Дмитрий Чайка
История Брунгильды и Фредегонды, рассказанная смиренным монахом Григорием
Часть 2

Глава 1

Год 6092 от Сотворения Мира (584 от Р.Х.), 1 сентября. Париж. За четыре недели до смерти короля Хильперика.

– Не к добру, ох, не к добру! – качала головой Фредегонда, которой доложили, что в повозке ее дочери сломалась ось. Она даже из города выехать не успела.

Это было скверное предзнаменование, и сердце матери защемило. Характер Ригунты портился день ото дня, и с ней не было никакого сладу. Фредегонда считала дни, когда отправит, наконец, строптивую дочь к жениху в Испанию. Ведь еще немного, и она задушит ее собственными руками. Наглая девчонка, единственная на всем белом свете, не ставила мать ни во что. Она открыто оскорбляла ее, называла служанкой, и никакие увещевания отца и побои матери не могли в этом помочь. И вот, наконец, неугомонная пятнадцатилетняя принцесса достигла брачного возраста и покидает родной дом. Пятьдесят возов добра везли за ней слуги. Почти две сотни человек останутся с принцессой в Испании, и будут служить ей там. Вой стоял в Париже страшный, ведь люди отправлялись на чужбину, разлучаясь с семьями. Самых упрямых из тех, кто не желал ехать, Хильперик посадил в темницу, и они дожидались отъезда там. Четыре тысячи воинов сопровождало свадебный поезд, и целая свита из знати. Ее дочь прибудет к мужу так, как подобает дочери великого короля. А Фредегонде тут без нее куда спокойней будет.

* * *

Три месяца спустя. Париж.

Эта свадьба не задалась с самого начала. Фредегонда, которая после убийства мужа пряталась в кафедральном соборе, посвященном святому Стефану, рассматривала стоящего перед ней сенешалка Леонарда, как крысу на помойке. Он чувствовал нарастающий гнев госпожи, но продолжал свой рассказ. Королева, которая получала со всех сторон удар за ударом, сдерживалась с трудом. Все еще красивое лицо женщины, которой шел сороковой год, искажала гримаса, и ничего благоприятного из этого Леонард для себя не ожидал. Слишком хорошо он знал свою госпожу. А та слушала его с неослабевающим вниманием.

События разворачивались так. Сначала сломалась повозка, что абсолютно всеми было воспринято, как дурное предзнаменование. Потом, в первую же ночь, полсотни человек, украв коней, драгоценную упряжь и две золотые цепи, попросту сбежали в Австразию, чем поселили в сердцах оставшихся сомнения. Король Хильперик, который ненавидел Аквитанию и ее жителей, тяготевших ранее к Сигиберту, не дал на прокорм войска ни зернышка. Он велел собрать необходимые припасы по пути, и свадебный поезд превратился в огромную банду, которая, как ненасытная саранча, разорила все земли от Парижа до самой Тулузы. Герцог Бобон и граф Ансовальд, который не оставили невесту, как остальные герцоги, а должны были сопроводить ее до самого Толедо, грабили несчастных аквитанцев с неослабевающим остервенением. Не каждая война принесла этой земле столько горя, как свадьба дочери их короля. Тянулись на север стада животных, а лагерь франков каждый вечер оглашался пьяными песнями наевшихся до отвала воинов. Они воспринимали эту поездку как еще один военный поход, и вели себя соответственно. Ну, разве что деревни не жгли. Грабежи и насилия сопровождали дочь короля, которая была выше этого, окруженная знатными дамами, с которыми выпивала и веселилась каждый вечер. В Тулузе они остановились надолго. Повозки требовали починки, упряжь истрепалась, а обувь пехотинцев пришла в полную негодность. Им еще идти через горы, а делать это со сбитыми ногами поздней осенью означало верную смерть. Примитивные поршни, которые носила большая часть франков, представляли собой просто кусок кожи, завернутый вокруг стопы, и эта немудреная обувка требовала замены. Тут-то и застал принцессу гонец с вестью, что короля убили. И это круто переменило ее жизнь.

– Кто остался с моей дочерью? – прошипела Фредегонда. – И что с ее имуществом?

– Герцог Дезидерий налетел со своими людьми, госпожа, и все забрал, – зажмурился от ужаса Леонард. – Все слуги разбежались.

– Где сейчас моя дочь? – спокойно спросила королева, но это спокойствие было ложным.

– Она в церкви Марии Тулузской, госпожа, – проблеял дворецкий. – Герцог оставил ей немного денег на пропитание, но все остальное вывез. Я слышал от его людей, что он переметнулся к королю Гундовальду.

– Вот оно как? – задумалась Фредегонда. – К Гундовальду, говоришь?

Самозванный король отхватил себе несколько городов в Аквитании и теперь переманивал к себе всю мятежную знать государства франков. Хильперик смотрел на это сквозь пальцы, потому что эти города принадлежали по большей части братцу Гунтрамну. А воевать с лучшим полководцем того времени, Муммолом, который тоже переметнулся к непризнанному сыну Хлотаря, трусоватому бургундскому правителю сейчас было просто некем. Он копил силы. Ум Фредегонды заработал с безумной скоростью. Она, как всегда в такие моменты, была спокойна, холодна и рациональна. Дочь в безопасности – и это хорошо. Но она может быть использована как заложница, или ее может принудить к замужеству тот же Гундовальд, а тогда конец и ей, и ее сыну. Знать переметнется на сторону нового короля тут же. Учитывая, что отношения с неуправляемой дочуркой были просто хуже некуда, дальнейшие события пойдут по самому скверному варианту. Ссылка на кухню – это самое мягкое, что ждало бы Фредегонду в этом случае. Скорее всего, она просто умрет самой позорной смертью, а любимая доченька перед этим еще и вдоволь покуражится над ней. Фредегонда такие вопросы просчитывала за считанные секунды. Королева подняла глаза на Леонарда.

– А почему ты здесь, когда твоя госпожа терпит лишения в Тулузе? Поясни мне, Леонард, – ледяной холод, который волной пошел от королевы, привел дворецкого в ужас. У него застучали зубы, и он рухнул на колени.

– Пощадите, госпожа! – завыл он.

– Стража! – крикнула Фредегонда. – Раздеть[1] и вышвырнуть отсюда!

Дворецкого выволокли из церкви, срывая по пути нарядную одежду, пояс и перевязь, на которой висел меч. Тот был счастлив. Если бы остался в живых король Хильперик, он вернулся бы домой не только голым, но и слепым. Покойный правитель бывал довольно однообразен, когда хотел высказать свое монаршее неудовольствие.

– Авдона позовите! – крикнула Фредегонда.

Судья ее мужа явился быстро, он был одним из немногих, кто сохранил верность. Да у него и выбора особенного не оставалось. Он был тем, кто взыскивал с франков налоги, придуманные Хильпериком. После смерти господина его избили, ограбили до нитки, а дом сожгли. Ему не к кому прибиться больше, и он по-прежнему служил Фредегонде.

– Госпожа! – склонился он в поклоне.

– Авдон, – отчеканила Фредегонда. – В город вернулись слуги, бросившие мою дочь в Тулузе. Они должны быть наказаны.

– Казнить их, моя госпожа? – деловито поинтересовался судья.

– Нет, – после небольшой паузы сказала Фредегонда, и ее лицо озарила хищная улыбка. – Это будет несвоевременно, мы получим бунт. Но каждый из них должен получить что-то на память об этой поездке.

– Я все понял, госпожа, – склонился судья. – Все будет сделано в лучшем виде. Мы найдем новых слуг, а эти не забудут своего предательства никогда. Остальным наука будет.

Наутро виновных выволокли из домов и собрали перед старым дворцом. Пекари и повара, горничные, портные и прачки. Их было под сотню человек. Перепуганные люди, которые вернулись домой из дальних земель каким-то немыслимым чудом, были окружены воинами. Из толпы их выдергивали по одному, а потом передавали палачу. Кто-то потерял глаз, кто-то ухо, нос или палец. Всех их лишили одежды, а взамен дали какие-то рваные вонючие тряпки. Страшные крики, которые стояли у дворца, перекрыл густой бас судьи.

– Вы предали свою госпожу, и вы наказаны. Молите Бога за добрую королеву, которая не стала вас казнить. То, что вы получили, станет уроком вам всем. А теперь, пошли все вон отсюда. Вы не нужны здесь больше! Убирайтесь!

Толпа перепуганных, воющих от ужаса и боли людей отхлынула от дворца. Да только идти многим из них оказалось некуда. У них не было другого дома, как не было иного способа зарабатывать на жизнь, кроме как служить королю. Тут у многих еще деды служили, они даже родились в этом дворце. И это делало их судьбу еще более страшной. Стать литом – это самая завидная участь, которая могла ждать теперь бывших королевских слуг. А ведь можно попросту умереть от голода. И они повалили на левый берег Сены, где стояли монастыри. Святые отцы не дадут пропасть. Да и рабочие руки там всегда нужны.

Так Фредегонда избавилась от лишних ртов, кормить которые она больше не могла. Пока калечили несчастных людей, Хуппа получал указания от своей госпожи. Уж он-то никуда от нее делся, преданней собаки не было, чем граф-конюший. Он прекрасно знал, что если королева потеряет власть, то он потеряет голову. Слишком много он позволял себе, пользуясь милостью своей госпожи. Слишком многих Хуппа обездолил, отнял земли и деньги. Слишком многих в неправедных судах разорил вирами. Некуда ему было бежать, и он преданно поедал взглядом свою повелительницу. Он понимал ее с полуслова.

– Моя дочь сидит в церкви Марии Тулузской, – начала Фредегонда, тщательно подбирая слова. – Ты должен привезти ее сюда.

– Не к жениху? – уточнил на всякий случай Хуппа.

– Приданое разворовали, – поморщилась королева. – Без приданого и отца-короля готы ее не примут. Земли на юге мы теперь гарантированно потеряем, а значит, моя дочь им больше не нужна. Дезидерий, сволочь проклятая, к Гундовальду переметнулся. Ну, я с ним разберусь потом. Сейчас я слишком слаба, голову бы сохранить. Вот еще что, Хуппа, новый брак моей дочери станет для меня крайне опасным.

Королева испытующе взглянула на слугу, понял ли. Он понял. Он всегда понимал свою госпожу с полуслова.

* * *

В то же самое время. Шалон-на Соне. Бургундия.

Гунтрамн принимал послов своего племянника, брезгливо поглядывая на них исподлобья. Они смели что-то у него требовать. У него! У единственного короля франков. Не считать же королями двух мальчишек, не вошедших в положенный возраст. Каждый из них – лишь игрушка в руках матерей, ненавидящих друг друга, да своры алчных герцогов. А люди, что стояли перед ним… Что это были за люди? Предатель на предателе! И как посмели явиться к нему на глаза! Епископ Эгидий, что еще недавно принимал подарки от Хильперика и верно ему служил, теперь требует голову его жены. Гунтрамн Бозон, который приложил руку к смерти двух его племянников… Граф Сигивальд… Да тут просто сброд какой-то! Роскошно одетый, обнаглевший от безнаказанности буйный сброд…

– Великий король, – умильным голосом сказал епископ Реймса, первый из клириков королевства, – Благодарим Всемогущего Бога за то, что он после многих невзгод вновь восстановил тебя в твоей стране и в королевстве.[2]

Его преосвященство явно не коснулись те беды, что измучили несчастную Галлию. Дремучее суеверие германцев защищало церковное имущество от разграбления, а перенос межевых столбов стал обычной практикой, с помощью которой монастыри округляли свои земли. Их попросту отнимали у владельцев. А в условиях, когда королевская власть была слаба как никогда, никто не мог спорить с таким человеком, как епископ Реймса. Он делал все, что хотел, став богатейшим феодалом Австразии.

– Не тебе благодарить Господа! – резко ответил Гунтрамн. – Не тебе, по чьему коварному совету и вероломству были сожжены в прошлом году мои области, не тебе, который никогда и никому не был верен в своем обещании, чья хитрость повсюду известна, не тебе, являющему себя не святителем, а врагом нашего королевства.[3]

Епископ, хватая воздух ртом, отошел назад. Он краснел и бледнел, но сказать ничего не мог. Его постыдная роль в братоубийственной войне была хорошо известна. Вперед вышел граф Сигивальд.

– Твой племянник Хильдеберт умоляет, чтобы ты приказал возвратить города, принадлежавшие его отцу[4].

– Я уже раньше вам говорил, что они по нашим договорам перешли ко мне, поэтому я не хочу их возвращать[5], – Гунтрамн был готов к этому разговору, и никаких городов, естественно, отдавать не собирался. Не для того он столько лет лавировал между двумя неумными братьями, что сложили головы в этой бессмысленной резне. Так что умолять они его могут, а вот заставить – нет. Был бы жив братец Сигиберт, тот бы уже толпы алеманов гнал на его земли. А эти… Слабаки и ничтожества!

– Твой племянник просит о том, чтобы ты велел выдать преступную Фредегонду, от которой погибли многие короли, с тем чтобы он отомстил за смерть отца, дяди и своих двоюродных братьев[6], – упрямо продолжил граф.

А вот и второй вопрос, который ожидал хитроумный Гунтрамн. До чего же все предсказуемо! Вот еще! Отдать им Фредегонду, означало разрушить тот хрупкий баланс, который он выстраивал долгие годы, стравливая, обещая и непрерывно предавая всех подряд. Не для этого Гунтрамн рушил клятвы, данные на мощах святых, не для этого…. А если выдать королеву, то и младенца Хлотаря потом удавят потихоньку, а его земли поделят. Нет уж, Нейстрия должна сохраниться. Иначе снова будет война, но только уже с ним, с Бургундией. Пусть будет кто-то, кого Брунгильда ненавидит еще больше, чем его.

– Выдать ее нельзя, так как у нее есть сын-король. К тому же я не верю, что то, что вы о ней говорите, правда[7], – скучающим голосом произнес он. Вроде бы все острые моменты были обсуждены, но тут вперед выдвинулся Гунтрамн Бозон и открыл рот, чтобы что-то сказать. Король опередил его.

– А тебе что здесь нужно? – ткнул он в него пальцем. – Ты недруг нашего королевства. Не тебя ли послали на восток, в Константинополь с посольством, а ты привез сюда этого самозванца, Балломера[8]?

– Мой король, я невиновен! – возмутился герцог, который действительно сделал все то, в чем его обвиняли. Он за золотой солид был готов мать родную продать, а тут подвернулся такой случай… Да он озолотился, то и дело запуская руку в сундук с золотом, что привезли с собой ромейские евнухи.

– Клянусь святым Мартином и Девой Марией! – продолжал Бозон, патетически вздымая руки. – Если тут есть кто-то, равный мне, пусть выйдет и прямо об этом скажет. А я потребую Божьего суда. Поединок решит, кто из нас говорит правду.

Гунтрамн поморщился. Выставить против этого здоровяка и забияки ему было некого. Соперник должен быть равным ему по статусу, а найти герцога, который рискнет жизнью ради такого, он не сможет. И король решил увести разговор в сторону.

– Все должны проникнуться только одним желанием: как бы изгнать из нашей страны чужестранца, отец которого управлял мельницей, и уж если говорить правду, то отец его сидел за гребнями и обрабатывал шерсть[9], – сказал Гунтрамн и тут же осекся. Он сказал глупость, и послы племянника грянули злым смехом.

– Так у него было два отца? – глумливо спросил герцог Бозон. – Не слыхал о таком. Вот ведь ты нелепость какую сказал. Мы прощаемся с тобой король, но так как ты не пожелал возвратить города твоего племянника, то мы знаем, что цел еще топор, который расколол головы твоих братьев. Скоро он, брошенный в тебя, пронзит твой мозг[10].

– Убирайтесь отсюда, – заорал Гунтрамн. – Иначе я не посмотрю, что вы послы! А тебя, Бозон, я казню, если увижу еще раз. Не попадайся мне на глаза. Достойно проводите этих людей! Пусть запомнят навсегда мое гостеприимство!

Знать Австразии, приехавшая на эту встречу, и правда, не забыла этот день никогда. От королевского дворца до городских ворот – не больше полумили, застроенные тесно прижавшимися друг к другу деревянными домами, обмазанными глиной. Крошечные окошки были накрепко закрыты ставнями, а горожане высыпали на улицы, шумя, словно рой злых шершней. Ни пронизывающий осенний ветер, ни холодная грязь, налипающая на ноги, обутые в туфли из куска тонкой кожи, не помешали этим людям. Они получат свое развлечение, столь редкое в их тоскливой жизни.

– Да что б тебя! – не поверил Сигивальд, когда в него прилетела гнилая репа. – Я тебя сейчас зарублю, сволочь голозадая!

Ответом ему стало улюлюканье черни, которую согнали воины Гунтрамна и дали соответствующие указания. Седой сотник приблизился к отряду австразийцев и процедил.

– Если хоть один меч покинет ножны, или если вы хоть курицу по дороге затопчете, ни один из вас из города не выйдет. У меня сотня воинов только и ждет приказа. Вы оскорбили короля, и молитесь, что живы остались. Дайте мне повод, сучьи дети…

В послов летели куски навоза, которые вездесущие мальчишки бросали в расфуфыренных всадников, кутающихся в роскошные плащи. Мальчишки были счастливы. Местные голодранцы бросали в знать гнилые яблоки, репу, дохлых кошек и даже особо вонючую грязь, взятую из старых отхожих ям. Восторгу горожан не было предела. Когда еще предоставится такая возможность – безнаказанно поглумиться над толпой герцогов и графов, сверкающих золотом оружия, ожерелий и браслетов. Да они внукам своим рассказывать об этом будут. В нарядную рясу первосвященника Галлии прилетела коровья лепешка, заботливо собранная каким-то сорванцом. Епископ замахнулся посохом, а тот, заливаясь счастливым смехом, скрылся в улюлюкающей толпе. Сигивальд схватился на рукоять меча, но Бозон положил руку сверху.

– Не стоит, друг. Они только этого и ждут. Ты зарубишь какого-нибудь наглеца, а король прикажет перебить нас всех за нападение на горожан. Он же только этого и ждет. Не дай этой сволочи порадоваться нашей смерти. Мы потом возьмем свое.

Видя, что ответа на неимоверную наглость не последовало, чернь совершенно остервенела. Навоз, дохлятина и гнилье полетели с удвоенной силой, и к воротам города самые знатные люди королевства франков доехали в синяках и грязи. Позор был просто немыслимый, и по всей Галлии с купеческими караванами и паломниками понеслась неслыханная новость, обрастающая все новыми подробностями с каждой милей, что проходил тот, кто ее нес.

Глава 2

Год 6066 от Сотворения Мира (558 год от Р.Х.). Суассон. За много лет до этих событий.

– Гундовальд, сейчас ты увидишь своего отца! – мать сжала руку десятилетнего мальчишки, который вызывал недоумение окружающих, глазеющих на его длинные рыжеватые волосы, спадающие на лопатки. – Смотри на него прямо, но почтительно. Он же король!

Гундовальд понятливо кивнул. Он всегда знал, чей он сын, матушка не давала забыть ему об этом ни на минуту. Хотя, люди поговаривали, что был какой-то человек, который объявил себя его отцом при рождении, но мама все эти слухи гневно отвергала. Она была девушкой из приличной семьи, она не смогла отказать лишь самому королю, и никому больше. Она давно пыталась пристроить сына во дворец, но каждый раз получала отказ в самой оскорбительной форме. И тогда ей пришла в голову гениальная мысль. Она поехала с сыном в Париж, где обратилась к тамошнему королю, Хильдеберту I, и не прогадала.

– Вот твой племянник, сын короля Хлотаря. Так как отец его ненавидит, возьми его к себе, ведь он одной с тобой крови[11], – эти слова она сказала в тот день.

Бездетный король взял ее сына под крыло, поверив в правдоподобную историю. Да и немудрено. Братец Хлотарь плодил бастардов с немыслимой скоростью, не пропуская ни одной смазливой бабенки. А эта женщина была очень даже ничего, и вполне могла как-то согреть ложе любвеобильного короля. Сметливый грамотный мальчишка приглянулся Хильдеберту. Все шло к тому, что король Парижа назначит Гундовальда наследником, но Хлотарь затребовал сына к себе, и им пришлось отправиться в Суассон. Никаких наследников, кроме самого себя, тот видеть не желал.

– Гундовальд, сейчас ты увидишь своего отца! – в сотый раз сказала мама, с трудом унимая дрожь в теле. У нее будет одна возможность, всего одна. И у ее сына тоже.

Они ждали уже почти час, и внутрь их никто так и не пригласил. Длинный сарай с высоченной крышей не шел ни в какое сравнение с дворцом римских наместников, в котором Гундовальд жил раньше. Тут, в Суассоне, сильно попроще, чем в Париже. И городок поменьше, и зданий римских уцелело не так много, и риторических школ не было ни одной. Захолустье, одним словом. Вокруг королевского дворца бегали свиньи и куры, взбивая липкую грязь. Обычное германское селение, которое по недоразумению оказалось в центре римского Новиодунума. Королевский лейд, скучавший у входа, посматривал на маму с интересом, ведь бабенкой она была весьма симпатичной, и в самом соку. Наконец, король вышел на крыльцо и брезгливо посмотрел на мать с сыном, что почтительно ему поклонились.

– Кто? – процедил он. – Вот эти двое? Не знаю эту бабу, и этот пацан не мой сын. Остричь и прогнать со двора, – бросил он и хотел уж было уйти, но мать бросилась ему в ноги.

– Мой господин, я не лгу. Это мальчик ваш сын! – заливалась она горючими слезами, обнимая его ноги. – Возьмите его к себе. Я одинокая бедная женщина, мне не вырастить его. Не дайте погибнуть своей родной крови!

– Да? – король даже немного растерялся от такого напора. Впрочем, это вполне могло быть правдой. Тут уже бегал пяток его ублюдков[12], и он их не признавал, чтобы не дробить земли. Так что одним больше, одним меньше. Может, он и правда, переспал когда-то с этой бабой. Всех ведь не упомнишь. Король сжалился.

– Ладно, приставьте этого мальца к какому-нибудь делу. Только остричь не забудьте. Будут еще всякие побирушки волосы отращивать.

* * *

Год 6090 от Сотворения Мира (582 от Р.Х.). Константинополь.

– Мой король! – герцог Гунтрамн Бозон источал чистый мед. – Приветствую вас! Знать Австразии ждет вас с нетерпением!

Проходимец, который служил всем и никому, он с легкостью кузнечика перескакивал от короля к королю, предавая всех подряд. Изумленные правители только крутили косматыми головами, признаваясь сами себе, что они полные идиоты. Ведь они отлично знали, с кем имели дело. По какой-то необъяснимой причине герцог всегда выходил сухим из воды, прирастая после каждого такого кульбита не только золотишком, но и округляя свои владения во всех трех королевствах. Видимо, это происходило потому, что он и полководцем был вполне толковым, и хитрецом отменным, втираясь в доверие к королям, опутывая их сетью из лести и услуг. Именно это сочетание отваги, хитрости и совершенно чудовищной наглости помогало удержаться ему на плаву, несмотря на то что он был причастен к смерти двух франкских королей. Хильперик не забыл того, что именно этот герцог убил Теодеберта и подставил Хлодвига. И он страстно желал его смерти. Не случайно в этот самый момент Гунтрамн Бозон служил регенту Австразии Гогону, который послал его в Константинополь с дипломатической миссией. Разве есть способ лучше, чтобы укрыться от гнева коварного короля? Ну, разве что оказать несколько услуг его еще более коварной жене… Лишнего наследника устранить, например… Или даже двух… И как у него это получалось, понять не мог никто. Герцог был феноменально везучим сукиным сыном.

Гунтрамн Бозон смотрел на сидевшего перед ним мужчину слегка за тридцать, и видел возможность. Великолепную, немыслимую возможность! Причем в девяти случаях из десяти он, Бозон, выигрывал. Правда, можно было и голову сложить. Ну, да риск – дело благородное. Без риска можно только в монастыре пыльные книжки читать, да богу молиться. А он – воин! Ему не судьба в постели помереть. И вот теперь герцог любовно разглядывал человека, который должен осыпать его золотом.

Жизнь изрядно побросала Гундовальда. Он несколько лет ошивался при дворе Хлотаря, а после его смерти прибился к Хариберту, став его лейдом, «верным». Волосы отращивать ему не позволяли, но зато и не обижал никто. Служба была необременительной, и впереди маячило герцогское достоинство, не меньше. Но вскоре и этот покровитель умер, и Гундовальд решил, что настало его время. Он отрастил волосы и заявился в Мец, прямо к королю Сигиберту, называя того братом, что как бы намекало на честный раздел земель. Сказать, что Сигиберт был удивлен, это не сказать ничего. Он так оторопел, что даже убивать этого блаженного не стал, а просто остриг его в очередной раз и посадил под стражу в Кёльне. Не помогло. Незваный родственник удрал, каким-то чудом перевалил через Альпы и бросился в ноги великому полководцу Нарсесу, который правил тогда как наместник в римской Италией.

Старый евнух, который был лишен суетных эмоций вместе с мужским естеством, принял единственно верное решение. Он отправил меровингского бастарда в Константинополь, где подкармливали беглую варварскую знать, чтобы использовать потом в своих целях. Так, остатки королевского дома Тюрингии, недорезанного королем Хлотарем, осели именно там и ждали своего часа. Вдруг политика великой Империи потребует от них службы, и тогда им придется отрабатывать кров и пищу. Имперские чиновники, большая часть из которых тоже была лишена плотских радостей, сделают из них копье, которое полетит во врага. И вот, старый Нарсес умер, Италия уже лет пять, как была захвачена лангобардами, а Гундовальд все еще жил в столице мира, воспитывая двух сыновей, прижитых от какой-то женщины, которая к тому времени уже умерла. Столичные евнухи имели на него свои планы, им нужно было вернуть Италию, но иной силы, кроме франков, там просто не было. Империя прочно увязла в войне с персами, в той самой войне, которая через несколько десятилетий опустошит весь Восток и выплеснет из пустынь орды арабов, несущих зеленое знамя Ислама. И тогда персов-огнепоклонников в Константинополе будут вспоминать со скупой слезой, как непутевых родственников. Но это случится потом, а пока Империя все еще сильна и немыслимо богата. Ей нужна Италия, ей нужны для этого франки, а значит, ей нужен законный претендент на престол их королевства. И все это Гунтрамн Бозон понял в считанные дни после приезда. И он видел неиллюзорную возможность набить свою мошну так, как никогда ранее. Причем, получат ли все участники процесса то, что хотят, или не получат, ни малейшего значения не имело. Он, Гунтрамн Бозон, будет в самой гуще событий, и он своего не упустит!

Полгода спустя неприметный хеландий с квадратным парусом пришел из Константинополя в порт Марселя. Длинный путь прошел без происшествий, ведь торговые пути еще исправно функционировали, и корабли ходили по Средиземному морю, не боясь пиратов. Лет через сто арабы перекроют эту дорогу окончательно, и Европа станет задворками мира на долгие полтысячи лет, а ее города покинет половина жителей, чтобы снова стать крестьянами. Их навыки перестанут быть нужными кому бы то ни было, ведь виллы знати сами начнут производить все, что им необходимо для жизни. Со смертью портов с их пошлинами и городов как ремесленных центров окончательно деградирует и династия Меровингов, которая по старому римскому обычаю содержала профессиональную дружину, платя ей золотом. Они так и не смогли додуматься до феодализма, а потому проиграли. Старый Рим умер, и это понял только Карл Великий, который стал раздавать землю за военную службу. Но это произойдет еще так нескоро… А вот прямо сейчас Марсель процветал, и туда ежедневно приходили корабли из Империи, привозя вино и ткани, пряности и папирус, ювелирные изделия и оливковое масло. Половина города принадлежала королю Хильдеберту, а вторую выторговал себе король Гунтрамн, безмерно жадный до купеческих податей и столичных товаров.

Гундовальд вез с собой огромную казну, что дали ему имперские чиновники на ведение войны. По их замыслу, он должен нанять войско, перебить своих братьев и стать королем франков. Знать Австразии в лице герцога Бозона выразила свое самое горячее желание видеть на троне вместо сопливого мальчишки настоящего мужа, и евнухи купились как малые дети. Они еще не знали этого проходимца. Десятки тысяч солидов в виде монеты, тканей и дорогой посуды были отправлены с Гундовальдом в Марсель. И вот теперь все это немыслимое богатство разгружали люди местного епископа Теодора. Он имел письмо из самого Меца, где ему предписывалось встретить этого человека и дать ему коней.

До Авиньона, где нового короля ждал беглый бургундский патриций Эоний Муммол, было рукой подать. Именно оттуда должен начать свое победоносное шествие король Гундовальд, присоединяя по дороге все новые и новые отряды франков. Но в Авиньоне все пошло совсем не так, как задумали хитроумные константинопольские евнухи.

– Тут, король, за последний год кое-что произошло, – задумчиво постукивал пальцами по столешнице Эоний Муммол. – И это может сильно поменять наши планы.

– О чем ты говоришь? – воскликнул Гундовальд. Он в своих мечтах уже видел себя королем, а тут, словно ведро ледяной воды на голову вылили.

– Епископ Эгидий, от имени которого с тобой вели переговоры, отстранен от власти. Он втайне служил королю Хильперику, и теперь его партию свергли. Герцог Луп отправлен в изгнание, а другие герцоги едва не казнили его. Думаю, тебе сейчас здесь не будут рады.

Гундовальд опустился на скамью без сил. Неужели, все, что он делал, было напрасно? Столько лет потрачено зря! А ведь мама так хотела этого!

– Но ты не волнуйся, – успокоил его Муммол. – Это же Франкия. Тут вечно что-то происходит. Ты не успеешь оглянуться, как вернешься сюда снова.

* * *

В это же время. Прованс. Земли короля Хильдеберта.

Армия Гунтрамна Бозона вошла в мятежный Марсель. Мыслимо ли дело, епископ Теодор посмел принять самозванца и дать ему лошадей до самого Авиньона. Герцог, пылая праведным гневом, бросился к королю Хильдеберту (а если быть более точным, то к его матери), и предложил избавить страну от новой междоусобной войны. Он отправит своих «верных» в этот поход, взяв из казны только зерно на прокорм. Он так горел негодованием, так преданно заглядывал в глаза, что Брунгильда позволила ему возглавить армию Австразии.

– Епископа взять, и в келью под замок! – скомандовал он, не обращая внимания на священников, потерявших дар речи от такого беззакония.

– Ты что творишь, герцог? – возмутился епископ. – Я тебя сейчас прокляну, исчадие сатаны!

– Проклинай! – махнул рукой Бозон. – Плевать я на тебя хотел! К королю на суд поедешь. Там ему объяснишь, как ты тут самозванца привечал.

– Да у меня письмо было от… – Теодор внезапно замолчал, увидев не на шутку заинтересованные лица слушателей. – Я об этом только королю расскажу, – сказал, насупившись. – Ведите меня в келью, проклятые язычники! Что б вас на том свете черти жарили!

Гунтрамн Бозон был доволен. Марсель приведен к покорности, и теперь ему нужно без промедления вести войско к Авиньону, не то армия Бургундии успеет туда первой. А это в его планы не входило совершенно. До города, где прочно окопался старый товарищ Эоний Муммол, всего четыре дня пути. Пешее войско может проделать этот путь и за три, но нужен стимул.

– Воины! – заорал герцог. – Если придем в Авиньон за три дня, то окрестные деревни ваши! Гуляем!

Радостный крик был ему ответом. Франки очень не любили походов без добычи.

* * *

Четыре дня спустя. Авиньон. Австразия.

Авиньон встретил Бозона промозглым мелким дождем. Река Рона петлей окружала его, и герцог цепким взглядом воина отметил, что город уязвим лишь с одной стороны. А вот зачем он это отметил? Ведь тут его ждал верный друг! Герцог и не задумывался об этом, такие вещи получались у него сами собой. Старый Авенионус процветал при римлянах несколько столетий, и даже сейчас то тут, то там, герцог видел следы былого великолепия. Как и везде, старые постройки разбирались на кирпич, чтобы построить из него очередную базилику, а то и вовсе какой-нибудь уродливый дом, ничуть не похожий на прекрасные римские строения. Впрочем, такое творилось повсеместно и никого уже давно не трогало. Дом Муммола стоял в центре, внутри городских стен, и выделялся своими размерами. Дом и сам не сильно отличался от крепости. Толстые стены, низкие двери и небольшие окошки. Патриций серьезно относился к своей безопасности. Впрочем, сейчас он с самым радушным видом встречал на крыльце дорогого гостя.

– Ну, и где этот олух, наш новый король? – спросил Бозон у патриция Муммола, обнявшись с ним.

– Да я его на Корсику отправил, – пожал плечами патриций. – Пойдем, ужин готов. У меня вино из Империи. По такому случаю грех не выпить.

– Выпьем, конечно! – обрадовался Гунтрамн Бозон. – А золото где?

– У меня в подвале, где же еще, – удивился Муммол. – Он же налегке уходил. А я на его золото новую армию наберу, и тогда призову его править.

– Ты серьезно? – Бозон даже поперхнулся вином, которым запивал сейчас жареное мясо.

– Да ты с ума сошел, что ли? – удивился Муммол. – Нет, конечно. Это я ему так сказал. У нас же с тобой уговор был.

– Тьфу, напугал, дьявол! Так что, все как договорились? Золото пополам? – деловито спросил Гунтрамн Бозон, обгрызая баранью ногу.

– Пополам, – кивнул Муммол. – Твое здоровье! Кстати, а ты слышал, как бывший граф Евномий отдает свои долги? Забавная история приключилась, я чуть живот не надорвал.

– Это турский граф, что ли? – оторвался от мяса Бозон. – Нет, не слышал.

– Так вот, Евномий этот у одного еврея денег занял, чтобы налог вовремя внести[13], а когда срок пришел долг отдавать, то отдавать и нечем было. Область у него совсем оскудела, то дли чума, то ли оспа прошла, то ли дождем все смыло. Не суть. А проценты ведь растут! В общем, он того еврея убил и в колодец бросил.

– Хороший способ деньги возвращать, – оценил Бозон. – А дальше что было? Тело нашли?

– Родственники нашли, представь, – захохотал Муммол. – Графские слуги тело в тот колодец бросили, что прямо у его дома был. Ну, не дурни ли?

– Вот ведь ленивые скоты, – согласился Бозон. – Высечь бы их за такое! Нет, чтобы подальше отнести. А судья что сказал?

– А ничего! – торжествующе заявил Муммол. – Расписок нет, свидетелей нет, а граф на Евангелии клятву принес, что знать не знает, откуда в его колодце взялся дохлый иудей. Сам подумай, кому поверят: графу, который на Евангелии поклялся, или ростовщику из проклятого племени, что Христа распяло. Оправдали Евномия.

– Вот это поворот! – Бозон даже есть перестал. – А что, так можно?

И он загрустил, подсчитывая в уме, сколько денег мог бы сэкономить, если бы отдавал долги подобным образом. Получилось так много, что герцог загрустил еще сильнее. Но тут его осенило.

– А ты догадался этому олуху сказать, чтобы он у ромеев еще денег попросил? – поднял на патриция глаза Бозон. – Вдруг еще раз получится?

– Обижаешь, – хищно усмехнулся Муммол. – Он как на Корсику прибудет, первым делом в Константинополь напишет. Великий император, армия, мол, почти собрана, дайте денег, и Галлия у ваших ног.

– Неужели купятся? – задумчиво спросил Гунтрамн. – Ну, не совсем же они там тупые.

– А вдруг? – жуя жесткое, сильно перченое мясо, спросил Муммол. – Разве мы что-то теряем? Думаю, попытаться нужно. Ну что, ты в деле?

– Само собой, – решительно кивнул головой Гунтрамн Бозон. – Грех такую возможность упускать. Тут золото само в руки идет, только успевай подбирать.

И два благородных аристократа, патриций и герцог, продолжили праздновать. У них был отличный повод. Никогда они еще не зарабатывали столько денег так легко и так быстро.

Глава 3

Год 6093 от Сотворения Мира (585 от Р.Х.), январь. Тулуза.

Десяток всадников под командованием Хуппы проделал путь до Тулузы за пару недель. Он не стал брать с собой «верных» королевы, наоборот, его выбор удивил бы человека непосвященного. С ним скакала какая-то отпетая шваль, ослепленная вознаграждением, и взятая чуть ли не на ближайшем рынке. Эти наемники, как и все другие, любили золото, баб, пожрать и выпить. А на остальное им было плевать. Держать язык за зубами они тоже не умели, и как раз этого от них никто и не требовал. Хуппа очень хорошо уяснил, что именно от него хочет госпожа, а потому нашел тех, кто исполнит свою роль, не задавая лишних вопросов.

Принцессу вытащили из церкви буквально чудом, ведь в город уже вошли люди короля Гундовальда. Герцог Дезидерий, Ваддон, бывший майордом Ригунты, епископ Сагиттарий, вездесущий Гунтрамн Бозон и сам Эоний Муммол поддержали новоявленного короля, который объезжал в Аквитании город за городом[14]. Тулуза присягнула ему, когда войско обложило город. Поговаривали, что даже епископ Бордо, клявшийся в верности королеве Фредегонде, послал к Гундовальду гонца с выражениями преданности. Нужно было уходить, и очень быстро, иначе все дороги на север скоро будут перекрыты. Эти земли кишели армиями всех королей одновременно, и они больше грабили, чем наводили порядок. Юг Галлии, до самых Пиренеев, принял самозванца сразу и безоговорочно. Знать, измученная постоянными переделами земель между правителями, желала спокойствия и стабильности. Она хотела своего собственного короля, и она его получила. Дезидерий, ограбивший до нитки дочь своего повелителя, оставил у церкви стражу, которая охраняла покой Ригунты. Ну и следила заодно, чтобы та не сбежала.

– Этих берем в ножи, выводим девчонку, и ходу, – процедил Хуппа, и наемники понятливо кивнули. В ножи, так в ножи. Им за это платят, в конце концов. Два франка, дремавших у входа в базилику, были зарезаны одновременно. Они даже не успели достать мечи.

– Госпожа! – склонился Хуппа перед дочерью своей королевы.

– Почему так долго? – презрительно заявила та. – Я прикажу тебя высечь, Хуппа, когда вернемся домой.

– Как будет угодно моей госпоже, – ответил граф с каменным лицом. Наглая девчонка не забывала напомнить ему о том, что графом он был далеко не всегда. – Но нам надо спешить. Здесь скоро будут воины короля Гундовальда, и монастырь – это лучшее, что вас ждет.

– Они не посмеют! – побледнела принцесса. – Я дочь короля!

– Еще как посмеют, – уверил ее Хуппа. – Вспомните свою тетку Теодогильду. Она сгнила в келье заживо. Говорят, ее насмерть заели вши.

– Уходим! – решительно сказала Ригунта. – Ну, что же ты встал?

– Ваши вещи, госпожа? – вопросительно посмотрел на нее граф-конюший.

– Мои вещи? – зло рассмеялась Ригунта. – Они все на мне. Дезидерий был так добр, что оставил мне немного денег, как раз на кусок хлеба в день. Все остальное он забрал.

– Тогда в путь, госпожа, – почтительно сказал Хуппа.

Они выскочили из городских ворот, когда воины Гундовальда нашли убитых у церкви.

– Ушла! – разочарованно сплюнул Гунтрамн Бозон, разглядывая трупы. – А ведь можно было за нашего королька выдать.

– Так она племянница ему, – удивился Дезидерий, хмуро разглядывая трупы своих людей. – Кто же их поженит?

– С нами же епископ Сагиттарий! Забыл? – посмотрел на него Бозон с недоумением. – Гундовальд ему кафедру в Тулузе обещал. Наш пьяница его за это хоть с римским папой обвенчает. Или вон с той козой! – ткнул он в чудом уцелевшее животное, которое пугливо выглядывало из-за церковной изгороди.

– Да, этот может, – задумчиво подергал себя за бороду Дезидерий. – И как он епископом стал, ума не приложу. Из моего коня и то епископ лучше получился бы, ей богу.

Сагиттарий был личностью легендарной. Будучи епископом города Гап, он так преуспел в грабежах и насилиях, что слухи о нем будоражили людей по всей Галлии. Служитель божий ходил в военные походы и разил врага собственной рукой, что для священника было совершенно немыслимым грехом. Он пропускал службы, потому что заканчивал пьянствовать только под утро, а в его доме не переводились непотребные девки. Его лишали сана, но он невероятными усилиями возвращался назад, к вящему горю своих прихожан, которым приходилось прятать от него жен и дочерей. Действительно, ну что ему стоило обвенчать дядю с племянницей, если сам Претекстат Руанский сделал нечто подобное совсем недавно.

– Ладно, пойдем, расскажем королю, что убежала наша принцесса, – сплюнул Бозон. – Да и выпить хочется уже.

Гундовальд в это время пребывал в доме епископа Тулузы Магнульфа. Стол был накрыт богатый, и вино лилось рекой. Епископ сидел мрачный, ведь ничего хорошего от всего этого безобразия он не ждал. Гнев короля Гунтрамна будет страшен. С каждым выпитым кубком настроение пирующих улучшалась, крики становились громче, а похвальба все отчаяннее. И только преосвященный Магнульф сидел мрачнее тучи. Сброд из отъявленных разбойников и авантюристов, что расположился в его в покоях, приводил его в откровенное отчаяние.

– А что это ты, епископ, невесел, – остро глянул на него Сагиттарий. – Или не веришь в победу нашего короля? – Гундовальд услышал этот вопрос и вопросительно посмотрел на священника.

– Не верю, – коротко ответил Магнульф. – Ты выдаешь себя за сына Хлотаря, но правда это или нет, я не знаю. Он ведь не признал тебя. Да и не может быть, чтобы у такого, как ты, что-то путное получилось. Ведь ты даже на щите устоять не смог, когда тебя по полю несли[15].

За столом установилась звенящая тишина. Гундовальд, которому кровь бросилась в лицо, заявил:

– Я сын Хлотаря, и скоро я возьму то, что мне причитается по праву. А Париж будет моей столицей, как во времена отца. Ну, ничего, мои послы уже у брата Гунтрамна, он отдаст мою долю.

– Неужели у франков больше не осталось королей, если такой, как ты собрался править? – с горечью спросил епископ. – Вот ведь горе нам, грешным!

– Да как ты смеешь говорить такое самому королю? – заревел Муммол и влепил епископу пощечину. Тот упал на пол, а Дезидерий с Ваддоном, осыпая его руганью, вытащили старика на улицу. Несчастного епископа начали избивать кулаками и древками копий, не обращая внимания на горожан, которые возмущались неслыханным варварством. Когда мучители устали, Муммол скомандовал:

– Вышвырнуть бунтовщика из города! И телеги сюда гоните, будем его добро грузить!

Герцоги Гундовальда никогда не терялись в подобных случаях. Не растерялись они и сейчас.

* * *

Отряд Хуппы скакал уже два дня, и принцесса совсем выбилась из сил. Они расположились на небольшом хуторе, выгнав оттуда хозяев. Ведь не только всадникам, и лошадям тоже нужен был отдых. В январе даже в Аквитании довольно холодно, и вечер у теплого очага был просто необходим уставшим людям. Тут нашелся запас еды и вина, и наемники расположились у огня, осоловев от непривычной сытости. Ригунта брезгливо ела слипшуюся в мерзкий комок кашу из разваренного овса, но молчала, проявляя несвойственную ей осмотрительность. Ей не о чем говорить с этим быдлом, и она удалилась в соседнюю комнатку, где легла спать. Она была просто разбита. Сопровождающие пугали ее до дрожи, и даже сквозь завесу беспримерной наглости, которой всегда отличалась Ригунта, начали пробиваться робкие ростки понимания. Ей нужно вести себя тихо, как мышка, иначе случится беда. За хлипкой дощатой стеной нарастал пьяный шум, и она свернулась калачиком под какой-то рваниной, заткнув уши. Ей безумно хотелось спать. Она ложилась и так, и эдак, но гул за стеной все равно доносился до нее. Наемники и не думали успокаиваться. Напротив, они затянули песни, надрывая пропитые глотки. Они нечасто видели в своей жизни вино. Такая откровенная рвань с оловянными глазами людей, готовых зарезать за грязные портки, могла пить только мутную брагу из заквашенного ячменя. И почему за ней послали именно их? Неужели у матушки, что б ей икалось, не нашлось «верных», чтобы спасти свою единственную дочь. Вскоре Ригунте удалось задремать, но ненадолго. Грубым движением кто-то перевернул ее на спину, а жадные руки задрали платье и нижние юбки на лицо.

– Ну-ка, девка, не кобенься! – услышала она пьяный голос. – А то не посмотрю, что ты из благородных, и по морде врежу.

Что это? Ригунта завизжала от ужаса, а за стеной раздались подбадривающие крики.

– Да не ори ты, дура! – завозился на ней наемник, дышащий ей в лицо ядреным винным духом. – А то в рыло суну. Тебе еще остальных парней ублажать. Лежи спокойно, не то порвут тебя, как кошку.

– Хуппа! Хуппа! Спаси! – заверещала Ригунта, но ее призыв остался без ответа. Между ног стало больно, и она закричала еще сильнее.

Это никак не заканчивалось. На ней пыхтел и сопел пьяный оборванец, который в прошлые времена не подошел бы к ней даже на бросок копья. Да что же это делается? Измученная девушка потеряла сознание. Она не знала, что Хуппа, притворивший пьяным, отдал золотой тремисс первому наемнику, который вышел от нее довольный, завязывая ремень на штанах.

– Я проспорил! Получи! – сказал граф с видимым сожалением. – Жалко денег, конечно, но спор есть спор. Я и не думал, что тебе духу хватит девку из благородных огулять.

– Да по мне хоть королева! – пьяно хохотнул наемник. – Баба есть баба. Давай сюда золотой! Парни, ваша очередь. Девка сладкая, как медовый пряник!

* * *

В это же время. Мец. Австразия.

Отец Леонтий читал королеве Брунгильде житие святого Афанасия Великого, подвижника из Александрии. Та слушала, не отрываясь. Пять раз ариане изгоняли из лона церкви великого святого, но каждый раз он возвращался и нес свет истины. Несгибаемый был человек, удивительно даже. Брунгильда, которая сама росла в арианской вере, поморщилась, вспомнив о дочери Ингунде. Та осталась верной православию, и немало натерпелась из-за этого в еретической Испании. Даже ее родная бабка, мать Брунгильды, мучила бедную девочку непрерывно и требовала отречься от истинной веры. Один раз чуть в пруду не утопила. Брунгильда вздохнула. Она в свое время легко перешагнула это препятствие, понимая, что иначе ее затопчут те самые епископы, которые верой и правдой ей сейчас служат. А вот дочь оказалась в своей вере тверда.

Леонтий стал чтецом в ее домовой церкви месяц назад, и он очень нравился ей. Молодой благообразный мужчина, с красивым одухотворенным лицом, он имел глубокий насыщенный голос, который проникал в самую глубину ее сердца. Она была одинока. Красивая женщина медленно старела без мужской ласки, и всей ее жизнью стал сын. Ему скоро исполнится пятнадцать, а значит, он станет совершеннолетним. Сигиберт в его возрасте пропадал на охоте, беря кабана на копье. Да и в походах уже успел побывать с отцом Хлотарем. А сын как будто не от него. Нескладный, совершенно бесцветный мальчишка, который из всех удовольствий предпочитал ловлю рыбы сетью, словно монастырский арендатор. Не слишком почетное занятие для короля-воина, даже, скорее, постыдное. На ком бы женить сына? Ум королевы работал под переливы медового голоса священника, и она потеряла нить его повествования. Да, точно! Пора его женить. А вот на ком? Дочь баварского герцога? Сразу нет! Бавары и так слишком сильны. Из тюрингов невесту взять? Там и нет никого из знати, старый Хлотарь на славу потрудился. Дочь лангобардского короля? Тоже нет, это означает ссору с Империей, крупнейшим торговым партнером. С длиннобородыми воевать скоро. Еще одну испанскую принцессу за него взять? Да без надобности это. Ингунды достаточно, родство и так крепкое. Дочь аварского кагана? Или князька сербов? Брунгильда прыснула со смеху, и изумленный чтец остановился. Он перешел к трагической истории, когда великого святого обвинили в изнасиловании, и в этом не было совершенно ничего смешного. Служанка Файлевба, стоявшая рядом, как тень госпожи, тоже удивленно посмотрела на Брунгильду.

Ну, точно! Файлебва! Вот и жена ее сыну. Очень красива, очень глупа и полностью ей послушна. Что ж, решено! Быть девчонке королевой.

– Леонтий! – махнула она рукой. – Давай продолжим завтра. Устала я что-то, отдохнуть желаю.

– Конечно, госпожа! – склонился он, преданно поедая ее глазами. – Как скажете!

Ну, до чего же красив, отстраненно подумала Брунгильда. И как смотрит на нее! А может пригласить его почитать что-нибудь на ночь?.. Нет! Нужно гнать от себя грешные мысли. Нет у нее права на слабости, ведь тут же разорвут волки, что окружили ее и ее сына. Сразу же разорвут. Нельзя! И она, сопровождаемая стайкой служанок, пошла в свои покои.

Впрочем, отдохнуть ей не удалось. У двери ее ждал епископ Петр[16].

– Королева! – епископ был хмур. – Я прошу уделить мне немного времени.

– Конечно, святой отец! – удивленно ответила Брунгильда. Визит епископа был неожиданностью. – Что-то случилось?

– Прошу вас, наедине! – со значением посмотрел на нее епископ. – Вопрос очень важный.

– Конечно! – сказала еще более удивленная королева, движением руки отпуская служанок. – Файлевба, ты тоже оставь нас. Я слушаю вас, святой отец! Вы меня заинтриговали.

* * *

На следующий день.

Подвал дворца сохранился еще с римских времен. Его надземная часть разрушалась уже не раз, а новое строение не имело ничего общего со старинной усадьбой, что стояла на этом месте. Здесь, как в любом приличном римском домусе, в подвале стояли печи с сетью воздуховодов, которые давным-давно были разрушены или забиты мусором. Как греть полы горячим воздухом, в Меце не имели ни малейшего понятия. Говорят, кое-где в Бургундии и в Нейстрии еще остались старинные виллы, где эта система была исправна, но годы и войны берут свое. Римское наследие неумолимо разрушалось.

Брунгильда сидела на резном кресле, которое сюда принесли два дюжих раба-венда. Она устроилась удобно, ведь разговор обещал быть долгим. Шагах в пяти от нее к лавке был привязан брат Леонтий, лицо которого исказил такой страх, что от былой красоты не осталось и следа. Королева брезгливо смотрела на него и удивлялась сама себе. И что она в нем нашла? Как беглец из Нейстрии, растрогавший ее своей слезливой историей, смог так заморочить ей голову? Ведь она купилась как деревенская простушка. Она поверила, что злобная Фредегонда возненавидела этого служителя церкви и стала его преследовать. Если бы не отец Петр, то и она сама, и ее сын, уже были бы мертвы. Епископ сказал ей вчера:

– Моя королева, я не могу нарушить тайну исповеди, это было бы неслыханным преступлением с моей стороны. Но и ничего не делать я тоже не могу. Вы должны взять на пытку чтеца Леонтия, и добиться от него правды.

Епископ коротко поклонился и ушел, оставив Брунгильду в недоумении и ужасе. Такие слова могли означать только одно: чтец – шпион и убийца. И она, не колеблясь, повелела схватить его. Герцог Гундульф, стоявший рядом, сказал:

– Тебя будут сечь, монах, пока ты не скажешь все, как на духу.

– Я ни в чем не виноват! Меня оговорили! – зарыдал Леонтий.

– Начинай, – кивнул палачу герцог, и на спину несчастного посыпались удары, рвущие кожу спины. Кожаная плеть ходила в мускулистой руке палача, рассекая со свистом воздух.

– Я ничего не знаю! Пощадите! – голосил он. – Госпожа! Как вы могли подумать на меня такое!

– Остановись! – скомандовала королева. – Что я подумала? О чем ты сейчас говоришь?

– Э-э-э…, – выдал сквозь слезы чтец. – Ну… Если вы меня велели схватить, значит, подумали обо мне что-то плохое. Но я ни в чем не виноват. Пощадите, госпожа!

– Я все поняла! – решительно сказала королева. – Сечь его, пока не признается. Если палач устанет, пусть его сменят! Ну же!

Монах сломался минут через десять. Его спина представляла из себя кровавое месиво, и он потерял сознание от боли. Его облили водой.

– Говори, негодяй! – сказал Гундульф. – Мы тебя слушаем.

– Я должен был отравить королеву и короля. Яд в моей келье за камнем. Вы узнаете это место, оно замазано свежей глиной. – И он застонал от боли и осознания того, что из этого подвала он больше не выйдет. А если и выйдет, то только до ближайшего эшафота, где его казнят на потеху черни.

– Почему ты решился на это? – спросил изумленный Гундульф, который о визите епископа Петра не знал.

– Награда! Я жаждал награды! Она обещала сделать меня епископом в Руане, – прошептал несчастный Леонтий. – Я так мечтал об этом!

– Королева Фредегонда? – неверяще воскликнул герцог и посмотрел на Брунгильду, которая сидела с понимающей усмешкой. – Да как она посмела? Хотя… Она же убила короля Сигиберта. Ну, до чего же неугомонная баба, – в удивлении покрутил головой герцог. – Казнить его, госпожа?

– Ни в коем случае! – мотнула та головой. – Вылечить спину, отвезти в Руан и передать лично в руки графу Ансовальду. Чтобы ни один волос с его головы не упал!

И она развернулась и пошла к себе. Три пары глаз удивленно смотрели ей след. Даже палач, туповатый полуголый детина в кожаном фартуке, забрызганном кровью, был изумлен донельзя. Разве можно признаться в покушении на убийство короля и остаться в живых?

Никому из этих людей не хватило ума, чтобы оценить этот бесподобный образчик королевского юмора. Он был слишком тонок для них.

Глава 4

Год 6093 от Сотворения Мира (585 от Р.Х.), февраль. Руан. Нейстрия.

Фредегонда с немногими оставшимися верными ей людьми жила на вилле под Руаном. Хуппа, Ансовальд, референдарий Бобон и бывший руанский епископ Мелантий остались с ней. Мелантия прогнали с кафедры, потому что Претекстат, который восемь лет провел в ссылке на крошечном острове у побережья, триумфально вернулся в родной город и теперь служил королю Гунтрамну словно цепной пес. Епископ ничего не забыл, и он люто ненавидел Фредегонду. Королева была окружена его лазутчиками, а о каждом ее шаге доносили прямо в Шалон-на-Соне.

У нее отобрали сына. Ее малютку Хлотаря! Он теперь жил в Париже, в старом дворце, в окружении толпы служанок и дядек из старых лейдов Хильперика. Она была здесь, а он там… Фредогонда хотела выть от бессилия. Она рыдала по ночам, но ничего сделать не могла. Король Бургундии, разлучивший их, оставался непреклонен в своем решении. Ей даже видеться ним не позволяли, и она делала это украдкой, словно какая-то воровка. Фредегонда до сих пор не крестила маленького Хлотаря, чем немало удивляла окружающих. Но у нее на это были свои резоны, и крещению сына была в ее планах отведена особая роль. Она не разбрасывалась возможностями, коих у нее осталось совсем немного. А крещение короля – это возможность, да еще какая. Нет, она не сделает глупость, она просто не может себе этого позволить. Тот жалкий огрызок, что оставили ей, даже королевством было сложно назвать. Пяток небольших городов на северо-западе Галлии, прижавшихся к морю, и все. Даже Суассон и Камбре, вотчины старого Хлотаря, у нее нагло отобрали. Герцог Раухинг, этот ублюдок старого короля, переметнулся к Брунгильде, не моргнув глазом. И чего ему не хватало? Во всем королевстве франков не было никого богаче, чем герцог Суассона. Южные города забрал себе Гунтрамн, причем забрал даже те, что принадлежали раньше Сигиберту. Проклятый святоша греб под себя все, до чего мог дотянуться. У нее сегодня было необычное дело. В Руан привезли монаха Леонтия, которого она послала с особой миссией в Мец. Он не справился, и его, словно в насмешку, привезли назад. Брунгильда решила поглумиться над ней. Она дала понять, что Руанская королева настолько ничтожна, что ее убийц даже казнить незачем.

– Как тебя смогли разоблачить? – спросила Фредегонда монаха, стоявшего перед ней на коленях.

– Я не знаю, госпожа, – с жаром начал доказывать он. – Меня схватили ни с того, ни с сего, и подвергли немыслимым мучениям. Я не выдержал.

– Ты никому не проболтался? – с подозрением спросила королева.

– Нет, госпожа, что вы! Кроме исповедника, я никому об этом не говорил! – горячо оправдывался тот.

– Что??? – широко открыла глаза Фредегонда. – Да ты совсем дурак? И кому ты исповедовался?

– Епископу Петру, он святой человек… Нет! Невозможно! Ведь тайна исповеди…, – с ужасом сказал монах, которого только что посетило озарение. – Пощадите, добрая госпожа! Умоляю!

– Пощадить? – лицо Фредегонды напоминала ледяную маску. – Хорошо, я тебя пощажу. Не стану убивать служителя божьего. Отрубите этому дурню руки и ноги, прижгите и отвезите родне. Он хочет жить, так пусть живет.

Она повернулась и ушла, выбросив из головы жалкого неудачника. У нее было еще более важное дело. Только что приехал Хуппа и привез ее дочь. Вот на кого можно положиться, он никогда ее не подводил.

– Госпожа! – склонился в поклоне граф-конюший. На его лице была написана искренняя почтительность. Свою королеву он боготворил. – Я сделал все, что вы велели. – И он добавил значительно: – И даже то, что вы не велели. Но я ничего не мог сделать. Эти наемники никого не слушают. Сущие разбойники! А уж болтуны какие! Они прямо сейчас награду пропивают.

– Где моя дочь? – не переменившись в лице, спросила Фредегонда. Она услышала все, что нужно. Хуппа не подвел и в этот раз.

– Она в своих покоях, купается с дороги, моя госпожа, – пояснил Хуппа.

Фредегонда развернулась и пошла к покоям дочери, где та отмокала в огромной бадье, до краев наполненной горячей водой. Движением руки королева прогнала служанку из комнаты. Огромная вилла казалась пустой, ведь и слуг у королевы было совсем мало. Ей просто не на что было их теперь кормить.

– Доченька, как ты? Я так волновалась! – с участием сказала она.

– Знаешь, о чем я думала всю дорогу от Тулузы? – ответила вопросом на вопрос Ригунта.

Она с блаженным видом лежала, не открывая глаз. Девушка похудела и осунулась. Около углов рта залегли горькие складки, которые сделали ее старше лет на пять-семь. Она сильно повзрослела за эти месяцы, сломавшие ее жизнь.

– Я думала о том, – продолжила принцесса, – что буду делать, когда вернусь домой. И я, кажется, придумала.

– О чем ты? – не поняла ее Фредегонда. Она совершенно растерялась, а сердце сжалось в неприятном предчувствии. Она ждала чего угодно, но только не такого. У ее дочери был стальной характер. Ума бы только побольше…

– Меня теперь никто и никогда не возьмет замуж, – спокойно заявила Ригунта, по-прежнему не открывая глаз. – Твои псы треплются в каждой харчевне, как имели меня всю дорогу от Тулузы до Руана. Значит, мне нужно будет целыми днями чем-то заниматься, пока я, наконец, не подохну. В монастырь я не пойду, скорее в петлю залезу. И вот что я придумала, любезная матушка. Я посвящу свою жизнь тому, чтобы превратить твою жизнь в сущий ад. Как тебе моя затея? Нравится? Мне вот очень нравится!

– Что ты такое несешь? – взвилась королева.

– Да, мамочка! – с блуждающей улыбкой на лице заявила ей любимая дочь. – У меня есть свои поместья, денег хватает, и времени свободного теперь будет предостаточно. Ты проклянешь тот день, когда родила меня. Это я тебе обещаю. А теперь убирайся отсюда, служанка.

– Ах ты, дрянь! – взвизгнула Фредегонда. – Да как ты смеешь!

– Убирайся, я сказала! – закричала Ригунта, глотая брызнувшие из глаз злые слезы. – Я ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу!!!

* * *

В это же время. Шалон-на-Соне. Бургундия.

Король Гунтрамн ходил по своим покоям чернее тучи. Самозванцу уже покорился весь запад королевства, от Бордо до самых Пиренеев. Но самым скверным из этого стало то, что Брунгильда заняла нейтральную позицию, и даже хуже. Она тайно поддерживала Гундовальда. Ведь тот, объезжая города, которые ранее принадлежали Сигиберту, принимал присягу в пользу его сына. Он как бы подавал знак Брунгильде, что не враг ей. А вот в собственных городах Гунтрамна и в тех, что принадлежали его покойному братцу Хильперику присягу приносили уже лично ему. Это был открытый вызов, но сил у бургундского короля пока маловато. Лучшие полководцы всех франкских королевств служили сейчас Гундовальду. Дезидерий, Бозон и даже непобедимый Муммол, все они сидели в лагере самозванца. Гунтрамн, которого никто и никогда не видел на поле боя, откровенно трусил. В случае проигрыша судьба Фредегонды, сосланной в медвежий угол, покажется ему райской. Нет, ну и стервой оказалась его невестка! До сих пор злится за то, что он Фредегонду ей не выдал. А ведь он стал отцом ее сыну, и только благодаря бургундскому королю она все еще правит, понемногу прибирая в Австразии власть.

– Государь! – перед ним склонился герцог Леодегизил. – Послы самозванца вошли в город и смущают народ. Они заявляют налево и направо, что пришли требовать долю наследства для своего королька. И у них в руках зеленые ветви.

– Что у них в руках? – изумился Гунтрамн. Древний германский знак мира, который подчеркивал священный статус посла, использовался последний раз лет сто назад. Это был такой замшелый обычай, что о нем уже почти никто и не помнил. И уж точно, Гунтрамн, ревностный христианин, плевать хотел на какие-то там ветки.

– В подвал их, на дыбу! – решительно сказал он. – Как с ними палач поработает, меня позовите. Сам поговорить с ними хочу. Нет, ну какая дерзость! Послы от самозванца! Подумать только!

Король в тот день обедал в одиночестве, он так больше и не женился, смиренно приняв свою участь. Жареные дрозды в шафране были сегодня очень хороши, но Гунтрамн не замечал вкуса изысканного блюда. Он методично вливал в себя кубок за кубком. Крепкое вино из Газы било в голову, уменьшая то беспокойство, что терзало короля. Он был уже изрядно пьян, когда майордом позвал его в подвал. Послов подготовили к откровенному разговору, умелый палач расстарался на славу.

– Государь, – сказал герцог, который вел допрос. – Вы должны это услышать. Говори, отродье сатаны!

Подвешенный на дыбе посол поднял на короля мутный взгляд и произнес:

– Гундовальд, недавно приехавший с Востока и считающий себя сыном вашего отца, короля Хлотаря, послал нас, чтобы получить причитающуюся ему часть королевства. Если же она не будет вами возвращена, знайте, что он придет с войском в эту область. Ведь к нему присоединились все храбрейшие мужи той Галльской земли, которая простирается за рекой Дордонь. И говорит Гундовальд так: «Когда сойдемся мы на одном бранном поле, тогда Господь покажет, сын я Хлотаря или нет»[17].

– Так-то ты их подготовил, – укоризненно спросил Гунтрамн у герцога Леодегизила. – Смотри, как нагло разговаривают. А ну-ка, растянуть их посильнее и огня им под ноги! И зачем я держу столько бездельников! Все приходится самому делать! Спаси и сохрани!

Через полчаса король вышел из допросной в полнейшем смятении. Его худшие опасения подтвердились полностью. К самозванцу попали сокровища Ригунты, и недостатка в средствах у него не было. Призвал в Галлию его сам Гунтрамн Бозон, который служил Брунгильде, а это было совсем плохо. Если на него накинутся с двух сторон, то ему конец. Но Гунтрамн не был бы самим собой, если бы не нашел достойный выход из этой, почти безнадежной ситуации. Не напрасно этот слабый богобоязненный человек считался лучшим политиком своего времени.

– Леодегизил, – скомандовал он. – Собирайся, завтра поедешь в Мец. Я должен встретиться с племянником. Делай что хочешь, но привези Хильдеберта сюда. И готовься, войско на самозванца поведешь ты.

* * *

Год 6093 от Сотворения Мира (585 от Р.Х.), март. Шалон-на-Соне.

– Теперь ты убедился, мой дорогой племянник? – сказал Гунтрамн, когда они вышли из подвала. – Ты же слышал этих людей собственными ушами.

Хильдеберт, худощавый пятнадцатилетний юноша с длинными светло-русыми волосами, расчесанными на пробор, шел рядом с задумчивым видом. Всеми делами управляла мать, но ее тут не было, а значит, придется принимать решения самому.

– Я все услышал, дорогой дядя! Мы должны раздавить этого негодяя, и побыстрее, пока он не набрал силу.

– Пойдем, Хильдеберт, нас ждут, – сказал ему король. – Я отдам тебе все города, что принадлежали раньше твоему отцу, и сделаю это в присутствии всех воинов. Я тебя заклинаю, не встречайся в ближайшее время со своей матерью, иначе Гундовальду будут известны все наши планы. Епископа Эгидия остерегайся особенно, он предатель. Запомни, это, Хильдеберт!

Они пришли в зал, где сидели знатнейшие воины обоих королевств. Гунтрамн прилюдно вручил племяннику копье[18] и сказал:

– Смотрите, о мужи, как мой сын Хильдеберт уже вырос. Смотрите и остерегайтесь считать его ребенком. Теперь забудьте о своей развращенности и своеволии, которыми вы отличаетесь, ведь он ваш король, которому отныне вы должны служить преданно[19].

Этим ходом Гутрамн решил многое. Он вернул племяннику города, которые и так были захвачены Гундовальдом. Он признал Хильдеберта совершеннолетним и вывел его из-под опеки матери. Хильдеберт даст ему собственное войско, и они двинут его на Гундовальда. Самозванец будет уничтожен, и это случится очень скоро. Старый хитрец снова вытащил лапу из почти что захлопнувшегося капкана.

* * *

Год 6093 от Сотворения Мира (585 от Р.Х.), май. Комменж. Аквитания.

Городок Комменж, расположившийся в предгорьях Пиренеев, был почти неприступен. Он стоял на высокой скале, и его окружала высокая стена с башнями. В городе был источник чистой воды, а его амбары ломились от зерна. Именно сюда сбежал Гундовальд, когда понял, что на него движутся армии Австразии и Бургундии. Герцоги Дезидерий и Гунтрамн Бозон, отличавшиеся поразительным чутьем, сбежали первыми. Дезидерий даже умудрился прихватить часть казны, половина из которой, впрочем, досталась врагам. Верблюды, груженые драгоценной поклажей, немало изумили воинов Гунтрамна, и вся Галлия окончательно убедилась в том, что не истинный Меровинг пытался захватить власть, а безвольная кукла, оплачиваемая из далекого Константинополя. Откуда иначе могла взяться эта дьявольская животина?

Тем не менее, отчаянный епископ Сагиттарий, герцог Аквитании Бладаст, Ваддон и Эоний Муммол не струсили и готовили город к обороне. Запасов и воды предостаточно, стены крепки, а значит, сидеть в осаде они могли много месяцев. Но главным вопросом было не сколько сидеть, а зачем. И эта мысль терзала приближенных Гундовальда день и ночь. Они уже уяснили, что их авантюра потерпела крах.

А войско под командованием Леодегизила плотно обложило город. Осажденные наблюдали со стен, как воины ставят палатки, как собирают тараны и как возвращаются в лагерь отряды, грабившие окрестности. Столбы дыма на горизонте говорили о том, что с деревенскими жителями никто церемониться не собирался. Южная часть Аквитании в который раз была ограблена дочиста.

Оллон, граф Буржа, взобрался как-то на холм и кликнул Гундовальда. Тот пришел, и у них состоялся преинтереснейший разговор. Граф спросил его:

– Не ты ли тот маляр, который во времена короля Хлотаря размалевал двери и своды часовни? Не ты ли тот, которого жители Галлии обычно называли Балломером? Не ты ли тот, которого франкские короли за непомерные притязания неоднократно остригали и выгоняли? Скажи же, несчастнейший из людей, кто тебя привел в эти места? Кто в тебя вселил такую дерзость, что ты осмелился дойти до границы наших государей и королей? Если кто тебя пригласил, то назови того вслух. Вот пред очами твоими стоит смерть; вот тот самый ров погибели, что ты так долго искал, в него тебя ввергнут стремглав. Назови имена твоих спутников и выдай тех, кто тебя призвал[20].

Гундовальд ответил:

– Что Хлотарь, отец мой, возненавидел меня, это каждому известно; что он меня остриг, а потом и братья остригли, это всякому ясно. Оттого-то и сошелся я с Нарсесом, правителем Италии; там и жену взял, и двух сыновей родил. А как жена умерла, я с детьми уехал в Константинополь. Императоры же приняли меня ласково. И там я жил до сего времени. А перед этим, когда был в Константинополе Гунтрамн Бозон, я, обеспокоенный, старательно расспрашивал его о делах моих братьев и узнал, что род наш захирел и от корня нашего остались только короли Гунтрамн и Хильдеберт, то есть брат мой и сын моего брата. Король Хильперик и сыновья его умерли, остался только один младенец. Брат мой Гунтрамн детей не имел, а Хильдеберт, наш племянник, не был еще в силе. Все это подробно изложив, Гунтрамн Бозон пригласил меня сюда, говоря: «Приходи, ибо тебя зовут все знатные мужи в королевстве Хидьдеберта, и никто не посмеет слова молвить против тебя. Ибо все мы знаем, что ты сын Хлотаря, и если ты не придешь, то в Галлии никого не останется, кто мог бы править королевством». Я же, вручив ему много подарков, взял с него клятву у двенадцати святынь в том, что я доеду до этого королевства в безопасности. Посему я прибыл в Марсель, и там меня принял с величайшим радушием епископ, так как у него были письма от знатных лиц из королевства моего племянника Хильдеберта. А оттуда по желанию патриция Муммола я переехал в Авиньон. Гунтрамн же, забыв о клятве и о своем обещании, отнял у меня мои богатства и присвоил их себе. Знайте, что я такой же король, как и брат мой Гунтрамн. И если вы переполнены такой лютой ненавистью ко мне, то отведите меня к вашему королю, и если он признает меня своим братом, то пусть делает то, что ему захочется. Если же вы этого не захотите, то дайте мне уйти туда, откуда я пришел. Я и вправду уйду, никому не причинив обиды, А чтобы убедиться в том, что это правда, спросите Радегунду из Пуатье и Инготруду из Тура, они подтвердят вам, что я говорю правдиво[21].

– Никуда ты отсюда не уйдешь, самозванец, – сплюнул Оллон. – Лучше сдайся сам. Иначе мы возьмем город и тут даже собаки живой не останется.

Гундовальд молча развернулся и ушел. Ему больше нечего было сказать своему врагу. Город готовился к обороне. Эоний Муммол уже собрал ополчение из горожан и вывел их за стену. После этого ворота были закрыты, и несчастные остались один на один с врагом. Их самих тут же перебили, а имущество в городе разграбили. Так благородные аристократы уменьшили количество ртов в осажденном городе.

На следующий день начался штурм. Тараны, укрытые досками и связками хвороста, подкатили к воротам. В наступающих летели камни, стрелы и лился кипяток. Епископ Сагиттарий, облаченный в броню, был на стене, подбадривая защитников, и лично бросал камни в осаждающих. Слуга божий явно ошибся, когда выбирал жизненную стезю.

Франки никогда не умели толком брать крепости, и топтались под стенами месяцами. Этот штурм захлебнулся, как не задался штурм и на следующий день. Войско законных королей откатилось в лагерь, нужно было похоронить убитых, ведь счет им шел на сотни. Установилось шаткое перемирие. Надолго ли?

Глава 5

Год 6093 от Сотворения Мира (585 от Р.Х.), июнь. Руан. Нейстрия.

– Ах, ты, шлюха проклятая, – Фредегонда хлестала по щекам пьяную дочь, которая лежала совершенно голая, бесстыдно раскинувшись на своем ложе. Ригунта не бросала слов на ветер и в последнее время словно сорвалась с цепи. Она спала со всеми подряд, от герцога до слуги, и слухи о ее ветрености пошли кругами по всей стране, немало удивляя подданных. Ведь распутницу у франков ждало серьезное наказание. Где-нибудь в деревенской общине муж загулявшую жену мог остричь наголо и гонять кнутом по всей деревне на потеху односельчанам. После этого любвеобильную даму прогоняли с глаз долой, и выйти замуж снова она уже не могла до конца жизни. Юные же девицы вообще не знали мужчин до свадьбы. Так что любимая дочурка подбросила матери проблем, опозорив ее перед всеми. Отнять имущество дочери Фредегонда не могла, закон охранял ее от самоуправства. Даже по статусу, согласно обычаям, дочь была ей равна, и как бы не выше. Они обе считались королевами, и Фредегонда просто не находила себе места от бессилия.

В остальном ее жизнь понемногу входила в колею. Она прибирала к рукам знать своего королевства, и правительницей оказалась на редкость толковой, жесткой и справедливой, не допуская садистских перегибов своего мужа. Ведь то, что сходило с рук королю-воину, ей не простит никто. Нейстрию сейчас никто не трогал, ведь пока она наводила порядок в своих землях, на юге зрело облако бунта. Неудачник Гундовальд, над которым смеялась вся родня, отхватил себе таки королевство в Аквитании. Фредегонда не верила в его успех, уж очень шатким был его трон, окруженный проходимцами и предателями.

– Да проснись ты! – хлестала она по щекам дочь. Та, наконец, приоткрыла глаза и прохрипела:

– Я королева, что хочу, то и делаю. И ты мне не указ! Пошла вон, служанка!

Фредегонда опрометью бросилась из покоев дочери, чтобы никто не заметил ее мокрых глаз. Она выгнала всех из своей спальни и ничком упала на подушки. Никто не должен видеть ее слабость, никто не должен видеть ее слез. Рыдающую бабу с дочерью-шлюхой никто слушаться не станет, мигом разорвут в клочья, даже глазом моргнуть не успеешь. Ригунта нашла то место, куда можно было ударить побольнее. Прямо в материнское сердце, которое было отдано другому ребенку, во имя которого и творились самые чудовищные преступления. Ведь до сих пор Фредегонда разлучена с единственным оставшимся в живых сыном, который по приказу Гунтрамна жил в Париже, в старом дворце Хлодвига под присмотром кормилиц и нянек. Именно Гунтрамн должен вскоре крестить племянника, превратив его из ничтожного младенца в самостоятельную политическую фигуру. А уж любящая мама постарается, чтобы у сына к совершеннолетию была полная казна и люди, готовые за него воевать. Ведь если всего этого не будет, то недолго ему быть королем. Зарежут вмиг. Ах да! Зарезать! Она же совсем забыла о делах со своей непутевой дочерью.

– Хуппу ко мне!

Граф-конюший появился незамедлительно, словно ждал за дверью. Он взглядом преданной собаки впился в свою госпожу, ожидая приказаний.

– Ты нашел подходящих людей? – спросила у него Фредегонда.

– Да, госпожа, – склонился тот. – Они притворятся нищими и прирежут короля Хильдеберта, когда он подаст им милостыню.

– Люди надежные? – поморщилась Фредегонда. – В плане ей виделись изъяны, но ничего лучшего пока не было. Нищие, так нищие. Эту легенду они пока не использовали.

– Вполне, – склонился Хуппа.

– Тогда отправляй их сразу после крещения. Если Хильдеберт погибнет, то мой сын унаследует все три королевства. А ты станешь герцогом, Хуппа.

– Да, госпожа, – снова склонился он. – Король Хильдеберт будет убит. Я вам это обещаю.

* * *

В это же время. Комменж. Аквитания.

Летние вечера на юге Галлии чудесны. Россыпь звезд на небе соперничала с множеством костров, что окружило Комменж со всех сторон. И иногда казалось даже, что костров больше, чем небесных светил. Короли привели армию чудовищных, неслыханных доселе размеров, сгребая под угрозой тяжких кар ополченцев со всех графств Бургундии. В поход пошли не только франки, но и римляне, что было делом весьма нечастым, а при старых королях и вовсе неслыханным. В бой тогда одни только франки и шли.

– Бежать бы нам отсюда, господин, – несмело сказал старый слуга герцогу Бладасту, с которым стоял вместе на городской стене Комменжа. – Сгинем мы тут.

– Да как ты сбежишь-то? – герцог простил дерзость слуге, которого знал с рождения. – Все выходы перекрыты, у ворот стража стоит.

– А если отвлечь стражу? – с надеждой спросил слуга. Он был весьма неглуп, и свою будущую судьбу видел вполне отчетливо. Не было у них отсюда выхода, несмотря на отбитые штурмы. Рано или поздно еда закончится, и тогда конец им.

– Это как? – резко повернулся к слуге Бладаст, который понял замысел своего человека. – Поджечь чего-нибудь хочешь?

– Дом епископа! – решительно кивнул слуга. – Как все тушить бросятся, тут-то мы и уйдем.

– Перед самым рассветом делай, что задумал, – сказал после недолгих размышлений Бладаст. – Десять золотых дам, если сбежим отсюда.

– Имперских солидов, господин? – лукаво прищурился слуга. Франкские тремиссы были втрое легче.

– Ну да, помечтай, – хмыкнул герцог. – Ты когда золото последний раз в руках-то держал?

– Да никогда, а то вы сами не знаете, – снова сдерзил слуга. – Я же от ваших милостей живу. Так подержать-то хочется. И корову своей старухе купить тоже хочется. Так я пойду вещи собирать?

– Иди, – сказал герцог. – Не говори никому, не то проболтаются. Нужным людям я скажу сам.

Городок представлял из себя скопище хибар, из которых выделялись дом епископа да жилище местного богача Хариульфа. По большей части строения в городах деревянные, а потому пожары становились страшным бедствием, которое угрожало всем жителям. Не случайно штраф за поджог мог достигать двухсот солидов. Шестьдесят семь коров добрых можно за такие деньги купить, или три десятка воинов в панцири одеть. Да что там! Хорошее копье всего солид стоило, а целая крестьянская семья несколько месяцев на тот солид питаться могла. В общем, сумма эта была до того велика, что за нее пять таких домов заново отстроить можно. Но слуга не боялся. Точнее, он боялся того, что в город бургундские войска зайдут, и тогда уж точно он свою старуху-жену никогда больше не увидит. И слуга бестрепетной рукой запалил трут, раздул его и поджег пучок соломы. Сухие ветки он уже до того к стене привалил. Огонек весело вспыхнул, жадно глотая сухую траву. Вскоре и ветки затрещали, несмело облизывая обмазанную глиной стену. Старик же бросился бегом туда, где его ждали «верные» господина.

– Пожар! – раздался протяжный вопль за его спиной. Полусонные горожане и воины побежали на зов. Кто-то тащил ведро с водой, кто-то топор… Если пожар перебросится на соседние дома, им конец. Это понимали все.

– Чего встали? – заорал герцог на стражников. – Сгореть захотели? А ну, бегом пожар тушить! Мои люди ворота посторожат!

Стражники бросились в сторону зарева, которое поднималось всего в паре сотен шагов от них, а небольшой отряд герцога открыл ворота и растворился в темноте, топотом копыт пробуждая от сна бургундский лагерь. Впрочем, их не стали задерживать, никто не ожидал столь беспримерной наглости. Стража вернулась быстро, ведь пожар был потушен тут же, и об измене аквитанского герцога немедленно доложили Эонию Муммолу и Ваддону. Те хмуро молчали и понимающе переглядывались. Надежды на благоприятный исход дела здесь не было уже ни у кого. И никто из них не ждал ничего хорошего от занимающегося дня.

– Вот ведь хитрая сволочь! – нарушил молчание Ваддон. – Сбежал все-таки!

Лагерь бургундцев встретил наступившее утро деловитой суетой. В сотне шагов от стены строились штурмовые колоны из пехотинцев с большими щитами и связками фашин. Комменжу предстоял новый штурм.

– Ты думаешь о том же, что и я? – мрачно спросил его Муммол.

– Да что тут думать, – махнул рукой Ваддон. – С восточной стороны пойдут, там ров пожиже. Забросают хворостом, а потом с лестницами на приступ пойдут.

– Согласен, – кивнул Муммол. – Ну, что же, кипятка у нас хватит, пусть лезут.

По сигналу трубы колонны штурмующих пошли к стене города. Как и предполагал Ваддон, враг решил завалить ров и взять город приступом. Вот и воины с лестницами показались в лагере, строясь для атаки. Связки хвороста полетели в ров, и то один, то другой воин валился наземь, поймав стрелу. Епископ Сагиттарий в кольчуге и шлеме метался по стене, подбадривая воинов, и лично бросал камни. Он довольно вскрикивал при каждом удачном попадании, ведь христианское милосердие было совершенно чуждо этому исчадию Сатаны. После его броска молоденький парнишка упал в ров, обливаясь кровью из рассеченной головы, и его тут же завалили фашинами, не оставив ни малейшего шанса на спасение. Его товарищи падали рядом, ведь стена была высотой в три человеческих роста, а с такого расстояния попадет даже слепой. Из лагеря выдвинулись новые отряды, которые тащили наспех сколоченные лестницы. Горожане и крестьяне, непривычные к воинской жизни, трусили отчаянно. И лишь зуботычины десятников из франков гнали их вперед, под камни и кипящее масло. Бургундцы преодолели ров сразу в трех местах, а их лестницы уперлись в стену. Криками, угрозами и пинками на лестницы погнали первых смертников, из которых до верха не добрался ни один. Камни и кипяток сделали свое дело. Довольные защитники скалились и тыкали пальцами, глядя, как катаются внизу воющие от безумной боли ополченцы, у которых прямо на глазах кожа покрывалась огромными пузырями. Штурм захлебнулся в очередной раз, и войско отхлынуло в лагерь. Заставить людей лезть на стену не могли ни угрозы, ни обещания награды. Умирать никто не хотел. Четыре десятка убитых остались под стеной, и еще сотню раненых увели в лагерь. Комменж снова устоял, а вечером к воротам подошли послы от герцога Леодегизила.

– Эоний Муммол, – сказал один из них, – скажи нам, у тебя помутился разум? Ты предал своего государя и стал служить какому-то самозванцу. Твоя жена и дочери в плену, а сыновья уже убиты. Одумайся!

– Если сохраните мне жизнь, то мы можем договориться, – ответил после раздумья Муммол.

– Герцог Леодегизил дает обещание, что сохранит тебе жизнь, – торжественно ответил посол.

Вечером в церкви встретились епископ Сагиттарий, Хариульф, Муммол и Ваддон. Никто из них более не помышлял о сопротивлении. Каждый из них понимал, что теперь это не имеет ни малейшего смысла. Тяжелое молчание первым нарушил Ваддон.

– Надо свои шкуры спасать. Как думаете, если мы нашего королька выдадим, сможем уцелеть?

– Думаю, да, – после недолгих раздумий сказал Муммол. – Я Леодегизила хорошо знаю, договоримся. Надо только, чтобы он святым Мартином поклялся. Иначе обманет, лживая скотина, и даже не поморщится.

– Ну, значит, так и решим, – согласно кивнул Сагиттарий. – Договаривайся с ними о том, что Гундовальда мы выдадим, а взамен они нас отпускают на все четыре стороны.

Все необходимые клятвы были принесены, и это успокоило заговорщиков. Вечерний ужин прошел в неловкой тишине. Гундовальд всеми чувствами, обострившимися за последние недели до предела, чуял неладное. Не к добру это молчание, ох, не к добру. И никто из верных доселе соратников не встречается с ним взглядом, словно боялся, что он в них прочтет всю горькую правду. Вскоре вязкую тишину нарушил Эоний Муммол.

– Вчера послы приходили, король. Твой брат мир предлагает. Говорит, что из родных никого не осталось, только мальчишка Хидьдеберт, да младенец Хильперика. А ты сам знаешь, дети в этом возрасте мрут как мухи. Боится король Гунтрамн, что держава франков после его смерти вовсе без короля останется.

– Договорились, значит, – с горечью ответил Гундовальд. Вот и нашлась причина этой тягостной тишины. Никто не хотел брать на себя грех предательства первым. Все ждали, когда это кто-то другой сделает. И Гундовальд добавил:

– По вашему зову занесло меня в эту Галлию. И часть моего богатства, состоящего из большого количества золота, серебра и разных драгоценностей, находится в Авиньоне, а другую часть унес Гунтрамн Бозон. Я же с Божьей помощью во всем положился на вас, доверил вам свой замысел, править желал всегда с вашей помощью. Теперь же, если вы мне в чем-либо солгали, будь вашему поступку судьей Господь. Ибо сам Он и рассудит дело мое[22].

Муммол, который честно смотрел ему прямо в глаза, ответил:

– Ни в чем мы тебя не обманываем. Вот, смотри: у ворот стоят храбрейшие мужи в ожидании твоего прихода. Теперь же сними мой золотой пояс, которым ты опоясан, чтобы не казалось, что ты идешь в гордыне своей[23].

– Ясны мне твои слова: ты хочешь отнять у меня твой подарок, который носил я до сих пор в знак твоей дружбы[24].

– Да ничего тебе не грозит. Герцог святым Мартином поклялся, что ничего тебе не будет. Поедешь отсюда прямо к брату. Я тебе тоже всеми святыми клянусь! – Муммол был так убедителен, что Гундовальд поверил ему. Точнее, он хотел ему верить, ведь иначе он совсем пропал. А так хоть какая-то надежда оставалась.

После ужина Гундовальд помолился, вручив свою жизнь Всевышнему, и пошел к воротам. Он не обращал внимания на взгляды воинов и горожан, в которых читался затаенный страх, надежда, презрение и ненависть. Ведь это он навлек на них все эти беды, это его неуемная жажда власти привела сюда гнев королей. Створка ворот открылась с противным скрипом, и Гундовальд несмело вышел наружу. Граф Оллон, стоявший со своими людьми невдалеке, понимающе ухмыльнулся.

– Пойдем, король, тебя ждет вино и сытный ужин, – и он сделал приглашающий жест рукой.

Со стены за развернувшимся действом напряженно наблюдали бывшие друзья Гундовальда. Тот не прошел и полусотни шагов, как тяжелое копье, ударившее в спину, опрокинуло его наземь. Пластины имперского доспеха выдержали, и это немало удивило Оллона, который и попытался убить бывшего короля. Он копье бросал изрядно.

– Ничего себе! – пробурчал граф. – До чего добрый доспех. Себе его заберу!

Гундовальд начал вставать, но в голову его ударил тяжелый камень, и он потерял сознание. Воины Оллона налетели как воронье, и начали бить его без разбора копьями и мечами. Его раздели догола, длинные волосы и бороду вырвали, ноги связали веревкой и утащили в лагерь.

– Упокой, господи, его душу, – перекрестился епископ Сагиттарий, который, не отрывая глаз от жуткого зрелища, прикладывался к фляжке с вином. – Теперь и нам пора выходить.

Заговорщики со своими людьми спокойно вышли из города, а внутрь зашли отряды франков. Уже к вечеру следующего дня в Комменже не осталось ни одного целого здания и ни одного живого человека. Даже слуг божьих не пощадили. Пространство внутри городских стен превратилось в голую землю, кое-где усеянную битым камнем и тлеющими углями.

Хариульф и Ваддон, смекнув неладное, ушли из лагеря, оставив в заложниках своих сыновей. Эоний Муммол и Сагиттарий расположились в соседнем городишке, ожидая воли короля Гунтрамна. Они и не знали, что воля эта была известна заранее. Гунтрамн не колебался ни мгновения. Бунтовщиков ждала смерть. Слухи об этом пошли по лагерю, и Муммол с Сагиттарием вломились в дом Леодегизила, который оказался в ловушке.

– Ты меня обманул, сволочь! – заорал Муммол, и потянул из ножен меч. – Конец тебе!

– Эй, погоди, дружище! Не горячись! – примирительно поднял руки Леодегизил. – Тут какая-то ошибка! Да я тебе девой Марией и святым Мартином клянусь, что никто тебя убивать не собирается! Побудь здесь, я сейчас все улажу.

Пока Муммол переваривал сказанное, герцог выскочил на улицу, где увидел своих воинов, окруживших «верных» Муммола. Те уже сыпали оскорблениями, и вот-вот должны были сцепиться между собой. Бургундских бойцов было существенно больше.

– Я вам что сказал, олухи?! – заорал на своих воинов Леодегизил. – Я вам велел перебить их! А почему они ко мне в дом вломились? Прикончить всех!

«Верные» были убиты быстро, а вот с Эонием Муммолом пришлось повозиться. Отважный патриций был в броне и шлеме, и он сразил немало врагов, прежде чем бургундские франки подняли его на копья. Сагиттария, который вышел на улицу, ожидая неминуемой смерти, окружили враги с окровавленными мечами.

– Вам, святой отец, в лесу бы спрятаться, – участливо сказал десятник с длинной, слипшейся от пота бородой и чисто выбритым затылком. – А то, неровен час, погибнете здесь. Капюшон на голову набросьте, вас и не узнает никто. И бегите, святой отец, отсюда. Со всех ног бегите!

Сагиттарий выдохнул с облегчением, мелко перекрестился и набросил, как и советовал ему богобоязненный воин, капюшон на голову. И он даже не успел заметить, как тот же воин перекрестился и с хеканьем махнул мечом. Голова мятежного епископа вместе с отсеченным капюшоном покатилась по земле, уставившись в ясное аквитанское небо удивленными глазами.

Глава 6

Год 6093 от Сотворения Мира (585 от Р.Х.), 4 июля. Орлеан. Бургундское королевство.

– Долгих лет королю! Слава! Славься, наш король! – нестройные приветствия оглушили Гунтрамна, когда он вошел в Орлеан. Крики, что доносились до него, звучали на трех языках. В этом городе использовали латынь, сирийское наречие и даже язык иудеев, коих в Галлии тогда было несметное количество. Особенно много их было на юге, в Марселе и Арле. Гунтрамн иудеев ненавидел, как и полагается доброму христианину, и много раз крестил их под угрозой казни. Это было единственное, в чем они оставались схожи с братом Хильпериком. Тот тоже в своих владениях крестил иудеев сотнями, а те, зная свирепый нрав короля, шли на это, боясь кары господней. Хильперик не терпел ослушания, и его палач достиг немыслимых высот в деле вырывания глаз, приближаясь в этом деле к мастерам из самого Константинополя. И только на языке франков король не слышал приветствий, германцы пока еще жили на своих хуторах. Город этот так и остался римским, хоть и пал старый Рим добрую сотню лет назад.

Орлеан не изменил ему, отказав в притязаниях Гундовальда, и король благосклонно кивал налево и направо, приветствуя горожан. Как и полагается отменному хитрецу, Гунтрамн после общей с собственным племянником победы, поехал в Париж, чтобы этому самому племяннику подложить хорошую свинью. Ну и его возлюбленной матери Брунгильде тоже. Хотя, кого он обманывает? Очередная подлость бургундского короля предназначалась именно невестке, а не ее недалекому сыну. Того вообще мало что интересовало, кроме ловли рыбы. Не король, а крестьянин какой-то. Тьфу! Гунтрамн принял предложение Фредегонды, и станет крестным ее сына. Этим он признает его право на Нейстрию и устранит последние сомнения в том, что мальчик настоящий сын Хильперика. Не в последнюю очередь он это сделает из-за того, что именно Брунгильда тайно поддерживала Гундовальда, и даже сейчас, не боясь гнева короля, приняла у себя бунтовщика Ваддона. Тот, бросив своих сыновей, помчался в Мец и там вымолил себе защиту. Где-то в своих владениях прячется мятежник Дезидерий, укрепляя и без того неприступную виллу. Негодяй Бозон тоже скрылся в ее землях, поделившись частью несметных богатств, что он смог награбить за свою беспокойную жизнь. Что ж, Гунтрамн достойно ответит этой интриганке. Вся австразийская семейка такая. По слухам, ее дочь Ингунда в Испании вместе со своим муженьком мятеж против законного короля подняли. Принцу самому на трон не терпится сесть. Постоянные неурядицы за Пиренеями привели к тому, что непрерывную грызню за власть назвали «готской болезнью», и именно ей была больна Брунгильда в самой тяжелой форме. Никак успокоиться не может. Что ж, она скоро узнает, что Фредегонда останется королевой, а у ее Хильдеберта появился мощный противовес в лице двоюродного брата, который тоже станет крестным сыном Гунтрамна, и его возможным наследником. Бургундский правитель не изменял себе. Он всегда стравливал между собой королей, оставаясь в стороне и получая все выгоды от этого. Так и сейчас. Наглая интриганка Брунгильда ему как кость в горле, а ослабленная Фредегонда, которая напоминала волчицу с вырванными клыками, будет постоянно беспокоить ее, к вящему удовлетворению бургундского короля. А иначе для чего нужна эта опасная баба? Он прихлопнул бы ее одним ударом, словно комара. А пока… Пусть живет и грызет жену ей же убитого родственника.

Герцог Леодегизил, который ехал с королем стремя в стремя, наклонился к Гунтрамну поближе и шепнул:

– Смотри, мой король, как иудеи надрываются! Ведь громче всех тебя приветствуют! Царем земным величают. Я слышал, что они уже целую делегацию составили. Придут на местных христиан жаловаться. Те в прошлом году синагогу спалили. Не иначе, будут просить, чтобы ты за свой счет ее отстроил.

– Да не бывать этому! – вскинулся Гунтрамн. – Не терплю это племя. Не пускать их ко мне! Сам с ними разберись.

Герцог понятливо кивнул головой. Он стал вторым лицом в королевстве, и властью обладал теперь просто невероятной. Они с государем двигались к базилике святого Авита, где их ждал епископ Турский Григорий. Невысокий болезненный священник мало изменился за те годы, что его не видел Гунтрамн. Он был все так же худ и подвижен, лишь умные ясные глаза окружила тонкая сетка морщин. Виски Григория присыпало мукой седины, но старым он не выглядел вовсе, хотя и перешагнул уже сорок седьмой год. Согласитесь, возраст вполне почтенный.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лишение свободного человека одежды было актом символическим унижением. Разоружение равнялось лишению гражданских прав.

Вернуться

2

Цитируется по источнику.

Вернуться

3

Цитируется по источнику.

Вернуться

4

Цитируется по источнику.

Вернуться

5

Цитируется по источнику.

Вернуться

6

Цитируется по источнику.

Вернуться

7

Цитируется по источнику.

Вернуться

8

Балломер – презрительное прозвище Гундовальда, означающее «дурной, или порченый Меровинг». Он вполне мог быть сыном Хлотаря I, но старый король его не признал, и Гундовальд остался сыном своей матери. Только неуемная наглость сподвигала его на то, чтобы продолжать добиваться королевской власти, ведь внебрачных детей короли франков оставляли огромное количество.

Вернуться

9

Цитируется по источнику.

Вернуться

10

Цитируется по источнику.

Вернуться

11

Цитируется по источнику.

Вернуться

12

Многие бастрады Хлотаря достигли высокого положения, если им хватало ума не претендовать на королевскую власть. Герцог Суассона Раухинг тоже был его непризнанным сыном. Формирование высшей аристократии из внебрачных королевских детей – обычная практика Средневековья. Бастардом был даже Вильгельм Завоеватель.

Вернуться

13

В случае займа у иудея, по всей видимости, речь шла о старинной римской норме, когда магистраты отвечали своим имуществом за сбор налогов. В то время города жили по римским законам, и налоговая система тоже оставалась римской. Франки в это не вмешивались. Именно поэтому Евномию пришлось занять деньги. История с убийством ростовщика турским графом – реальна и взята из источника.

Вернуться

14

Короли объезжали города, утверждая свою власть. Прибытие в чужой город означало его аннексию. Усугубляло ситуацию то, что в это время взималась дань и вершился суд.

Вернуться

15

Гундовальда короновали в местечке Брив. Когда его проносили на щите, он не удержался и упал, что было трактовано современниками как то, что он скоро потеряет власть.

Вернуться

16

Святой Петр Мецский. День памяти 27 сентября. Его участие в этой истории является одним из вероятных сценариев. Потому что иной правдоподобной версии, как мог быть раскрыт столь хорошо внедренный агент, у автора просто не нашлось.

Вернуться

17

Цитируется по источнику.

Вернуться

18

Копье было символом бога Вотана, и означало в данном случае признание Хильдеберта полноценным королем, а не опекаемым принцем.

Вернуться

19

Цитируется по источнику.

Вернуться

20

Цитируется по источнику.

Вернуться

21

Цитируется по источнику.

Вернуться

22

Цитируется по источнику.

Вернуться

23

Цитируется по источнику.

Вернуться

24

Цитируется по источнику.

Вернуться