в котором доживали последние часы осколки глыбы. Вызов был принят; я ускорила шаг, перешла почти на бег, оттолкнулась у самой кромки лужи и прыгнула.

Во время этого краткого полета произошло нечто странное. Мои уши словно налились водой, как тогда, когда Ангел развозил нас на твоей машине; сквозь эту толщу послышались несколько коротких пронзительных выкриков, один за другим; мои глаза опустились и уловили в мутной снежной воде отражение чего-то большого, цветастого, на изображение этого существа не хватило бы даже октавного спектра… Или мне показалось?

Я приземлилась на другом «берегу» искусственного озерца, повернула голову и едва успела подставить руку. На нее опустилась дивной красоты птица, видеть такую в реальности мне еще не приходилось. У нее было темно-коричневое бархатное тело, голова, разделенная плавной линией на желтые и зеленые цвета, крепкий синевато-серебряный клюв, а из-под темных сложенных крыльев опускались длинные-предлинные желто-белые перья! И птица эта была не только самой прекрасной из виденных мной, но и самой большой. Я не без труда удерживала ее на руке, и это было тем сложнее, что от восторга у меня перехватило дыхание. И откуда здесь могла взяться такая красота? Подобные птицы не могут жить и не живут в нашей стране, да и в соседних странах тоже, их обиталище – далекие острова с девственными лесами и теплыми ливнями.

– Кто ты? – спросила я. Было неловко обращаться к столь чудесному созданию, но, раз уж оно само прилетело ко мне, не так уж и невежливо первой начать разговор.

– Люди назвали нас Paradisaea apoda[4], – последовал ответ.

Когда птица говорит, она редко вещает о себе конкретно, в основном – о всем своем роде. И это вовсе не потому, что у каждой отдельной птицы нет своего характера и личной жизни. Просто они, в отличие от людей, чувствуют свою общность и не мыслят без нее жизни. Даже одиночные дятлы скрипят «мы», а не «я».

– Дурацкое название, – посочувствовала я. – Это так глупо – ведь у вас есть ноги.

– Да, – ответила птица. – Но люди считали, что мы прилетели из Рая и поэтому нам не нужны ноги.

– Ужасно глупо, – не могла не поворчать я. – Если птица прилетела из Рая на землю, почему бы ей где-нибудь не приземлиться? То, что у тебя есть ноги, совсем не означает, что ты прилетел не из Рая.

– Можешь называть меня Ару, – сказала птица.

– Тебе нужна помощь, Ару? – спросила я, потому как птица из далекой райской земли явно не выживет в нашем холодном мире.

– Нет, – сказал Ару. – Я только хотел предупредить, что тебе нужно улететь куда-нибудь далеко.

– Куда и зачем? – удивилась я.

– Ты будешь в опасности, и тебе нужно улететь далеко-далеко, – настаивал Ару. – Возможно, к Оуэну.

– Спасибо, я запомню, – сказала я.

Информацией, полученной от птиц, нельзя пренебрегать, даже если ты ее совсем не понимаешь.

– Девушка, с вами все хорошо? – Кто-то потряс меня за плечо.

Я очнулась. Стояла столбом посреди улицы, рядом с лужей, рука согнута, но никакой птицы на ней не было и в помине. Меня тормошил какой-то мужчина средних лет. За его спиной стоял подозрительнейшего вида субъект с курчавыми рыжими волосами и такой же бородой; растительность заслоняла бóльшую часть его лица, а все остальное скрывали очки с толстыми линзами в потрескавшейся пластиковой оправе, так что единственной открытой частью лица был нос, но судить о человеке по носу довольно сложно, хотя кое у кого, я слышала, получалось.

Еще одним заинтересованным лицом была светловолосая девушка в старом сером пальто с легким оттенком синевы. Она сидела на корточках между лужей и мной, так что один ее потертый сапог касался воды. Светлые волосы поникшими завитками касались впалых щек, пальцы с обкусанными ногтями беспокойно касались практически синих губ, за которыми зубы выбивали мелкую дробь. Это несчастное создание, скорее мертвое, чем живое, выглядело совсем как Валькирия, когда мы встретились! Я бы в первую очередь кинулась к ней, но эти глупые мужчины вклинились и все испортили.

– С вами все хорошо, девушка? – канючил тот, что тряс меня.

– Со мной все отлично, – раздраженно откликнулась я и скинула с себя его руку.

– Но вы щебетали тут сама с собой! – Мужчина весь извертелся, пытаясь заглянуть мне в уши и увидеть, не прячу ли я там миниатюрный наушник с микрофоном.

Я досадливо поморщилась.

– Я говорила с птицей.

– И я бы вполне это понял, – мужчина обиженно засопел, – но здесь не было птицы. Я наблюдал за вами пять минут кряду, вы замерли, согнули руку и начали то свистеть, то что-то лепетать, а то и кричать, и я уже хотел вызывать «Скорую»!

– И зря совершенно, – парировала я. – Потому что птица была.

– Вам все-таки нужен врач, – сделал вывод мужчина.

– А может, вам? – спросила я. – Потому что птица была, очень большая и яркая, а вы ее не видели. Такие называются райскими птицами. А еще – Paradisaea apoda, но это ужасно глупо, потому что у них есть ноги, хотя это и не говорит о том, что они прилетели не из Рая.

Глаза мужчины округлились, совсем как у моего нового непутевого отца. Странные люди!

Подозрительный субъект за спиной приставучего мужчины кашлянул, поправил свои нелепые очки и проговорил низким голосом:

– Paradisaea apoda никак не могла здесь оказаться. Они обитают только в Новой Гвинее. Их вывоз строго запрещен. Да и летать в такую погоду она не смогла бы, не говоря уже о том, чтобы сидеть у тебя на руке и болтать.

– Вот видите! – торжествующе протянул мужчина.

– Но я тоже ее видел, – добавил подозрительный субъект с неприятной улыбкой, адресованной почему-то мне.

– Девушка, хоть вы скажите! – взмолился несчастный, глядя на создание, присевшее между мной и лужей. Уж лучше бы ей вызвал врача! У нее были такие синие губы, будто она только что чуть не утонула в мутной воде лужи-озера.

Мы все посмотрели на девушку. Она медленно подняла свои огромные прозрачные голубые глаза, вытянула руку, распрямила указательный палец, указывая на меня, и тихо сказала:

– Это мое.

– Вы скажите, была ли здесь птица! – взорвался мужчина.

– Птицы всегда рядом, – ответила девушка. – Я их не вижу. Но слышу.

Тут мужчина, видимо, решил, что мы все спятили или что у него самого не ровен час не все в порядке с головой, раз уж всем сложившаяся ситуация кажется нормальной, а ему – нет, и умчался. Подозрительный субъект еще с минуту смотрел на меня, неприятно ухмыляясь, потом медленно повернулся и вразвалку направился прочь. Я засмотрелась на него, гадая, что это за тип, и даже не сразу отреагировала на то, что девушка потянула меня за свитер, а когда тип в очках скрылся и я обратила взгляд к девушке, той уже не было. Ее силуэт удалялся, и я видела – она держит что-то в руке.

Я растерянно стояла посреди улицы. Вдруг меня осенило: расческа! Я забрала из твоего дома расческу, спрятала под свитер, совершенно забыла о ней, и когда перепрыгивала через лужу, она, наверное, чуть не вывалилась. Девушка заметила расческу и решила, что это ее вещица, устала ждать, когда я начну говорить, и забрала расческу сама. Может, это и вправду ее? Но не станешь же догонять и расспрашивать, была ли она у тебя дома, и у тебя самого узнать страшно, все-таки я забрала расческу без спроса и она могла принадлежать причине твоих шрамов.

Неужели это была она? Сложно в такое поверить. Те, кто оставляет нам глубокие шрамы, выглядят так только через многие годы, когда жизнь показывает им, как они ошибались, оставив нас кровоточить за непреодолимой стеной. А пока время не прошло, они живут, теша себя иллюзиями, что сделали правильный выбор… Вокруг них нет стен, щеки налиты здоровьем, глаза блестят, а рядом находится кто-то, для кого, как они думают, они будут значить то же, что и для нас… Если бы только они знали, что ждет их впереди, сколько проклятий свалится на их головы и как они заплатят – непременно заплатят! – за то, что разрушили чужую жизнь и непоправимо искалечили душу.

Дома Валькирия спросила меня, как прошла моя встреча с мамой, и я рассмеялась, вспомнив своего нового непутевого отца в обнимку с бутылкой. Пока Валькирия старательно готовила мне кофе, я в мельчайших подробностях рассказала все то, что случилось с момента, как я покинула дом, до выхода из гостиницы. Потом моя веселая речь сама собой оборвалась, и я уперлась взглядом в коричнево-белую поверхность кофе, густо присыпанную корицей и шоколадом, чувствуя при этом, как на губах застывает глупая улыбка.

– Ты в таком хорошем настроении! – заметила Валькирия. – Что-то еще случилось, правда?

– Да. Я встретила его.

– Его?

– Мы были на приеме, и потом виделись еще несколько раз, не всегда в реальности, а сегодня я поняла, что хочу быть с ним, и мы были с ним, и оказались на третьем небе, – быстро изложила я и занялась кофе. Ароматный напиток горячим потоком пробежал по моему организму, и я почувствовала себя еще лучше.

– Почему именно на третьем, а не на седьмом?

– Все очень просто. Семиэтажные небеса нарисовали в незапамятные времена где-то около Африки, и все было как следует разложено по полочкам, а люди подхватили «на седьмом небе» и стали употреблять его где только можно. Очень глупо и очень неуместно!

– А третье небо – уместно? – робко полюбопытствовала Валькирия, как всегда, когда я начинала ей рассказывать о чем-нибудь, что можно узнать только из книг на странных языках. Или от птиц.

– Посуди сама. Ты ведь не думаешь, что все эти небеса пустые? На первом небе находятся облака и ветер.

– Так. – Валькирия кивнула, посчитав это вполне логичным.

– На втором небе, – продолжила я, – сплошная тьма.

– А как же звезды? – удивилась Валькирия.

– Подожди, до звезд еще далеко… На третьем небе, – мой голос сам собой преисполнился медовой сладости, – Райский сад.

– Тот самый Рай, куда, как верующие говорят, попадаешь после смерти? – уточнила Валькирия. Я кивнула, и она неуверенно спросила: – И ты… Ты в это веришь?

– Какая ерунда, верить во что-то! Тому, что существует как бы втайне от нас, глубоко все равно, верим мы в него или нет. Существует – и существует. Не существует – и не существует. На самом деле это совсем неважно. Важно помнить о том, что в Райском саду наверняка есть птицы, и здесь они тоже есть.

– Ты когда-нибудь видела райскую птицу? – спросила Валькирия.

– Да, – кивнула я и через секунду добавила: – Только что.

– Как это только что?

– Я шла домой, по пути мне захотелось перепрыгнуть через лужу, и когда перепрыгнула, на руку мне приземлилась райская птица, – объяснила я. – Ее, то есть его, зовут Ару, он наговорил мне много странных вещей. А потом появился какой-то мужчина, и даже не один, но второй хотя бы признал, что видел Ару. Другой говорил, что я щебетала сама с собой. Дурак! Как можно щебетать сама с собой, если ты не птица.

– Наверное, она действительно прилетела из Рая, поэтому видели ее не все, – предположила Валькирия. – А что она сказала, если не секрет? Мне так интересно, что могла сказать птица, прилетевшая из Рая.

– Ару предупредил меня об опасности, сообщил, что мне нужно улететь куда-нибудь далеко-далеко.

– Опасности? – Валькирия встревожилась. – А это… Это не может быть из-за этого человека, о котором ты говоришь…

Моя рука непроизвольно поднялась, рассекла воздух и со всей силы вдарила по столу так, что Валькирия испуганно сжалась. Мне было стыдно, но что я могла поделать! Ты был так прекрасен. Ты был нужен мне. Я хотела тебя. Никто не смел говорить мне, что ты можешь стать источником опасности. Да даже если и так – все мое существование стоит твоих мимолетных объятий, и никто не помешает променять его на тебя, если мне так захочется.

– Ох, прости, – сказала я. – Опасности нет. Во-первых, он водит дружбу с Ангелом. Во-вторых, мы пообещали друг другу, что у нас будет все-все, кроме самого главного.

– Это хорошо, – прошептала Валькирия, протянула руку и нежно погладила пальцами мою ладонь, которая так и осталась лежать на столе. – Я просто очень боюсь за тебя. Твои шрамы начали заживать… Было бы ужасно, если бы опять…

– Ничего не будет! – заверила я. – Мы пообещали.

Мы немного помолчали. Потом Валькирия, явно все еще стыдившаяся за свои слова, вернулась к прошлой теме:

– А что на остальных небесах? Что может быть выше Рая?

– Ничего интересного, – откликнулась я. – Служебные помещения и директорский кабинет. На четвертом небе – звезды. На пятом – падшие ангелы. На шестом – ангелы-наблюдатели. На седьмом – Бог. Представляешь, как это смешно, когда ты «на седьмом небе» от счастья и в такой момент оказываешься у Божьего престола.

Мы рассмеялись.

– А разве падшие ангелы не должны быть в Аду? – спросила Валькирия, отсмеявшись.

– Не знаю, все ли ангелы пали так низко, – сказала я. – Об этом надо бы спросить у Ангела Божьего. Но я боюсь, что мои расспросы его утомляют.

– Тогда не стоит.

Мы еще посидели немного, а потом Валькирия сказала, что хотела бы нарисовать райскую птицу, если можно; она всегда спрашивала разрешения, можно ли что-то нарисовать, если это было связано со мной, пусть даже только случайно брошенным словом. Я взяла за правило не доказывать ей, что она может рисовать все что угодно, а просто давала свои разрешения, раз уж это было необходимо для ее спокойствия. Разрешила и сейчас, и Валькирия заперлась у себя. Я была рада этому. У нее свой сложный и печальный путь, она должна пройти его до конца, а для этого ей необходимо рисовать. Может, как-нибудь я расскажу ее грустную историю. Или она сама расскажет.

Итак, Валькирия пошла рисовать, а я улеглась в постель, думая о тебе, многоэтажном небе, дивной птице Ару и странных людях, встретившихся мне рядом с лужей. С этим многообразием мыслей я провалилась в сон, но снилась мне не мешанина из прошедших событий, извращенная спящим разумом, а Темные Коридоры.

Как обычно, я блуждала по ним, одержимая желанием что-то найти. Вниз по лестнице, в коридор, прямо… Темнота и тишина… Поворот направо, узкий коридорчик, я едва протискиваюсь, снова поворот, широкий коридор, лестница вниз, опять коридор и так до бесконечности. Обидно было то, что мысли и события реальности пробивались сюда с огромным трудом и я не могла заставить себя подумать о твоих словах, о том, что, возможно, мне дано какое-то задание, и тогда к его выполнению надо подойти разумно. Но как тяжело действовать разумно, когда тебя гонит вперед неуемное, лихорадочное желание! Найти… Взгляд скользит по полу, потолку, стенам. Ничего нового, все очень однообразно… Узкий коридор, поворот, вверх по лестнице, вниз, широкий коридор, коридор, коридор…

Я проснулась на четвертые сутки, несколько удрученная очередной бесполезной беготней в Коридорах. Был без малого вечер, в квартире царила тишина. Я не без труда встала, потратила некоторое время на то, чтобы полностью перейти в реальность, потом обошла свое жилище. Валькирии не было. В ее комнате стоял мольберт, повернутый к стене, на столе – палитра и множество красок, в высоких стаканах с пугающе мутной водой – кисти разных размеров, от гигантских до совсем крохотных, тут и там – некогда белые тряпки и салфетки, ныне перекрашенные всеми цветами радуги. Этот творческий беспорядок удивительным образом украшал комнату, напитывая уютом остальную, более обыденную обстановку – все, что не касалось рисования, у Валькирии хранилось в образцовом порядке. Одежда спрятана в шкафу, на тумбочке рядом с кроватью аккуратно сложены стопочки каких-то записей, несколько тетрадей в матовом черном переплете и три остро заточенных карандаша. Единственное, что вызвало у меня нарекание, это полочка под большим зеркалом, на которой рядком стояли три тюбика тонального крема, наполненная вязкой жидкостью баночка из темно-коричневого стекла, пожертвованная мной коробка с тенями небесно-голубых оттенков, очень шедших Валькирии, и – возмутительно! – паспорт в кожаной обложке, на которой так и было выдавлено: «Паспорт». Как будто вида маленькой книжечки недостаточно, нужно добавить кричащее указание – паспорт! Смотрите, это – удостоверение личности, в нем есть все, что нужно, чтобы возвысить человека и уничтожить, так обратите же на него внимание, возьмите его!

И я взяла. Но только затем, чтобы спрятать. Оглядываясь в поисках подходящего места, я про себя сетовала, что Валькирия должна быть осторожнее. Что, если бы сюда зашла моя мама? Что, если бы я пригласила в гости тебя и твоя рука сама потянулась бы к завлекательной вещице? Нет, нет и нет, личность Валькирии должна оставаться тайной, покрытой мраком. Или, на худой конец, отсутствием паспорта. Иначе они могли забрать ее у меня, а это погубит несчастную девочку, да и мне не принесет ничего хорошего.

Я откинула ковер, спрятала документ под отходящую половицу и еще не успела разогнуться, когда раздался стук. Громкий, требовательный, пугающе частый! Кто-то барабанил в дверь, будто намеревался ее выломать.

Каждый удар отзывался во мне пылающим страхом. Все внутри больно вздрагивало.

Бум!.. Сердце подпрыгнуло и, казалось, остановилось. Бум!.. Я попыталась выпрямиться, но громкий и резкий звук давил меня к полу. Кто это? Что ему нужно?

Все стихло. Я простояла в нелепой позе минуты две, потом все-таки выпрямила затекшую спину и неслышным шагом вышла в коридор. Стоило мне приблизиться к входной двери, стук прогремел снова, заставив меня замереть. Выдать себя было боязно. Так не стучат, когда приходят с добрыми намерениями или просят о помощи. Стук был такой силы, что казалось, замок вот-вот хрустнет. И не мог же меня так напугать один только стук?..

Я похолодела, шрамы на моем лице предательски заныли. Наверное, так стучит тот, кто не мог долгое время добраться до меня и понял, что я намеренно прячусь.

Мама сказала, что Он звонил ей и спрашивал. Она могла сказать Ему, что ошибки нет и я все еще нахожусь здесь. Именно поэтому Он мог стучать так требовательно, давая мне шанс откликнуться, а потом… Что потом? Возможно, у Него есть ключ. Я в упор не помнила, что стало с Его ключом. Он вполне мог остаться у Него. В таком случае я была в опасности. Надо бежать…

Я бросилась в комнату, спешно оделась, вернулась в коридор – стук продолжался, – схватила пальто и, не думая о своем внешнем виде, сломя голову кинулась к окну кухни. Распахнула створки, перекинула ноги через подоконник, оттолкнулась от карниза и спрыгнула. Птицы, подбирающие какие-то крохи на узенькой тропке между палисадником и стеной дома, кто с ругательствами, кто с паническими криками взмыли вверх, а те, что сидели на деревьях, посмеялись над ними. Я отметила это лишь краем сознания и осмыслила потом, так что мне и в голову не пришло извиниться. Куда там! Я вышла из-за палисадника, бросила взгляд в сторону подъезда и увидела Его.

Высокий, с короткими темно-русыми волосами, Он был погружен в задумчивость, как я поняла по Его ссутуленной спине, но вместе с тем двигался как-то резко, должно быть, нервничал из-за того, что я не открыла, или собирался все-таки вломиться в квартиру, чтобы добраться до меня. Он прошел вперед, остановился, постоял, повернулся и взбежал по ступеням подъезда. Мое сердце колотилось как сумасшедшее, в голове помутилось, перед глазами в безумной спешке замелькали Темные Коридоры. Детские крики и щебет птиц вдруг стали резать уши. Шрамы нещадно заныли.

Я обратилась в бегство.

Как в тумане проносились дома и парки, иногда воочию, иногда сквозь грязноватое стекло. Кто-то тормошил меня и требовал денег, но я не обращала внимания. Только когда ноги вынесли меня на очищенный от снега тротуар, я почувствовала, как сознание размораживается, обернулась и увидела закрывающиеся двери автобуса, в которых стоял разгневанный кондуктор и грозил мне кулаком. Я хотела вернуться в автобус, чтобы заплатить, но двери закрылись и он уехал. Оставалось только виновато улыбнуться вслед.

Я огляделась. Оказывается, ноги вынесли меня не куда-нибудь, а к твоему дому. Я обрадовалась. В тебе – мое спасение, ты сможешь меня защитить, ты обязательно поймешь… У меня даже слезы на глаза навернулись от потребности увидеть тебя, обнять, услышать твой голос, говорящий о том, что все будет хорошо и что мне совсем не обязательно возвращаться домой.

Но сколько я ни звонила в дверь, никто не открывал. В отчаянии стукнула кулаком по дверному косяку и ужаснулась: а что, если ты затаился среди своих книжных башен, как я у себя в квартире, и проклинал того, кто барабанит изо всех сил, сбивая пальцы в кровь, пугая и раня, доводя до приливов дикого страха?

Я готова была расплакаться, но тут за спиной раздался удивленный голос:

– Привет! Ты чего стучишь как ненормальная?

Дверь квартиры напротив распахнулась, на пороге стояла девушка лет двадцати. Волосы забраны в хвост, за ухом – карандаш, в руках – учебник по философии.

– Привет! – сказала я. – Извини. Мне просто очень нужен Чтец.

– Чтец! – присвистнула девушка. – Да уж, ему подходит такое имечко! Не припомню, чтобы хоть раз видела его без книги. И какую бы книгу я ни попросила, у него всегда находится. Ну а если не находится, он скажет, где найти. У меня такое впечатление, что он прочитал уже все книги на свете. А ты его новая девушка? После Лилии я никого здесь не видела. Кроме этого странного священника, конечно.

Лилия! Сначала я немного растерялась, но быстро сообразила, что речь шла, конечно, не о твоей сестренке, просто у тебя была девушка с таким же именем. Захотелось расспросить об этом, узнать, не она ли оставила на тебе глубокие шрамы. Но мне по-прежнему кружило голову, и потребность получить успокоение от тебя была превыше всего…

– Ты случайно не знаешь, где его найти? Пожалуйста! – взмолилась я. – Он мне очень, очень нужен.

– Случайно знаю, – усмехнулась девушка. – Хотела сегодня попросить у него книгу, но он сказал, что торопится на кладбище. Так и сказал! Я подумала, он смеется надо мной. Тем более что в руках у него была книга. Ну кто ходит с книгой на кладбище? – Она вытащила из-за уха карандаш и постучала им себя по подбородку. – Правда, потом я вспомнила, что видела его на улице с родителями и он тоже говорил, что они ходили на кладбище. Наверное, опять собрались.

Я одарила ее благодарной улыбкой и понеслась вниз по лестнице с той же скоростью, что и поднималась сюда. Однако, вылетев на улицу, остановилась и внимательно огляделась. Твоей машины не было видно, значит, ты не поехал на кладбище с родителями, ведь они предпочитают автобус. Ты отправился туда один? Или действительно посмеялся над соседкой? Могло быть и так, но я не знала, куда себя деть, сердце отзывалось колющей болью, эхо громкого стука в дверь все еще долетало до ушей, мне было страшно.

Добредя до остановки, я снова услышала грохот, словно находилась сейчас в своей квартире, а Он продолжал барабанить в дверь. Понимая, что мне это только кажется, я ограничилась тем, что беспокойно огляделась. У поворота стоял рыжебородый человек в очках с толстыми стеклами – тот самый, что стал свидетелем полета Ару. Он замер на месте, смотрел прямо на меня и неприятно улыбался. Возможно, мне это тоже показалось. И его взгляд, и его улыбка, и вообще он сам.

Я вскинула руку, и почти сразу рядом затормозила машина.

– На кладбище отвезете? – спросила я у водителя.

Пожилой мужчина заколебался. Ясно, ему не по пути, да и кому хочется на ночь глядя ехать на кладбище! Но вид мой был полон печали, и цель поездки сомнений не оставляла – потерянная девушка, лишилась близкого, безумно хочет навестить. Как тут не разжалобиться?

– Ладно, садитесь, – сдался водитель.

Я забралась на заднее сиденье. Мне ничуть не было стыдно – в конце концов, придуманная мной картина полностью соответствовала действительности, разве что мой близкий, по счастью, не лежал в могиле.

Всю дорогу водитель тактично молчал. Когда мы прибыли на место, воздух уже пропитали сумерки, но я сразу увидела у ворот твою машину, вынула из кармана пальто несколько купюр, оставила их на сиденье и торопливо распахнула дверцу.

– Девушка! – окликнул меня водитель. – Поздно уже, вы как обратно поедете?

– Меня отвезут! – крикнула я на ходу, обернулась и помахала ему.

Он тоже увидел твою машину, успокоился и укатил. Я бросилась в распахнутые ворота кладбища. Быстрее, быстрее, чтобы не разминуться с тобой, чтобы поскорее оказаться в твоих объятиях и услышать долгожданное «все хорошо».

Я понеслась по центральной дороге. Вороны возмущенно каркали мне вслед, но объясняться с ними я не собиралась, не до того сейчас! Да и гиблое это дело – беседовать с воронами. Правду говорят, что они умные, но неотъемлемая часть в меру большого ума – досадное высокомерие. Поэтому пока вытянешь из ворон хоть что-нибудь дельное, три тысячи раз пожалеешь, что ввязался в беседу, и порядком потреплешь себе нервы. А еще говорят, что вороны – это неупокоенные души умерших, но вот это как раз не соответствует истине. Я как-то в своей наивности спросила об этом у них, но они в ответ обидно загоготали, дивясь человеческой тупости. Потом еще и оскорбились: их, Птиц с большой буквы, считают останками каких-то там людей! Ужасно унизительно.

В узких тропинках было легко запутаться, и ноги повели меня не туда. Я никогда прежде не видела этих могил: здесь упокоились троеградские военнослужащие, и тропинку по обе стороны загромоздили горельефы, изображающие победоносные шествия. Вокруг почти каждого памятника на вечернем ветру подергивались разноцветные ленты с глупыми высокопарными надписями вроде «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ». Пожелание устроить таковую похвально, но истинно ли оно? Ведь это так цинично – перенести свое стремление в пустые слова, на широкую ленту, которая через несколько лет истлеет вместе с теплым и одновременно бездушным посылом…

Выпуклые лица троеградских воинов косились на меня с ледяной недоброжелательностью, от которой пробирала дрожь. Я поспешила миновать их территорию, совершенно забыв, что мне надо вернуться на знакомую тропу. Но, поплутав между могил, все-таки вышла к Защитнику. Ангел с поднятым мечом в плотных сумерках выглядел куда более грозным. Однако если в первую нашу встречу лицо его светилось суровым и, бесспорно, справедливым величием, то теперь я ясно различила в этом облике решительный и непонятный протест.

Я невольно остановилась. Возникла уверенность, что если я сделаю хоть шаг мимо него, то меч опустится. Все в нем говорило – нельзя, нельзя, нельзя. «Как будто проход дальше был возможен только с тобой!» – обиженно подумала я.

Вдохнув в легкие побольше воздуха, я все-таки сделала шаг вперед. Мои глаза не отрывались от пустых глаз ангела. Еще один шаг. Мне почудилось, что меч стал опускаться…

Иллюзия! Я засмеялась и заплакала одновременно, повернулась и вместо того, чтобы броситься налево, побежала направо – там дорога была гораздо шире, и по ее краю получится пройти, не рискуя пострадать от ангельского меча, при условии, конечно, что он опустится. Слезы туманили взор, мне чудилось движение, но я невредимой добралась до леса. Того, через который проходили мы, когда шли к могиле твоей сестренки, или другого? Должно быть, другого, ведь я свернула не туда. Но, испуганная и растерянная, я пыталась скрыться от Него – в ушах продолжало стучать, – надвигающейся ночи и кошмаров, которые она несла вместе с собой.

Как и в том леске, здесь было много могил, старых, совсем заброшенных. Наверное, лес вырос уже потом, когда этот участок кладбища пришел в запустение. В сумраке я спотыкалась о покосившиеся плиты, почти полностью скрытые под землей и заросшие мхом.

И вдруг услышала твой голос.

Слезы сразу исчезли, сердцебиение успокоилось. Как завороженная, я пошла вперед, уже не обращая внимания ни на темноту, ни на надгробия – ноги сами переступали через них, хотя глаза решительно ничего не видели. Еще не слыша толком, что ты говоришь, я оказалась очарована твоим голосом. Твердый и уверенный, он разносился над глухотой кладбища чарующей звонкостью…

– Il est minuit; on ne voit plus un seul omnibus de la Bastille à la Madeleine. Je me trompe; en voilà un qui apparaît subitement, comme s’il sortait de dessous terre. Les quelques passants attardés le regardent attentivement; car, il paraît ne ressembler à aucun autre!..[5]

За деревьями показался просвет, в наступающей тьме уже почти незаметный. Я пошла на него – и на твой голос. Не понимая почти ни слова, я была очарована тем, что ты декламировал; незнакомые слова погружали меня в недра прекрасной, жестокой и печальной истории…

– L’omnibus, pressé d’arriver à la dernière station, dévore l’espace, et fait craquer le pavé… Il s’enfuit!..[6]

Я осторожно выглянула из-за деревьев. Ряд высоких надгробий мешал мне видеть как следует, но я все-таки разглядела тебя. В этой части кладбища были просторные тропы, сходящиеся в совершенно пустом центре, у которого раскинулся громадный гранитный памятник. Он представлял собой ровные плиты, выложенные таким образом, что широкие ступени вместо того, чтобы вести к могильной плите, поднимались к трону, суровому в своей простоте: ровно положенная плита – седалище; две, поставленные поперек, – ручки; еще одна позади, очень высокая – спинка, увенчанная латунным барельефом с надписью. На этом холодном гранитном кресле в задумчивой позе раскинулся старик в длинном одеянии, он походил на какого-нибудь древнегреческого мудреца. Каким величественным казался этот памятник, затерявшийся в самых недрах кладбища!..

Ты был рядом со ступенями. Усилившийся ветер трепал твои волосы и развевал шарф, одна рука утонула в кармане пальто, другая сжимала раскрытую книгу, плотно прикрепившую к себе твой взор. Ты стоял очень прямо и читал громко и с чувством, словно тебя окружали невидимые слушатели, которые с трепетом ловили каждое твое слово. Немудрено: чтобы послушать такое чтение, можно и выглянуть из уютного склепа, показаться из всеми забытой могилы. Слова превращались в заклинания и заставляли пожирать тебя восторженным взглядом, пропитываться каждой строкой и в нетерпении ждать продолжения, а ведь я ничего не понимала!.. Что же чувствовал тот, кто понимал?

Я медленно опустилась на землю и села, втиснувшись между старым надгробием и горкой мха, и прислонилась к стволу дерева. Мне не хотелось прерывать твоего чтения, хотелось слушать. И не только мне. Минут через пять я увидела, как заколыхался ближайший куст, и из него показалась мордочка кролика. Зверек с любопытством шевелил ушами и не боялся быть обнаруженным. Я подумала, что он слишком мал и неосторожен, совсем неопытен, но еще через какое-то время заметила у могил кошку. Она как будто не подозревала ни обо мне, ни о кролике, и вообще ни о ком на свете, просто сидела и неотрывно смотрела в твою сторону. Как и дрозд, бесстрашно приземлившийся на одну из мраморных плит.

Стало смешно: я словно была главной героиней мультфильма о Белоснежке или Золушке – сижу, окруженная зверятами и птичками, и все мы вместе вполне дружно наблюдаем за тобой, потерянные в читаемой истории. Даже эта мысль проплыла как-то отдельно от меня, рядом, и наблюдательность тоже была словно не моя; вся я оказалась пленена словами, разносившимися по кладбищу.

– Il s’enfuit!.. Il s’enfuit!.. Mais, une masse informe le poursuit avec acharnement, sur ses traces, au milieu de la poussière…[7]

Я подтянула к себе колени, положила на них голову и прикрыла глаза. Все во мне обрело совершенный мир, страх полностью исчез, восторг тобой тоже притупился и уступил место долгому плаванию, в которое отправилось мое сознание, ведомое твоим голосом. Мне виделась карета, мчащаяся по мостовой, и крик отчаяния, вздымаемый к темному городскому небу прошедших времен.

Уже сквозь подступающую дымку я отметила, что ты на минуту остановился и сказал кому-то:

– Нет, сегодня я читаю по-французски. Завтра. Эту же книгу? Хорошо. Il s’enfuit!..

Я открыла глаза. Вокруг стояла непроглядная темнота. Меня окружал только шорох листвы. Ноги затекли, руки совсем замерзли и не желали двигаться. Я вцепилась онемевшими пальцами в ближайшую ветвь и с большим трудом подняла себя с мерзлой земли. Пошатываясь и спотыкаясь, вышла из леска. Из-за плотных туч выглянула луна, и я увидела, что тебя нигде нет. Конечно, ты давно ушел, так и не узнав, что я стала свидетельницей твоего чтения!.. Но что мне делать теперь? Искать выход с кладбища в полной темноте было заведомо проигрышной затеей, и это не говоря о том, что ворота наверняка уже закрыты, а твой автомобиль давно пребывает рядом с твоим домом. С другой стороны, мне грозила опасность замерзнуть.

Я прислушалась, стараясь поймать голоса птиц. Увы, вокруг по-прежнему царила мертвая тишина.

Вздохнув, я протиснулась мимо двух могил и вышла на то место, где несколько часов назад стоял ты. Мне открылось было большое полукружие могил, но тут луна снова зашла за тучи, и я осталась в полной темноте. Делать нечего; я присела на ступени, ведущие к памятнику, и воззрилась во мрак, из которого едва проступали очертания надгробий. Хотелось снова уснуть, чтобы скоротать время до утра, но никак не получалось. Холодный ветер проносился по кладбищу, роняя тут и там пугающие стоны, где-то далеко хлестали в воздухе троеградские ленты, и лица суровых воинов нет-нет да и всплывали в сознании… Пожалуй, мне было жутковато, но это ощущение не шло ни в какое сравнение с тем страхом, что пригнал меня сюда в поисках твоего утешения. Странно!

– Меня не должно быть здесь, – наконец сказала я и подышала на замерзшие руки. Подумала немного и добавила: – Не должно, но так получилось.

Никто не ответил. Мне представились сонмы призраков с застывшими лицами, еще более холодными, чем ночной ветер, – недоуменные, жесткие, ожидающие объяснений. Ну что ж, подумала я, если мне не пришлось объясняться с птицами, почему бы не объясниться с мертвыми?

– Я оказалась здесь случайно, – заверила я. – И теперь не могу выйти. Темно, выхода не найти. И ворота, скорее всего, закрыты. А еще, если честно, мне боязно проходить одной мимо Защитника. Мне кажется, он совсем не хотел, чтобы я сюда заходила.

Снова нет ответа. Ветер продолжал подвывать, ленты шелестели в его беспощадных потоках.

– Я надеюсь, что не очень мешаю вам здесь, – предприняла я еще одну попытку оправдаться. – В любом случае, извините, что так получилось. Как рассветет, я сразу уйду.

Тишина.

Время шло. Я решила больше не досаждать мертвым своими разговорами и молча смотрела в темноту, а когда выглядывала луна – на надгробия. Мне уже начинало казаться, что я останусь здесь навсегда. Сначала на ступенях, потом – под одной из плит: уж слишком холодно. Не особенно тревожное чувство, даже если думать о том, что я тебя больше не увижу… Как страшно было поймать себя на этом, но среди могил сложно мыслить категориями привычной жизни, все это отступает куда-то, оно находится рядом с тобой, но раньше оно хранилось внутри, а теперь нужно найти желание и силы, чтобы протянуть руку, ухватить неповоротливую цепь реальности и притянуть ее к себе.

Сознание этого дало мне понять, что дело плохо, и замерзшие губы сами собой вымолвили в темноту:

– Иль санфюи!..

Случайно сорвавшиеся слова, которые ты так завлекательно декламировал здесь, едва не заставили меня начать читать что-нибудь по памяти, уже без страха, что мертвым надоест. В конце концов, многим наверняка откровенно скучно лежать в земле и только и слышать, что шорох листьев! Но сзади на мое плечо опустилась чья-то костлявая, жесткая рука.

Я повернула голову. Надо мной склонился, была уверена я, пожилой человек, хотя луна не выглядывала и я не могла его разглядеть.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он удивленно и, кажется, недовольно.

Я молча старалась понять, не мерещится ли мне. Кладбище, последнее пристанище мертвых, – идеальное место для видений.

– Ты не должна находиться здесь, – сказал старик. – В такое время.

– Знаю, – виновато ответила я, поняв, что передо мной человек из плоти и крови, и поднялась. – Это вышло случайно. Я пришла к Чтецу, слушала его и уснула… А теперь стемнело, и я не могу дойти до ворот. И при свете-то немного заблудилась…

– Чтец – твой друг?

Я с уверенностью кивнула.

Он некоторое время молчал. Затем покачал головой и проговорил тоном человека, который смирился с реальностью:

– Пойдем, я тебя провожу.

Я с радостью последовала за ним. Он шел не быстро, но уверенно, и я, не без труда передвигая онемевшие от холода ноги, едва за ним поспевала. Очень скоро мы выбрались на тропинку, потом на дорожку пошире, а там показался Защитник.

– Мне страшновато проходить мимо него, – сказала я.

Мой проводник оглянулся. Лунный свет все-таки просочился между тучами, и я увидела изборожденное тонкими морщинами лицо, обрамленное седыми волосами и явно довольное.

– Так и было задумано, – покивал он и снова пошел вперед.

У меня внутри все сжалось, но мы без всяких приключений миновали статую ангела. Ни одно пугающее чувство не поколебало мою душу. Напротив, удаляясь от Защитника, я ощутила нечто вроде облегчения: так уходят после навязчивого визита, радуясь, что все прошло благополучно и тебе простили вторжение.

Отойдя на достаточное расстояние для того, чтобы Защитник превратился в смутный белесый силуэт, вылавливаемый из плотной темноты тусклым лунным светом, мой проводник снова остановился и повернулся ко мне.

– Однажды сюда стали захаживать люди, – заговорил он. – Не такие как ты. Сначала это были пугливые дети, проверяющие свою храбрость. Потом – шумные компании. Очень скоро те места, – он указал в сторону территорий за спиной Защитника, – превратились в обезображенные завалы, среди которых едва можно было отыскать могилы. Кто бы что ни пытался с этим сделать, все было бесполезно. Они таились, пока их поджидали, а потом улучали момент и приходили снова. Люди отчаялись и почти перестали наводить порядок – какой толк, если все снова становилось оскверненным. Другие боялись. Когда здесь стало безлюдно, появились те, кто по мере возможности разорял могилы и склепы. Все, что находится у выхода, под охраной кладбищенского сторожа и стражей порядка, которые иногда проносятся мимо ограды. Там горит свет. Но все, что дальше, погружено во тьму, и там не боялись творить беззакония.

– Сейчас там, за спиной Защитника, все выглядит очень тихо и мирно, – сказала я удивленно. – Никаких завалов, и троеградские ленты на месте. – Я болезненно поморщилась, вспомнив, как устрашающе они хлопали на ветру. Но это, конечно, не повод срывать так называемую «вечную память».

– Это все благодаря Маркусу, – кивнул старик. – Он не переставал ходить сюда и затеял это дело, хотя все его отговаривали, были уверены, что это ничего не даст, пустая трата средств… Но вышло то, что вышло. Появился, как ты говоришь, Защитник. – Он указал на статую ангела. – Никто не понимает, как это удалось, многие уверены, что причина в чем-то другом. Однако с тех пор как он стоит здесь, все незваные гости, доходящие до него, поворачивали обратно и больше не возвращались.

– Я их понимаю, – вздохнула я. – Я тоже пришла без приглашения, но вредить не хотела, и то еле-еле прошла мимо него. Было очень страшно. Хотя когда мы оказались здесь вдвоем с Чтецом, ангел вроде был не против.

– Конечно, не против. – Старик усмехнулся. – И все же ночью сюда ходить не следует. Иди. – Он кивнул на тропу, в конце которой маячили слабые огоньки. – Дальше доберешься сама.

Я сердечно поблагодарила его за спасение и направилась вперед. Но через несколько шагов остановилась.

Встреча со стариком не показалась мне особенно странной: поначалу можно было решить, что это просто кладбищенский сторож – кто еще мог появиться среди отдаленных могил глубокой ночью? История Защитника очень соответствовала этой его надуманной должности, но когда он начал ее рассказывать, то снова показался мне не человеком, а призрачным видением… И только теперь я поняла, почему.

Я обернулась и успела увидеть мелькнувшее у пьедестала Защитника длинное светлое одеяние.

Это был тот самый старик, который восседал на гранитном троне. Он не подкрался ко мне, а просто встал, спустился на пару ступенек и положил руку мне на плечо.

Я удивленно покачала головой и быстро пошла к воротам. Похоже, это кладбище было полно оживающих статуй! Интересно, подумалось мне, а не соблаговолит ли приподнять голову барашек, уютно устроившийся на давно покинутой детской могиле?

Вопреки моим опасениям, ворота оказались открытыми. Хотя, быть может, Ангел открыл их прямо на моих глазах, не знаю; во всяком случае, именно он отворил створку и встретил меня исполненным суровости взглядом. И все же встретить его здесь, строгого, с бледным лицом и спутанными светлыми волосами, в неизменном священническом облачении, было большой удачей.

– Привет! – поздоровалась я. – А что ты здесь делаешь в такое время?

– Это я должен спрашивать, – мрачно проговорил Ангел, пропуская меня и прикрывая дверь из переплетенных металлических прутьев.

Я в третий раз поведала свою невеселую историю с тем же содержанием – пришла к Чтецу, случайно заснула, проснулась ночью. Однако в отличие от молчаливых мертвых и безучастного Сократа, Ангел оказался не лыком шит и задал сразу два провокационных вопроса:

– А зачем он понадобился тебе так срочно? И как ты умудрилась уснуть на таком холоде?

У ворот кладбища стояла твоя машина. Ангел распахнул дверцу и помог мне забраться на сиденье рядом с водителем. Сам он уселся за руль, после чего вручил мне плед, добытый с задних сидений. Я кое-как закуталась в него и только тогда поняла, насколько замерзла. В теплой машине тело медленно отходило от сковавшего его холода, и это было мучительно и больно.

Мне не хотелось делиться с Ангелом своими страхами, все равно он не мог помочь. Спасти меня способен только ты, и никто другой! Поэтому я ответила вопросом на вопрос:

– А как ты узнал, что я здесь?

– Мне положено знать, – хмуро проговорил он. – Особенно когда кто-то засыпает в совершенно неположенном месте.

Его ответ немало меня восхитил. Если ангелы действительно следят за такими вещами, тогда человеческая жизнь, определенно, прекрасна и удивительна! Можно уснуть в любом месте, а добрый хранитель непременно разбудит и напомнит, что спать нужно в постели. Замечательно! Правда, если это и так, то практика только что показала: ангел может и запоздать. Ноги и руки у меня болели так, что впору было заплакать, грудь сильно сдавило, щеки горели.

Ангел покосился на меня и тронул машину с места. В город мы ехали на большой скорости.

– Не хочу домой, – сказала я. – Мне надо поговорить с Чтецом.

– Тебе лучше оставить его в покое.

Страшновато было услышать подобное от твоего покровителя, но я и мысли не допустила, что это мог быть не его единоличный вывод. Наоборот, в тот момент я с необычайной ясностью поняла: ну нет, это не только ты нужен мне, но и я тебе, нужна как никто другой, ты не сможешь просто выкинуть меня из головы, невзирая на все стены, воздвигнутые нами! Если я пропаду на несколько недель или дней, ты станешь искать меня и найдешь, потому что не сможешь без меня. Да, я нужна тебе, и, думала я, если ты еще не осознал этого, то скоро осознаешь.

Радостная мысль, но Ангел явно уперся в своем суждении и хотел отвезти меня домой, тогда как меньше всего на свете я хотела быть там. Город мертвых остался позади, и забытый страх снова тронул меня своими леденящими щупальцами. Или это все еще холод пробирал до костей?

– Может быть, лучше, – сказала я Ангелу. – Но сейчас мне нельзя домой. Сейчас мне нужно увидеть Чтеца.

Он не ответил. У меня больше не осталось сил убеждать его, я была полностью разбита и устало прислонилась лбом к стеклу, невидящими глазами глядя на дорогу. Я представила, что возвращаюсь домой. Стук в дверь. Он, направляющийся к моему подъезду…

Тут меня встряхнуло новое озарение. Я вновь прокрутила в памяти пугающие эпизоды. Стук, страх, я собираюсь бежать, выпрыгиваю через окно и вижу Его. Тогда, в приливе паники и ужаса, я не могла оценить ситуацию и разобраться, что к чему, но теперь явственно поняла: в дверь не мог стучать Он. Ведь когда я выбралась на улицу, Он был у подъезда. Даже если предположить, что Он стучал, потом вышел и опять решил вернуться, ничего не сходилось: слишком мало времени, Он бы не успел. Когда я соскальзывала с карниза, в дверь все еще барабанили, в этом я была уверена. Но кто тогда стучал с такой яростью? Кому и что могло понадобиться от меня? И почему именно в этот момент Он направлялся ко мне? Может, кто-то просто хотел меня предупредить, уберечь от роковой встречи?

Машина остановилась. Ангел легонько коснулся моего плеча. Я вздрогнула и посмотрела на улицу. От сердца отлегло: милосердное создание с шестого или еще какого неба привезло меня к твоему дому.

Мы выбрались из машины. Ангел запер ее, кивнул на прощание и быстро удалился прочь, не оставив возможности поблагодарить его. Но, признаюсь, мне было не сильно до этого.

Я буквально ворвалась в подъезд и вихрем взлетела по лестнице, вовремя вспомнила, как может напугать неожиданный и настойчивый стук, да еще среди ночи, и коснулась двери с такой осторожностью, что пришлось выбить причудливую дробь не раз и не два, прежде чем ты заподозрил, что за дверью кто-то есть, и распахнул ее, растерянный, но ничуть не сонный.

Я упала в твои объятия, плача и жалуясь, как испугалась стука, а ты, прижимая меня к себе, смеялся и говорил, как это здорово, что я пришла, ведь ты, как ни старался, не мог отделаться от мыслей обо мне.

А потом ты обнимал меня, целовал, и снова было третье небо, и еще, и на сей раз после второго падения ты оставил меня, а не я тебя, сказав, что человека горячее ты в жизни не касался. Это было не комплиментом, но беспокойством; я и сама чувствовала, что кожа пылает не только от твоих прикосновений, с губ все стремятся сорваться мутные фразы, переходящие в бред, а взор заполняли вязкие волны, искажающие потолок твоей комнаты.

Ты ненадолго ушел, до меня донеслись голоса с лестничной клетки – твоя соседка говорила что-то об учебнике и о моем приходе, – а когда ты вернулся, я попросила:

– Почитай мне что-нибудь.

Ты рассеянно заскользил взглядом по своим бесконечным книжным башням, наверное, по привычке; потом встряхнулся, словно отделываясь от непрошеного сна, и слабо улыбнулся.

– Лучше не стоит.

Пока ты готовил мне лекарство, взятое у соседки, я в полном расстройстве наблюдала за подергивающимся потолком. По каким-то причинам ты не хотел читать мне. Почему?

На следующий день я почувствовала себя лучше и попросила отвезти меня домой. Ты спросил, уверена ли я, что в состоянии справиться сама, и получил заверение: все будет отлично.

Я около часа приводила себя в порядок. Пока твоя расческа с короткими тупыми зубчиками раздирала спутавшиеся пряди волос, мои глаза созерцали ванный секретер и я пыталась предположить, что спрятано в таком множестве ящичков и дверок. Обычные принадлежности для приведения себя в порядок? Но самое главное было на виду, и всем этим ты щедро разрешил мне пользоваться, словно специально исключив из списка именно ящички. Я хорошо запомнила твой жест, обошедший два шкафчика, водруженные один на другой.

Расческа вернулась на свое место у края раковины. Я прикрыла за собой дверь, через нее до меня долетали звуки с кухни.

Твой отказ читать не выходил у меня из головы, ведь мы пообещали, что у нас будет все, кроме самого главного. Значит, и чтение вслух тоже – это же не главное, в самом деле. Но почему-то ты счел возможным нарушить это обещание. Почему? Я не переставала задаваться этим вопросом и, обиженная, решила восстановить эхо справедливости. Ты оберегал от меня свое драгоценное чтение, ну, тогда я…

Невозможно было не улыбнуться собственным детским мыслям. Ты проявил заносчивость, а я отвечу тебе неуместным любопытством, вот как!

Начала я сверху, с первого шкафа. За дверкой ящичек, еще один, под ними еще два, снова дверка, ящички, ящички, четыре дверки – вертикальная, две горизонтальные, снова вертикальная. Нижний шкаф был поменьше – дверка, квадрат из четырех ящичков, дверка, четыре ящика в ряд, две горизонтальных дверки. Всего тридцать отделений!

Что Птицелов нашла в шкафу Чтеца

Первый шкаф

1-я дверка. Пять упаковок мятного мыла

1-й ящик. Набор бритвенных лезвий

2-й ящик. Два старых карандашных огрызка

3-й ящик. Множество ключей разного вида

4-й ящик. Пакет с ватой

2-я дверка. Перекись водорода, йод, коробочка со стерильным бинтом

5-й ящик. Резинка для волос, голубая с золотой нитью

6-й ящик. Упаковка бумажных полотенец

7-й ящик. Зубная нить

8-й ящик. Стопка чистых, неровно нарезанных листов

9-й ящик. Пять ключей в плохом состоянии, ржавые, с обломанными бородками

10-й ящик. Наждачная бумага

11-й ящик. Золотистая заколка в виде цветочного побега

12-й ящик. Ортофосфорная кислота

3-я дверка. Старая чашка с отколотым краем

4-я дверка. Скелет маленькой птички без черепа

5-я дверка. Четыре зубные щетки, новые

6-я дверка. Две бутылки с жидким мылом

Второй шкаф

1-я дверка. Два провода от электроприборов

1-й ящик. Лекарства

2-й ящик. Несколько маленьких синих птичьих перышек и одно большое белое перо

3-й ящик. Три маленьких молитвослова в непромокаемых обложках, на разных языках

4-й ящик. Прядь светлых волос, с одной стороны коричневатого цвета

2-я дверка. Емкость с растворителем

5-й ящик. Закрытая металлическая коробка с иероглифической надписью

6-й ящик. Маленькая крестовая отвертка

7-й ящик. Кожаный браслет с серебристыми колокольчиками

8-й ящик. Осколки кафельной плитки

3-я дверка. Две коробки мела

4-я дверка. Три лампочки

Я быстро выдвигала и задвигала ящички, открывала и закрывала дверки, а потом снова принялась водить расческой по волосам. Шалость удалась, но чувствовала я себя удрученной. Ничего из ряда вон выходящего в шкафу не обнаружилось, только резинка, заколка и браслет, определенно женские вещи, заставляли щемить сердце, болящее за тебя. Наверное, это принадлежит той, что оставила шрамы на твоем лице. Ты так и не смог расстаться с этими вещами, и я хорошо понимала, почему: от Него у меня тоже что-то осталось, не помню, что. После Его ухода я боюсь подходить к полке, где некогда лежали Его вещи.

Мне вспомнился Он, шедший к моему подъезду, и меня затошнило от боли и страха за себя, за свою изломанную и все еще не сросшуюся душу.

Я закончила приводить себя в порядок и покинула ванную с таким видом, словно никакого шкафа для меня не существовало. Мы с тобой в неловком молчании выпили – я кофе, а ты горячий шоколад; в неловком молчании собрались и вышли на улицу, сели в машину и двинулись в путь. Ты видел, что я расстроена, но ничего не говорил. Однако по твоим рукам, крепко сжимающим руль, было понятно, что ты напряжен и разрываешься какими-то противоречиями. Неужели и это от моей простой просьбы?

– Почему ты не захотел читать мне?

Иногда нет ничего лучше прямого вопроса, но твой ответ ничего толком не прояснил.

– Я посчитал, что не стоит, – сказал ты.

– Но ты ведь читал на кладбище. А рядом со мной не захотел.

Ты так резко затормозил, что, не будь я пристегнута, могла влететь головой в стекло. Благо дорога оказалась пустой. Твой взгляд, брошенный на меня, был изумленным и немного испуганным.

– Ты… Ты была там? – пробормотал ты. – Ты видела? Слышала?

– Да, – сказала я. – Я искала тебя, твоя соседка сказала, что ты на кладбище, и я поехала туда, заслушалась и уснула. Проснулась ночью, было очень холодно и страшно… Твой Ангел привез меня оттуда к тебе. Хотя сначала не хотел, – пожаловалась я. – Он сказал, что мне лучше оставить тебя в покое.

Ты вздохнул и устало провел ладонью по лицу. Тронул машину с места, но не проехал и пяти минут, как снова остановился.

Мы опять долго молчали, только на этот раз не неловко. Я ждала твоего ответа, а ты решал, что и как мне сказать. Твои пальцы нервно барабанили по колену, взгляд не отрывался от лобового стекла, с другой стороны которого застучали капли начинающегося дождя. Вскоре весенний ливень хлынул в полную силу, и ты заговорил.

– Он хочет оградить меня от неприятностей. Сама понимаешь – шрамы, стена. Это не должно повториться.

– Но мы дали обещание, – напомнила я. – А раз должно быть все, кроме самого главного, то и чтение – тоже! Ты ведь так потрясающе читаешь.

Ты внимательно посмотрел на меня.

– Ты знаешь, кому я читал?

– Не знаю, – я не задавалась этим вопросом и задумалась. – Кроме тебя, я на кладбище никого не видела. Только старика – он вывел меня к воротам. Ему?..

Ты засмеялся.

– Помнишь, мы говорили о том, что мертвых якобы нужно оставлять мертвецам?

– Да. Ты сказал, что так не получится, и мертвым нужна помощь живых.

– Верно. Я знаю об этом не понаслышке, потому что им помогаю я.

И ты рассказал мне потрясающую и трогательную историю о том, что это Ангел попросил тебя стать таким; что почти все мертвые так или иначе привязаны к своим останкам и им ужасно тяжело коротать века в тишине кладбища, поэтому ты, Чтец, читаешь им, и они благодарны тебе за это; что на кладбище лежат самые разные люди, и потому приходится знать все языки на свете, чтобы никто не остался в обиде, даже какой-нибудь забытый воин древнего Троеграда, чье тело оставили на поле боя товарищи, и оно сгнило в земле, после ставшей городским кладбищем; что старик вовсе не был твоим слушателем, то есть был, но не так, как думала я, – он тоже Чтец, но время его давно ушло, и вскорости ты должен совсем сменить его, как только тебя сочтут готовым; что именно поэтому ты не захотел читать мне, потому что подумал, что это неправильно, ведь ты читаешь только мертвым, а я жива, и тебе совсем не хочется, чтобы я была твоим слушателем, тогда я считалась бы немножко мертвой, потому что лишь таким ты и читаешь, а ты хочешь, чтобы я непременно была живой.

Закончив рассказывать, ты продолжил везти меня к моему дому, и я уже совсем не обижалась, понимая, чтó тебя остановило и почему ты не стал мне читать. Но что-то не давало мне покоя, обрывки мыслей настойчиво бились в сознании, стремясь связаться в одну цельную, и когда машина остановилась у подъезда, это наконец произошло.

– Я знаю! – сказала я. – Давай мы будем читать вместе.

– Что? – удивился ты.

– На кладбище, – продолжила я. – Мы могли бы почитать вместе, хотя бы попробовать. Старый Чтец не разозлится, он не был сердит, даже рассказал мне про тебя и Защитника. И мертвым, может, понравится.

Ты задумался, пораженный моей идеей. Я видела, что ты никак не можешь решить, стоит воплощать ее в жизнь или нет.

– Я могу читать по-русски, по-английски, по-немецки, по-гречески и на латыни, – сказала я, разрушая непродолжительную паузу.

– Хорошо, – кивнул ты. – Когда я буду читать на одном из этих языков, я за тобой заеду, и мы попробуем читать вместе.

Я отстегнула ремень и буквально кинулась к тебе в объятия, наши губы слились в поцелуе. Но, странное дело, на нас обоих повеяло холодом; такого не случалось, когда мы были на пути к третьему небу, но искренний поцелуй, в котором выплеснулись наши чувства – да-да, и твои тоже, я чувствовала это! – вдруг ясно дал ощутить надтреснутые стены, окружавшие каждого из нас.

– Еще немного – и у тебя пойдет кровь, – рассеянно проговорил ты, легонько касаясь одного из моих шрамов.

– У тебя, наверное, тоже.

Я посмотрела тебе в глаза, надеясь получить словесное подтверждение тому, что я и без того знала, в чем была уверена: ты нужен мне, а я нужна тебе, мы не сможем жить друг без друга. Хоть какой-нибудь намек, что наше обещание может быть нарушено!

Но ты молчал. И отводил взгляд куда-то в сторону, будто там вдруг появилось нечто интересное. Я посмотрела – ничего, только угол дома.

Я сказала, что буду ждать твоего прихода. Вылезла из машины и столкнулась с Ангелом. Неизменный, со спутанными светлыми волосами, в черной сутане, он был недоволен и сильно хмурился. Я оглянулась: ты сидел в машине и все смотрел в сторону, даже не видел, что здесь твой друг.

– Вам нужно реже видеться, – сказал Ангел без предисловий. – Для начала.

– Но он мне нужен, – тихо, почти с мольбой проговорила я. – А я – ему.

– Так не должно быть. У вас ничего не получится. Вокруг вас стены. Оно и к лучшему. – Мне показалось, что он посмотрел на меня с сочувствием, но почти тут же вернул лицу суровое выражение и его взгляд стал холодным. – Вам обоим не мешало бы вспомнить, как и почему появились эти стены.

Он оттеснил меня, постучал по окну машины и открыл дверцу; ты удивленно посмотрел на него, потом улыбнулся мне и помахал рукой на прощание. Ангел сел рядом и уже хотел дать команду ехать, но я успела придержать захлопывающуюся дверцу.

– От Ангела ожидаешь получить не только наставление, но и полезный совет.

Как жаль, что я не задала прямого вопроса («что мне делать без него?», «как я смогу прожить?»), а только вымолвила эту фразу, такую странную и непонятную для тебя, не слышавшего нашего короткого разговора! Она ничего тебе не дала, а Ангел только пожал плечами и дал то, что я попросила, – полезный совет.

– Возьми горсть рябины, залей ее кипятком, добавь две ложки меда и выпей.

После этого вы с ним укатили. Я подняла голову и оглядела рябины, росшие в палисадниках. Плоды на них были ссохшимися и удручающе-черными.

Валькирии дома не оказалось, и я сразу легла спать. Но вскоре проснулась. За окном царила водянистая серость, занавески легко колыхались из-за сквозняка, просачивающегося сквозь щели. Я чувствовала себя плохо, ведь после ночи на кладбище еще не поправилась. С болью в горле и груди надо было что-то делать, так что я взяла на кухне плетеную корзинку, вытряхнула из нее засохшие корки хлеба и остатки печенья и отправилась на улицу.

Глупо надеяться, что за тот час, пока я дремала, прошло несколько месяцев и рябины успели оправиться после мучительного сна и нарастили на своих веточках красные шарики ягод, но, быть может, птицы скажут мне, куда отправиться на поиски. Так я думала, только ход этих мыслей был неправильным и бесполезным, потому что, открыв тяжелую дверь подъезда и переступив порог, я оказалась не во дворе дома двенадцать по улице Ленинградской, а в смутно знакомом мне месте, просторном и окруженном деревьями; я бывала здесь прежде, но тогда царила зима и всюду лежал снег. Сейчас снег растаял, и тяжело было сразу понять, где именно я очутилась.

Вокруг раскинулись грязно-серые хляби, у редких снежных прогалин отдающие неестественной синевой, напомнившей мне наш незабвенный напиток из греческих букв. Голые ветви тонкоствольных деревьев уныло поникли, чуть набухшие от влаги и спускающие вниз мутные капли воды. Под некоторыми из них лежали гроздья полусгнивших ягод, зацепившиеся за остатки мокрого снега и наполовину ушедшие в грязные глубины талой воды, кое-где изборожденной тонкими бурыми линиями. Над всем этим разносилось режущее ухо «сви-ри-ри».

Я посмотрела, откуда оно раздавалось, и, как и в прошлый раз, увидела впереди что-то, завернутое в старую ткань. Оно все еще лежало там, промокшее, и на нем снова сидели свиристели, время от времени пикирующие на свою добычу с ближайших деревьев, и с упоением ели, однако темно-красные струйки уже не стекали с их клювов, в них были зажаты ошметки чего-то, они сочились жидкостью, но не кровоточили.

Знакомый свиристель приземлился на мою протянутую руку.

– Ты опять здесь, – сказал он сердито. Ну точь-в-точь твой Ангел! Почему-то все очень строги ко мне.

– Я пришла за рябиной, – ответила я.

– Здесь больше нет рябины, – сказал свиристель.

– А что вы тогда едите? – спросила я.

– Иди и посмотри, – сказал свиристель, распушил перья и вернулся к своим товарищам.

Мне не хотелось идти, повсюду было очень мокро, но непонятный предмет впереди притягивал взгляд. Как будто в детстве нашла коробку, заваленную снегом, и была сжигаема любопытством, но не могла до нее добраться, а потом через целую жизнь, взрослой, пришла на то же место и увидела – вот же она, теперь я могу до нее дойти и посмотреть, что там. Хотя и раньше могла, мне просто не приходило это в голову, да и было жутковато, ведь свиристели прилетели из преисподней, и с клювов у них тогда стекала кровь.

Сейчас все немного изменилось; может, изменилась я сама или, скорее, меня изменил ты, потому что я покрепче зажала в руке дурацкую плетеную корзинку и сделала шаг. Нога тут же провалилась в талую воду и грязь чуть не по самое колено, это было настоящее болото, холодное и мерзкое, обхватывающее со всех сторон. Но я выдернула ногу из этой топи и пошла дальше. Вода и грязь просачивались в обувь, пропитывали мерзкой жижей одежду и кожу. Кое-где сквозь жуткую муть с редкими бурыми нитями проглядывала земля, и иногда на ней виднелись выброшенные или потерянные кем-то предметы, наверное, осенью или летом, но казалось, что прошло уже много-много лет с тех пор, как они покинули своих владельцев. Я видела обертку из-под шоколада, осколки бутылочного стекла, фигурку, вырезанную из дерева. Потом заметила металлический отблеск и поняла, что это ключ.

Мне тут же вспомнились ключи, которые искала твоя умершая сестра, а еще те, которые я отдала твоим родителям. И, конечно, те, что хранились у тебя в ящичках. Ты, должно быть, тоже хотел отдать их, ведь твои мать и отец так надеются, что Лилия вернется и обрадуется, когда увидит столько ключей. Как было удержаться после такого! Я глубоко вздохнула, закатала рукав пальто и свитера и опустила руку в талое болото. Дотянуться до ключа было непросто, еще сложнее – выдернуть его из земли, но у меня получилось. Это оказался старый ключ с колечком, от шкафа или от старинного сундука. Я положила его в корзинку и пошла дальше.

Следующий ключ попался мне через три шага, другой лежал чуть в стороне. Ноги уже почти ничего не чувствовали, рука онемела от холода, и меня мутило при взгляде на темные воды, но я каждый раз наклонялась и доставала найденный ключ. Один раз я увидела тонкую серебряную цепочку, прилепившуюся к гладкому камню, но не подняла ее, потому что в этом не было смысла, она не нужна ни тебе, ни мне. Я обрадовалась, увидев, что из-под этого камня выглядывает ключ, с трудом вытащила его; камень дернулся, цепочка соскользнула, и оказалось, что на этой цепочке тоже был ключ. Маленький, ржавый, со сколом на одной из бороздок, наверняка уже бесполезный, поскольку не способен ничего открыть, но все же это ключ, поэтому я забрала и цепочку тоже. Когда я добралась до цели, у меня была уже полная корзинка самых разных ключей.

Стоило приблизиться, как свиристели разлетелись по своим веточкам и сверху воззрились на меня маленькими глазками, ожидая, что же я буду делать. А что мне было делать?

С такого близкого расстояния ясно, что ткань – это не просто ткань, а длинный пуховик, давным-давно замерзший, оттаявший и промокший. Мне не хотелось обходить непонятный сверток по надоевшей топи, чтобы взглянуть, что же там такое, и рука все равно была отвратительно грязна. Я взялась ею за то, что когда-то было капюшоном с оторочкой из меха, и с силой потянула на себя. Сверток подался довольно легко, потому что и без того колыхался в воде.

Первым моим порывом было отступить на шаг, но ноги вросли в землю, и пришлось стоять так близко и смотреть на полуразложившееся тело. От кожи уже почти ничего не осталось, это была какая-то склизкая пленка, обтягивающая череп, но еще виднелись светлые волосы, и вдруг стало понятно, что мне знакомы и эти волосы, и этот пуховик. Как-то так получилось, что девушка с посиневшими губами, которая забрала у меня расческу, считая, что это ее расческа, уже давно лежала здесь, мертвая и почти сгнившая в талом болоте, и свиристели за неимением лучшего клевали ошметки ее разложившейся плоти.

– А может, они просто похожи. Были похожи.

Это я произнесла вслух, потом повернулась и пошла, с трудом переставляя ноги, в обратном направлении. Я больше не пыталась ничего рассмотреть в мутной воде и спиной чувствовала, что свиристели провожают меня внимательными взглядами.

У самого выхода из топкой рощи я оглянулась и заметила на одном из деревьев неприметную табличку с надписью «улица Ангела Разиэля».

Оставалось только посетовать на свою глупость. Ведь не запутайся я в ангельских чинах, твой Ангел при первой же нашей встрече сообщил бы мне о том, что такое место есть. И, наверное, присовокупил бы к этому, что от него надо держаться подальше.

Я как во сне добрела до своего подъезда и благополучно вернулась в квартиру. Поставила корзинку с ключами на подоконник и приоткрыла окно. Хлябей за ним не было, из-за туч выглянуло солнце, снега не осталось, только небольшие спекшиеся горки в палисадниках, по двору ездили машины и ходили люди. Я надеялась, что поток свежего воздуха выветрит тлетворный дух, занесенный мной в квартиру. Потом скинула с себя мокрую и грязную одежду и долго сидела в горячей ванне, размышляя, что бы такого почитать о том, почему так выходит. На улице нет воды и снега, и уж тем более болот, прошло совсем немного времени, но вот я снова дома, и моя одежда выглядит так, словно я выбралась из самой настоящей топи, и на мне запах тления, а в руках – плетеная корзинка с ключами, потемневшими от воды и грязи.

Но ничего толкового мне в голову не пришло. Люди не любят думать и рассуждать о странностях, и с какой-то стороны это правильно. Если бы только они выбирали этот путь почаще! Однако нет, им во что бы то ни стало нужно знать, почему выходит так и эдак, и только если что-то не умещается в общепринятые рамки, они спешно списывают это на неловкое «показалось» и уходят от опасного предмета, грозящего разрушить их представление об окружающем мире, которое, к слову, никуда не годится. Что это за представление такое, если, например, разговор с Ангелом кажется странным, невозможным! Именно таким его счел мой новый отец.

Когда я выбралась из ванны, по квартире вместе с детскими криками и шумом машин проносился холодный свежий ветер. Я пошла закрыть окно. Плетеная корзинка по-прежнему стояла на подоконнике, только лежали в ней не ключи, а крупные гроздья ярко-красной рябины.

Вскоре домой вернулась Валькирия. Мне показалось, что она выглядит расстроенной, но эта нотка печали враз превратилась в целое озеро неподдельного горя, когда она разглядела меня – простуженную, с медово-рябиновым напитком в руках и рассказом о кладбище наготове. И хотя болезнь моя уже успела перейти в отступление, поскольку ни одна бацилла на свете не сможет удерживать свои позиции, когда отравленный ею организм пускается в рискованное путешествие по слякотным болотам и запускает в ледяную жижу ноги и голые руки, а история о кладбище только собиралась рассказываться, Валькирия как будто увидела все заранее, причем в самом пагубном свете. Она переживала и никак не могла отделаться от назойливой тревоги. Я решила успокоить ее и поведала о своем маленьком приключении без излишних подробностей, всего в нескольких предложениях, и о походе за рябиной, конечно, не заикнулась вовсе. Но Валькирия почему-то расстроилась еще больше и даже завела прежнюю тему.

– Не злись, пожалуйста, – сказала она дрожащим голосом. – Просто я так беспокоюсь. Но… Ты уверена, что с этим Чтецом безопасно?

Какие глупые вопросы иногда задает моя Валькирия! Что может быть опасного в общении с человеком, который читает книги мертвым?

Но она и в самом деле почему-то была так напугана, что я решила придержать эмоции при себе.

– Конечно, безопасно, – заверила я. – Вот если бы я общалась с троеградцами – тогда другое дело. Я видела их кусочек кладбища. Жутко!

Мои слова не больно помогли. Меня это не особенно удивило, я уже давно привыкла к тому, что люди ни во что не ставят троеградскую угрозу, предпочитают просто не видеть ее, не думать о предстоящей войне.

Время шло, рябина подходила к концу, мое самочувствие улучшалось, а Валькирия все была как на иголках. Ты стал ее видением, призраком, всюду преследовавшим ее измученное сознание; она была уверена, что ты таишь угрозу и что Ару предупреждал непременно о тебе, и, значит, я нахожусь в страшной опасности. Она не хотела ничего слушать и говорить толком тоже ничего не хотела, только в волнении рассекала квартиру, закрывала и открывала окна и двери, плакала то от злости, то от страха. Я не знала, чем ей помочь и как ее убедить.

Как-то утром я решила в очередной раз попытаться отвлечь ее от тягостных мыслей. Выбрала самое простое и обыденное: посетовала, что рябина кончилась, а новую взять негде.

– Ну, где-то же они ее набрали, – рассеянно проговорила Валькирия. – Может, еще принесут. Ты ведь можешь у них попросить.

– У кого «у них»? – не поняла я.

– Ну, тот, с девочкой, что принес тебе рябину.

Я нахмурилась.

– Я не видела, кто принес мне рябину. Корзинка стояла на подоконнике, а когда я вернулась из ванной, в ней была рябина.

– Правда? – удивилась Валькирия. – Я как раз шла мимо дома и увидела. Прямо под окном стояла маленькая девочка. Она пыталась подпрыгнуть… Так смешно было. Конечно, ей никогда не дотянуться до окна! Я хотела узнать, что ей нужно, но меня опередили: Чтец подошел…

– Чтец?

– Довольно высокий, с каштановыми волосами, в руке книга в светло-голубой обложке… Чтец?

– Чтец, – подтвердила я.

– Он спросил, что ей нужно, девочка ответила, что ключи. Чтец сказал, нельзя вот так забирать что-то без спроса. И если ей очень нужны ключи, следует дать что-то взамен. Девочка протянула ему мешочек с рябиной. Он высыпал ключи из корзинки в подол ее пальто, а в корзинку положил рябину. Я думала, ты на кухне была и все видела, окно ведь было открыто…

История о появлении рябины вызвала у меня недоумение. Если ты и впрямь приходил, почему не позвал меня? Или звал, но я не слышала? И что за маленькая девочка, которой ты так легко отдал ключи? Разве ты не собирал их для родителей, питающих светлую надежду, что однажды их дочка вернется?

– Похоже, всем на свете вдруг срочно понадобились ключи, – сказала я вслух. – Интересно, зачем?

– Наверное, есть дверь, которую надо поскорее открыть, – предположила Валькирия.

Допив последний напиток из последней рябины, я провалилась в сон и через какое-то необычно затяжное время очнулась в Темных Коридорах. Мне показалось, будто в них что-то изменилось, или, скорее, во мне; чувства сгустились, темнота – тоже, душу тревожило чувство опасности, но оно не вытеснило неуемного желания поиска. Я побежала. Мой путь ничем не отличался от всех предыдущих. Поворот, лестница, поворот, широкий коридор, узкий, лестница, коридор, коридор… И мерзкое ощущение, что кто-то неотступно следует за мной по пятам. Взлетая по очередной лестнице, я услышала не столь уж далекое эхо шагов у себя за спиной. Но страха не ощущалось, только неуемное желание отыскать что-то разгорелось в разы жарче и заставило бежать еще быстрее.

Я неслась как могла стремительно и в какой-то момент на полной скорости врезалась в стену – ведь в коридорах по-прежнему было темно. Эхо шагов становилось все ближе. Каким-то чудом я разглядела, что коридор простирается в двух направлениях, но ноги наотрез отказывались двигаться наугад. Меня охватила небывалая сосредоточенность, сердце выбивало такую резкую дробь, что казалось, вот-вот остановится.

Куда же свернуть? От этого выбора зависело все.

Я посмотрела направо. В просачивающемся откуда-то сером свете виднелась лестница, уходящая вверх, в проем, полный всепоглощающей темноты, один вид которой вызывал ужас. В левой стороне такая же лестница уходила вниз, и тоже в пугающую тьму.

Шаги приближались. Я все еще не знала, куда пойти, и появилось осознание, что если я ошибусь направлением, то не смогу вернуться. Но быть обнаруженной несравненно страшнее. Все-таки я сделала шаг вправо, но не двинулась дальше, а прижалась к стене.

Мой преследователь оказался ловчее меня – он остановился прежде, чем врезался в стену. Дальше он не пошел. Я догадалась, что он тоже не знает, куда повернуть. До меня донесся едва слышный шорох, и я поняла – он водит по стене руками, словно слепой. Должно быть, надеялся обнаружить какие-нибудь подсказки, но тщетно.

Я проснулась совершенно здоровой, поэтому могла не переживать больше о том, где достать рябину. Однако на душе было неспокойно. Темные Коридоры всегда оставляли после себя тяжелое впечатление, но на сей раз они как будто положили внутрь меня тлеющий уголь, шипящий и выбрасывающий искры сомнения, беспокойства и страха. Эти искры больно обжигали, заставляли голову идти кругом. Когда я поднималась, то даже опасно качнулась.

Валькирии снова не было дома. Что-то дало мне понять: нет довольно давно. Я обошла квартиру. Все прибрано, в комнате Валькирии – слабый запах краски, мольберт не отвернут к стене, как обычно, а прикрыт большим полотнищем. Интересно взглянуть на ее законченную работу, над которой она трудилась столько времени, но я не стала этого делать – вдруг она все-таки не была доведена до совершенства и Валькирия огорчится?

Я сверилась со временем и электронным календарем. Оказалось, что я поставила новый рекорд пребывания в Темных Коридорах! Прошла целая неделя. И все бы ничего, но неизвестный, тоже что-то ищущий, не выходил у меня из головы. Кто это был? Такой же несчастный скиталец, как я, или некто иной, знающий больше и имеющий конкретную цель? Мне думалось, что правильнее второй вариант. Что-то в зловещем эхе торопливых шагов заставляло меня быть почти уверенной в этом…

С час я водила расческой по волосам. Беспокойное ископаемое, выбрасывающее в мои внутренности обжигающие искры, сменилось радостно-тревожным звоном. Для порядка я уделила расчесыванию еще минут пятнадцать, потом подошла к окну и отодвинула занавеску. Так и есть! Ты стоял напротив моего дома, держа в руке книгу в светло-голубой обложке.

Я принялась собираться и еще полчаса спустя влетела в твои объятия.

– Ты видел, кто принес мне рябину? – спросила я первым делом.

Ты удивленно воззрился на меня.

– Какую рябину?

– Валькирия говорит, ты говорил с маленькой девочкой, которая отдала мне рябину, – пояснила я.

Ты на минуту задумался.

– Я видел девочку около твоего дома, – вспомнил ты. – Помнишь? Мы сидели в машине. Я заметил, что за углом дома кто-то прячется, будто наблюдает за нами, но это оказалась совсем маленькая девочка. Я с ней не говорил – мы же сразу уехали…

– Да, с Ангелом, – кивнула я. – Это было не в тот день. Наверное, Валькирия что-то напутала.

Ты взял меня за руку – простое, очень теплое движение, – и мы направились к твоей машине. По пути ты остановился у кофейни и купил мне кофе, заметив, что я выгляжу не очень бодро. Я пожаловалась тебе на Темные Коридоры, но неприятное чувство, вызванное ими, не выдержало сокрушительного потока горько-пряного напитка, полного вишневого оттенка и аромата корицы. Раздражающий шипящий уголек заискрил последний раз и потух. Рядом с тобой не было места мрачным тревогам!

– Сегодня меня попросили прочесть эту историю, – сказал ты, уже когда мы выехали за город. – Посмотри, сможешь?

Ты протянул мне книгу в бумажной обложке, на которой было выведено ≪Φλαυίου Ἰωσήπου ἱστορία Ἰουδαϊκοῦ πολέμου πρὸς Ῥωμαίους βιβλία≫. Я уже видела ее у тебя в комнате. Тогда любопытство заставило меня заглянуть под небрежную обертку, но под ней оказался мягкий переплет матово-черного цвета, на котором не было ни единого слова.

– Это «Иудейская война» Флавия? – спросила я.

– Нет, – ответил ты, не отрывая взгляда от дороги. – Я хотел спрятать эту книгу. Первое, что попалось на глаза – вот эта обложка на «Иудейской войне», я сделал ее, потому что переплет был плохим. Сорвал с нее и обернул эту книгу, а потом забыл о ней. Но недавно меня попросили прочесть именно ее. Большая удача, что она у меня оказалась.

Я открыла книгу. Титульный лист пустовал, дальше сразу начинался текст. Язык был странным – он читался легко, но заключал в себе словесный узор, извивался и разветвлялся, придавая привычным выражениям незнакомое, внеземное звучание, певучее и глубокое.

– Я могу прочитать, – сказала я. – Но как удивительно это написано! Что это за книга?

Ты начал рассказывать мне историю о том, как появилась эта книга, из каких краев до нас долетели певучие слова, овеянные скорбью, и поистине поразителен был твой рассказ о том, как она оказалась у тебя и почему ты постарался спрятать ее от случайного взгляда постороннего. Дорога пролетела совсем незаметно, и даже когда мы остановились у ворот кладбища, еще долго сидели в машине – ты, рассказчик истории, и я, восторженный слушатель. После такого мне вдвойне захотелось составить тебе компанию в нелегком деле Чтеца и оживить голосом написанные строки старой книги, хотя я совсем не была уверена, что смогу стать достойным помощником и не разочаровать того, кто попросил тебя прочитать эту историю.

– А ты видишь их, когда читаешь? – спросила я, следом за тобой проходя мимо Защитника (и в этот раз я почувствовала страх и его желание преградить мне дорогу, но при тебе он сдержался, и мы благополучно прошествовали дальше).

– Вижу, но больше чувствую, – ответил ты. – Я ведь смотрю в книгу.

Мы пришли на то самое место, где я когда-то провела несколько не самых приятных часов, ставших своеобразным откупом за возможность послушать твое чтение. Вечер уже вступил в свои права, солнечные лучи озаряли своим зернистым светом полукружье могил и большой памятник со ступенями и креслом из тяжелых каменных плит, на котором в задумчивой позе раскинулся уже знакомый мне старик. Я несколько смутилась, опасаясь, что взгляд упрется в его мраморное лицо и не сможет от него оторваться, а ночное приключение превратится из воспоминания в жуткую иллюзию. Но стоило нам подойти поближе, и старик, привстав, кивнул нам.

– Здравствуйте, Старый Чтец, – поздоровалась я. – Еще раз спасибо, что выручили меня. Надеюсь, вы не против, что я сегодня тоже почитаю.

– Дело ваше, – сказал старик и посмотрел на тебя. – Но настоящим Чтецом тебе не стать, – обратился он уже лично ко мне. – Ты ведь Птицелов, а Птицеловы не бывают Чтецами. Так же, как и Искатели не могут стать Птицеловами, а Чтецы – Искателями.

– Я и не собираюсь, – заверила я. – Просто хочу немного помочь.

– Я понял, – сказал старик. – Ты хочешь почитать с Маркусом. Что ж, читайте.

Он уселся на свой престол из гранитных плит, а ты раскрыл книгу и сказал, что мы с тобой будем читать по одной странице и что делать это нужно выразительно, иначе слушатели заскучают. Я пообещала стараться изо всех сил, и мы с тобой принялись за дело.

История Троеграда (в сокращении, перевод с греческого)

«Мы создали рай на земле», – так испокон веков говорили троеградцы. И почти в любую эпоху они могли сказать с чистой совестью, что это сущая правда. Правда, ознаменовывающаяся вспышками великих противостояний и шумных побед, политая кровью и засыпанная останками бесчисленного числа великих героев и случайных людей, вставших на пути великой цели. За каждой победой рано или поздно следовало поражение, но великая цель оставалась великой.

Троеградцы никогда не считали, что рай должен быть на небе, что он там есть. Все, что их волновало, – это земля. Во все времена они с гордостью несли свое знамя и не оставляли попыток завершить свою миссию и воздвигнуть цветущую цивилизацию. У них никогда не было бога, только они сами. Они сами – вот то священное, что у них было, и они берегли это как могли. На их знамени – три гордых лика, смотрящие вдаль, на рай на земле, который они должны создать. Они создавали его не один раз, и каждые несколько столетий Троеград расцветал.

Первой их попыткой, которую история сохранила для грядущих поколений, был чудесный сад Далтараэтрон. Троеградцы, которых тогда называли иначе, насаждали его медленно, пытаясь осознать, как должен выглядеть рай на земле. Что-то, не похожее на бесплодную пустыню, что-то, зачаровывающее глаз и могущее дать человеку еду и место для сна. В глубоких раздумьях возводили они этот сад, и он разрастался все больше, пока не началась буря и не свалила несколько деревьев. Немногим позже мимо проходили путешественники, мужчина и женщина. Они были голодны, поэтому вошли в сад и сорвали несколько плодов. Это вывело троеградцев из многолетней задумчивости, и они погнали чужаков прочь. Потом они взяли деревья, упавшие после бури, и возвели вокруг сада ограду.

Им стало понятно, что сад нужно охранять, если они не хотят, чтобы его разоряли. Чтобы охранять сад, нужно находиться снаружи. Но где тогда жить? Троеградцы принялись возводить вокруг сада дома. Они никогда больше не впадали в задумчивость, их снедало неуемное желание защитить свои владения. Так вокруг чудесного сада вырос город. Он был окружен тремя высокими башнями, возведенными для защиты, и поэтому был назван Троеградом, а люди, построившие его, стали называть себя троеградцами. В то время на земле не было ни одного города, который по могуществу своему мог соперничать с Троеградом. Но люди сторонились его: у каждого народа были свои боги и своя вера, а у троеградцев не было ничего, только они сами. В глазах других людей это «ничего» не могли заполнить ни вино, льющееся рекой, ни богатые урожаи, ни горы драгоценных сокровищ.

Троеградцы были довольны этим. В их сообщество не закрадывались чужаки. Сами они не отрицали существования богов, но относились к ним с презрением. Их религией стала цель, раз и навсегда увековечившаяся в сознании троеградцев после многолетней задумчивости: создать рай на земле. Это простое учение гласило, что жизнь возможна только во имя исполнения этой задачи. Каждый троеградец должен положить жизнь на то, чтобы создать рай, но действовать он должен не в одиночку, а в сообществе с другими троеградцами, потому что один человек ничего не сумеет достичь.

Понятие о рае не могло ограничиться только представлением о нем. Нарисовав у себя в головах прекрасные картины, люди воплощали их в реальность, но через некоторое время находили, что до рая еще далеко. Так сад Далтараэтрон оказался забыт. Троеградцы взялись расширять свои владения, захватывать другие земли, возводить новые города. Ведь раю, думали они, следует быть большим. В нем должны царить наши законы. Ведь это наш рай.

Люди на захваченных землях погибали. Иногда им выпадал шанс остаться, но тогда они должны были принимать законы нового рая, вторгнувшегося в их жизнь огнем и мечом. Троеградцы снискали себе славу жестоких захватчиков…

Спустя много лет их огромная империя достигла своего расцвета и, вдоволь накупавшись в нем, начала рушиться. Никто не оставил записей о том, как это случилось. Быть может, никто так и не понял. Просто постепенно огромное государство расползлось по швам, города стали чахнуть и разрушаться, люди – уходить. В конце концов огромная и могущественная империя превратилась в руины, которые занесло песками.

Следующее упоминание о троеградцах относится к царству шумеров. И по сей день ученые бьются над вопросом, откуда пришли шумеры, какими силами воздвигли цивилизацию и какое название эта цивилизация носила. Но до чего же прост ответ на эту сложнейшую историческую проблему! Это была одна из последующих попыток (о, сколько их предпринималось!) троеградцев вернуть себе утраченное величие. Обосновавшись в долине Тигра и Евфрата, отпрыски троеградцев, памятуя о своих предках, начали с упорством возводить новый мир. Их первым городом стал Эреду. Они основали его в память о прекрасном саде Далтараэтроне и потому назвали первым городом мира. В последующих поколениях эта мысль изгладила из памяти троеградцев их первую попытку создать рай на земле.

Долгое время троеградцы пребывали в уверенности, что еще немного – и они смогут объявить свое творение завершенным. Но по никому не известной причине их царство вновь скатилось с вершины благополучия… Троеградцы могли полностью исчезнуть, если бы не два человека, изгнанные из города Кадингирры.

Старика Уду судили за то, что он смущал народ рассказами о Далтараэтроне. Он призывал людей вернуться на землю своего рождения и найти прекрасный сад, остаться там и заботиться о нем по самую вечность, ни с кем больше не воюя, ничего не добиваясь, ведь этот небольшой островок и был самым настоящим раем – другого быть уже не может.

Власти пришли в ярость. Слова старика показались вздором: кроме него, все давным-давно растеряли воспоминания предков о саде. А еще говорят, что правители боялись Уду, потому что он умел творить чудеса. Его изгнали, и с ним ушел его внук Моло – единственный, кто принимал рассказы Уду близко к сердцу.

Изгнанники прибились к западным людям, называвшими себя детьми Шета. Уду сделал так, что они с Моло свободно заговорили на их языке, и те приняли их за своих. Вместе с ними они пасли скот и мирились с мыслью, что никогда не вернутся к своим собратьям. Но Уду внушал Моло, чтобы он запер в своем разуме видение прекрасного Далтараэтрона и передал его своим детям. Чтобы однажды троеградцы все-таки вернулись туда, к раю – единственной цели своего существования.

Моло послушал его. Уду знал, что внук все исполнит, и в благодарность одарил Моло способностью творить чудесные вещи, как и он. Рассказывают, что когда маленький мальчик из чужого племени расплакался, потому что не мог приманить птицу, Моло легким взмахом руки превратил его плач в птичий щебет. Или что когда его служанка потеряла принадлежащую ему золотую цепь и отказалась ее искать, Моло сделал так, что она, не помня себя, несколько лет бродила по округе, ища злосчастную цепочку. Из-за этих и других чудес почти все племена считали Моло посланником бога – каждый своего.

Многие годы спустя сыновья Шета вторглись в страну троеградцев и захватили ее. К тому времени Уду умер, но мстительный Моло был с ними. Решив наказать тех, кто когда-то не прислушался к рассказам Уду, он повелел убить всех детей Кадингирры. Перед разрушенной городской стеной развели огромный костер, и Моло сам выхватывал детей из толпы и бросал их в огонь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Немецкий философ, теолог и мистик, жил в XIII–XIV веках.

Вернуться

2

Гете И. В. «Фауст». Перевод М. Булгакова.

Вернуться

3

Эминеску М. «Лучафэр». Перевод Д. Самойлова.

Вернуться

4

Видовое название apoda происходит от греч. ἄπους (или ἄ-πους – безногий).

Вернуться

5

«Полночь, от Бастилии до самой церкви Магдалины ни одного омнибуса. Ни одного… – но вот, будто внезапно вынырнув из-под земли, показался один экипаж. Ночных прохожих мало, но каждый непременно обернется и посмотрит вслед – так странен он». Здесь и далее – цитаты из «Песен Мальдорора» графа Лотреамона. Перевод на русский Н. Мавлевич.

Вернуться

6

«Спеша прибыть к конечной станции, несется вихрем омнибус, и мостовая стонет. Все дальше, дальше!»

Вернуться

7

«Мчит омнибус! Все дальше, дальше… А сзади, в клубах пыли, мучительно, но тщетно стремясь догнать, бежит, трепещет тень».

Вернуться