Вячеслав Сухнев
Грязные игры. Часть первая. В Москве полночь

1

Девочка попалась совсем молодая, но, по всему видно, старательная. Передник нацепила и ринулась выполнять пожелания нанимателя – так новобранец копытами бьет перед сержантом… Толмачев не спешил – ночь впереди. А девочку попросил в холодильнике пошуровать. Ветчины там, лимончиков настрогать.

– Хороший у вас холодильник, емкий, – сказала девочка после похода на кухню.

– Мы же договорились, – поморщился Толмачев. – Только на ты! Иначе сейчас проявлю признаки склероза…

– Извините, – сказала она, умело роняя тарелки на журнальный столик. – То есть, извини. Хороший холодильник.

Оглядела яства и улыбнулась. Кажется, вполне искренне увлеклась приготовлением ужина. Из нее может получиться хорошая, расторопная хозяйка. Если, конечно, не… Поймав ироничный взгляд Толмачева, она вспомнила, зачем пришла сюда, в немного захламленную холостяцкую квартиру и уморительно, явно кому-то подражая, завиляла крепким круглым задиком.

Совсем соплячка, умилился Толмачев. Значит, старикан, ты становишься совратителем малолетних. Говорят, это первый признак старости. На самом деле о старости Толмачеву рано было думать – тридцать шесть в феврале, два месяца назад, сравнялось.

– Тебе сколько лет? – спросил он.

– Восемнадцать, – подумав, ответила она. – А что? Есть проблемы?

– Есть, – засмеялся Толмачев. – По-моему, восемнадцать тебе лет через пять исполнится. А?

Девочка аккуратно поставила тарелки, подошла вплотную и задрала свободную вязаную блузу. Груди у нее оказались неожиданно крупные – под балахоном не особенно и заметно.

– Сойдет вместо паспорта? – спросила.

– Гм… – прочистил горло Толмачев. – Сойдет. Вполне.

Девочка снова на кухню отправилась и застучала ножом по расписной доске – хлеб резала, аккуратистка, словно она сюда на неделю собралась. На экране видака в этот момент герой деловито, как на службе, расстегивал у героини пояс. У них до сих пор чулки носят, подивился Толмачев. А может, этому фильму – сто лет в обед. А может, герою торопиться некуда.

Он остановил кадр и дождался девочку с хлебом:

– Ну, садись… Есть хочется!

– Там еще боржом стоит. Принести?

Героиня фильма была чем-то похожа на эту шуструю девочку, которая носилась по квартире Толмачева. Такая же туповатая смазливая рожица и складочки на лбу – от старательности. Не все ли равно, сколько ей лет, подумал Толмачев. Твое дело, старикашечка, не ударить в грязь лицом перед юным поколением. Девочку ему нашел Юрик, а уж тот не подводит, у него контингент десять раз проверенный, осложнений не создает и гимназисток из себя не строит. Перед Юриком Толмачев нарисовался как удачливый спекуль на некрупных оптовых операциях: купил-толкнул. Деньги у Толмачева водились, и в баре у Юрика он пользовался устойчивым кредитом. Через несколько месяцев после знакомства Юрик как-то сунулся с предложением: травка, мол, есть. По сходной цене и хорошая партия. Толмачев тогда сказал, что сам не интересуется, и Юрику по-дружески не советует. За коммерцию уже не сажают, а за травку можно очень просто сесть на баланду. А баланды Толмачев в свое время нахлебался по самые ноздри. После этого Юрик его еще больше зауважал.

Телефон тоненько забренькал. Девочка на ходу потянулась к аппарату, но оглянулась на Толмачева и сменила курс.

– Слушаю, – со вздохом сказал Толмачев. – Ну, произносите…

– Игнатий Павлович? – спросили в трубке одышливо. – Ах, не Игнатий Павлович… Пардон. У меня последние цифры – двадцать один. Толмачев положил трубку и на часы искоса глянул, на будильник-петушок, который на книжной полке покряхтывал, передвигая крылья-стрелки. Последние цифры, значит, двадцать один. То есть, девять вечера. А уже восемь натикало. И до Игнатия Павловича, сиречь, до Павелецкого вокзала, ехать не меньше получаса. Тэк-с… Накрылся вечерок с расслаблением, с коньячком и этой молоденькой старательной работницей интимной сферы. Теперь может не стараться.

– Встали, милая! – сказал Толмачев, хлопая себя по коленкам. – Очень важное деловое свидание, лапа. Дня на три уезжаю. Так что прости! Как-нибудь потом пообщаемся. Не забудь сумочку…

Девочка живо передничек сбросила, сказала деловито:

– Я все назад сложу. А то ведь пропадет.

Ах ты, племя младое, рациональное… Пока Толмачев в темпе переодевался, аккуратистка попрятала в холодильник всю выставленную на столик жратву.

– Молодец! – похвалил Толмачев. – Может, выпьешь? На посошок?

– Без дела не употребляю, – сказала умница, запаковываясь в плащик. – Я в алкоголики не собираюсь.

Толмачев дал ей денежку. Девочка не стала жеманиться: вызов есть вызов, а все остальное – проблемы клиента. Так они вместе и вышли на темнеющую улицу. Дождик накрапывал, холодный апрельский дождик – рассеянный и мелкий. Редкие фонари под еще голыми деревьями стояли, словно паром окутанные. Из мусорных баков в углу двора несло тухлятиной.

– Подвезу? – спросил Толмачев.

– В соседнем доме живу, – сказала девочка. – Телефон возьми…

Выведя со стоянки «жигуль», Толмачев глянул на полоску плотной бумаги с телефонным номером.

– Ишь ты, Маша…

Порвал бумажку и выбросил в полуоткрытое окошко, в темень и дождь. Какая теперь Маша… Маша да не наша. И газ до упора нажал. В обрез у него оставалось времени.

Впрочем, неладное что-то стало твориться со временем… Уплотнилось оно до безобразия. Стыдно сказать, Толмачев читать почти перестал. И вовсе не из-за девушек. Работы почему-то прибавилось. Сместилось нечто в пространстве, вот время и уплотняется. А если вспомнить, что говорили по поводу пространства и времени древние авторы… Или лучше не вспоминать? Современных авторов хватает.

За цепью сигнальных огней показались тусклые фонари вокруг площади Павелецкого вокзала, надо было перестроиться, чтобы сделать поворот. Возле вокзала, несмотря на непогоду, уже вовсю разгулявшуюся, кипела крутая каша: толокся приезжий люд, мотались с тележками и орали носильщики, таксисты выдергивали из очередей пассажиров позажиточнее. Как раз два поезда прибыло почти одновременно – железная дорога дождя не боится. Площадь забили машины, и Толмачев еле-еле нашел место, приткнул тачку.

К месту рандеву – под расписание пригородных поездов на перроне – подошел с небольшим опозданием. Связник оказался знакомым. Год назад вместе в Вильнюсе работали. Толмачев дал ему спички прикурить, а взамен получил такой же коробок. Примитив, конечно, но простенькое – оно самое надежное. Связник тут же ушел, растворился в мокрой толпе с прибывшей электрички, а Толмачев спустился в камеру хранения. Глянул на коробок, на цифры, еле заметно выведенные карандашом – номер ячейки и код. Коробок в урну кинул, нашел нужную ячейку, вынул обычную спортивную сумку, которая в глаза не бросается. Это только в шпионских фильмах в камерах хранения оставляют кейсы из нержавейки и с шифрованными замками.

Когда Толмачев только начал работать в конторе, он позволил однажды в узком кругу пошутить по поводу маниакальной страсти к конспирации даже в стенах Управления. От кого, мол, прячемся, да еще такими дурацкими методами, в собственной стране? На следующий день начальник отдела вызвал к себе Толмачева и сказал:

– Наше Управление прячется в собственной стране от болтливых дураков и шибко умных, сующих нос куда не следует от большого любопытства… Как ни странно, именно дурацкие методы конспирации и позволяют не давать повода этим двум категориям граждан догадываться о существовании Управления. Нормальному человеку наши дела до лампочки – ему самому работать надо, детишек растить… А у вас, Толмачев, до сих пор не сданы зачеты по прыжкам с парашютом, что само по себе есть безобразие.

Толмачев немедленно сдал зачеты и больше никогда не болтал в узком кругу.

В машине, не зажигая света, закурил. И под сигаретные затяжки порылся в сумке. Конверт из серой плотной бумаги. Диск. Банка кофе. Бразильский, хорошо… Блок любимых сигарет. Замечательно. А во внутреннем кармашке сумки – связка ключей на брелоке. Обо всем позаботились. Фирма веников не вяжет.

2

На посадку заходили – небо еще отливало последней бирюзой. А сели – тьма обступила. Неярко, будто слюдяные блестки, посверкивали вдали редкие огни аэропорта. За его приземистой коробкой вставали призрачные горы. Эти почти невидимые горы, и не по мирному скупо освещенный аэропорт, и запахи выжженной солнцем травы у бетонки… Седлецкому на миг показалось, что где-то там, в темноте затаившихся предгорий, – Кабул. Только на миг показалось, потому что спутник, генерал Федосеев, потирая намятый фуражкой лоб, скучно сказал рядом:

– А машины нету… Вот вам ихняя дисциплина. Вот вам ихняя независимость. Как будто к ним каждый день из Москвы возят члена правительственного комитета.

– Парламентского, – машинально поправил Седлецкий.

– Парламентского, коли вам так больше нравится. Прилетает, значит, член парламентского комитета и стоит, как придурок, перед трапом. Вы что-то сказали?

Седлецкий молча пожал плечами, потому что Федосеев и не ждал ответа. Просто этот толстяк всех доставал своим «вы что-то сказали?». И Седлецкого в самолете достал. Наверняка, глухой, как пень, вот и спрашивает к месту и не к месту.

Они стояли у самолета и вглядывались в молчащее поле. Экипаж выбрасывал на бетонку бумажные мешки и картонные коробки. Из иллюминаторов и распахнутого люка лился несильный свет, и Седлецкий глянул на часы – совсем, оказывается, еще детское время… Впрочем, здесь на час разница с Москвой, да и темнеет в южных широтах раньше.

– Независимые, а как же! – продолжал Федосеев. – Иху маму в печенку… Генерал-лейтенант прилетел, а они и в хрен не дуют. Пару лет назад после такого приемчика комдив у меня бы сутки раком стоял! Хоть обратно лети… Вы что-то сказали?

– Мы гости правительства, а не комдива, – вздохнул Седлецкий.

К его облегчению неподалеку мигнули фары. Федосеев посмотрел на затормозившую волгу несерьезного поносного цвета и сплюнул. Из машины выпрыгнул усатый верзила в краповом комбинезоне и представился майором Алиевым. На погонах у него вместо привычных звезд поблескивали какие-то каракатицы. Редкая несколько лет назад униформа спецназа стала теперь повседневной полевой одеждой всех воинских формирований независимых режимов. Федосеев нехотя отдал честь. Майор Алиев предупредительно распахнул дверцу машины. Генерал пожевал губами и покарабкался на заднее сидение. Седлецкий пристроился рядом, а майор сел вперед и что-то гортанно бросил водителю. Тот резко рванул с места и развернулся, так что Федосеев чуть не раздавил пузом Седлецкого.

Поехали.

На выезде из ворот аэродрома их дожидалась боевая армада – два грузовика с солдатами, БМП и фургон для перевозки продуктов. Из переднего окошка металлического кузова фургона торчало расклешенное дуло крупнокалиберного пулемета. Солдаты, в большинстве небритые, в черных спортивных шапочках, перегнулись через борт, провожая взглядами волгу. Один из грузовиков пошел впереди и немилосердно запылил. Свет фар волги потонул в желтом дрожащем тумане, вставшем стеной.

– Так и будем двигать за пылесосом, майор? – удивился Федосеев.

– Зато бэзапасна, гаспадын генерал, – полуобернулся Алиев. – Это объезд. А по старой дороге нэлзя.

– Почему?

– Мыны… Партызаны, – неохотно ответил майор.

– Понятно, – буркнул Федосеев, брезгливо и осторожно приваливаясь к спинке сидения. – А что – стреляют?

– Нэмножко… Ишаков вэзде хватает, гаспадын генерал.

Тонкая взвешенная пыль проникла в салон, хотя стекла были подняты до упора. Федосеев прикрыл рот и нос платком. Седлецкий вспомнил первую фольклорную экспедицию в районе Курган-Тюбе: день покатались, а потом весь вечер не мог задницу отмыть… Словно угадав его мысли, генерал спросил:

– Вода в городе есть, майор?

– Найдем, – сказал Алиев, напряженно вглядываясь в стену пыли. – Нэ праблэма.

До города ехали полчаса, и никто, слава Богу, по колонне не стрелял. Седлецкий и не заметил, как пересекли городскую черту, потому что трясло на побитом асфальте улиц так же, как и на щебеночной дороге в предгорьях. И такая же тьма колыхалась вокруг. Лишь приглядевшись, можно было обнаружить в редких окнах крохотные огоньки – то ли свечи, то ли каганцы.

Куда же пропал яркий и шумный город? Седлецкий всегда останавливался в бывшей цековской гостинице, и неоновая вывеска на кинотеатре «Кавказ» напротив по ночам полыхала розовым и зеленым даже сквозь плотные шторы номера. Летними вечерами во дворы выносили лампы на длинных шнурах, столы и низкие лавочки. Гоняли чаи, обсуждали семейные дела, азартно выкликали номера лото… Рано утром дворники мели тротуары и площади, прибивая пыль радужными струйками из шлангов. Белокаменный, чистый, уютный, в зелени садов и цветников, этот город походил на разукрашенную шкатулку, поддерживаемую морщинистыми ладонями гор. Его когда-то строили русские инженеры по планам, утверждённым Суворовым.

Седлецкий хотел бы жить здесь, выйдя на пенсию… Словно на другую планету попал он теперь.

Вечер, пока доехали, сменился ночью. Высыпали звезды, низкие, немигающие, небо посветлело. На фоне созвездий заметнее стали изломанные силуэты домов. Остановились внезапно. В стекле мелькнул фонарик, черная тень прильнула к дверце. Алиев выпрыгнул из машины, буднично сказал приезжим:

– Астарожно – кырпычи…

Спотыкаясь на рычащей щебенке, касаясь друг друга, они пошли за светляком фонаря, который ничего не освещал, а лишь обозначал направление пути. Пахло пожарищем. Такая тишина стояла, неестественная в крупном городе, что закладывало уши.

На крыльце небольшого дома Алиев сбросил сапоги. Федосеев оглянулся на Седлецкого, пожал плечами и принялся с кряхтением стаскивать штиблеты. Так они разутыми и потопали через прихожую, украшенную домоткаными половичками. В небольшой гостиной с мягкими диванами горела вполнакала люстра с висюльками, отражаясь в лакированной поверхности низкого круглого стола. Навстречу гостям поднялся сухой человек лет сорока, с военной выправкой и тонкими «джигитскими» усами. Дорогой костюм, английский, отметил Седлецкий. А сидит плохо. Может, это у него имидж такой – рубака в гражданке, готовый в любой момент сменить костюм на униформу?

– Ну, здравствуй, здравствуй, Карим! – сказал Федосеев и широко раскинул руки.

– Здравствуйте, Роман Ильич, – сдержанно сказал хозяин.

Федосеев, чуть раздосадованный холодным приемом, оглянулся на Седлецкого:

– Мы с Каримом, понимаете ли… Служили вместе. Впрочем, я уже вам говорил… Кто же знал, что он заделается премьером!

Седлецкий кивнул: ему и без генерала было известно, что премьер служил в полку Федосеева зампотехом.

– Прошу садиться, – сказал премьер и прищурился. – Господин Седлецкий знает, как на русский манер звучит мое отчество?

– Да, – согласился Седлецкий. – Хаджиисмаилович. Если полностью – Каримжан Хаджиисмаилович. Ничего сложного, уверяю.

– Конечно, – улыбнулся премьер. – С вашим знанием фарси и турецкого – ничего сложного. А вот Роман Ильич постоянно забывал. Ходисмыловичем иногда кликал. В шутку, разумеется, только в шутку. По-русски, согласитесь, это звучит очень смешно.

Федосеев побагровел и бесцельно потеребил воротник, словно тот ему жал. Премьер на миг прикрыл глаза и вновь превратился в любезного хозяина:

– Благополучно долетели? В Москве, говорят, холодно…

– Ничего, холодно – не жарко, – охотно подключился Федосеев. – Зато не упреешь… А скажи мне, Карим… значит, Измаилович, не объявлялся ли тут Ткачев? Его предупреждали.

– Командарм не был в Шаоне месяца три, – ответил премьер после некоторого молчания. – И если начистоту, Роман Ильич, то меня его отсутствие не очень расстраивает. Скандалов, пьянок и перестрелок у нас хватает и без господина Ткачева.

– Так, так, – нахмурился Федосеев. – Значит, не врут про командарма. А я, знаешь ли, сначала не верил.

– Разрешите? – донеслось от порога.

Ладный моложавый полковник коротко отдал честь.

– Командир дивизии полковник Лопатин!

– Проходи, Лопатин, – покивал Федосеев.

– Да, Константин Иванович, присоединяйтесь, – пригласил премьер. – Сейчас ужинать будем. Заодно обсудим наши проблемы. Вот генерал Федосеев из минобороны жаждет войти в курс дела. А это господин Седлецкий. Кажется, полковник. Не знаю, правда, по какому ведомству он служит теперь.

– Подполковник, – поправил Седлецкий. – А служу по прежнему ведомству, налаживаю сотрудничество в войсках…

Лопатин присел на диванчик и покосился на Федосеева.

– В курс дела… Извините, товарищ генерал-лейтенант, но я полагал – вы уже в курсе.

– В общих чертах, Лопатин, в общих чертах… Ситуация у тебя, знаю, сложная. Впрочем, как и во всей Отдельной армии.

– Нет! – бесцеремонно перебил его полковник. – Ситуация здесь не сложная, а совсем хреновая. Вы хоть немного представляете там, в Москве, что здесь происходит?

– А вот этого не надо, Лопатин! – поморщился Федосеев. – Не надо нас дураками выставлять! Все представляем… Просто я один, а таких как ты, умных, у меня много. И не только я решаю. Ты что-то сказал?

В дверь заглянул майор Алиев и пропустил двух солдат с подносами. Чай, холодное вареное мясо, черствые лепешки и пучки привявшего зеленого лука. Так сервировали гостевой стол у главы правительства. Несколько минут прошло в молчании. Федосеев ел неуверенно, с плохо скрытой брезгливостью, отщипывая от мяса небольшие куски и исподтишка их разглядывая. Зато Лопатин не скрывал аппетита. Заметив взгляд Седлецкого, полковник смутился:

– На концентратах сидим. Солдаты второй месяц овес варят. Местные ничего не продают – самим жрать нечего.

– А Ткачев о чем думает? – спросил Федосеев. – Не боится, что у него солдаты скоро заржут – с овса-то?

– Его солдаты не заржут, – сказал в сторону Лопатин.

– Ну-ну, – поощрил Федосеев. – Рассказывай. И не бойся – в общих чертах мне многое известно о художествах командарма.

– Раз известно, – сказал Лопатин, демонстративно уткнувшись в чашку с чаем, – так и принимайте меры…

– Примем, – пообещал генерал. – Одного не пойму: как можно доходить с голоду в вашей республике? Совсем народ не работает?

– Противник угоняет скот, – вздохнул премьер-министр. – Связь с селом нарушена. Город, по существу, находится в блокаде.

– Да, – хмыкнул Федосеев, – столицу республики блокируют войска другой братской республики… Скажи такое кто-нибудь лет пять назад – в дурдом загремел бы.

– А я вот, товарищ генерал-лейтенант, – поднял дерзкие синие глаза Лопатин, – точно уже до дурдома дохожу. Не могу понять: зачем нас тут держат?

– Просто смешно, – буркнул Федосеев, – смешно слышать от тебя такие рассуждения. Как штатская балаболка из Верховного Совета, честное слово! Вот пусть тебе профессор объяснит…

– Ваша дивизия, Константин Иванович, – скучно сказал Седлецкий, – должна служить гарантом стабильности в регионе…

– Во-во, – покивал Федосеев. – В самую точку.

– Стабильности? – Лопатин вытер руки несвежим носовым платком. – Какой гарант? Меньше половины списочного состава на сегодняшний момент!

– Куда люди делись? – удивился генерал. – Таких потерь теперь у тебя, Лопатин, быть не должно – в конфликт не вступал.

– Плохо мои рапорты читали, – опять сдерзил Лопатин. – Отбыли те, кто призывался не в России. Пополнения не дали. Начали русские дезертировать – отделениями снимаются. Ушли все прапорщики и хозобслуга – они из местных нанимались. Технику прихватили! Оружейные склады растащили! Осталось боекомплекта на час хорошей стрельбы. По распоряжению командующего армии половину бронепарка я передал в другие части. Если бы не поддержка здешнего правительства… Давно бы разули и раздели. Вот такой гарант стабильности! Хоть голыми руками бери…

– Дивизия, действительно, небоеспособна, – сказал премьер. – Гарантировать стабильность в регионе не в состоянии. Как пугало на огороде – машет рукавами, а птицам не страшно.

– Моя задача, – сказал Федосеев, – как раз и заключается в том, чтобы подготовить предложения для российской делегации на переговорах о статусе Отдельной армии. Есть идеи?

– Идея одна, – нахмурился премьер. – Ни дивизия, ни армия уже не могут гарантировать мир в горах. Здесь горы, Роман Ильич, горы! Впрочем, вы ведь в Афгане не были, не представляете, как выбивать из укрепленного горного района хорошо вооруженных людей, которым нечего терять. А вот господин Седлецкий в Афгане работал… Подскажите генералу!

– Это не входит в мою компетенцию, – сказал Седлецкий. – Как эксперт, я обязан дать доклад о моральном состоянии дивизии.

– Вот именно, – сказал Федосеев. – Каждый должен заниматься своим делом. А если за все хвататься, бардак получится.

– Вижу, Роман Ильич, вы не очень изменились, – вздохнул премьер. – И ваша позиция…

– Какая позиция, Карим, дорогой! – подосадовал генерал. – У меня ее и нет, позиции-то… Поговорю завтра с воинами, на месте разберусь, тогда и будем думать о позиции.

– Это не мы тут заложники, – тихо сказал в пространство Лопатин. – Это они в Москве… Сами у себя заложники.

– Лопатин, – скучно сказал Федосеев. – Погоны не жмут? А тебе еще до пенсии – как до Киева на карачках…

– До пенсии дожить надо, – поднялся полковник. – Извините, товарищ генерал-лейтенант, разрешите перекурить…

– Я с вами, – встал и Седлецкий.

– Старая колода, – сердито сказал на крыльце Лопатин. – Можете расстрелять за такие слова. Мне уже всё равно. Зачем его прислали?

– Другого не нашлось, – пожал плечами Седлецкий.

– Не курите открыто, – сказал полковник. – Снайперы…

3

До Ташкента Акопов летел на военном грузовозе – вместе с вездеходами, ящиками и тюками. В крохотном пассажирском отсеке путешествовал в гордом одиночестве. Перед рейсом командир экипажа, мальчишка-капитан, сказал, косясь на остальных летунов:

– Слушай, прапор, только не кури, я тебя умоляю! Захочешь подымить – стукни в кабину. Мы остановимся. Выйдешь и покуришь.

– Хорошо, – довольно глупо заулыбался Акопов. – Только я не курю, товарищ капитан.

Летуны заржали… Акопов и вправду не курил, а вот от кофе в командировке придется отвыкать. На чай переходить. Но чего не вытерпишь ради дела. Даже издевательства этого пацана с капитанскими звездочками. Форма на Акопове была ношеной, обмятой, на размер больше. Выглядел он, конечно, чучелом гороховым. Потому и хохмили летчики. Да на здоровье! Вот прилетят в Ташкент – и исчезнет складская крыса, прапорщик-связист с латунными «мандавошками» в черных петлицах.

В самолете он ощутимо продрог, а когда вышел на горячий бетон военного аэродрома – пот прошиб. Такая жизнь: то в жар бросает, то в холод.

С аэродрома в город шла машина с армейским снабженцем. Акопов немного поунижался, и сжалился над ним майор, разрешил «коллеге» пристроиться на заднем сидении среди картонок и узлов. Опять, значит, повезли Акопова малоценным грузом. И выбросили у первой станции метро.

Вечерело. Спадала жара. Окна в вагонах были открыты, приятный сквознячок сушил кожу. Поневоле припомнилась мокрая и холодная Москва, по которой в конце апреля нельзя гулять без плаща.

Но в Ташкенте в конце апреля было замечательно. На центральных улицах вовсю торговали мороженым и газводой, в скверах серебрились струи фонтанчиков, сверкали на розовых бутонах капли влаги, отражая огни первых фонарей. В шумной южной толпе темнолицый и чернобровый прапорщик в мешковатой форме выглядел своим, местным.

Поздним вечером он оказался на набережной древнего арыка Калькауз, в старом районе, полном зелени. В мешанине одноэтажных домов сориентировался по темной громаде ансамбля Хазрети Имама. На улице Хамзы уверенно подошел к железным воротам в высоком глинобитном заборе-дувале, нажал звонок.

– Кто там? – спросил по-узбекски старческий голос.

– Это я, дядя Рахматжон, ваш племянник Сабир, – ответил Акопов. – Извините, что задержался – поезд опоздал.

В воротах открылась калитка, и вскоре Акопов уже разувался на пороге просторного дома, окруженного шпалерами винограда и розовыми кустами.

– Проходи, проходи, Сабиржон! – старик в бекасамовом халате и пестрых штанах легонько подтолкнул его между лопаток. – А я уж заждался, признаться… Телеграмму еще вчера получил. Как мама, как сестры?

Так он болтал, пока не закрыл дверь. И сразу же преобразился – собранный и серьезный человек стоял перед прапорщиком.

– По коридору – последняя дверь, – сказал по-русски. – В шкафу – одежда. Документы и деньги в столе. Умывальная рядом. Через час ужинаем. Подойдут остальные.

– Одна просьба, – сказал Акопов. – Пока мы здесь, хочу говорить только по-узбекски. Давно не было разговорной практики. Хорошо?

– Хоп, майли, – усмехнулся хозяин. – Ладно, договорились.

В небольшой комнате с белеными стенами стояла узкая деревянная кровать, шкаф и низкий столик с радиоприемником. Лишь сложенные в углу тонкие ватные одеяла – курпачи, да яркий ковер на полу подчеркивали азиатский колорит жилья. Акопов раскрыл шкаф, вынул светлый гражданский костюм. Невесомый, с большими накладными карманами, шелковистый на ощупь. В таких костюмах любят щеголять летом туркестанские чиновники средней руки. Костюм на кровать бросил, а сумку спортивную, с которой из Москвы летел, задвинул в угол шкафа. Тяжелая была сумка – с ТОЗовкой ручной сборки и комплектом оптики. Ну и кое-какие причиндалы для долгой командировки, вроде взрывающейся зубной пасты.

Из открытого окна долетал теплый ветерок и шевелил бежевую занавеску. На пределе слуха шумел за арыком город. Считай, отпуск получил, подумал Акопов, стаскивая грубую мятую форму, отчетливо пахнущую чужим потом, дешевым одеколоном и табаком. Ничего дешевого Акопов сроду не употреблял. Он достал махровое китайское полотенце, расписанное павлинами, и кусочек розового мыла, еще в Ливане купленного.

Вышел в коридор – услышал неторопливое гудение нескольких голосов в прихожей. Значит, прибыли очередные племянники гостеприимного дядюшки Рахмата…

4

На въезде в зону Толмачев показал караульному, молодому парню в плащ-накидке, скромное служебное удостоверение несуществующего института химии растений. Караульный ушел в неярко освещенную будку, повозился у пульта – белый шлагбаум поднялся.

– Спасибо, – сказал Толмачев в окно, трогая машину.

Охранник и ухом не повел. Будет он тут еще рассусоливать со всякими младшими научными сотрудниками…

За полтора часа, пока Толмачев ехал из Москвы, дождь кончился. На темной асфальтовой дорожке между двумя рядами высоченных тополей поблескивали в свете фар спокойные лужицы. Толмачев достал брелок с ключами, и вскоре уже снимал куртку в небольшой прихожей обычного щитового коттеджа. Тут чуть-чуть пахло старой пылью.

На кухне царил унылый дух казенного жилья: разномастные стаканы выстроились на сетчатой полочке над раковиной, электроплита на две конфорки была заставлена грудой дешевых тарелок. Холодильник, открытый нараспашку, хранил в недрах только собственную электровилку и смотанный провод.

Толмачев знал, что в таких коттеджах он работает не один, и раньше, по молодости, по любопытству, вполне понятному, хотел хоть однажды обнаружить следы предшественников – бумажку там или забытую ручку. Но в коттеджах после очередного жильца убирались на совесть…

Он порылся в настенном шкафчике, нашел медную джезву, из сумки достал банку с кофе. Не тянуло его в экскурсию по дому. Он и так знал, что тут есть – аппаратная, спальня да сортир с душем. Конечно, по правилам он должен был, войдя в коттедж, не пускать слюни в ожидании кофе, а бежать в аппаратную и начинать работать. Обычно в начале программы указывалась степень ее срочности. Но Толмачев, следя за поднимающимися со дна джезвы пузырьками, оттягивал начало. Кто знает, сколько суток придется здесь просидеть – в тихом лесу на границе областей, за высоким забором и пикетами охраны… Если проехать лес до конца, можно попасть в один из глухих тверских районов, где Толмачев вырос, где на старом затравеневшем кладбище в большой, разбросанной по речке, деревне, лежат родные… Сколько уж лет не ездил на малую родину?

Как ни долго ловил Толмачев кайф за пахучим бразильским кофейком, как ни растягивал удовольствие, покуривая длинную душистую сигарету, а час дела настал. Вторым ключом из связки он открыл аппаратную. Дорого дал бы какой-нибудь Джон или Мацумото, чтобы заглянуть в эту комнату. Естественно, на рабочий компьютер гипотетический шпион не обратил бы внимания, а вот на справочный… Он был напрямую связан с архивом конторы и запирался не только третьим ключом из связки, но и сложным кодом.

Толмачев тут же вставил ключ, набрал код. Экран потребовал сообщить пароль и степень допуска. «Менделеев, шесть», – отстучал Толмачев и усмехнулся. Он давно подозревал, что пароль к каждой теме подбирали без особых ухищрений. К физике ядра, скорей всего, паролем служит «Курчатов» или «Сахаров», а к аэрокосмической навигации – «Королев» или «Гагарин». А чего выдумывать! Этак и мозгов не напасешься, по всем темам напрягаючись… Однако проверять гениальные догадки Толмачев ни разу не пробовал. Любопытных в конторе не любят. И не ценят, вот что обидно.

Едва пошла программа, Толмачев запсиховал: никаких суток у него в запасе нет. Работу, образно говоря, надо было сдать еще вчера… А задача попалась заковыристая. Но именно для решения таких задачек Толмачева и держали. И деньги платили – весьма немалые.

– Обалдеть можно, – с тоской сказал Толмачев. – Что я – Шерлок Холмс вместе с Ватсоном?

Однако глаза боятся, а руки шевелятся. Самая российская пословица. В начале любой длинной дороги надо сделать первый шаг. А это уже китайцы поумничали.

– Ну-ка, – забормотал Толмачев, поворачиваясь на металлическом вращающемся кресле к справочному компу, – ну-ка, умник, скажи: что там у нас было веселого с королем Назиром? Тэк-с, тэк-с… Контрактик, значит, заключили, а поставка не состоялась. Кто перебил? «Кеми экспресс». А что поделывают сейчас шустряки из «Кеми экспресс»? Ага, дуба дали вместе с фирмой. Теперь эта шарашка называется «Кеми текноложи», С. А. Значит, Саут Африка?

Незаметно для себя, Толмачев всегда бубнил за работой. Ввел дополнительную команду на справку. Комп объяснил, что С. А. – Саудовская Аравия.

– Другое дело, – потер руки Толмачев. – Ближе к телу. А то – Саут Африка… Где имение, а где наводнение! Глуп ты стал, брат, просто до изумления.

К восьми часам утра Толмачев выпил два литра кофе и выкурил полторы пачки сигарет. Сердце у него моталось под горлом собачьим хвостом, руки дрожали. Когда в душевой в последний раз ободрялся холодной водой, глянул в зеркало и испугался: красные глаза, скулы вылезли.

– Зато, брат, – откомментировал свое изображение Толмачев, – тобой могут гордиться налогоплательщики. Прищучил, брат, ты эту бестию, расколол пополам… Остается ему паковать чемодан и мотать из Москвы с первым дилижансом. Хана! Никаких кредитов поросенку, чтобы на сторону не гулял…

Через несколько секунд спал он, дрых без задних ног, как после разгрузки вагона в студенческие годы. До самого вечера дрых, пока не разбудил телефонный зуммер.

– Отбой. Все нормально, спасибо. Ваш анализ включен в оперативную сводку. Можете возвращаться домой.

Умял ужин, который ему оставили в контейнере у входа. Повесил на гвоздике в прихожей ненужный теперь брелок с ключами. Захлопнул дверь и покатил в ночь. На проходной стоял другой мордоворот в накидке.

– До свиданья, – очень вежливо сказал Толмачев.

И не дождался ответа. Глухих они, что ли, набирают?

Опять дождик накрапывал. Осторожно ехал. Еще успеет добраться к Юрику, посидеть до закрытия бара, помахать денежкой.

А с хмырем этим, которого отловил сетью компьютера… Не чувствовал Толмачев перед ним вины. Наоборот, гордился сделанным. Анализ включили в оперативную сводку. Значит, действительно, важную линию чужих интересов обрубил Толмачев. Не дождется теперь сырья бывший союзник. Не будет у него, следовательно, нового ОВ. Как древние говарили? Канис мортус нон мордет – мертвая собака не кусает. Очень актуальный тезис в наше неспокойное время.

5

Разместили их в бывшей гостинице центрального комитета республиканской компартии, неподалеку от дома, который занимал премьер. Точнее сказать, московским визитерам предоставили флигель для ненужной теперь гостиничной обслуги. Сама гостиница, затейливая трехэтажная красавица из розового камня, какой помнил ее Седлецкий, превратилась в развалины. А флигель уцелел. Стоял он в глубине старого сада, у изножия невысокого холма.

Уныло выглядело временное жилище Седлецкого. Мебель, с бору по сосенке собранная, скорей всего, в разрушенных и брошенных соседних домах. Неистребимый слой копоти на подоконниках. Замызганные полы. Аккумуляторный фонарь. Сырое постельное белье. Одно было хорошо: в углу комнаты, под узким сводчатым окошком, блестела вода в мятом цинковом корыте.

Седлецкий сбросил униформу и принялся плескаться, ухая и отфыркиваясь. Представил, как в соседней комнате пытается помыться Федосеев и засмеялся.

Вода была холодной и ничем не пахла. Откуда она в городе, если насосные разрушены, а водозабор в горах захвачен партизанами? Наверное, колодцами пользуются. Потому вода и не пахнет. А если кому-нибудь стукнет в голову… плюнуть в колодец? Придется самолетами воду возить, как сейчас возят хлеб и патроны.

Оделся, глянул на часы и вышел в небольшой коридор. У входа на табуретке дремал ополченец, заросший до глаз черной курчавой бородой. Патриа о муэрте, подумал Седлецкий. Еще одна эпоха барбудос… Ополченец встал, поправил ремень калаша, вопросительно посмотрел на Седлецкого. Тот вынул из кармана клочок газеты, выразительно пошелестел.

В зарослях граната он постоял с минуту, привыкая к темноте. Хрустнула ветка.

– Мирзоев? – тихо позвал Седлецкий. – Ну, рассказывай.

Быстрым шепотом, почти на ухо Седлецкому, докладывал невидимый Мирзоев. Потом, чесноком и порохом несло от него.

Премьер стремительно теряет сторонников. У большинства руководителей воинских формирований его ориентация на Россию понимания не находит. Сопредельные мусульманские страны готовы помочь в войне против бывших соседей по социалистическому содружеству. Однако они дали понять, что никаких надежд на будущее не связывают с нынешним премьером. Большим доверием у них пользуется председатель парламента республики Самиев, бывший секретарь ЦК по сельскому хозяйству. Его поддерживает значительная часть хозяйственников.

За спинами премьера и председателя парламента полевые командиры ведут сепаратные переговоры с враждующей стороной. И эти переговоры почти ни для кого не секрет. Таким образом, налицо существование двух оппозиционных премьеру лагерей. Один, вокруг председателя парламента Самиева, еще не оформился организационно, но это вопрос ближайшего времени. Второй – в горах, на фронте. Есть и третья сила – партизаны, так называемые непримиримые. Они нападают и на правительственные войска, и на вражеские колонны. Мало того, непримиримые ходят в грабительские рейды на территории тех самых стран, с которыми ведут переговоры оппозиционеры.

– Короче говоря, банановый вариант, – подвел итоги информатор Седлецкого. – Переворот в Шаоне можно ожидать даже не со дня на день, а с часу на час.

– Нет, – вздохнул Седлецкий. – Это не банановый вариант… Скорей, это напоминает последние месяцы Наджибуллы. Однако, ничего нового, Мирзоев, ты мне не рассказал. Хочу услышать об обстановке в городе. На бытовом уровне.

– Понял… Муки осталось на два или на три дня. В госпиталях не хватает плазмы. Для перевязок конфискуют простыни и полотенца. Воды тоже не хватает. Вчера расстреляли паникера, распускавшего слухи, что вражеские бронетранспортеры видели в пригороде, в микрорайоне Достлык. Женщины поймали снайпера и забили камнями, не отдали патрулю.

– Колодцы охраняются?

– Ни к чему – постоянные очереди.

– Какое здесь отношение к дивизии Лопатина?

– К нашей дивизии? По-разному относятся. Одни требуют разоружить и отправить в Россию. Другие предлагают склонить Лопатина на службу республике.

– У тебя остались контакты в горах, Турсун?

– Конечно.

– Тогда подбрось дезу: в дивизию Лопатина поступило новое вооружение. Следствие визита московских гостей. Все равно о нашем прибытии уже известно. Ещё хочу встретиться с партизанами.

– Зачем? – удивился невидимый собеседник.

– Долго объяснять, – жестко сказал Седлецкий. – Итак, подбрось дезу. Пусть нападут на Лопатина. Второе – сведи с партизанами. Завтра, кстати, мы выезжаем к вам в дивизию…

– Постараюсь, – вздохнул информатор.

Седлецкий возвратился во флигель и с чистой совестью забрался в постель. Только начал засыпать – пришел Федосеев. Растрепанный, в бриджах с широкими подтяжками и вислой майке.

– Выпить нема, Алексей Дмитриевич? – спросил с порога.

Седлецкий потянул из-под кровати дорожную сумку, достал плоскую стекляшку с армянским коньяком.

– Я один не могу, – объявил генерал.

Пришлось Седлецкому выбираться из угретого гнездышка, шарить в ободранной тумбочке. Стакан нашелся. Генерал посмаковал коньяк, кивнул на сумку:

– Зачем вам эта штуковина? Ну, пистолет…

– Стрелять из него буду, если понадобится, – пожал плечами Седлецкий. – Мы же в зоне интенсивных боевых действий…

– Можно посмотреть? – спросил Федосеев.

Что ты будешь делать, с таким любопытным… Генерал повертел ПМ, подергал предохранитель и бросил оружие на кровать.

– А вот это лучше…

И вытянул из-за пояса, из-под майки на необъятном пузе, древний «вальтер» с белесым от потертостей стволом.

– С пятидесяти метров – всю обойму в десятку кладу, как в копеечку! – похвастался. – Ну, не всю… Однако кучно. А себе, Алексей Дмитриевич, почему не наливаете?

Седлецкий и себе плеснул, приподнял стакан:

– За что пьем, Роман Ильич?

– За то, чтобы ноги отсюда унести, – серьезно сказал Федосеев. – Не возражаете против такого тоста?

– Не возражаю…

– Вам сколько лет? – спросил генерал.

– Ровесник Победы…

– А уже давно профессор. Завидую… Я вот академию бегом кончал. Диссертацию по какой теме защищали?

– По изафетной конструкции языка дари. Иначе его называют фарси-кабули. Если это что-то вам говорит.

– Тонко, – пробормотал Федосеев. – А к нам почему пошли?

– Потому и пошел, что ни в одной другой конторе мои знания не понадобились.

– А что, Алексей Дмитриевич, – прищурился генерал, – в здешних краях тоже говорят на этом… фарси-мерси?

– Да ладно вам, Роман Ильич, – усмехнулся Седлецкий. – Не ходите вокруг да около. Вы же не просто так заявились в час ночи – о филологии покалякать…

– Меня ваши проблемы не касаются, – сказал генерал. – Хочу предупредить: я в ваши шпионские игры не играю. Вот и все.

– А с чего вы взяли, что я тут играю в шпионские игры? Сами знаете, я здесь от комиссии по гуманитарному сотрудничеству.

Федосеев налил себе, выпил и сказал:

– Не вешайте лапшу на уши, профессор. Я кожей чувствую, что затевается некая пакость. Еще в Москве это понял, когда узнал, что вы едете с подачи Соломина. Где Соломин – там и пакость. Это по его приказу под Андарабадом кишлак сожгли. И все очень ловко свалили на душманов. Итальянцев с французами возили – фотографировать зверства моджахедов. Как же – независимая пресса! И пресса потом не возникла, когда базу Мавлюд Шаха ковром бомбили, напалмом и дустом посыпали. Вы не работали под Андарбадом, профессор?

– Справьтесь в личном деле, – холодно сказал Седлецкий. – И вообще. Роман Ильич, не вынуждайте подавать рапорт…

– Х-ха! – отмахнулся Федосеев. – Напугал ежа голой задницей… Не думайте, что я из ума выжил, старая перечница… Я просто сучьих методов не люблю! Даже воевать надо так, чтобы тебя потом не презирали. Понял, нет? Ну, бывайте здоровы.

Он ушел, а Седлецкий еще долго бесцельно глядел в темноту. Действительно, старая перечница… Он вспомнил Андарабад и поежился. Не спалось, несмотря на «ночной колпачок» коньяка. Он размышлял о Федосееве.

Генерал никогда не скрывал, что по убеждениям он – активный «союзник». Так называли в Управлении сторонников возрождения Советского Союза. Однако генерал Федосеев был не только одним из бывших чинов в минобороны, но и членом парламентского комитета по военной реформе. А уж в этом качестве он упрямо, как бульдозер, пробивал идеи армейского строительства, идеи, почерпнутые из старого великодержавного сундука.

Федосеев откровенно – и на парламентских слушаньях, и в газетных интервью – высказывался, что «сувереннобесие» есть болезненное поветрие, вроде кори или гриппа. Переболеют, мол, младшие братья этой корью, надоест им махать возрожденными или только что выдуманными национальными флажками, оголодают – и потянутся вновь под крышу старшего брата, в общий дом… Потому, значит, надо сохранять старую структуру армии – вплоть до бывших военных округов. Пусть штабы этих округов и располагаются сейчас далеко от места будущей дислокации. Придет время – вернемся. И в Тбилиси, и в Ташкент.

Однако ветхозаветного оптимизма генерала Федосеева в Управлении не разделяли. Слишком далеко ушли младшие братья по дорогам суверенитета. И никогда они в прежнем качестве не вернутся в общий дом, хоть трижды воскреси Союз. Факт остается фактом: у России больше нет буферных республик. Она в очень короткий срок оказалась в кольце зарубежья.

Поэтому в Управлении стремительно сворачивали операции в Африке, Латинской Америке и на Ближнем Востоке. Пришла пора создавать агентуру, опорные точки, системы явок в непосредственной близости от России, буквально на территории вчерашнего Советского Союза. Задача эта облегчалась тем, что еще не все связи с бывшими братьями по лагерю были разорваны. Да и в самих республиках хватало людей, в том числе, во властных структурах, которые почти не верили в успех независимого развития собственных стран. Эти люди слишком долго служили Союзу, слишком много потеряли, оказавшись без этой службы… И еще они гораздо лучше рядовых сограждан сознавали силу имперских традиций.

С помощью этих людей – бывших партийных и государственных чиновников разного уровня – плелась сеть. Не будет Союза, но останется сфера имперских, то бишь, державных интересов. Эту сферу надо надежно контролировать. Американцы не потерпели ущемления собственных интересов ни в Гренаде, ни в Никарагуа…

Этого внутреннего закона сцепления разных стран и режимов, имперского закона, не хотел видеть за внешней оболочкой – единый флаг, единые границы – генерал Федосеев, старая перечница. Такие парламентские «несгибаемые» и вредили делу империи больше, чем кучка тщеславных президентов бывших союзных окраин.

Все равно подам рапорт, подумал Седлецкий, засыпая.

6

Дом Рахмата на тихой улице старого Ташкента, неподалеку от арыка Калькауз, был опорной точкой. Почти двадцать лет Рахмат возглавлял одну из резидентур в Пакистане, прикрываясь положением хозяина небольшой посреднической фирмы. Когда Советы ушли из Афганистана, исламабадского коммерсанта отозвали на родину. Он купил дом в Ташкенте и стал, по легенде для соседей, паспортного стола и собеса, ушедшим на покой мелким чиновником внешнеторговой организации. Жену, мол, схоронил на чужбине, детей Аллах не дал. Соседи искренне жалели бобыля, ибо одиночество в старости считается на Востоке немалой бедой.

Понятно, почему так радовался Рахмат-ака, когда у него изредка появлялись племянники из глубинки. Рослые, ладные, бритоголовые, в черных квадратных тельпеках, расшитых белым шелком, в неброских темных костюмах… Настоящие провинциалы, почтительные к старшим и уважительные к равным по возрасту. Юсуп работал экспедитором строительного управления, расположенного в Шерабадской степи, неподалеку от афганской границы. А Назар был экономистом совхоза, затерянного в зеравшанских горах.

В тот вечер любой из любопытных соседей мог бы видеть такси, на котором прибыли к дядюшке оба достойных племянника. Очень скромными, вообще-то, оказались родственники у старика, если учесть, что Юсуп закончил строительный институт, а Назар – экономический факультет МГУ. Юсуп был уфимским татарином, а Назар – марийцем из Ижевска. Ему труднее когда-то давался узбекский язык. Оба в студенчестве увлекались восточными единоборствами, плаваньем, стрельбой, что и предопределило их судьбу при «отлове» на военных кафедрах.

Племянники, приехавшие на такси, с почтением встретили за столом еще одного родственника. Сабир Мардонов, он же Тевосян, он же Акопов, как старший в группе, многое знал о новых двоюродных братьях. А свежеиспеченные родственники знали о нем лишь то, что соответствовало легенде.

Однако мало ли что гласит легенда… И мало ли разных легенд было у Акопова! На самом деле он родился под другой фамилией в семье армянина и таджички, в городе Оше. С детства хорошо знал киргизский и узбекский – язык соседей и товарищей по играм. Хуже, как ни странно, таджикский и армянский, потому что в доме, в основном, говорили по-русски. Закончил институт Азии и Африки, собрался в аспирантуру, но тоже был «отловлен» Управлением. В свои сорок лет успел поработать в Ливане, Израиле, Объединенных Арабских Эмиратах, не раз ходил с диверсионными группами по югу Афганистана. Те, кому положено, знали Акопова как дерзкого, хладнокровного, с большими лингвистическими и актерскими способностями исполнителя самых рискованных операций.

И вот теперь, приглядываясь к новым родственникам, Акопов испытал подспудное чувство неуверенности. Не в этих молодых белозубых ребятах было дело… Впервые ему поручили задание на территории бывшего Союза. Дома. За границей, было проще – чужие люди, чужая земля. Здесь же все касалось своих. Акопов прекрасно понимал, что не имеет права на эмоции. Они в его профессии – непозволительная роскошь и помеха в работе. И все же…

Плов из молодого барашка с горкой вареного чеснока и кислыми ягодками барбариса, был съеден. Зеленому чаю тоже отдали положенные почести.

Рахмат прибрался на столе, раскинул подробный план городского квартала с площадью и небольшим сквером. Рядом положил два десятка цветных фотографий этой площади – в разных ракурсах, с раскадровкой по деталям.

– Смешной фонтан, – задумчиво сказал Юсуп, разглядывая снимки. – Такой стоит на Выставке в Москве.

– Не отвлекайся, – Рахмат постучал витым черенком серебряной ложечки по плану площади. – Вот здесь – трибуна. С того места, Юсуп, где ты будешь стоять со своими ребятами, открывается левое крыло. Сюда и бросится толпа…

За полночь в комнату Акопова вошел Рахмат. «Племянник» сидел на подоконнике и смотрел в сад, в тихую и теплую южную ночь.

– Молодежь спит? – спросил Акопов.

– Как и полагается молодым… А ты что полуночничаешь?

– Потому что не молодой. И еще почему-то хочется выпить.

– Слабак, – усмехнулся Рахмат. – Как же я всю жизнь – ни табаку, ни водки? Правоверный мусульманин. До сих пор не могу привыкнуть, что в здешних чайханах водку подают. В чайник, правда, наливают, чтобы Аллаха не гневить. Ладно. Как тебе понравились младшенькие? Исполнительные ребята, кстати сказать.

– Да, вероятно. И старательные. Уже хорошо. Главное, чтобы в деле… Как это будет по-узбекски? Вот-вот, не импровизировали.

– Помнишь, как тебя из-под Тахтакуля вывозили? – засмеялся хозяин. – Сплошная импровизация.

Акопов вздохнул. Он с группой тогда вернулся из рейда по Регистану, потеряв половину людей. А советская авиация по ошибке разбомбила десантный батальон, который дожидался группу Акопова. Аккуратно расколошматила, тщательно, как только и можно разделать своих… Придя в точку рандеву, Акопов нашел сожженную технику и шайку местных мародеров, которая подбирала то, что осталось от батальона. Незначительную часть уцелевших Акопов догнал уже в горах, на марше, и тут же пришлось ввязываться в бой с какой-то душманской частью, вооруженной до зубов китайскими минометами и американскими эр-эсами. Бежали шурави так, что пятки сверкали… С одним из своих людей Акопов забился на явку в крохотном кишлаке, где нельзя было по нужде во двор сунуться… Две недели Акопов ждал известий от Рахмата, и эти две недели были самыми длинными в жизни.

– Все думаю, – сказал глухо Акопов, – там, в Афгане, чего больше было, Рахмат, ошибок или предательства?

– А я об этом не думаю, – после некоторого молчания сказал Рахмат. – И тебе не советую.

– Понимаешь, у нас с тобой есть привилегия думать, – упрямо сказал Акопов. – Заслужили такое право… На мысли, на сомнения.

– Ты еще до сих пор не понял, в какую цену встают сомнения? – вздохнул Рахмат. – А я вот… Лет тридцать назад… Засомневался, когда надо было убрать своего же. Не поверил, что он, тварь, сдал двух моих агентов. Не было для этой сдачи видимого обоснования. Потом я убедился. Нашлось обоснование… Но поздно! Еле сам ноги унес. Так что души сомнения, джон, души!

– Старик, не путай хрен с пальцем! – досадливо сказал Акопов. – Я тоже не буду раздумывать, если попаду в подобную ситуацию… И не раздумывал, поверь! Но я о другом говорю. Иногда я чувствую себя инструментом. Надежным, острым… Таким, знаешь, мечом Аллаха. Всегда ли он прав, вот в чем вопрос!

– Кто?

– Аллах, кто же еще…

– Ложился бы отдыхать, – резко сказал Рахмат. – Если уж позволил сравнить себя с инструментом, то продолжу метафору, не обессудь. Сомнения – ржавчина, разъедающая самую надежную сталь. А ржавчину убирают наждаком. Мы профессионалы – не раскисай!

Акопов посидел еще немного в одиночестве и забрался в постель. После нескольких упражнений для дыхания спал он крепко, и ничего ему не снилось.

7

В бар к Юрику Толмачев не пошел. Совсем уж собрался, но… Пока по мокрой дороге доехал до Москвы, пока жигуль на стоянку загнал – время к полночи подвалило. То ли после вчерашнего напряга, то ли от какой-то неясной тоски чувствовал Толмачев себя посреди грязной и темной Москвы неуютно. Паршиво, прямо сказать, чувствовал. Захотелось ему в горячей ванне поваляться.

Вообще, в последнее время начал Толмачев замечать, что становится все труднее переключаться с одного темпа жизни на другой. Уставать, что ли, стал. Хотя, если честно разобраться, не такая у него жизнь, чтобы от нее уставать. С выбором дела он в цвет попал, о чем говорить. Относительная свобода, интересная работа, достаточная зарплата. Кто из однокашников по химико-технологическому имени батюшки Менделеева может похвастаться, что поймал в жизни кайф по всем трем константам?

Год назад совершенно случайно столкнулся на улице с Вадиком Егоркиным. В студенчестве приятельствовали. Ну, потрепались. Пошел Вадик плакаться. Производство – дрянь, зарплата – мизер, коллеги – бараны и жлобы. Одно Вадика грело: кооператив собрались они организовать с кучкой таких же бедолаг – пластмассовую домашнюю фурнитуру хренячить. Полки, вешалки, подставки и прочее. В историю науки, конечно, не войдут, но свои разработки, которые родному государству до лампочки, используют в изготовлении высококачественных имитаций.

– Сварил составчик… Не поверишь – красное дерево, один к одному! Даже фактуру передает. Однозначно. А раз мое красное дерево, которое можно хоть из собачьего говна лепить, никому не нужно… Раз не нужно – буду вешалки клепать, бабки зарабатывать. А то уж моя Диночка только сквозь зубы разговаривает. Я ее понимаю. Жизнь дорожает, а мужик меньше уборщицы зарабатывает.

Они тогда зашли в шашлычную на Красной Пресне. Вадика быстро развезло, рубаху красным соусом закапал, и Толмачев ругал себя в душе последними словами за то, что расслабился, рассиропился, юность вспомнить захотел… А Вадик допытывался, на какие заработки Толмачев шашлыки жрет и коньячком запивает. Пришлось под страшным секретом сообщить, что в «ящике» работает. Вадик начал телефон клянчить. Не клянчить даже, а требовать. Мол, ну его на хрен, кооператив этот поганый, с вешалками под красное дерево из полиуретана. Тоже в ящик хочу! Еле отвязался от Вадика Толмачев, дал на прощание тут же выдуманный телефончик. И поклялся быть внимательнее на улицах, чтобы не налетать на старых приятелей. На всех ящиков не хватит. Однозначно, как говорит Егоркин.

В мыслях об этой полузабытой встрече не заметил, как добрался домой. Лифты, сволочи, в этот поздний час почему-то не работали. Ни один из трех. И побрел он на девятый ножками, изнемогая от одышки. Перекурил малость за последние сутки. Однозначно…

Не разуваясь и не раздеваясь, пошел на кухню, где еще совсем недавно шуровала эта старательная девочка… Да, Маша! Брякнулся на табуретку, вперил взгляд в мокрое черное окно, за которым дрожали редкие огни соседнего дома. Нащупал пепельницу на подоконнике, и тут вспомнил, что початый блок любимых сигарет забыл в хитром коттеджике в лесу. Вот уж завтра уборщица обрадуется! Да, первые признаки склероза налицо… А сигареты, что из блока прихватил, бросил в бардачке машины. Кругом шестнадцать. Одно утешало: недокуренные пачки он обычно оставлял во всех карманах. Значит, если произвести раскопки…

Только поднялся с табуретки, как услышал в прихожей непонятный вкрадчивый скрежет. Тихо звякнуло. Подобрался осторожно к входной двери и понял – в замке копаются. Неторопливо ковыряются, аккуратно. Ну-ну… Замков-то на двери два. И серьезные замки, немецкие. Так что попотеть придется любителям зайти в гости, пока хозяина нет. Если, конечно, это любители.

Встрепенулись извилины – основное боевое оружие. Дома Толмачев не то, что пистолета – баллончика с газом не держал. Случайные посетители? Или… Умница эта старательная, девочка Маша, скорей всего, и навела. По ее меркам квартира Толмачева, конечно же, представлялась филиалом Эрмитажа. Или Гохрана. Видак, понимаете ли, книжки, старый коньяк. Ветчина, опять же… Раз человек жрет ветчину, то у него и золотишко вполне свободно может заваляться под холодильником. Вчера ночью оповестить дружков не сумела, а за день и скооперировались…

Но с другой стороны… Не могла Маша, при всей девической бедности воображения, не задуматься: её Толмачеву Юрик раздобыл. И при первом подозрении найти Машу будет нетрудно.

Между тем, первый замок сдался. Не выстояла немецкая смекалка в состязании с русской удалью и напором. Скоро, значит, падет крепость и распахнет закрома. Толмачев метнулся на кухню, отвинтил ножку у табуретки и замер перед дверью, положив руку на выключатель. Когда и второй замок безнадежно хрюкнул, он включил свет, дернул на себя дверь и увидел на пороге двух обомлевших от неожиданности юношей. Во всяком случае, так в первую секунду отметил: молодые ребята.

Одному с маху врубил ножкой табуретки по горбу. Второго не достал – тот ринулся, вереща и прикрывая голову, на лестницу. Ушибленный тоже недолго ежился – помчался вослед товарищу. Вскоре лишь частая дробь каблуков пулеметной очередью отзывалась в лестничном колодце. В руках Толмачева остался в качестве жалкого трофея воротник чужой синей куртки.

– Несерьезный народ, – пробормотал Толмачев.

А потом увидел в замке связку отмычек – хороший набор, качественный, никакой самодеятельности. И мнение переменил. Пришлось звонить.

– Здравствуйте, дядя Вася. Ко мне гости приходили. Не успел расспросить, зачем. Очень быстро ушли.

– Сейчас подошлю товарищей, – сказал знакомый одышливый голос. – Гости не оставили зацепок?

– Оставили, – побренчал отмычками Толмачев.

Если обыкновенные квартирные воры – полбеды. Если же визит грабителей связан хоть в какой-то степени с его работой, что в принципе вполне возможно… Придется менять квартиру! Только, вроде, обжился по-человечески, угрелся…

8

Больше всего поразила Седлецкого эта несчастная корова. Снаряд разорвался совсем рядом, и узнать в груде останков домашнюю животину можно было лишь по рогатой голове. Пока машина, объезжая воронки, медленно двигалась по разоренной улице, Седлецкий хорошо разглядел брошенную на пепелище коровью тушу, перемешанную с землей. Никто на нее не польстился, несмотря на трудности с продовольствием…

Они как раз выехали на окраину, в район одноэтажной застройки. Невысокие, выложенные из камней кривые валики означали границы усадеб. Окраина пострадала менее всего. Да и люди быстро приспособились к осадному быту: выбитые окна в домах из серого известняка занавесили цветным тряпьем, в огородах поставили шалаши и палатки. Возле очагов мелькали женщины в черном, а из-за каменных оград вослед машине смотрели молчаливые дети.

Седлецкий поймал себя на том, что не видит собак. Обычно на таких вот пыльных тихих дорогах машину сопровождают собаки, с лаем передавая ее как эстафету от двора к двору. Здесь собаки молчали. Наблюдения о молчащих в зоне боев собаках Седлецкий вычитал когда-то в дневнике майора Продля, начальника разведотдела 12-й дивизии 16-й армии вермахта. Майор вместе с камрадами остался гнить в болотах под Демянском, а его дневник пережил хозяина в архивах Управления.

На выезде из городской черты дожидался небольшой потрепанный автобус с солдатами. Вчерашняя армада из грузовиков, рассыпающейся на ходу БМП и продуктового фургона, переоборудованного в легкий танк, сегодня отдыхала: берегли горючее. Дорога до военного городка, по уверениям Алиева, была безопасна. Кроме того, партизаны, верные своей тактике, никогда не выходили на большую дорогу днем.

– Корову жалко, – нечаянно вслух пробормотал Седлецкий.

Генерал Федосеев только покосился на него и ткнул пальцем в цепь холмов, рыжеющих в километре от дороги:

– Оттуда стреляли. Господствующие высоты, что вы хотите.

– Оттуда, – подтвердил майор Алиев, поворачиваясь к гостям.

При свете дня было заметно, что майор совсем молод – лет двадцать пять, не больше. Старили его только дикие усы да землистая от давнего недосыпа кожа под глазами. Солнце светило из-за холмов, и Алиев напряженно туда поглядывал, прикрывая лицо ладонью.

Сюда бы туристом приехать, думал Седлецкий, вглядываясь в широкую всхолмленную долину, ограниченную у горизонта цепями гор. Неподалеку от дороги начинался пологий склон в балку, из которой торчали макушки деревьев, за балкой тянулся ярко-зеленый клин молодой кукурузы, потом поднимался холм, похожий на спящего медведя, а дальше, уже затянутые дымкой, вставали первые отроги, на которых еще можно было различить детали вроде крохотного ажурного столба высоковольтной линии. Потом воздух сгущался до грозовой синевы, и из этой темной неподвижной массы, словно существуя отдельно от земли, возносились к небу причудливые белые зубцы ледников.

В эту прекрасную горную страну до отторжения от России ездили отдыхать и пить целебную воду сотни и сотни тысяч людей. Они катались на лыжах по снегам высокогорья, штурмовали пики, дышали воздухом альпийских лугов.

Когда-то здесь сменяли друг друга скифы и гунны, хазары и аланы, арабы и монголы, татары и византийцы… На горных перевалах встретился тут Восток и Запад, народы и наречия, давшие цивилизацию, тюркскую по языку и верованиям, но европейскую по культурным корням. В этих горах русские инженеры еще в прошлом веке, во время той, первой, Кавказской войны, строили причудливые оборонительные сооружения, контролировавшие речные долины. Башни с контрфорсами до сих пор виднеются по излучинам всех больших рек. Здесь навсегда застряли альпийские стрелки дивизии «Эдельвейс», рвавшиеся по приказу Гитлера в Индию…

Столица республики, пережившая осаду татаро-монголов, крымчаков и османлисов, в тридцатые годы называлась Молотов-Шахар, потом именем, производным от названия не самой большой из десятка здешних народностей, и лишь теперь вернула себе исконное – Шаона.

Не однажды за последние триста лет бывший аул Шаона перестраивался русскими. Первый раз – еще при Суворове, когда где-то в долине закладывались улицы Ставрополя. Второй раз – после окончания большой Кавказской войны, после «замирения». До сих пор в улицах Шаоны чудятся занесенные к подножиям снежных гор василеостровские линии и перспективы севастопольских бульваров.

В советское время, несмотря на усилия срочно выращенных местных академиков архитектуры, несмотря на их грандиозные генпланы, которые рассматривал и одобрял лично выдающийся архитектор всех времен и народов… Несмотря на энтузиазм братских народов, за исключением одного, репрессированного, несмотря на ведущую роль мудрой партии, советскому ампиру так и не удалось покорить улицы Шаоны. Она осталась русской крепостью, защищенной вынесенными на холмы фортами.

Однако несколько поколений русских архитекторов и военных инженеров не могли предположить, что город можно бомбардировать с птичьего полета. Они не могли представить, что такое залп взвода самоходок с «Градом» на борту…

Если бы не война, опять вернулся к этой мысли Седлецкий, славно бы приехать сюда туристом… Побродить по горным пастбищам, попить айрана, отведать козьего мяса с каперсами, молодым чесноком и крепчайшим соусом-тузлуком. Однако ни разу не приезжал Седлецкий в Шаону праздным гостем. Впервые он попал сюда с заданием подготовить плацдарм для будущей работы, сразу после Афгана, когда еще звучали последние выстрелы на перевале Саланг, когда аналитики Управления еще только просчитывали развал СССР в качестве одного из многих возможных и вовсе не обязательных вариантов постперестроечной действительности. И когда в Шаоне победил Национальный фронт, а вчерашний полковник Советской Армии стал премьер-министром, сплетенная Седлецким сеть уже давала первые уловы…

Вдали показался военный городок – два десятка белых строений за излучиной мелкой, играющей на камнях, реки. Трехпролетный мост под солнцем казался белым.

Мост, подумал Седлецкий, вот самое слабое место. Конечно, в шестидесятые, когда строили военный городок, меньше всего думали, что дорогу через реку когда-нибудь пережут здешние же партизаны.

– А что, майор, мост хорошо охраняется? – спросил Федосеев, в который раз угадывая мысли Седлецкого.

Генерал, как все больше убеждался его спутник по командировке, не соответствовал характеристике, добытой Седлецким. Коллеги называли Федосеева Большим Бэ. С первым определением просто – из-за роста и пуза. А «Бэ» расшифровывалось еще проще – бревно.

В ответ на вопрос генерала Алиев пожал плечами:

– Нэ наша проблема. Мост охраняет дивизия.

Машина между тем спустилась в глубокую лощинку. Здесь зелень по обочинам дороги была сочнее, мелькнули желтые перистые цветы. На подъеме из лощины их ждала рогатка: две полосатые перекрещенные железяки с красными габаритными тряпками. Солдат в полевой форме, в каске и с калашом поднял руку.

– Шайтан! – пробормотал Алиев. – Мою машину все знают…

Водитель притормозил волгу рядом с рогаткой, высунул голову наружу и вдруг начал медленно поднимать руки. Алиев на переднем сидении задергался, вытаскивая из бокового кармана пистолет. Дверь рывком распахнулась, и худой мальчишка ударил майора прикладом автомата в ключицу. Седлецкий оглянулся: из сопровождающего автобуса чинно выходила охрана с высоко вздернутыми руками. Люди, мгновенно вставшие из кюветов, занимали дорогу.

– Какого хрена, а? – заорал генерал в бородатое лицо, показавшееся в распахнутой дверце. – Вы знаете, мать вашу, кто я такой?

– Знаем, – сказал человек с бородой, вытаскивая стонущего Алиева. – Потому и остановили, генерал. Прошу выходить.

Засада сделана умно, подумал Седлецкий, выбираясь из машины. Этот участок дороги из военного городка не просматривался. А от последних дворов городской окраины они отъехали далеко.

– Я не военный, – сказал Седлецкий, поднимая руки. – Я ученый, эксперт комиссии по гуманитарному сотрудничеству.

– Что он лопочет? – на местном языке спросил у бородатого мальчишка с автоматом. – Может, дать ему по морде?

– Подбери сопли, – вздохнул бородатый.

Мальчишка с огорчения дал очередь по скатам автобуса.

– Ты что делаешь, хулиган? – плачущим голосом закричал Алиев. – С резиной такая напряженка…

«Напряженка» он произнес по-русски.

– А по яйцам не хочешь? – спросил мальчишка.

Алиев, конечно же, не хотел, а потому благоразумно промолчал.

– Твоих гостей, майор, мы на некоторое время заберем, – сказал Алиеву бородатый, очевидно, командир партизан. – Не советую поднимать шум. Иначе гости пострадают.

– Что я скажу начальству? – скривился Алиев. – Лучше б ты убил меня, Наби!

Бородатый улыбнулся и подмигнул майору:

– Как-нибудь в другой раз, сосед…

– Никуда не пойду, – сел на дорогу Федосеев. – И тут неплохо.

– Тогда мы вас понесем, – равнодушно сказал бородатый.

Под дулами автоматов Федосеев и Седлецкий сошли в кювет и двинулись по зеленой лощинке. Она кончалась у реки, шумевшей все ближе и ближе.

– Вы понимаете, что нас будут искать? – сердито спросил генерал у командира партизан.

– Не успеют, – сказал тот. – И успокойтесь, генерал. Вы же приехали сюда оценить обстановку, не так ли? Вот мы и даем возможность увидеть полную картину.

Они уже подошли к реке. Солдат, который остановил машину у рогатки, первым вошел в быструю воду, снял каску и на ходу ополоснул лицо. Седлецкий отметил, какой он белобрысый и светлоглазый. А вот горбоносый Седлецкий, предки которого не один век обживали донские степи… Ему бы усы еще – и никто не усомнится, что он вырос в окрестных горах.

Переходя играющую под солнцем реку, Седлецкий посмотрел на далекий мост у военного городка. Опора моста мелькнула и скрылась за береговым поворотом. Выбрались на берег, который неширокой полосой песка и гальки тянулся вдоль крутых глинистых увалов с проступающими каменными лбами.

– Не обессудьте – завяжем глаза, – остановился бородатый. – Наша безопасность дороже комфорта уважаемых гостей.

– Что оканчивали, командир? – спросил Седлецкий, когда бородатый прилаживал у него на глазах плотную черную косынку. – Я же чувствую – интеллигентный человек…

– Факультет журналистики, – ответил бородатый. – Одно время редактировал здешнюю молодежку. Однако перо, как убедился, весьма слабый аргумент в политических спорах…

Шли еще минут двадцать, постепенно поднимаясь куда-то в гору. Солнце жгло спину, и вскоре Седлецкий почувствовал, как пот стекает между лопаток. Вдруг солнце перестало давить на затылок, пахнуло прохладой и одновременно затхлостью. Так пахнет, вспомнил Седлецкий, в погребе.

Косынку сняли. Сначала он ничего не мог разглядеть в полутьме. Потом проступили неровные стены большой пещеры, нары, груда оружейных цинков, картонные коробки, снарядные ящики. Бородатый, пристроившись под неяркой аккумуляторной лампочкой, разглядывал документы захваченных.

– Фахри! – позвал командир мальчишку. – Отведи гостя к Саиду. Напои чаем. И нам с генералом принеси.

Допрашивать будут отдельно. Значит, и этому учат на факультете журналистики? Пройдя извилистый узкий ход, они с мальчишкой оказались в пещере поменьше, более обжитой. Тут стояла даже этажерка с горкой книг и радиоприемником «Альпинист». Навстречу встал тучный старик в папахе и сером мятом костюме, подпоясанном пулеметной лентой.

– Дядя Саид, командир приказал напоить его чаем.

Саид молча указал Седлецкому на ящик из-под толовых шашек. «Взрывпром», прочитал Седлецкий на ободранных досках.

– Говорите по-русски, уважаемый Саид? – спросил он, присаживаясь на ящик.

– Говору, – сказал Саид. – Но плохо. Горам жил, русскых мало стричал. Кушай чай!

Он налил из большого армейского термоса крепкого чая в цветастые чашки и поднес одну Седлецкому.

– Спасибо… Как здоровье, уважаемый Саид?

Седлецкий покосился на стены пещеры. Такую ухоронку он видел после разгрома андарабадской базы Мавлюд Шаха. Тактика горных войн, очевидно, везде одинакова. Из пещеры партизан можно выкурить только газами…

– Москвам живош? – спросил Саид любезно. – Дети-мети есь?

Дети – это дети, а мети – все остальное.

– Есть – вздохнул Седлецкий. – Как же без детей.

– Ох-хо, – покачал папахой Саид. – Тырудно…

В молчании они допили чай, вновь наполнили чашки. Мальчишка Фахри унес термос командиру. В прореху плащ-палатки, изображающую дверь, просунулась белобрысая голова давешнего солдатика.

– Покурить нету? – спросил он у Седлецкого. – А то все уши опухли. Здешние почти не курят. Только анашу…

Седлецкий бросил ему пачку сигарет.

– Московские, – вздохнул солдат.

– Давно здесь, воин? – спросил Седлецкий.

– Полгода, – сказал солдат, возвращая пачку.

– Возьми себе… В плен попал, что ли?

– Зачем – в плен? Сам пошел. Дембельнулся, поехал в Куровское, домой. Это под Москвой. А работать негде. Ну, вернулся. Бабки приличные, контракт на два года. На машину соберу – вернусь. Таксистом заделаюсь.

Пришел Фахри и поманил Седлецкого. Такие дела, подумал он, поднимаясь. За независимость здешних мест от России воюют подмосковные наемники. Значит, подтверждается информация… Воюют подмосковные жители в горах, которые штурмовали русские полки.

На полпути столкнулись с генералом.

– Что поделывали, Алексей Дмитриевич? – спросил Федосеев.

– Чаи гонял. А вы?

– А-а, – отмахнулся Федосеев. – Несерьезные люди, доложу! Сплошной треп ни о чем. Все выпытывали: помогаем ли мы Шаоне добровольцами. С чего взяли, а?

Все с того… Седлецкий вспомнил белобрысого наемника.

Когда его ввели, бородатый спросил:

– Это вы искали встречи со мной? Я правильно понял?

– Правильно, – сказал Седлецкий. – И в гости пригласили… правильно. А нам есть о чем поговорить, уважаемый Наби.

– Поговорить можно, – прищурился бородатый. – Правда, хотелось бы сначала знать, кого вы представляете.

– Здоровые силы в российском правительстве, которым надоела неопределенная ситуация в Шаоне. Нас не устраивает лавирующий премьер. Не устраивает и председатель парламента, готовый отдаться любому, только не России.

– Нас они тоже не устраивают, – кивнул Наби.

– Мы могли бы договориться с коалиционным правительством Шаоны, ориентированным на суверенный и мирный путь развития республики. Мы смогли бы помочь вам, Наби, и вашим друзьям изменить военную ситуацию.

– Звучит заманчиво… А потом? Как в добрые старые времена – рука об руку к новой светлой жизни?

– Не язвите, – поморщился Седлецкий. – Россия всегда помогала и готова помогать Шаоне. Мирной, подчеркиваю, Шаоне. Нам не нужен костер у стены дома.

– Значит, вы хотите переговоры с партизанскими командирами?

– Да, переговоры.

– К сожалению, – со вздохом сказал Наби, – я не готов дать немедленный ответ. Мне нужно посоветоваться с командирами других формирований. Хотелось бы также получить доказательства ваших полномочий. Или, по крайности, доброй воли.

– Пожалуйста. Вместе с нашей делегацией прибыла партия реактивных снарядов с химическими боеголовками. Она уже поступила на склады дивизии полковника Лопатина.

– Я знаю об этом, – сказал Наби.

А куда ж ты денешься, подумал Седлецкий. Вон как задергал кадыком… Но вслух продолжал:

– Как жест доброй воли… Готов упросить полковника, который разделяет мои взгляды, отдать вашему отряду эту партию.

– Отдать? – подался вперед Наби. – По акту?

– Нет, конечно… Вы должны имитировать нападение на дивизию. По вашим людям стрелять не будут. Только в воздух.

Бородатый долго молчал, прихлебывая остывший чай.

– Налить? – кивнул он на термос.

– Спасибо… Если позволите, у меня тоже есть вопросы. По прибытии в Москву я должен информировать людей, пославших меня сюда. Первый вопрос: какими людскими ресурсами располагает движение? Мы готовы помогать перспективному партнеру.

– Понимаю. Деньги надо вкладывать в надежное дело.

– Вот именно. Так какие у вас ресурсы?

– Вопрос, согласитесь, странный в нынешней ситуации, – бородатый командир обвел взглядом пещеру. – И все же я отвечу… В горах действует около двадцати тысяч человек. Задачи и методы, конечно, разные. Но объединиться, по моим подсчетам, могли бы до десяти-двенадцати тысяч стволов. Это развернутая дивизия.

– Неплохо, – сказал Седлецкий. – Второй вопрос: что вам нужно в первую очередь? Оружие, медикаменты, продовольствие?

– Оружие, – сказал Наби. – Продовольствие мы добываем сами. А лечиться будем, когда все закончится.

– Ну, что ж, – хлопнул себя по коленям Седлецкий. – Чувствую, мы договоримся. Остается лишь уточнить способы связи.

– Об этом позже, – встал бородач. – Мы пока уйдем. А с вами останется наш человек. Не обижайтесь, придется связать. Для вашего же душевного спокойствия. Саид!

– Мне это не нравится, – помрачнел Седлецкий. – Вы злоупотребили моим доверием!

– Готов принести нижайшие извинения, – наклонил голову Наби. – Но сначала постараюсь убедиться, что моим доверием не злоупотребили вы.

Не так прост мальчик, подумал Седлецкий. Тем хуже для него. Умные нам не нужны. Сами умные…

9

В медленном, горячем и вонючем поезде Акопов осознал, как легко работается дома. Не надо было напрягаться, вспоминая слова совсем чужого языка. Не надо было постоянно помнить о чужих обычаях. В Бахрейне, например, он однажды из-за этих обычаев чуть не сгорел. Обратился на улице к женщине с каким-то нормальным вопросом. Нормальным для московской улицы. Женщина-то была одета совсем по-европейски. Но на Акопове был клетчатый палестинский бурнус. А борода подстрижена в кружок, как у шейха из пустыни. И его приставания к незнакомой женщине, пусть и не с праздным вопросом, оценивались однозначно.

Здесь в поезде не надо напрягаться. Ехали они с Юсупом и Назаром в разных концах плацкартного вагона, не поддерживая, так сказать, даже визуальной связи.

Рядом с Акоповым расположился небольшой табор среднеазиатских цыган-люли. Глава семейства, пожилой добродушный пузанок с усами раджи, едва поезд тронулся, пристал к Акопову с предложением скрасить дорогу бутылочкой сладкого вина. Покочевряжившись из вежливости, Акопов принял предложение. Хоть и удивился: цыгане с чужими не пьют. Значит, меняются обычаи… Хозяйка проворно достала по первому знаку мужа лепешки, зелень, холодное мясо, конфеты. Цыганята завертелись и зажужжали вокруг конфет. Мать цыкнула – ребятня исчезла.

Разговаривали Акопов с хлебосольным цыганом на том узбекско-таджикском смешанном наречии, который обжил хребты Зеравшана и Байсунтау и который понимают все от Нукуса до Хорога. Цыган плакался, что старший брат зажал жигуль. Покупали его вскладчину, теперь он брату не нужен, поскольку тот недавно приобрел волгу.

– Совсем бандит! – стучал цыган по столу черным пухлым кулаком. – А у меня семья, сам видишь. Старший уже большой – на чем мальчику ездить?

И Акопов тоже плакался – на нехорошего начальника, настоящего бая, который не дает продохнуть, загонял по командировкам. Никак не хватает времени закончить строительство дома. И денег не хватает. Хоть и хороший навар получается у экспедитора, но что с того навара остается… Сам знаешь – тому дай, этому сунь. С удовольствием импровизировал Акопов, с деталями. Так они плакались друг другу, пока не опустела бутылочка, пока не закружили вокруг поезда вечереющие предгорья с размазанными пятнами солнечных ожогов по склонам.

Наконец, сморило цыгана. Акопов пошел умываться в залитый водой туалет с незакрывающейся дверью. Умылся и увидел у двери Юсупа. Тот лениво обмахивался журналом «Муштум», сложенным вдвое. Сигнал тревоги. Акопов сразу подобрался. Вышел в тамбур и обнаружил Назара.

– Двадцать шестое место, – сказал Назар.

Из расписания поезд давно выбился, и теперь Акопов даже приблизительно не мог представить, где они находятся. Вокруг поезда медленно вращалась выжженная солнцем полупустыня с редкими желто-зелеными зарослями верблюжьей колючки. Ее сладковатый запах, долетающий в раскрытые окна, не мог перешибить едкий дух старого, полного людей, вагона. От горизонта накатывала волна тьмы – ночь наступала быстро.

– Когда ближайшая станция? – спросил Акопов у проводника, пожилого таджика в мятой черной форме.

– Минут через двадцать, – сказал проводник, почесывая живот и зевая. – А может, через сорок. Если тебе, друг, бутылка нужна, то и станция ни к чему. Обратись к дядюшке Расулу. У него все есть.

– А кто такой Расул?

– Я, кто же еще…

Так… Засветился Акопов с цыганом, на весь вагон засветился. Вот уже и бутылку предлагают. Нормально. Повесив на шею скрученное полотенце, Акопов, не торопясь, пошел по вагону. От полноты чувств принялся напевать старинный танцевальный мотив «Тановар». Его режиссер Гайдай в свое время для комедии приспособил. «Если б я был султан, я бы имел трех жен!». Напевал Акопов и весьма благожелательно разглядывал пассажиров. Земляков искал, надо понимать, этот невысокий симпатичный шерабадец. Когда подвыпьешь, охота с земляками покалякать. Нашел Акопов земляка.

На двадцать шестом месте сидел молодой узбек. Светлый и легкий, как у Акопова, облегал его костюм – мечта провинциала. Образ дополняли желтые сандалии на босу ногу и небрежно брошенный в сетку над головой портфель из тисненой кожи. Бухгалтер, наверное. Или учитель. Плечи, однако, были широковаты для труженика умственного труда. А может, труженик в свободное от труда время занимался курашом – любимой борьбой узбекской молодежи…

Юноша в светлом костюме равнодушно посмотрел на Акопова и отвернулся. Чуть-чуть торопливее, чем нужно, отвернулся. И веки у него дрогнули. И в лице что-то изменилось. Такое происходит, когда человек, ведущий наружное наблюдение, не научился до конца контролировать свои эмоции, сталкиваясь с «объектом» лоб в лоб.

По этим мелким деталям, совершенно недоступным вниманию нормального человека, Акопов понял: не зря засекли ребята этого бухгалтера. Или учителя. Неважно. А важно, что он из госбезопасности. Из конкурирующей, стало быть, фирмы, как бы она теперь ни называлась в «независимых» государствах. Гебешников в Управлении не любили. За непрофессионализм, за мелкие цели и задачи, за кумовство в руководстве.

Однако гебешники в наружку поодиночке не ходят. Парами любят гулять. И второго Акопов вычислил. Выглядел тот обычной русской швалью. Этакий люмпен, присохший к Средней Азии: пропотевшая распашонка, расстегнутая до пупа, сиротские серенькие штанцы и босоножки-вьетнамки. Такие болтаются по всем рынкам и чайханам, шакалят возле рыночных воротил, пьют зеленый чай с тем же удовольствием, что и водку, спят с любой более-менее раскрепощенной женщиной Востока. Курят анашу и носят при себе узбекский широкий нож-пичак. Привычка к азиатскому быту не мешает им презирать местный язык и традиции.

Такой, значит, по-научному говоря, имидж… Акопов сфотографировал русского взглядом и залег на верхнюю полку. До места назначения оставалось часов шесть, и за это время надо придумать, как избавиться от гебешников.

Если они сами вышли на Акопова, то их пора уважать. А если группу подставили? Вполне могло случиться, что задание Акопова являлось маскировкой другой, более масштабной, акции. Пока ГБ будет пасти Акопова, кто-то без помех отработает свое.

С другой стороны, думал Акопов, крайне нерационально использовать его группу в качестве подсадной утки. Специалистов, подобных Акопову, в Управлении лелеют и холят. Да и любого просто так не сдают. Значит, протечка наверху? Такого Акопов не помнил… Но если учесть невероятный бардак, творящийся вокруг, бардак, который не обошел и Управление… Все может быть. Но Акопов привык выполнять задания, сроду хлеб не ел даром. Значит, задание – вот что основное. Как там советовал Рахмат: души сомнения? Задушим, будьте благонадежны. А потом разберемся, откуда протекло.

Он сразу успокоился, едва принял решение. Совсем стемнело. Редкие далекие огни мелькали в окне. Цыганята угомонились. Глава семейства похрапывал на нижней полке, разметавшись от жары. Лишь цыганка, пристроившись напротив мужа, отгоняла от его лица вездесущих мух пестрым платком.

Акопов спрыгнул в проход, покачался и побрел в тамбур. Русский встрепенулся и проводил его взглядом. Трехгранным ключом Акопов закрыл дверь на переходную площадку в соседний вагон, а наружную, наоборот, открыл.

Когда он вернулся, пьяная дурацкая улыбка застыла на его лице. Хватаясь за чьи-то ноги, опираясь на полки, он поковылял вперед, пока не добрался до двадцать шестого места. Икнул и наступил на ногу молодому человеку в светлом костюме.

– Извините, пожалуйста, – пробормотал.

У молодого человека в глазах мелькнуло изумление.

– Ничего, – поморщился он. – Бывает…

– Нечаянно! – с пьяным упорством сказал Акопов. – Просто качает.

Завертевшись, он рухнул на колени молодому человеку.

– Нечаянно, – повторил Акопов и убрался в проход.

Пистолет гебешника уже лежал в его кармане. Все так же улыбаясь и мурлыча под нос «Тановар», он дошел, до русского, коротавшего время над газетой с грудой костей и корок. Акопов снова не вписался в проход. Объедки посыпались на пол.

– Ты что делаешь? – зашипел русский.

– Да я тебя… – с пьяной обидой сказал Акопов и на плохом русском кратко изложил перспективу дальнейших отношений.

Русский полыхнул глазами и схватил Акопова за шиворот. Со своего места сорвался гебешник в светлом костюме, растерянно шаря под полой. Заверещали женщины. Поднялись Юсуп с Назаром, но Акопов взглядом приказал им не вмешиваться. Через секунду русский выволок Акопова в тамбур и прижал к стенке возле угольного ящика. Молодой человек в светлом костюме показал вагону красное удостоверение:

– Мы из милиции! Оставайтесь на местах.

Дверь за собой он захлопнул и повернулся к Акопову:

– Ну, закончим игры, дорогой друг?

Спросил по-русски. И Акопов ему ответил по-русски:

– Закончим, дорогой друг. С удовольствием.

Стрелял он сквозь карман. Спустил трупы под откос.

Брызги крови вытер собственным пиджаком, а потом выбросил его вместе с пистолетом гебешника в гудящую тьму. Закрыл дверь. Рванул рубашку на груди, мазнул по угольному ящику ладонью, провел по лицу. В таком виде и заявился в вагон:

– Вай, люди!

– Чего орешь? – высунулся проводник. – Выпил – спи!

– Ограбили! – продолжал орать Акопов. – Говорят, сволочи, из милиции, а сами пиджак с деньгами сняли и выпрыгнули!

– Так тебе и надо, – вздохнул проводник. – Меньше пей в другой раз. Аллах все видит!

– Как же я домой поеду? – завопил с новой силой Акопов, размазывая по лицу грязные слезы. – Всю выручку отняли, всю выручку! Три ковра ручной работы! Вай-дод!

– Значит, давно за тобой наблюдали, – сказал проводник. – Может, с самого рынка. Теперь сходить придется. Скоро станция.

– Зачем сходить? – продолжал убиваться Акопов. – Мне домой надо, дети ждут…

Вокруг него собралось полвагона.

– В милицию на станции заяви, – объяснил проводник. – Недалеко ведь отъехали, может, поймают.

– Спасибо, надоумил! – полез к проводнику с объятьями Акопов. – Ух, если поймают… Собственными руками!

Акопов вытащил из-под полки с цыганятами тяжелую сумку – приметную, из красного кожемита, и пошлепал, тихо завывая и мотая головой, к выходу. В окнах мелькали редкие станционные фонари. Забытая Аллахом станция на долгом восточном пути.

В крохотном зальце вокзала он наклонился на секунду над сумкой – и появились у Акопова пышные усы. Еще секунда – и темная рубашка сменила прежнюю, разорванную у ворота. Красная оболочка сумки полетела в мусорный бачок. Таблеточку горькую пожевал, отшибая винный запах. Совсем другой человек явился к готовому тронуться поезду – аккуратный, собранный, деловой. Поднялся в купейный вагон, показал билет.

– А я на ваше место… подсадил, – повинился проводник. – Вы же от самого Ташкента не показывались!

– Не суетись, брат, – подмигнул Акопов. – В другом вагоне с друзьями засиделся. Согласен на любое свободное место.

Так еще лучше. Если, предположив невероятное, люди из ГБ знают о его купейном билете, то не сразу доберутся. Впрочем, подумал Акопов, шагая за проводником, у него только и осталось забавы – предполагать невероятное…

Через час, когда вагон давно спал, он вышел в тамбур.

Здесь опять каменно маячил Назар.

– Все тихо?

– Тихо. Пожалели тебя и успокоились.

– Как вы засекли соседей?

– Они сели в последний момент. До отхода поезда болтались в Ташкенте на перроне. Видно, опасались, что ты на ходу спрыгнешь. Потом пошли с концов вагона. Явно искали. Увидели тебя – расслабились. А до этого немножко нервничали. И вообще…

– Вот именно, вообще… – вздохнул Акопов. – Теперь видишь, до чего лишняя нервозность доводит? Нет соображений – как они на меня вышли?

– Сдал кто-то, какие еще соображения, – невозмутимо сказал Назар. – Других соображений нет.

– Верно. Сдали. Но почему только меня?

– Потому что нас с Юсупом готовили отдельно. Мы подключились только в Ташкенте. Следовательно, сдали высоко – в Москве.

– Умница, – потрепал напарника по плечу Акопов.

– Ты их… совсем? – неуверенно спросил Назар.

– Другого выхода не было, – помрачнел Акопов. – Отрываться приходилось с гарантией. В кошки-мышки играть некогда.

– Понимаю, – тихо сказал Назар, отвернувшись к окну.

– Не думай об этом, – закаменел скулами Акопов. – Такая работа. И мы, и соседи по нормальным законам не живем… Мы над законом. Или за ним. Точнее, вне закона. В нашем деле неприменимы категории «плохо» или «хорошо». «Нужно» или «не нужно»! Вот и все. У Киплинга, не помню в какой вещи, есть прекрасная мысль, хорошо иллюстрирующая нашу ситуацию… Имейте в виду, мол, что в маленьком, скрытом от мира обществе, где нет общественного мнения, все законы смягчаются. Почти дословно.

Они долго молчали.

– Любишь Киплинга? – наконец, спросил Назар.

– Нет… Плохой писатель. И совершенно не знает Восток. Я его перечитал, представь себе, после Афгана… Ладно. Разбежались. А Юсупу передай – сходим в Джетыкургане. Боюсь, на конечной остановке уже будут дожидаться.

– Они могут дожидаться и в Джетыкургане, – резонно заметил Назар. – И на любой другой станции.

– Сходим в Джетыкургане, – повторил Акопов. – Раздельно. Идем на рейсовый автобус или на такси. Визуальная сигнализация прежняя. Ну, ни пуха, ни пера, как говорят старшие братья.

– Ни два пера, ни три пера! – невесело хохотнул Назар.

– Грубо, грубо! – поморщился Акопов. – Будь тоньше…

10

– В Москве полночь, – сказал приятный женский голос в крохотном приемничке над головой Юрика. – Передаем последние известия. Сегодня на центральной площади Чор-Минор продолжалась сидячая голодовка оппозиции…

– С жиру бесятся, – прокомментировал Юрик это сообщение. – Я там в армии служил. Шашлыки – во! Сожрешь палочку – и целый день свободен. Яблоки – вот такие, с кулак, во рту тают. А про виноград вообще молчу – ведрами его ели. Обжираловки на каждом углу. А теперь, значит, голодают. Похавали шашлыка, закусили виноградом – и голодают. Еще похавали – и опять голодают.

На улице дождь лупил. Вода, подсвеченная красноватыми светильниками бара, стекала по окну, забранному толстой чугунной решеткой. На решетку присобачили кашпо с вьющимися цветами. Уютно здесь было. Стойка, высокие табуреты и панели по стенам обтягивал кожзаменитель песочного цвета. Шкафчики и полки сияли никелем, граненым мороженым стеклом. А Юрик в темно-вишневом смокинге, при черной бабочке, с тореадорскими баками и усами в ниточку смотрелся картинкой.

Народ разошелся. Только в углу за столиком попивала коктейли пара алкашей, угощаясь солеными орешками. Да еще рядом с Толмачевым у стойки маялся пожилой носатый субъект в тесноватой молодежной курточке.

– Их бы к нам, в Москву, – сказал Юрик, дыша в бокал и яростно полируя его полотенцем. – Мне-то хорошо – не заработаю, так украду. А вот соседи мои, пенсионеры… Оба воевали, а потом строили светлое будущее… Они последний хрен без соли доедают. Эти бастовать или голодовать не пойдут – по дороге кончатся.

– Брат у меня там, – сказал носатый, глядя в рюмку. – Родной брат… Давно ему говорю, идиоту: мотай со своих гребанных югов! Мотай! Зарежут козла… Ну, вот он и досиделся… Квартиру не поменяешь – нет ушибленных, а бросить жалко. Да, зажали нашего русачка, вусмерть зажали. Как вы полагаете, уважаемый, этот бардак долго протянется?

Толмачев, выбирая с блюдца орешки, ничего не ответил.

– Вусмерть зажали… Зелеными флагами машут. Независимость… Вы там, случайно, не были?

Отмалчиваться было неудобно, и Толмачев нехотя ответил:

– Нет. Не пришлось.

Хотя мог бы рассказать и о площади Чор-Минор, и о самом городе, где эта площадь находилась – о прекрасном городе, который недаром назвали Парижем Средней Азии. Месяц назад Толмачев ездил туда в командировку. Местные товарищи попросили разобраться с крупной партией отравляющих веществ, захваченных на базе одной тергруппы. Крепко там всполошились – думали, что у них под носом действует неконтролируемый канал. То ли из Афганистана, то ли из Китая. Пару дней Толмачев трудился, как пчелка, над анализами, спектрограммами и образцами. И успокоил доказал, что сильнодействующее ОВ, ни в каких каталогах не обозначенное, – родное, сработанное в кустарных условиях, чуть ли не в кастрюле-скороварке.

Судя по остаткам некоторых реагентов, каталитический процесс был организован так, что ОВ готовилось при нормальной комнатной температуре и без сложного возгонного оборудования. Сырьем, как выяснилось, служил тез-юган из семейства зонтичных, обильно растущий на окрестных альпийских лугах. Вещество на основе тез-югана вызывало сильнейшие ожоги кожи, слизистой и дыхательных путей. Умная голова работала, профессионально восхитился тогда Толмачев. Я бы этой голове патент выдал на изобретение. Выдадим, мрачно пообещали местные коллеги. Найдем и выдадим. А потом оторвем эту умную голову.

Кстати, недавний визит грабителей в квартиру Толмачева связан был, весьма похоже, с его командировкой в среднеазиатский Париж. Юношей, бросивших отмычку в замке, оперативники разыскали чуть ли не в тот же вечер… Грабители все и рассказали. Нанял их представительный мужик в светлой тачке. Сказал, что хозяина квартиры несколько дней не будет дома. Что хозяин, мол, украл у него интимную тетрадь. То есть, дневник. И хочет шантажировать. За дневник обещал деньги. Разрешил взять в квартире все, что приглянется. И отмычками снабдил. Нанимателя оперативники не схватили. Тот попросил грабителей, если нормально войдут в квартиру, посигналить светом на кухне. Сигнала не дождался и, конечно же, слинял.

Когда грабители описали, какой дневник они собирались искать в квартире, Толмачев изумился. Речь шла о коричневой тетрадке большого формата, куда он иногда выписывал некоторые цитатки из реферативных химических журналов в научно-технической публичной библиотеке на Кузнецком мосту. Ничего ведь целенаправленно не срисовывал. Только для общего кругозора, чтобы от прогресса не отставать. Младший научный сотрудник с дипломом химика-технолога имеет полное право расширять кругозор. Только никто не давал права хмырю в светлой тачке совать нос в чужие тетрадки…

– …в шестьдесят девятом, как раз после землетрясения, – продолжал бубнить рядом носатый, – «Пахтакор» ихний проиграл с крупным счетом. Чуть ли не «Спартаку». Местные и оборзели. Начали русских обижать. Там все были русские – и хохлы, и евреи… Ну, мы на другой день, аккурат в обед, пошли по городу. Как увидим тюбетейку – трах! И в арык. Пусть охолонет. Что вы думаете? Больше никаких выступлений. Одна интернациональная дружба.

– Да, холодный арык сильно укрепляет уважение, – заметил Толмачев, знаком попросив Юрика налить еще.

– Очень сильно, – покивал носатый. – Никаких больше выступлений. Представляете? А теперь армию раздевают. Армию! Я согласен – можно прижать к ногтю меня, делового. Переморщусь и в Польшу свалю. Там не хуже. Но – армию! Матка боска…

– А что вы в Ташкенте делали? – спросил Толмачев.

– Химичил, – сказал носатый. – На химии работал. Доматывал без конвоя первый срок, ударным трудом смывал вину перед народом.

Он допил рюмку, положил на стойку несколько смятых долларовых бумажек:

– Хватит, хозяин?

– Вполне! – Юрик смел бумажки в ящик под стойкой. – Заходите, всегда рады.

– Обязательно, – поднялся носатый. – До видзеня, мужики…

И поплелся к выходу, безуспешно пытаясь стянуть на пузе узкую курточку на молниях и заклепках.

– Закрываться, что ли? – вздохнул Юрик, посмотрев на часы. – Больше никого не будет, погода не в кайф. Налить?

– Достаточно на сегодня, – сказал Толмачев.

– Угощаю, – сказал Юрик, лихо булькая в две рюмки. – Японский виски. Вчера ящик привезли.

– Ну, если японский… – заколебался Толмачев.

Выпить не успели. Дверь с рыком распахнулась, и в бар ввалилась шумная компания – длинноволосые молодые люди, обряженные в тщательно продуманную рвань, девушки в блеклых балахонистых плащах и старичок с тугими яблочными щечками, в безупречной жемчужной тройке. Молодежь еще, видать, только разгуливалась, в полный торчок входила, а старичку уже было море по колено. Он с порога полез ко всем целоваться – с Юриком, с Толмачевым и «голубых» не пропустил.

– Всех! – фальцетом закричал старичок, широко разевая рот с фарфоровыми зубами. – Всех! Пьем за Альбиноса!

– Простите, – наклонился через стойку Юрик. – Закрываемся скоро, Сергей Михайлович. – Так что извольте, ваше степенство, за выпивку заплатить. Чтобы, значит, без прошлых эксцессов.

– Обижаешь, Юрик! – закричал старичок, вытаскивая пачку денег.

Через минуту общество пило, пело и плясало. Шум стоял, как в бане в час пик.

– Что это за кузнечик? – крикнул Толмачев Юрику.

– Сергей Михайлович? Лошадник, герой скачек… Круто гуляет. И всегда норовит насвинячить. Хоть бы скорей упился…

Одна из девушек в балахоне повисла на Толмачеве, в уголок потащила, за отдельный столик. Сказать, что Толмачев сопротивлялся, значило бы сильно погрешить против истины… А когда уселся в уголке, под тусклым розовым фонариком, расхотелось ему веселиться, потому что девушка исчезла, а он оказался в компании двух лбов с крысиными хвостиками на затылках, в шнурованных стеганых жилетах. Чикаго, да и только…

– С вами поговорить хотят, – сказал один из лбов в ухо Толмачеву. – Не желаете с нами пройти?

– Конечно, не желаю, – вздохнул Толмачев. – Но особенного выбора у меня, как понимаю, нет.

– Точно, – сказал лоб. – Нет выбора. Поднимаемся и тихонько линяем. И улыбаемся!

– А расплатиться? – полез в карман Толмачев.

– Дед заплатит, – кивнул на старичка лоб.

Поднялись. Один юноша Толмачева за талию прихватил, совсем по-приятельски, и замурлыкал бессвязно. Выходя на лестницу, Толмачев покосился на шумный и дымный зальчик бара. Алкаши быстро поднимались из-за стола.

Ресторан внизу уже закрыли, мордатый швейцар в гардеробной зевал так, словно хотел проглотить два ряда вешалок.

– Михалыч надолго загудел? – спросил он у Толмачева и кивнул вверх, на дверь бара.

– Наверное, надолго, – сказал Толмачев. – Так что можешь спать спокойно, дружище.

На улице лбы подхватили Толмачева под руки и потащили в ночь, через лужи. Рыкнул мотор, тормознула рядом вместительная иностранная тачка. Толмачева запихнули на заднее сидение, лбы уселись с двух сторон. Тачка рванула с места, и в последний момент Толмачев заметил, как под козырек ресторана торопливо выскочили «голубые». Потом к лицу прижали тряпку с сильным эфирным запахом, и Толмачев почти мгновенно уснул.

Очнулся от того, что машина стояла. Впереди, в свете фар, фигура в блестящем дождевике открывала решетчатые ворота. Голова разламывалась, и Толмачев против воли застонал.

– Потерпи, – миролюбиво сказал один из лбов. – Отходняк всегда такой – ломовой. Сейчас попьешь – все пройдет.

Ворота раскрылись, машина въехала в темный, густо заросший кустарником, двор.

– Где мы, если не секрет? – спросил Толмачев.

– Далеко… Километров сто от Москвы. Вываливайся – ждут!

Через узкую веранду они вошли в обычную дачную хижину – две комнаты, деревянная лестница на чердак, разнокалиберная мебель, лампа под старинным розовым абажуром. С хлипкого дивана поднялся сухопарый мужичок. Лицо невыразительное, как монета.

– Благополучно доехали? – спросил.

– Вроде, нормально, – пожал широченными плечами один из сопровождающих, – Тачку меняли, как было велено. Мимо гаишников проехали без задержки. Не тормозили. Раз пять останавливались, осматривались. Никто не нагонял.

– Свободны, – сказал сухопарый. – Посидите на веранде. И не расслабляйтесь. От Николая Андреевича можно всяческих сюрпризов ожидать. Можно ведь, Николай Андреевич?

– Куда мне, – отмахнулся Толмачев. – К тому же голова болит – просто разламывается. Вы что, не могли пригласить более безболезненным способом?

– Могли, – усмехнулся сухопарый. – Но в Москве много любопытных на постах ГАИ. Вы бы еще начали шуметь… А так – все нормально, везут ребята пьяного приятеля.

Он протянул Толмачеву бокал с желтоватой жидкостью и запахом апельсина. Толмачев выпил и через минуту почувствовал, что боль постепенно проходит.

– Поговорим? – спросил сухопарый.

– Поговорим, – согласился Толмачев. – Но мы в неравном положении. Вы меня знаете, а я вас – нет.

– Зовите Иваном Ивановичем. Нормальное имя.

Сухопарый походил по комнате, посмотрел в мокрое окно.

– Отвратительная погода, – сказал, передернувшись. – На юге сейчас чудесно – тепло, сухо, гранат вовсю цветет. А что вы на юге делали, Николай Андреевич?

– Работал… Что еще делать в командировке. Ну, пиво иногда ходил пить. Только там оно плохое. Вода, по-моему, слишком минерализованная. На пиво не годится. Вот в Моравии, например…

– Вы ведь химик, Николай Андреевич, – перебил его сухопарый Иван Иванович, – и очень хороший химик. Во всяком случае так отзываются ваши друзья.

– Друзей, обсуждающих с вами мои способности, не имею, – ухмыльнулся Толмачев. – Боюсь, вам подбросили дохлую утку.

– А, бросьте, – поморщился сухопарый. – Я знаю, в какой группе, в каком отделе работаете. Могу назвать начальника.

– В таком случае, вы слишком много знаете. Не боитесь?

– Боюсь. Поэтому не хочу терять время. Как химик вы должны знать, что такое психотропные средства.

– Знаю, – кивнул Толмачев. – Большая гадость, доложу…

– Чтобы не прибегать к этой гадости, давайте договоримся: вы откровенно, совершенно добровольно, рассказываете, чем занимались в командировке. Рассказ мы запишем. Не для шантажа, помилуй Бог! Просто, чтобы вы не побежали, раскаявшись, к Василию Николаевичу… Итак, вы расскажете о командировке – и мы отвезем вас домой. А через пару дней ждем подробного анализа того самогона, с которым вы работали на юге. С формулами, разумеется, с предложениями по технологии.

– Так это вы посылали ко мне пацанов – тетрадочку взять? Да разве стал бы я в тетрадочку рабочие заделы вносить! Сейчас, между прочим, появились новые средства накопления информации.

– Примитив, каюсь, – согласился Иван Иванович. – Однако и этот вариант надо было до конца отработать. Мальчиков-то взяли, а? Я их потом через милицию искал. А они, значит, у вас.

– А почему не дождались своих мальчиков? – откровенно засмеялся Толмачев. – И вы бы сейчас у нас сидели! Рядом с ними.

– Хватит! – нахмурился сухопарый. – В тот раз вы меня переиграли. Совершенно случайно. Но теперь не паясничайте… Понадобится – я выбью из вас формулы и технологию. Если поможете с ОВ – озолочу. Появился хороший рынок сбыта, сами знаете. Грех не воспользоваться ситуацией.

– Рынок сбыта, – повторил Толмачев. – Одному удивляюсь: отчего вы так уверены, что вас и на этот раз не переиграли?

– Не надо так хорошо думать о родном управлении, – поморщился сухопарый. – Везде люди работают, не волшебники. Люди! А люди иногда и мне помогают – по-людски. Мы все просчитали, пасли вас несколько дней.

– Ладно, – сдался Толмачев. – Дам вам интервью.

Иван Иванович отвернулся к шкафчику, достал диктофон. А когда вновь повернулся, в дверях стояла пара давешних алкашей и с брезгливым интересом разглядывала хозяина дачи.

– А где ребята? – спросил у них Толмачев. – Обходительные такие, просто удивительно…

– Спят ребята, – сказал один из алкашей, подходя с наручниками к Ивану Ивановичу. – Очень крепко спят.

Они отъехали от дачи довольно далеко, когда сквозь дождливую мглу сзади полыхнуло зарево.

– Хорошо горит, – сказал алкаш на заднем сидении. – Дерево, что вы хотите…

– Слушайте, мужики, – вздохнул Иван Иванович. – А вам не противно ходить в вонючем рванье? Меня бы стошнило.

– Противно, – сказал водитель. – Больше под такой крышей работать не соглашусь. Но тебе, чучело, лучше заткнуться с вопросами, пока по рогам не получил при попытке к бегству.

11

Из пещеры можно было убежать, но только вместе со снарядным ящиком, к которому приторочили связанные руки Седлецкого. Сидел он на ящике, как на лошади, уронив ладони между колен. Напротив в такой же позе пребывал генерал Федосеев. Саид подергал за веревки и сказал:

– Сыды харашо. Баловась не нада. Мине хадыт нада. Кушит делат. Мяса лубишь? Бараным резат нада.

– Идите, идите, уважаемый Саид, – сказал Седлецкий, – Мы с товарищем не убежим.

– Не убежим, – согласился Саид. – Горам кругом. Тырудно.

Когда Саид ушел, Федосеев спросил:

– Интересно, где они тут баранов держат?

– Вам это действительно интересно, Роман Ильич? – засмеялся Седлецкий. – Мне другое интересно: как скоро вернется наш бородатый хозяин. Имея хотя бы час в запасе, далеко уйдем. Не хочу изображать тут Жилина с Костылиным.

– А кто это?

– Потом… Сейчас надо уходить.

– С этим гробом? – постучал по ящику генерал.

– Без него, Роман Ильич, без него…

Седлецкий сильно упер правый каблук в землю и резко повернул стопу. Из носка армейского ботинка выскочило узкое стальное жало. Он дотянулся до своих веревок и через минуту поднялся с ящика.

– Однако… – пробормотал генерал, с интересом наблюдавший за Седлецким.

– Быстро идти сможете? – спросил Седлецкий. – Учтите, уходить надо быстро.

– Я не такая старая говядина, как выгляжу, – буркнул генерал, отряхивая путы. – Бегом не смогу. Но и под ручки тащить не надо.

– Зовите Саида. Громче зовите, Роман Ильич.

И встал у плащ-палатки.

– А-а! – заревел с удовольствием Федосеев. – Ой-ой-ой!

Палатка распахнулась, Саид споткнулся о ногу Седлецкого и полетел на землю. Папаха свалилась, обнажив шишковатую бритую голову. Они крепко связали недавнего стража и посадили на ящик.

– Ну, что ж, – сказал генерал, озирая поле брани. – Теперь вижу, Алексей Дмитриевич, деньги на вас не напрасно расходуют, не напрасно. А где мой пистолет?

– Можете дождаться хозяев и спросить…

В соседней пещере они увидели калаши – совсем новенькие, в промасленной бумаге, автоматы валялись на оружейном ящике.

– Непристрелянный, – сказал Федосеев, брезгливо вытирая автомат подобранной тряпкой. – А гранат у них нет?

– Обойдемся, – поторопил его Седлецкий.

На выходе из пещеры споткнулись о полуразделанную тушу мелкого барана.

– Жалко, – сказал Федосеев. – Мясо пропадет…

Минут через пять из лабиринта каменных глыб они выбрались на простор, на свет. Седлецкий быстро нацарапал обломком камня на ложе автомата два створа – по приметным скалам и кривой пихте, поставил в центре крестик.

– Зачем это вам? – кивнул Федосеев на царапины.

– Чтобы вернуться. Теперь не заблужусь…

Обратный путь показался короче, потому что спускались с горы. Вечное солнце все так же светило над речной долиной, все так же дробилась и шумела на камнях вода.

– Хорошо тут, – огляделся генерал. – В отпуск бы сюда.

– Хорошо, – согласился Седлецкий.

В долине реки на каменных отмелях намыло грунт, и за него цеплялись крохотные елки и кривые березки. Чуть выше, на террасах, деревья были мощнее и гуще, переплетенные понизу лохматым и цепким кустарником, сквозь который белели головы борщевика. Синее и чистое небо с еле приметными облаками обнимало реку, горы и лес. После кислой угарной атмосферы партизанской ухоронки воздух над рекой казался медовым.

Но разглядывать красоты природы было некогда. Война жила в этих вечных горах и вечных лесах, война. Она косила пихты и рододендроны, прогоняла выше к снежным вершинам зверей и птиц. Беглецы набили обоймы патронами и вошли в знобкую быструю воду, держа курс на приметную зеленую лощинку в желтой проплешине противоположного берега.

– О чем у вас допытывались, Роман Ильич? – спросил Седлецкий, когда перешли реку.

– О грузе, – сказал генерал. – Чтобы отвязались, я сказал: ящики, мол, привезли. А что в них, не знаю. Там ведь были ящики?

Были, подумал Седлецкий. Запчасти, оружие… А бородатый теперь уверен, что в самолете прибыли снаряды с химическими боеголовками. Добрались по лощине до дороги, огляделись. Погони не было. Автобус с пробитыми шинами и волгу с трассы убрали.

– Что врать будем? – спросил Седлецкий.

– А зачем врать? – удивился генерал.

– Кто же поверит, что бандиты пригласили нас на допрос о каких-то паршивых ящиках!

– Не поверят – плевать! – ощерился Федосеев. – Я ни перед кем отчитываться не собираюсь. Пусть передо мной отчитаются: почему у них всякая сволота генералов ворует?

– Как хотите, – пожал плечами Седлецкий. – Вы уверены, что не выдали ценную информацию? А что, если в ящиках, о которых нас так настойчиво расспрашивали… Оружие какое-нибудь новое для вашего друга Карима!

– Голубчик… – отмахнулся генерал. – Если бы такое оружие со мной переправляли… Чай, шепнули бы на ушко! Я же не мешок с картошкой, а генерал-лейтенант. Кроме того, никакого нового оружия у нас нет. Военная наука тоже денежки любит. А пока ее, эту науку, делят, как цыган сало, никаких денег не хватит.

Они уже поднялись из лощины. и двинулись к мосту. Вдалеке, в крохотных раскрывшихся воротах военного городка, сверкнули под солнцем стекла.

– Машину послали, – сказал Федосеев. – Можно посидеть…

– Почти уверен, – настойчиво сказал Седлецкий, присаживаясь рядом в кювете, – что в ящиках нечто очень важное. Лучше вообще не касаться этой темы. Нас выкрали, привезли в пещеру, связали и бросили. А мы освободились и удрали.

Через минуту на бешеной скорости подлетела открытая машина, набитая солдатами. Из кабины выпрыгнул полковник Лопатин:

– Не ранены?

– Нет, – скучно сказал Федосеев, с кряхтением поднимаясь. – А почему ты, полковник, сам во все дыры лезешь? Дивизию вот бросил… Давно пистон не получал?

Лопатин покатал желваки на скулах, но сдержался:

– Все нормально, товарищ генерал-лейтенант? Не били?

– Не успели, – проворчал Федосеев, по-хозяйски забираясь в кабину. – Поехали, поехали! А то стоим, как это самое…

В военный городок в прошлые наезды Седлецкий не попадал – тут служил надежный Мирзоев. Теперь он с любопытством вглядывался в растущие на глазах постройки. Городок за мостом уютно стоял в седловине между двух невысоких хребтов. С гор бежал, впадая в реку, мелкий ручей, деля территорию военного городка почти на равные части. По берегам ручья был разбит пихтовый парк с беговыми дорожками, плацем и спортивной площадкой. С одной стороны парка подковой, повторяя изгиб хребта, стояли ладные двухэтажные домики для офицерских семей, с другой – поднимались казармы, бетонный куб штаба дивизии и технические ангары. Дорожки с побеленным бордюром, клумбы в плетеных оградах, подрезанные деревья у штаба – все выдавало аккуратность, хозяйственность здешних начальников. Солдаты, выпрыгнув из машины, не разбрелись, как стадо, а построились и ушли четкой шеренгой, в такт отмахивая загорелыми кулаками.

В офицерской столовой Федосеева и Седлецкого угостили овсяной кашей, заправленной крохотными порциями подсолнечного масла. Открыли банку говяжьей тушенки. Пообедали бывшие пленники и беглецы с аппетитом, не отказавшись от стакашков с разбавленным спиртом.

Если гости и разглядывали стены, увешанные картинами на батальные сюжеты. Солдаты в старой форме штурмуют перевал… Всадник, похожий на Лермонтова, скачет в дым боя. Казаки в папахах переправляются на лошадях через кипящую горную реку… Не все в картинах удовлетворило бы взыскательный вкус – и перспектива пошаливала, и с анатомией у автора были разногласия. Но зато горы, свет речных долин, фактура камня были переданы мастерски.

– Дембель один оставил, – сказал Лопатин. – Я как узнал, чем он в свободное время занимается… Освободил от нарядов и караулов, послал в город за красками. И сказал: сиди, парень, рисуй. Это твоя главная служба. Так он два года и рисовал. В клубе панно заделал – не хуже Кукрыниксов! В художественное училище поступил. До сих пор письма пишет…

– Выходит, ты меценат, Лопатин? – сыто отдуваясь, спросил Федосеев. – Вот из-за таких меценатов одному в армии лафа, не служба, а другому – через день на ремень.

– Может, оно и правильно, – задумчиво сказал Седлецкий. – Не можешь рисовать – ходи через день на ремень. Таланты, Роман Ильич, беречь надо. Их у нас и так достаточно передушили.

Федосеев, кажется, обиделся, потому что довольно резко встал, скомкал салфетку и позвал начальника штаба дивизии, угрюмого болезненного подполковника:

– Пойдем, хозяйство покажешь… Поглядим, какие вы тут еще художества развели!

Седлецкий не спеша допил компот, подмигнул Лопатину:

– А мы чем займемся, Константин Иванович?

– О моральной обстановке в части я и говорить не хочу… Пустое дело, Алексей Дмитриевич! Скажите там, в Москве, что нам не комиссаров присылать надо, а людей и технику. Жратву!

– Скажу, – пообещал Седлецкий. – Пойдемте, все-таки, посмотрим поближе на ваших воинов…

В казармах окна наполовину были заложены мешками с песком. Из таких же мешков были устроены на крыльцах брустверы.

– Зачем? – кивнул Седлецкий на мешки.

– На всякий случай, – неохотно сказал Лопатин. – Есть-пить не просит, пусть лежит.

Оружия в пирамидах не было. Лопатин коротко пояснил: все на руках.

– Боитесь налета, Константин Иванович? – спросил Седлецкий.

– Боюсь, – буркнул Лопатин. – Не хочу, чтобы нас тут… за попу голыми руками!

В мастерской солдаты под руководством пожилого прапорщика собирали странные конструкции из толстой проволоки. Ежики какие-то, подумал Седлецкий, вертя колючую загогулину.

– У забора бросаем, – сказал прапорщик. – Если кто перелезет, значит… Далеко не побежит.

В медсанчасти щуплый майор кричал на красного и злого генерала Федосеева:

– Зимой угля не давали, котельную топили еле-еле, лишь бы трубы не разморозить! Это как, товарищ генерал? Ангины, бронхиты, фурункулез! Сейчас гастрит пошел. Это как, а? У меня валерьянка в таблетках и стрептоцид! И все!

Горячую речь начальника медсанчасти угрюмо слушали еще два санитара-сверхсрочника и дневальный – поносник с прозрачным лицом и синими губами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.