Элиса Леви
Иное мне не ведомо

YO NO SE DE OTRAS COSAS

Copyright c Elisa Levy 2021

© Петров Г. Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Посвящается Томасу

«Каждый делится своими горестями,

требуя сочувствия».

Музыкальный дуэт «Лоле и Мануэль»,

песня «Всё имеет свой цвет»

Размышляю

Я говорю ему, что не разбираюсь в других вещах, но твёрдо знаю: эта дорога ведёт только в глубь леса. А сеньор твердит в ответ: «Там же моя собака». Да нет же, нет-нет, вы сгинете, если туда отправитесь! И настаиваю: если хотите, я покажу вам путь или отведу к вашей собаке. «Ни к чему это», – заявляет он. А я ему: «Здешние некормленые собаки всегда собираются в одном и том же месте». «Это там», – повторяет он. Да нет же, нет-нет. Я преграждаю ему путь рукой, поскольку знаю, что те, кто углубляется в этот лес, больше из него не выходят. Они блуждают там и гибнут. Выбиваются из сил, их организм обезвоживается. Они слабеют и умирают от холода. Они обессилевают, и жизнь не показывает им больше никакого выхода. Я тяну сеньора за руку и объясняю, что я местная, и даже более местная, чем остальные. Хотя я и молода, но знаю окрестности лучше, чем кто-нибудь другой, поскольку со мной приключилась одна история, и я могу рассказать ему, как потеряла свою суку, когда была поменьше и отправилась туда, где находятся мёртвые зайцы.

Вам всё это неизвестно, потому что вы нездешний. А в этом месте теряются собаки – они уходят на запах пищи, и их владельцы в отчаянии бросаются за ними в лес. Вы даже не представляете, сколько людей, виденных мною, не вернулись из чащи. Конечно, вам ничего об этом не известно, но через лес никак не пройти. И тут я замечаю, что сеньор дышит устало и что со лба у него падают огромные капли пота, способные заполнить местные колодцы. Выражение его лица вызывает у меня сочувствие, и я решаю, что смогу поведать ему всё. Сообщить, что уезжаю, что решила покинуть это тесное место. И вдруг начинаю замечать в сбитом с толку, потерянном мужчине единственного человека в мире, способного меня понять. Да, он и только он сможет меня понять.

Послушайте, говорю я сеньору, усаживая его на скамейку, чтобы он мог там отдохнуть, потому что она постоянно находится в тени. А он, если и дальше будет так сильно потеть, то при мне может и помереть, не найдя свою собаку. Послушайте, говорю я ему, моя сука потерялась летним воскресеньем, а моя сестра, у которой пустая голова, потому что во время появления на свет ей не хватало воздуха, она плакала необычно, совсем по-другому. Нора плачет только от болей в теле. Если её ущипнуть, она заплачет; когда у неё урчит в животе, она тоже плачет. Зато от любви, от одиночества, от горя моя сестра не плачет. А в то летнее воскресенье она плакала, потому что наша собака всё не возвращалась, и наш отец сказал: «Сука сейчас там, где мёртвые зайцы». И Нора стала плакать меньше, представляете? У нас тут дохлые зайцы обычно собираются в кучу. В том месте гибнущие зверьки громоздятся штабелями и потом источают ужасный запах. Видите ли, сеньор, я не разбираюсь в запахах, потому что лишена обоняния, как и моя мать, которая говорит, что в подростковом возрасте она немного чувствовала запахи, а я – никогда и ничего. Обидно, ведь говорят, что аромат здешних помидоров чувствуется на многие километры окрест. Но я не разбираюсь в запахах так же, как вы не понимаете собак, которые здесь теряются. Зато нам известны другие вещи. Должна вам сказать, что, когда мы пришли сюда, сука была уже мертва. А моя мать, увидев кровь, которая лилась из пасти собаки, выпалила: «Наверное, это волк её убил».

Но я-то знала, что убил Эстебан, живущий напротив того места, где зайцы собираются в кучу, потому что он любит стрелять, а волки обычно там не водятся. Этот Эстебан пристрелил мою собаку, и я хотела убить его за то, что в результате он заставил мою сестру лить слёзы. Однако вы не волнуйтесь, будьте спокойны, ваша собака просто набивает себе брюхо, и скоро мы её здесь увидим. Обратите внимание, собаки не похожи на меня, ведь я больше напоминаю кошку, а собаки чуют запахи, ищут тебя и заботятся о тебе. Но пока отдохните-ка здесь со мной, ваша рубашка пропиталась потом. И скоро вы увидите, как ваш пёс бежит к вам.

Мы с сеньором продолжаем смотреть на лес, и я замечаю, как он потеет. Если вам жарко, снимите рубашку, вашей собаке всё равно нужно время, чтобы сюда добраться, говорю я ему. Мне просто нужно немного отдохнуть, а потом я побреду её искать, объясняет он. Ну, нет-нет-нет, повторяю я, не настаивайте, и пусть вас не вводит в заблуждение моё детское лицо, ведь мне уже девятнадцать с хвостиком, и я знаю, что для тех, кто углубляется в чащобу, наступает ночь. Этот лес коварен, как река с быстрым течением. В наших местах нет дорог, а противопожарная полоса находится далеко. Старики утверждают, что если пересечь весь лес, то выйдешь к морю, хотя я им не верю. Впрочем, я не разбираюсь, где север, юг, восток и запад, зато знаю иное. Здесь люди внимательно смотрят на мох, чтобы понять, как сориентироваться, или запоминают, с какой стороны восходит солнце и где заходит луна. А меня солнце всегда застает врасплох слева, а иногда и справа. Лес опасен, понимаете? Даже гражданские гвардейцы там не ищут тех, кто заблудился, потому что не желают заходить в чащу, а лесной охраны здесь нет, ведь мы живём в такой тьмутаракани, что никого не интересуем. Лес создан природой, чтобы его боялись, чтобы люди помнили о смерти, исчезновении, тьме, ибо, углубляясь в него, перестаёшь видеть солнце и погружаешься в полумрак, и тогда не имеет значения, будет ли под рукой мох или компас, хорошо ли ты ориентируешься и крепкая ли у тебя память, – лес заглатывает тебя, как голодные кролики – еду.

Если вы не прислушаетесь к моим словам, ваш пёс осиротеет, сеньор. Мужчина снимает рубашку, и его кожа излучает тепло. Тело у него морщинистое, но ему вряд ли больше шестидесяти лет. Он достаёт свой мобильный телефон, а позвонить не получается. В нашем посёлке почти нет сотовой связи, хотя в Большом Посёлке есть, а здесь покрытие теряется, говорю же вам, что это край света.

Надеюсь, вы не будете против, если я закурю, спрашиваю его. А он даже не смотрит на меня и не отвечает. Хотите, я могу поделиться с вами, это табак с травкой, его оставил мне вчера вечером Марко у двери моего дома. Иногда такое случается, и мне нравится приходить сюда, чтобы покурить, поскольку, когда я курю травку Марко и гляжу на лес, мне кажется, что чащобы не существуют и что я вижу всё, что находится по другую сторону деревьев. Однако сеньор хранит молчание и не смотрит на меня.

Слишком жаркий день для первого дня января, верно? – спрашиваю его. И он отвечает – да, для первого января жарко.

В этом зелёном посёлке жара теперь никого не выгоняет на улицу, говорю я ему, и из дома выходит только Хуана, которая всё ещё плачет по своему брату. И когда я хожу за хлебом, всегда беру батон для неё, потому что она теперь отказывается от еды. Я обычно говорю ей: «Хуана, всего, что от бога, пусть будет много». Вы не представляете, как грустно видеть её одну на улице, сидящую на стуле, ведь она выносит из дома и пустой стул своего брата. «Хуана, время лечит всё, кроме старости и безумия!» – завидев её, радостно кричу. И она посмеивается в ответ. А батон я всегда оставляю на пустом стуле её брата, чтобы она знала, что смерть – это только один день, а не вся жизнь, и что там, где раньше сидел её брат, теперь лежит хлеб, но ничего такого не происходит.

Сеньор глядит на меня, и я говорю ему: сколько бы мне ни было лет, но я уже знаю, что смерть происходит вот так. Те, кто умирает, не уносят с собою радость, говорю я ему. Они вообще ничего не берут с собой, а смерть – это всего лишь несколько слёз и боль в груди, однако жизнь продолжается для нас, для тех, кто остаётся. Да и слёзы, как только покинут глаза, превращаются в воду. Сеньор смеётся, но я считаю, что это потому, что он не хочет так думать о смерти. Этот сеньор не знает ничего. Вы не знаете, где оказались, вам ничего не известно об этом посёлке. Позвольте объяснить, ведь у нас есть время, и если вы останетесь здесь со мной, ваша собака в конце концов отыщется. Собаки всегда возвращаются. Но вы ничего не знаете о посёлке. И он смотрит на меня, а я гляжу на лес.

Сеньор потеет, как боров, которому вот-вот перережут горло.

У меня нет воды, сеньор, но, если хотите, можете положить голову мне на плечо. Так обычно делает Хавьер, говорю я ему. Имею в виду то, что он кладёт голову мне на плечо. Иногда я прикасаюсь к лицу Хавьера, когда он это делает. Но я не собираюсь трогать ваше лицо. В нашем посёлке говорят, что я много болтаю, а когда курю травку Марко, мне еще больше хочется высказаться. Но у вас сейчас есть время, к тому же вы всё равно хотите меня выслушать.

Знаете ли, здесь появляется не так уж много людей. У сеньора учащается дыхание. Знаете ли вы об этом или тоже не знаете? А сеньор смотрит на меня и говорит, что, по правде, он не понимает, как оказался здесь, на краю этого маленького, затерянного посёлка. Вы заблудились со своей собакой, а теперь она потеряла вас. Но не волнуйтесь, такое случается с людьми, которые не знают местности.

А ты что тут делаешь? – спрашивает он меня. Жду, говорю я ему. Вместе с вами жду вашу потерявшуюся собаку. Сеньор облегчённо вздыхает, и я уверена, что он вздыхает потому, что всегда легче ждать вместе с кем-то. Если бы вы заблудились завтра, то меня здесь уже не встретили бы. Почему я неподвижно сижу здесь, в тени? Жду вашу собаку, пребывая в задумчивости, как корова, сеньор. Я размышляю-пережевываю всё, что задумала сделать завтра. Обратите внимание, сеньор, я всё так же жду с вами вашего пса, а вы составляете мне компанию в это странное послеобеденное время первого дня нового года. И я гляжу на сеньора, но он отводит свои глаза на лес.

Я ничего не знаю о вашей жизни, говорю я ему, и мне неведомо, как вы проснулись этим утром, а я вот пробудилась ото сна и сразу почувствовала сильное жжение в животе. Мои внутренности полыхали, как сухая трава в эту непонятную январскую жару. Однако не подумайте, что я впервые чувствую огонь в животе. И не смейте мне говорить, что у меня внутренности горят от травки и табака. Такое у меня уже давно, но сегодня утром я проснулась и поняла наконец причину. Однако сейчас я пережевываю, размышляю-обдумываю то, что мне предстоит сделать завтра.

Если бы Хавьер был здесь и сидел сейчас с нами, он назвал бы вас привидением, потому что вы, сеньор, ничего не знаете об этой местности, а Хавьер называет привидениями тех людей, которые проходят через этот край света. Ибо привидения никогда не остаются, они всегда уходят или исчезают. Мне нравится Хавьер, потому что мне нравятся мужчины, которые редко грустят. Вот вы, например, говорю я сеньору, глядя на его опущенные морщинистые веки, вы ни секунды не улыбались, вы слишком печальны. А Хавьер всё время улыбается. Когда он заходит в продуктовую лавку моей матери, я радуюсь утру и говорю покупателям: «А вот и красавчик, который должен меня полюбить». И мне отвечают: «Красавица желает себе судьбу страшилы». А я смеюсь-посмеиваюсь, иногда даже пою, и когда мама торгует вместе со мной, она говорит мне: «Поменьше-ка пой, поменьше». Но я настаиваю: «Мама, потанцуй-ка, а то дома ты совсем не танцуешь». А мама в ответ: «Эх, мне бы твои годы, моя Маленькая Лея». Да, в нашем посёлке нас зовут Большая Лея и Маленькая Лея. И я радостно кричу: «Пусть Маленькой повезёт так же, как Большой!» Но в глубине души я никогда не хотела, чтобы мне везло так же, как моей матери. Понимаете, я хочу повидать мир и найти работу в городе. Зарабатывать деньги и тратить их на то, на что тратят все: типа, на репетиторов для моей будущей дочери, на отдых в других странах, на всякие гаджеты. Я хочу жить на острове, но на острове без лесов, с очень бедной растительностью, почти пустынном и при этом с хорошими возможностями. И я скажу дочери, которая у меня когда-нибудь появится: «Дочка, ну хватит же, ты весь день прикована к экрану». Мои знания и умения могут пригодиться и в других местах, понимаете?

Когда жара усиливается, никто не гуляет по иссохшим улицам нашей деревни, поэтому вы правильно поступили, решив подождать здесь со мной. У вас есть дети? Не похоже, чтобы они у вас были. А сеньор смотрит на меня и улыбается. Нет, у вас нет детей. Я так и думала. Если когда-нибудь у меня родится дочь, я не позволю ей иметь дело с кроликами. Но разрешу доить коров, потому что во время дойки учишься быть благодарной жизни. Я благодарна животным, а не Богу и всей прочей лжи. Однако с кроликами она не будет иметь дело, потому что ей не обязательно познавать горечь жизни, по крайней мере, пока я буду заботиться о моей девочке. К тому же моя дочка появится на свет в городе и будет употреблять продукты быстрого питания, ибо именно такие едят городские дети. А я, как городская мать, стану жаловаться на родительских собраниях и требовать пересмотра меню в столовой, поскольку я родом из деревни и знаю, что долголетие связано с качеством еды. Поверьте, всё это будет моей игрой, хотя я не актриса и на самом деле не заинтересована в том, чтобы моя дочь превратилась в долгожительницу, так как жизнь в определённом возрасте делает человека неразумным. Достаточно взглянуть на стариков нашего посёлка, которые уже ничего не соображают. Я размышляю, сеньор, размышляю, потому что у меня горит всё внутри. Он смотрит на меня, а я гляжу на лес.

Простите, если я иногда тараторю слишком быстро, но у меня в груди какое-то давление, ускоряющее речь, и, кроме того, в такую жару пересыхает во рту. Моя мать считает, что жару вызывают выбросы автомобилей и что они – зло мира, а лес – зло духа. Мне бы хотелось работать в мэрии и запретить автомобили. Не будь такой наивной, говорят мне иногда, ведь здесь твои руки стоят дороже. Но я-то знаю, что у меня самое ценное – моя голова, рассудок, потому что однажды в наш посёлок приехала телекомпания, чтобы снять репортаж для областного телевидения, и я говорила на камеру бесстрашно и уверенно. «Если получится хорошо, отправим репортаж на национальное телевидение», – пообещал мне парень-телевизионщик. Не знаю, получилось ли, потому что к тому времени, когда они собирались это показывать, здесь разразились бури, которые изолировали нас на месяц. Когда приезжали телевизионщики, они задали мне и Каталине несколько вопросов, а она молчала, но я рассказала о том, в чём мы тут все нуждаемся. Моя голова дорогого стоит, ведь я очень быстро соображаю и умею воспользоваться моментом. Так что я им заявила, что нам нужно больше денег для открытия приличной амбулатории, поскольку здесь все уже состарились, а врач приезжает только раз в две недели. Я также сказала, что для нас нужно улучшить транспортное обслуживание, а то сейчас автобус курсирует лишь два раза в день. Пожалуйста, отремонтируйте просёлочную дорогу и обеспечьте нам прямой автобусный маршрут до пляжа, ведь море близко, но все блага достаются туристам, поверьте! А море это скорее наше, чем чьё-то ещё! Парень-телевизионщик сообщил мне, что репортаж называется Новая, опустевшая Испания, однако я возразила, глядя прямо в камеру, как это делают актрисы, что на самом деле ничего не опустело, пусть сами увидят, какие мы тут живые. А безлюдное – естественное состояние леса, но здесь у нас Испания всё еще многолюдна. Впрочем, я быстро простила того парня, потому что он сказал мне, что я похожа на актрису, на какую-то иностранную актрису. Он даже назвал мне её имя, но я иностранных имён не запоминаю. В мои просьбы я добавила каприз, который потом рассмешил Хавьера. Я захотела, чтобы музыкальная группа, которая исполняет песню со словами без тебя я ничто, лишь капля дождя, омочившая моё лицо, появилась на летних вечеринках в этом году. Хавьер долго смеялся, приговаривая, как же ты могла попросить такое. А я ответила, что это – подарок для него, потому что первый раз, когда я сказала ему, что он мне нравится, как раз звучала та песня.

Впрочем, нет, я хочу вам поведать совсем другое – рассказать, почему, если бы ваша собака потерялась завтра, вы бы уже не застали меня здесь, в тени. Случалось ли вам когда-нибудь сталкиваться с тем, что ваша жизнь вдруг запуталась? А вот моя запуталась, завязалась в узел, который я не могу распустить. Я размышляю, сеньор, я думаю о том, как мне поступить завтра. В этом посёлке моя жизнь будет долгой, а когда у меня ноет нутро, это значит – нужно принимать решение. Вы верите в конец света? – спрашиваю я. А сеньор закрывает глаза и смеётся. Его хохот звучит громко и отзывается эхом в моих ушах. Я тоже смеюсь, но только потому, что смешлива. Да-да-да, говорю я ему. Сеньор вытирает рубашкой влагу с глаз. Заметили ли вы креповую ткань, что висит на окнах всех домов посёлка? Она вывешена в связи с приближающимся концом света, сеньор.

Первого января прошлого года моя мать открыла продуктовую лавку, и соседи начали толкаться там, как мухи на морде лошади, начинаю я рассказывать сеньору. Они беспокойно ходили взад-вперёд, как бешеные. И моя мать услышала, о чём все они толкуют. «Видать, в нынешнем году наступит конец света», – сказала она мне, а я рассмеялась, как вы сейчас, и ответила: «В этом посёлке уже и не знают, чего ещё придумать!» Но лицо моей матери омрачало сомнение, и я задорно сказала ей: «Мама, не верь этим выдумкам, они пришли к нам из других мест, а мы так далеки от всего, что и конец света о нас не вспомнит». Однако, когда я это произнесла, у меня впервые появился жар во внутренностях. И обжигал меня так, как сейчас, уже год спустя, словно какой-то сумасшедший поджёг собственные земли. Но на следующий день, второго января, ко мне пришла Каталина и, пока я чистила курятник во дворе, спросила, слышала ли я о конце света, а я ответила – да, но к глупостям я глуха. И снова в животе у меня что-то завертелось. Каталина задумалась, и я сказала ей: нам надо послушать, что говорят об этом в Большом Посёлке, поскольку в нашем от интернета толку почти нет. Мы нашли в интернете лишь кое-что об индейцах майя, но я сразу поняла, что конец света – ложь, не более чем абсурдная выдумка, а люди стали её бояться и говорить только об этом.

В маленьких селениях, сеньор, людям нужно во что-то верить, чтобы заполнить своё время. И вот настал день, когда один житель заявил: да, в других далёких-далёких странах в это настолько поверили, что начали сходить с ума. А потом ещё один как-то утром сообщил нам, что его дочь, живущая в столице, сказала ему, что и там ходят такие же слухи. На следующий день явилась одна женщина и рассказала, что прочитала в газете, будто на самом деле кто-то уже оповещал об этом раньше и что знающие люди твердят: в этом году всё и закончится. А потом пришла Хуана и объявила, что хочет, очень-очень хочет, чтобы всё закончилось, и поэтому она решила умереть, как её брат. Затем явился ещё один житель посёлка, который сказал, что его коровы начали вести себя странно, а другой – что его собаки по ночам лают на небо, и это может означать только одно – миру приходит конец. И местные газеты нам не помогали разувериться, потому что своими заголовками сообщали: да-да-да, наступает конец света. Тогда же Эстебан, тот самый, кто убил мою суку, впервые опустил ружьё на землю и сказал, что для января сейчас слишком жарко, реки в горах пересыхают, и такое может происходить только из-за неминуемого светопреставления. Наш мэр, возглавляющий самые разные интриги, объявлял официальный траур на весь прошедший, две тысячи двенадцатый, год. А я всем объясняла, спрашивали меня или нет: «Да вы ничего не понимаете! Этому мэру нужно одно – отвлечь нас на всякую ерунду типа этой, про конец света, чтобы мы ничего от него не требовали. Мир не кончается, но нашей деревне наступит конец, если мы не очнёмся».

Вы бы наверняка говорили то же самое. Но как раз в это время жизнь принялась меня душить. Начал завязываться узел, и в моих внутренностях вспыхнул пожар. Я не знаю, не ведаю, это лишь мой мир покончил с собой в прошлом году, который мы только что оставили позади, или мир закончился здесь, в этом маленьком посёлке. Правда состоит в том, что, подводя его итоги сегодня, первого января нового года, я могу заявить, что мир закончился вчера. Позвольте мне поведать вам об этом.

Сеньор надевает рубашку и встаёт. Не уходите, говорю я ему. Мне хочется заплакать, но я не говорю ему это. Подождите ещё немного, ведь я знаю, где сейчас ваш пёс, и нам остаётся только ждать, это сущая правда. Так и будет, я вам обещаю, клянусь. А он глядит, всё глядит на меня. Да не смотрите так на меня, говорю я ему. Если вы останетесь здесь, собака найдётся. Он смотрит, смотрит на меня. Не смотрите на меня так, но теперь я ему это уже не говорю. И он снова покорно садится, потому что здесь он ничего не знает. Прямо сейчас, в этот первый день года, когда креп свисает с домов за нашими спинами, я – единственный человек в мире, который есть у этого сеньора, а он – единственный человек, который есть у меня во всём мире.

Я спускалась по каменистой тропе

Да, действительно, для января сейчас слишком жарко, но вы не представляете, какая жара стояла в нашем посёлке в марте прошлого года, говорю я сеньору. К тому же две тысячи двенадцатый не принёс нам дождя, и солнце палило нещадно, как какой-нибудь злодей. В нашей деревне нас, молодых, всего четверо: Хавьер, Каталина, Марко и я. А поскольку нас так мало, мы почти всегда проводим время вместе. Ну, еще и Нора, сеньор, моя сестра, тоже молодая, но она не в счёт, нет-нет. Появление на свет в одном посёлке сделало нас сообщниками, но я не совсем понимаю, сообщниками чего, поэтому полагаю, сеньор, – соучастниками нашего собственного существования. Потому что, знаете ли, здесь почти ничего не происходит, а мест, куда можно пойти, мало, и все знают, что если тебя нет здесь, то, значит, ты где-то там. Вот почему нам нравится курить травку у Марко, сеньор: хотя мы вчетвером почти всегда вместе и живём в одном пространстве, сидим за одним столом, но когда мы её покуриваем, каждый теряется в образах, которые создаёт его голова. Там нас не находят, да мы и сами себя тоже не находим.

Марко похож на дуб с широким и толстым стволом, с агрессивными и жестокими, не поддающимися контролю корнями, вот такой этот Марко, сеньор. А Хавьер, напротив, больше похож на земляничное дерево, узкое, которое легко можно спутать с кустом, но оно с красноватыми плодами, такого же цвета, как щёки Хавьера, когда солнце освещает его лицо или когда жара золотит его плечи. Моя мать постоянно говорит мне, что столичные жители присвоили все земляничные деревья, хотя на самом деле там их мало, потому что климат неподходящий. И эта тема, сеньор, упорно напоминает мне о Хавьере, ведь он не выжил бы в другом климате, как бы сильно я ни хотела перевезти его куда-нибудь еще. А Каталина – это скорее акация мимоза. Она хромая, хромая акация мимоза, у которой отсутствует ветка или искривлён корень, что вынуждает её удерживать равновесие как-то иначе, чем остальным. По причине того, сеньор, что Каталина обожгла ногу и теперь у неё шрам, похожий на выщербленный камень, она мечтает избавиться от хромоты с помощью операции. Я уже говорила Каталине, что оперироваться ей ни к чему, это почти не решит проблему. Однако она копит и копит деньги, а тратит так мало, что к тридцати годам сможет скупить всю нашу деревню. Сеньор, а сестра, моя сестра сама по себе – растение, и её не надо ни с чем сравнивать. Тем не менее стариков здесь много, хотя всё население едва дотягивает до двухсот человек. А чего у нас тут нет, кого мы не знаем в этом посёлке, так это людей из других мест, которые приехали бы сюда и остались. Мы мало о них знаем, поэтому, когда мартовская жара ударила мне в голову и Каталина сообщила мне о доме Химены, мой желудок сжался, как тогда, когда мать пришла рассказать мне о конце света.

Я спускалась по каменистой тропинке и увидела приближающуюся Каталину. Дом Химены продали, сказала она мне. Химена была моей бабушкой, сеньор, но моя мать совсем не желала с ней знаться и называла её «эта госпожа», а когда бабушка умерла, отказалась от владения домом, и он перешёл в собственность посёлка. Я никогда не называла Химену бабушкой, но она любила меня. Хотя она не любила Большую Лею, Маленькую Лею обожала и поэтому оставляла мне цветы на остановке, где мы обычно ждали школьный автобус. Да, иногда по утрам она оставляла мне там цветы. Поначалу Хавьер, Марко и Каталина посмеивались, считая, что эти цветы от какого-то старикана, с которым у меня любовь. Но я-то знала, что они от Химены, потому что она любила меня, и точно такие цветы свисали из её окон. Взамен я оставляла ей на коврике перед дверью фрукты из продуктовой лавки и, когда мать узнавала об этом, ворчала: «Думай о людях плохо и не ошибёшься», а я в ответ: «Делай добро всем без оглядки».

«А кто продал дом, если это собственность посёлка, кто получил деньги?» – спросила я Каталину. «Ну, должно быть, Большой Посёлок», – предположила она. Знаете, если бы я управляла этим районом, то дом Химены теперь стал бы медицинским заведением. Ведь не случайно я вам уже говорила, что самое ценное у меня – голова. «Вроде бы покупатели приехали из города», – добавила Каталина. «Ну ты и глупышка, кто же приедет сюда, если их город находится у моря?» «Да нет же, нет-нет, – ответила Каталина, – они не здешние, они из центра страны, из Мадрида, они там устали, и им для отдыха нужна сельская местность, им нужен лес». «Им понадобился лес, потому что они никогда не видели его вблизи», – сказала я Каталине.

Если бы я управляла этой деревней, то повсюду развесила бы таблички и плакаты, сеньор, установила бы огромные афиши с надписью: «Здесь совсем не то, что вам нужно». Посторонним неведомо, что в маленьких селениях воняет коровьим навозом и сваленными в кучу мёртвыми животными. И пахнет страхом, обидой, скукой, болью и ненавистью, которые передаются из поколения в поколение. Однако жители других мест очаровываются странным представлением о том, что на самом деле значит смириться с пустотой сельской местности, с медленным течением времени.

Каталина сказала мне: «Она художница, а он собирается построить сыроварню». «Какая ещё сыроварня, ведь сыров здесь и так хватает?» – спросила я. «А им без разницы, есть у нас что-то или нет, к тому же они приехали с маленьким ребёнком». «С маленьким, сколько же ему?» «Малышу лет пять, года три, я не знаю». «Мальчику у нас будет скучно, – сказала я, а затем спросила: – А ты что собираешься здесь делать?» «Ну, то же самое, что и ты, Лея, – ответила она, – просто жить». Жить, сказала она мне. Жить. И вдруг в животе у меня снова запылало, и будто огромное жало пронзило мне горло.

В иных вещах я не разбираюсь, сеньор, зато твёрдо знаю: купленное должно было продаваться. А на доме Химены не было вывески «ПРОДАЁТСЯ». И меня охватила ярость, понимаете? Потому что в этом доме моя бабушка провела жизнь в одиночестве. Мне неизвестно, что заставило её так долго не выходить из дома, ведь моя бабушка почти двадцать лет покидала его только раз в неделю, чтобы сделать покупки и оставить мне цветы. К тому же покупала она мало, поскольку была такой худой, что, если бы она встала в профиль, не все бы её заметили. Моя одинокая бабушка умерла в постели, и в последний путь её проводили соседи, потому что моя мать так и не смогла преодолеть свой гнев. Я не знаю, что там было такого непростительного, но для меня это не имеет значения, потому что, хотя в деревнях ненависть передаётся по наследству, как коровы или бизнес, мне от этой ненависти ничего не досталось. Дом Химены – один из самых больших в округе. Потому что сразу после замужества она собиралась стать многодетной матерью и потом жить со многими внуками, но судьба подарила ей только дочь и мужа, который вскоре умер, и она осталась одна, коротая дни в слишком большом для себя доме в чересчур маленьком посёлке. Мой дедушка всего один раз взял её на пляж, можете поверить? Химена видела море лишь пять раз. «Как это грустно, мама, – говорила я матери, – жить так близко к большой воде, а постоянно видеть только лес». Однако мать отвечала: «Незримое не существует, Лея». Моя мать перестала видеться с моей бабушкой, и Химена прекратила для неё существовать. Если бы всё происходило сейчас, я бы посадила бабушку в машину и отвезла её к морю, потратила бы свои деньги на аренду хостела с гамаками на берегу. Но тогда я была еще слишком мала.

Я покинула Каталину и направилась к тому дому, сеньор. Меня одолевали демоны, вы плохо это себе представляете. Поймите, мне нравится, что наш посёлок посещают посторонние, но ведь эти, приехавшие сейчас, чтобы остаться, ничего не знают о сельской местности, о лесе, и если их сын заблудится, то он точно не окажется там, где лежат дохлые зайцы. Кое-что я, конечно, знаю, но мне неизвестно, куда деваются потерявшиеся дети. И мы, местные, ничего не ведаем о приезжих, сеньор, разве что одно – появляются они потому, что их перестают любить там, где они жили прежде. А в поле нужны и ценятся лишь крестьянские руки, но что приносят с собой эти пришлые? Только абсурдное представление о жизни в сельской местности. Вдобавок говорят о приближении конца света. И ещё – что мир временами рушится. Так что меня, сеньор, одолевали демоны.

Дом был пуст, он пустовал уже три года. Всем было известно, что из Большого Посёлка приходили парочки, чтобы заниматься там любовью. По словам Эстебана, он даже слышал стоны. Мне это казалось вполне нормальным, поскольку при нехватке подходящих мест собственность посёлка должна использоваться и для этого. Ведь влюблённые охвачены страстью, которую невозможно сдержать, и тут уж ничего не поделаешь. Вот почему, если бы этот дом принадлежал мне, его половину занимал бы сейчас хостел, а другую – амбулатория.

Вернувшись в тот день домой, я столкнулась с Хавьером, который собирался оставить мне на коврике овощи, которые он сам выращивает. У него есть небольшой огород, и тем, что он выращивает, Хавьер делится с нами, как Марко делится своей травкой, а я – остатками продуктов из нашей лавки. Мой дом мрачный, каждое его окно выходит на лес, но у нас есть внутренний дворик с курами, кроликами и козой, которую Хавьер однажды нашёл у дверей своего дома и привёл к нам, твердя: нет-нет-нет, она ему не нужна. Хавьер одиноко живёт в самом маленьком доме посёлка. Его отец умер рано, а мать ушла и бросила его. Она так и не вернулась. Здесь, в деревне, она считается пропавшей без вести, потому что некоторые жители утверждают, будто видели, как она на рассвете углубилась в лес и больше не появлялась. Но я не обсуждаю это с Хавьером. Сейчас у него домик с маленьким садом и бар в Большом Посёлке. Если бы я познакомилась с вами в других обстоятельствах, то отвела бы вас туда. В своём баре Хавьер позволяет нам курить травку Марко, этим мы иногда и занимаемся под вечер.

«Из города сюда переезжает семья на постоянное жительство», – сказала я Хавьеру. «Сюда? А где она поселится?» – спросил он. «В доме Химены», – ответила я. «Значит, у влюбленных отняли кровать», – сделал вывод Хавьер. И я рассмеялась, так же как вы, услышав от меня про конец света. Я сразу же представила себе любовников, тела которых трепещут от страсти. Немного позже сообщила матери: «Мама, дом Химены продали». «А мне-то что за дело?» – отреагировала она. На этот раз я не засмеялась, представив себе все тайны, которые хранит дом. Я сказала себе: бедная Химена, твой дом такой большой, и ты одиноко обитала в нём столько лет, ничем его не наполняя, наедине со своими нуждой, страданиями, антипатией, радиоприёмником и с котом, который потом тоже тебя покинул. И я почувствовала страх, такой же, какой испытывают дети, или ощущаемый некоторыми перед концом света, потому что если в деревнях ненависть передаётся по наследству, то и одиночество тоже. У меня снова стало горячо в животе, я почувствовала себя так плохо, что подумала: это действительно похоже на конец света.

«Зачем они приехали?» – спросила я у матери. «Это их дело, дочка, а нам здесь нужны новые люди». «Кроме того, – продолжил мой отец, возившийся во дворе с кроликами, – если правда, что всё идёт к концу, то какая разница, переедут они сюда или нет, ведь, в конечном счёте, все мы уйдём». У меня из глубины души вырвался крик, хотя я никогда не кричу на родителей, сеньор, я говорю с ними громко, но не кричу. А тогда я крикнула им, что они простаки, если верят в конец света и смиряются с присутствием каких-то чужаков. И что пусть лучше вспомнят про семейку Долорес, появившуюся здесь много лет назад и принятую с распростёртыми объятиями, а она потом захватила половину земель и теперь эксплуатирует нас, заставляя работать на неё. Вам, сеньор, я расскажу о семье Долорес позже.

Вы этого не знаете, но здешний люд играет своей памятью, предпочитая тысячу раз удивляться одним и тем же вещам, чем их вспоминать. «Чужаки приезжают сюда, чтобы остаться, потому что они нигде больше не нужны!» – в конце концов сказала я родителям. «Из-за тебя твоя сестра обмаралась», – упрекнул меня отец. Ведь у моей сестры такая пустая голова, что она даже гадить самостоятельно не способна. И тогда я впервые задумалась об отъезде, сеньор. Наверное, в тот день я первый раз заметила приближение конца света.

Вечером я рассказала об этом Норе, когда вынимала остатки еды у неё изо рта. Обычно именно я кормлю Нору, потому что родители устали от моей сестры. Воспользовавшись моментом родственной близости, я сказала ей так: «Нора, должно быть, мир, каким я его знаю до сих пор, меня напрягает, и здешняя жизнь проходит, как в маленьком колодце, Нора, подобно той песне со словами «жизнь здесь ничего не стоит». А вот чего я не сказала своей сестре, так это того, что мир, каким я его знала до сих пор, становится для меня слишком тесным, поскольку я боялась остаться одинокой в маленькой деревне и в слишком большом доме, как Химена.

Похоже, сеньору нравится слушать меня. Многие говорят, что у меня красивый голос и что, когда я что-то рассказываю, делаю это страстно, и поэтому они желают меня выслушать. Вам комфортно со мной, даже если вас не интересуют мои россказни, заявила я ему. Но теперь вы мой сообщник, соучастник моего побега. С этого края света не уходят, а сбегают. И вы должны меня выслушать, у вас нет выбора, ведь я попросила вас об этом, и вы согласились. А сеньор улыбается и смотрит на меня с нежностью. И я говорю ему, что иногда люди смотрят на меня так же, как только что взглянули на меня вы. Жители Большого Посёлка и вообще посторонние смотрят на меня так, как вы сейчас. А сеньор краснеет и глядит на лес. И я тоже смотрю на лес.

Дом Химены перестал быть прежним менее чем за три недели. Для этого понадобилось меньше трёх недель, сеньор. Поговаривали, что у семьи из Мадрида водятся деньги, и всех жителей посёлка волновал вопрос, сколько приезжие заплатили за ремонт самого большого дома за считаные дни. «Как же они торопятся переехать сюда», – сказала я Каталине в полдень, когда мы сидели сложа руки и глазели на замену входной двери. «Что за ревность у тебя к этому месту», – ответила она, и в её тоне прозвучало презрение, ибо эти несколько улиц не душили её так сильно, как меня. Владельцы выкрасили рамы, двери и стены в белый цвет, и я подумала: эти городские – настоящие невежды: они много чего знают, но понятия не имеют, насколько красив натуральный камень. Разве вы не согласны? Неокрашенный камень прекрасен, и не потому, что так считаю я, просто это всем бросается в глаза. Потому что камень может поведать вам свои истории. Беспокойство, вызываемое у меня чужой семьёй, с которой я ещё не была даже знакома, усиливалось и поднималось из моего желудка к горлу подобно тому, как росли мои ногти или волосы или как нарастало жжение в животе.

В течение трёх недель, пока продолжались работы, все жители посёлка проводили целые дни возле этого дома. Даже Хуана переместила туда свой стул и стул своего брата, и стало казаться, что её больше не волнует наступление конца света. Люди садились и молча глядели или обсуждали и аплодировали хорошо сделанной работе, и даже приносили рабочим воду и колбасу. Каталина тоже заглядывала туда по утрам, словно её руки нигде больше не требовались. А затем, во второй половине дня, в баре Хавьера, она рассказывала нам, Марко, Хавьеру и мне, как продвигается ремонт. Втроём они предупреждали, что если новички вызывают у меня такие опасения, то я могу даже возненавидеть их, а ненависть в деревнях опаснее ружей, леса и болезней. Да нет же, нет-нет, отвечала я, просто я испытываю не ненависть, а любопытство. Вопрос ведь в том, кто их разлюбил и почему, да так сильно, что им пришлось покинуть город.

Однажды под вечер в баре Каталина сообщила, что дом уже готов, и вдруг расплакалась. Я всё меньше и меньше терпела её слёзы, потому что если моя сестра плачет только от болей в теле, то Каталина – от всего остального и даже еще больше. Вы вряд ли представляете себе, но в школе, когда мы были маленькими, с нами происходило то же самое. Каталина могла разрыдаться, если её туфли становились белыми от пыли грунтовой дороги. Или если в школьном дворе натыкалась на занозы. К тому же Каталина ревела подолгу: если заноза попадала в её кожу утром, то она и вечером не умолкала. Я сжимала щёчки Каталины ладонями, чтобы привлечь её внимание, и повторяла, что если она продолжит оплакивать каждый движущийся сантиметр в мире, то в конце концов умрёт дома от обезвоживания организма. А теперь, когда мы уже не ходим в школу, она продолжает реветь по таким вещам, как завершение ремонтных работ в доме Химены или этот нелепый конец света. На самом деле мне всегда казалось, что Каталина постоянно льёт слёзы от неуверенности, которую вызывает у неё всё, что происходит за дверью её дома. Понятно, что из-за ожога ноги она будет плакать всю жизнь.

«А тебе какое дело, что они закончили ремонт?» – спросил Марко агрессивным тоном, который всегда у него появляется, если он чего-то не знает. «Никакого, но что же я теперь буду делать по утрам?» «Ну, вернёшься к своим цыплятам», – ответила я. Каталина работает в инкубаторе в Большом Посёлке. Мы с ней бросили школу одновременно. Когда нам исполнилось по семнадцать, мы объявили, что ни одного года больше учиться не будем, так и поступили. Ведь учёба давалась нам не очень легко. Я понимала, что настоящая жизнь – за пределами школы, что я не могу транжирить время и что моя голова многого стоит, тогда как в этих четырёх стенах я чувствовала себя зверушкой в зоопарке, к тому же в крошечной клетке. А Каталине нужны были деньги на операцию, чтобы избавиться от хромоты. Я начала работать в продуктовой лавке моих родителей, а Каталина зарабатывает на жизнь продажей цыплят. «Кроме того, – произнесла она, вытирая влагу со щёк, – уже наступила весна». Марко взглянул на меня, и мы оба расхохотались; Хавьер, обслуживавший чей-то столик, тоже засмеялся. Никто из нас этой темы не касался, потому что мы посмеивались над слухами о конце света, а Каталина всё плакала, и мы не собирались сушить и закрашивать капли её слёз на полу помещения. В действительности к началу апреля уже никто не обсуждал эту тему, хотя каждый день проводились минуты молчания, а креп болтался на своём месте. «Не будь такой глупой, Каталина», – сказал ей Марко. «На самом деле вам не стоит смеяться, – ответила она, – об этом постоянно пишут в газетах, я читала в интернете. Это лето станет для нас последним, начался обратный отсчёт времени, и потом всё закончится, а я не хочу умирать». И тогда одна супружеская пара из Большого Посёлка, слышавшая нас, подошла и сказала: «Нет более глухого, чем тот, кто не желает услышать». А я подумала: хорошо, что я бросила школу, образование не избавляет людей от разных глупостей. «Прислушайтесь к мэру, ему известно о приближении конца света, и он верит в него», – добавил мужчина, пока его жена стояла, опустив глаза. В этой женщине я увидела будущее, которое ожидало меня в таком посёлке, сеньор. Впервые, заметьте, впервые я представила себе дни и недели, которые превратились бы в годы, если бы моя судьба свелась только к этому. Сеньор, если я останусь здесь, меня ждёт жизнь, подчинённая нелепым предрассудкам и в тени долгого брака. И я сказала этой паре: «Хорошо, что хорошо кончается», провожая их из бара. Когда я наблюдала своими расширенными от марихуаны зрачками, как они уходят, жжение во внутренностях снова охватило меня, и страх вырос во мне, подобно дереву в нашей местности. Неужели они не понимают, что конец света у нас внутри, что он – этот посёлок, этот лес и это великое забвение, в котором мы прозябаем? Но я высказала это только себе.

Вернувшись к столу, я села рядом с Каталиной, и, пока жжение поднималось к моему горлу, у меня вырвалась из глубины души фраза: «А ты плачь на улицах, чтобы они стали чище». У Марко, который из всех четверых нас самый обидчивый, на лице промелькнуло удивление, а Каталина внезапно перестала ныть, и её очередная слеза не упала со щеки. Мне захотелось добавить: чтоб у тебя глаза пересохли, но я ничего не сказала. Я редко бываю жестокой. Серьёзно, можете поверить, во мне мало жестокости. Однако кое-что я всё-таки унаследовала от здешней местности, что иногда вынуждает меня быть такой. Потому что люди в маленьких посёлках становятся злыми, способными на всё, могут даже снимать шкуру с кроликов и привыкнуть к такому занятию, а это прилипает, как грипп, ибо вызвано усталостью, изолированностью и обитанием всего на нескольких улицах. В тот момент мне хотелось быть жестокой с Каталиной, поскольку я не выносила её плача, не говоря уже о таком абсурде, как конец света. Я могла бы пойти дальше, разозлиться и сказать: «Хромоножка, вон из бара, ступай поплачь в лесу, может, там и заблудишься». Или, к примеру, так: «Даже цыплята, которых ты выхаживаешь, не любят тебя». Ведь Каталину очень мало кто любит, но ей это неизвестно, и она вообще не знает любви. Или я могла бы сказать ей, что её нога напоминает мне шершавую коровью задницу, но я этого не сделала, потому что тогда нам пришлось бы провести весь вечер, вычерпывая воду из глаз Каталины. Однако я действительно проявила немного жестокости, и мне это прекрасно подошло. «Если ты веришь в наступление конца света, то, я надеюсь, ты не явишься ко мне домой, чтобы отпраздновать то, что всё ещё жива, потому что я не открою тебе дверь, хромоножка». Мои расширенные зрачки служили мне оправданием, но Хавьер, оставивший стойку бара без присмотра, подошёл к нам и сказал: «Не обращай на неё внимания, Каталина», а затем схватил меня за руку и спросил: «Что с тобой происходит?»

Сеньор смотрит на меня, и на этот раз его взгляд серьёзен. Не смотрите на меня так, не смотрите, говорю я ему и продолжаю гнуть свою линию.

Обратите внимание: когда я родилась, моя мать уже была мамой трёхлетней Норы. А трехлетняя Нора и нынешняя отличаются лишь тем, что зубы у моей сестры уже не молочные. Когда появилась на свет я, наша мать знала многое, но только не о детях, подобных резвым оленятам, ибо она и моя сестра познали жестокость жизни, а повреждённый мозг Норы не позволял чему-нибудь радоваться. Хавьер и Нора родились в один и тот же день в одном и том же году, и соседи по очереди приходили взглянуть то на одного ребёнка, то на другого. В деревне, где так мало детей, когда появляются сразу двое, понимаешь, что это более крупное событие, нежели августовские праздники. Говорят, посещения обоих домов были похожи на поездки с берега моря в лес, – войдя в наш дом и увидев на руках родителей Нору, взгляд которой ничего не выражает, соседи мысленно переносились в лес: будто сквозь её личико они могли разглядеть преисподнюю чащоб. И ещё утверждают, что Хавьер напоминал сильного и бойкого телёнка, который хватался за сосок своей матери, словно уже знал о голоде, даже не испытав его, и был похож на радостно плещущееся море. Счастье в доме Хавьера было совсем не таким, как у нас, когда у моих родителей появился ребёнок, и это тяготило мать Хавьера. Заботясь о своём сыне, она помогала моим родителям выхаживать Нору, а в благодарность моя мать оставляла этой женщине на её половике перед дверью фрукты из своей лавки. Думаю, мать Хавьера благодарила бога за то, что ей посчастливилось родить здорового ребёнка из двух одновременно появившихся на свет. Она жалела нашу семью. С Норой многое случается, нам её очень жаль. А я твержу, что горе – удел печальных и что здесь, в этом доме, всегда радостно, здесь редко плачут, потому что мы не умеем нормально плакать. К тому же, сеньор, горе привлекает чуму.

Дело в том, что, когда я родилась через три года после моей сестры, первыми, кто пришёл меня навестить, были Хавьер и его мать. Моя мама часто вспоминает, что для начала Хавьер, увидев мои живые глазки, обнюхал меня. Я уже говорила вам, что не чувствую запахов. Хотя с годами и научилась нюхать как-то по-другому, но и сейчас не знаю, кто чем пахнет. Правда, ощущаю, что моя мать издаёт запах лаймов в плетёной корзине, а отец пахнет утренним садом с ещё не собранным урожаем. Я постоянно представляла себе запах Хавьера как аромат апельсина, вскрытого без ножа, когда сок капает на ладонь. Мне бы хотелось ощутить запах Хавьера в тот момент, когда он схватил меня за руку и спросил: «Что с тобой происходит?» Или чтобы он обнюхал меня.

Что я могла ему ответить, сеньор, если сама почти не понимала, что со мной случилось! Надо было ему сказать, что со мной всё в порядке, просто собираюсь уехать отсюда, вот что я должна была ответить, и теперь всё было бы проще. Однако я сообщила, что у меня жжение в животе, а он процедил, почти не разжимая зубов: «С тех пор, как продали дом Химены, ты стала странной». На самом деле я не знала, как объяснить ему своё недомогание и как выразить то, что глубоко, очень глубоко в моем теле возникла боязнь конца света. Потому что мы и так жили на краю света, и если смерть будет означать вечное существование в этом посёлке, то я не хочу умирать.

После всего пережитого в тот день меня проводили до моего дома, но я осталась у двери, покуривая травку, которую мы не израсходовали в баре. Вечер в деревне насыщен звуками, ведь в сельской местности никогда не бывает тишины. В это время кто-то ещё пас коров. Я представила себе, как говорю приезжим новичкам: не троньте мои земли; если мне однажды удастся уехать отсюда, я всё равно похороню здесь моё сердце. И пока я это воображала, лес пялился на меня. «Чего тебе нужно ещё, если у тебя уже всё есть?» – спросила я его. И тут, словно тьма послужила распахнутым окном, ветер ударил мне в лицо и, обратите внимание, стало жарко, как в апреле. Ветер ещё сильнее раздул пожар в моём животе. Понимаете, мне известно, что, если бы исчезнувшие люди решили вернуться из леса, они подошли бы ко мне и сказали: «Успокойся, Лея, тебе не будет больно». Потому что эта фраза всегда предшествует боли и печали. Словно врач, который произносит её тебе, но боль никогда не забывается. Или вроде конца света, который, если бы он заговорил, мог бы объявить нам: «Не волнуйтесь, вам не будет больно», но нам всё-таки станет больно. А если кто-то и вернётся из леса, то лишь чтобы принести с собой боль. Марихуана, которую я курила в тот вечер, начала вызывать у меня воспоминания о детстве с моей сестрой. Я перестала замечать лес перед собой и увидела себя маленькой девочкой, а мою мать – лечащей зубную инфекцию у Норы, и я представила себе распростёртое тело сестры. Держать её на руках – всё равно что держать мёртвого телёнка. Нора пускала красноватую слюну по подбородку и всё смотрела и смотрела на меня, ведь она постоянно глазеет на меня. Моя сестра никогда не перестанет это делать.

Между мной и сеньором воцаряется тишина, потому что мне на секунду нужно перевести дыхание. А он хорошо переносит молчание. Вы мне нравитесь, говорю я ему и продолжаю.

И тогда подошёл Марко, крепко схватил меня за руку и тоже спросил: «Что с тобой?» Я высвободила руку – не хотела, чтобы он прикасался ко мне. Потому что Марко слишком силён, и я не желала, чтобы он меня трогал. «Что с тобой, что с тобой?» – повторял он. И мы с ним пришли вот сюда, чтобы посидеть на краю чащи, как сейчас с вами. «Причина в том, что ты редко плачешь», – сказал Марко. «Да-да-да, конечно, те, кто мало плачет, становятся злыми», – продолжил он. А я рассмеялась, потому что он и есть злюка, у него дурной характер. Это он иногда пугает меня, плохо обращается и с нами, и с животными, и со своими землями, а когда сильно напьётся, возвращается домой и мочится вокруг кровати, на которой спят его родители.

Сеньор смеётся. Да-да-да, так и есть, а мать упрекает Марко: «И это несчастье породила на свет я!» Сеньор смеётся, и я вместе с ним.

А Марко такой, потому что он тоже не хочет здесь оставаться, но не осознаёт этого: он бросил школу намного раньше меня, и вообще ничего не знает. А то немногое, что умеет, ему не пригодится больше нигде. Он умеет только возделывать землю, потому что отец забрал его из школы, когда ему было тринадцать лет. Не поглядывайте на меня так осуждающе, я знаю, что этого делать нельзя, но никто ведь не узнает. Если это край света, то здесь заканчиваются пути-дороги. Никто не появляется, чтобы удостовериться, приходят или уходят их дети. Так вот, продолжу: теперь Марко умеет лишь пахать, собирать урожай и пасти чужих коров. И он мне ещё заявляет, что я недостаточно плачу! «А тебе откуда это известно?» – захотела я его спросить и высказала ему это, добавив, что плач всегда должен быть на виду у других. А Каталина обычно плачет, чтобы поделиться тем, что у неё накипело внутри, и я её не понимаю, потому что горе не выплакивается, оно поселяется внутри и позже исцеляется. Ибо нет необходимости оплакивать боли, которые, если терпеть их внутри, исчезают, подобно пересыхающей реке, и остается только глубокое грязное русло, напоминающее тебе о былом горе. Марко повторил мне своё мнение, будто причина происходящего со мной в том, что я мало плачу. «Да нет же, нет-нет, мои горести излечиваются иным способом», – воскликнула я. Тем временем ярость, действие марихуаны и тьма разрастались во мне, как и пожар во внутренностях. «Ты никогда не сможешь уехать отсюда, Лея, эти земли не отпустят нас», – сказал он.

Я давно нравлюсь Марко. Тогда как Хавьер и Нора родились в один и тот же день одного года, мы с Марко – в один и тот же год, но с разницей в пять дней. Появившись на свет, я была похожа на только что выловленного лосося, а он – на дохлого зайца, из тех, которых глодают бездомные псы. Тех самых, которых сейчас ест ваша потерявшаяся собака. Ведь я родилась полная жизни, а Марко еле-еле дотянул до третьего дня своего существования. Я всегда ему нравилась. В детстве тянулась к Хавьеру, а Марко был маленьким и слабым, быстро уставал, и я брала его за руку, тащила за собой, иногда и волокла, чтобы он не отставал от меня. И теперь при встречах он благодарит меня за то, что я тянула его, такого хилого, что ему было трудно даже переставлять ноги. Однако, когда он подрос и отец заставил его трудиться на земле, Марко превратился из телёнка в яростного боевого бычка с окровавленной холкой. Я ему всегда нравилась, но он ничего не понимает в любви.

«Пойдём, пойдём, – сказал мне Марко, – идём со мной». Конечно, я насторожилась, но всё-таки пошла за ним. Марко шагал, опустив голову, и напоминал мне мёртвого зайца, каким он казался в детстве. Знаете ли, ночи здесь не тихие, и вроде бы даже замечено, что в этом посёлке существуют призраки, какие-то тела, застрявшие тут. Подобное случится и с Марко, который после смерти останется бродить по этим нескольким улицам, единственным, которые ему известны. А со мной такое не случится: я, мертвая, буду ходить где-нибудь в другом месте. «Вот, возьми», – сказал он и протянул мне толстый чёрный маркер из тех, какими метят скот. И тут я увидела перед собой выкрашенные в белый цвет камни дома Химены, еще запертого, поскольку там пока никто не жил. Марко подмигнул мне и тихо усмехнулся, а я рассмеялась так громко, что заразила Марко, и, если бы вы были там, вы бы тоже засмеялись. Я открыла маркер и сделала надпись на белом фасаде.

Почуяв запах – гавкай

В день приезда посторонней семьи была моя очередь заботиться о Норе. Я это делала, когда мой отец работал у Долорес. Мне не нравилось, что он на них трудится, потому что мой отец не умел постоять за себя, а эта семейка скверно к нему относилась. Я приводила ему пословицу: «Для каждой свиньи найдётся свой мясник», поскольку знаю, что жизнь плюнет этим людям в лицо – когда-нибудь с ними случится что-то плохое. «Папа, тебе мало платят, за такие деньги ты должен работать не больше получаса в день», – говорила я ему. Однако отец, не любивший ссориться, отвечал: «Нет, дочка, я работаю там, чтобы они когда-нибудь подарили мне грушевые деревья, а может, даже удастся выторговать немного их земли». Мой отец разбирался в яблонях, садах и животных, но был неразговорчив и ничего не смыслил в бизнесе.

Марко тоже на них работает, и пока мой отец занимался плодовыми деревьями, он ухаживал за домашним скотом. Причем Марко получает много денег у семейства Долорес, ведь он «толстокожий». И у него ничего не болит. И если ему надо пасти скот в три часа ночи, он это делает, а если корова завязнет в грязи, то ему не понадобится помощь, чтобы вытащить ее оттуда. Марко тратит свои деньги неизвестно на что. Иногда он давал немного моему отцу, потому что я давно нравлюсь Марко. В любви он, видимо, вообще ничего не соображает, зато знает о наших нуждах. Когда мне становилось известно, что Марко дал денег моему отцу, я относила к его двери остатки продуктов из нашей лавки, потому что они ему нравятся, и к тому же иначе я не смогла бы его отблагодарить. Но всё равно мой отец огорчал меня, как иногда огорчает и мать, поскольку теперь она не справляется с весом моей сестры. Вот почему, когда отец работал в саду семейства Долорес, я оставалась с Норой, а мама немного отдыхала. Мать об этом не догадывается, но мне известно, что она поёт в одиночестве в лавке.

Когда Нора гадит под себя, она тихо урчит. А так как я не чувствую запахов, то определяю по этому звуку, что она обделалась. Иногда её трудно уложить, потому что руки Норы постоянно в движении, словно она хочет напомнить мне, что у неё нет ни памяти, ни понимания, и даже если она ни на минуту не останавливается, всё равно она ничего не сознает. Когда я укладываю её, чтобы вымыть, она не понимает происходящее, и когда усаживаю, чтобы накормить, – тоже. Моя сестра ничего не понимает в жизни и никогда не поймёт. Впрочем, надеюсь, что, когда я рядом с ней, она соображает немного лучше, поэтому с её весом я пока справляюсь и всё еще выдерживаю её взгляд. А мои родители, напротив, устали и теперь не способны на это, однако Нора наблюдает за ними с момента восхода солнца до заката, ибо она умеет только глазеть и испражняться, а ест лишь тогда, когда положишь ей пищу в рот. Они уже и не знают, как им быть со своей усталостью. Когда я укладываю Нору, глажу её по лицу и протягиваю к ней руки, чтобы она видела, что я тоже зачастую ничего не понимаю в этой жизни, тогда сестра успокаивается, и её ноги не кажутся такими тяжёлыми. У моей сестры между ног пышные заросли, и я говорю ей: Нора, ты чертовски хорошенькая. Мне хочется верить, что при этом она смеётся. В детстве она тащила в рот всякую дрянь. Мои родители выносили её на небольшую площадку за домом; Нора соскребала землю и совала её в рот. Мать бросалась к дочке, чтобы помешать ей, но зубы ребёнка уже были чёрными. А я очищала почву от червей и веточек, чтобы сестра могла спокойно её жевать. Но наша мать, завидев меня, кричала: «Наградил же меня Господь двумя лавровыми венцами!» Но я так и не смогла понять эту фразу: мол, ну и награды мне достались. А вам она понятна? Думаю, мать имела в виду невезение, то есть как же ей не повезло, да ещё дважды. Не знаю точно. Мать не понимала: что бы ни выбрала себе Нора, мы не должны ей в этом отказывать, ибо она не выбирает, а принимает что-то. Теперь сестра уже не жует грязь, потому что мы больше не выносим её на площадку. А жаль.

В то утро, пока я меняла сестре подгузник, начала лаять соседская собака, которая часто пробирается к нам в дом и гуляет себе где хочет. Чего тебе надо, пёс? Ну что там ещё? А он только машет хвостом. Чего ты хочешь, ну чего ты хочешь, пёс? И тут мимо нашей входной двери проехала машина. Я оставила Нору на кровати с наполовину надетым подгузником и наполовину вымытой задницей. В этом посёлке закрывают входные двери лишь во время дождя и на ночь, понимаете? Дверь нашего дома была нараспашку. «Заткнись, псина», – велела я собаке. Солнце светило прямо мне в глаза, как и вам, перед тем как вы пересели со мной в тень. Мой отец считает, что у меня деревенские – недоверчивые – глаза. «Вот и Маленькая Лея со своими деревенскими глазками». Он имеет в виду то, что иногда я смотрю недоверчиво, как человек, постоянно живущий в деревне или родившийся недалеко от опасного леса. Или потому, что я боюсь того, чего не знаю. Ну ладно, вот такими глазами я и взглянула на медленно проезжавший автомобиль. В нём была спящая женщина и ребёнок на заднем сиденье. Мужчина, который вёл машину, был в тёмных очках от солнца и, судя по его жестам, похоже, жаловался на плохую дорогу, на мелкие выбоины, которые могут сломать его автомобиль – так мне показалось. При этом женщина безучастно спала, и её светлые волосы беспорядочно разметались по боковому стеклу. «Ну, вот и они, Нора, – сказала я, – они приехали». И поскольку мой взгляд не отрывался от машины, а соседская собака не умолкала, я не заметила, как в дом вошла Каталина.

«Лея, ты меня слышишь или нет? Я уже давно зову тебя, ещё с угла улицы. Вот они, новенькие! А ты и не знаешь, что все уже собираются на площади. Наверное, и твоя мать уже готовит для них подарочную корзину», – выпалила она. У Каталины не деревенские глаза, у неё они детские, глазки рыбы, отбившейся от стаи. Глаза незнайки. Я мигом вообразила, как Каталина ковыляет за машиной и кричит: «Лея! Лея!», чтобы я увидела в окно прибытие новеньких, и её старание вызвало во мне нежность, как песня, в которой говорится: ветерок без воздуха – это я, ничья. Мне стало жаль, что накануне вечером я обозвала Каталину хромоножкой. «Надо пойти взглянуть, как они будут заселяться, – сказала она, – ведь кто-то написал на фасаде их дома слово нежеланные».

Тем временем сеньор пристально смотрит на меня, а я отвожу свой взгляд на лес.

Когда Каталина появилась на свет, она была единственной новорождённой в том году в нашем посёлке. Знаете ли, это был очень печальный год, потому что её мать умерла, как только младенец покинул утробу. И мэр предложил провести целую неделю поминок. Однако в нашей деревне, где не насчитывается и двухсот душ, хватило одного вечера на поминки, к тому же тело матери Каталины начало издавать запах. А через неделю запах в посёлке усилился и стал хуже, чем в заболоченном пруду. Отец Каталины, овдовев, сразу же разлюбил дочь и забыл о её существовании. Их соседи говорят, что Каталина по ночам плакала так, что было слышно повсюду. Она без конца лила и лила слёзы. «Она всё плачет по маме», – говорили одни. А другие: «Да нет же, нет-нет, она плачет, потому что отец не берёт её из колыбели». Так или иначе, но на долю Каталины выпало мало любви, а теперь сама она слишком влюблена. И прощает других чересчур быстро, но это для того, чтобы её не разлюбили окончательно. Каталине нравится Марко, но он не сможет её полюбить, потому что она для него слишком женственна.

«Кто намалевал это на фасаде?» – спросила я Каталину. «Ну, Эстебан говорит, что видел там парочку вчера вечером. Я думаю, они были из Большого Посёлка». Мои глаза перестали походить на деревенские, и я ответила, что наверняка так и было. Ведь если бы я признались, что написали это слово мы с Марко, она бы разрыдалась и спросила, что мы имеем против новичков. Она так и сказала бы, сеньор. Поэтому я ответила ей: «Иди и посмотри сама, а у меня Нора обгадилась». Я закончила переодевать Нору, которая заревела чуть громче. А Каталина, которая всё ещё побаивается Норы, поспешно заковыляла к площади.

«Нора, видала? Ты их видела?» – спросила я сестру. «Тут, в этом посёлке, они просто с ума сойдут. Вот увидишь, как только они поймут, что время течёт здесь слишком медленно. Сама убедишься. Они остервенеют и бросятся в лес, потому что, Нора, если козы здесь убегают в горы, то чужаки устремляются прямиком в лес. К счастью, я уже научилась ни к кому из посторонних не привязываться и тем более не любить никого из пришлых. А эти, сегодняшние, к тому же ещё и останутся здесь. Точно так же, как те самые Долорес много лет назад, ещё до того, как мы с тобой появились на свет. И тогда происходило то же самое, Нора. Всякие там «Добро пожаловать, да, мы встречаем вас с распростёртыми объятиями…». А взгляни-ка на Долорес теперь, они эксплуатируют тех, кто уступил им своё место. Однако тут, похоже, это никого не волнует. Какой-то безумец разглагольствует, что миру приходит конец, и мы все ему верим и боимся, там и сям вывешиваем креп. А когда из города приезжают незнакомые люди сюда, в эту точку на карте, где мы никого не интересуем, никто даже не пикнет, и, более того, все приветствуют их. Потому что здесь царит скука, кругом столько зелени и стоит плохая погода, вот люди и не задают себе вопросов. Впрочем, Нора, кому охота сюда приезжать?»

И тогда поджигатель, наверное, поселившийся в моих внутренностях, снова запалил свой фитиль. Опять появилось жжение. Я рассказывала всё это сестре и вспомнила, что заметила что-то особое в том, как спала незнакомка в машине. Нечто, что до меня не доходило, но вроде того, что произошло со мной в баре, когда та незнакомка опустила глаза и уставилась в пол, и я вдруг осознала моё будущее в нашем посёлке. А в женщине, спавшей в машине, я узрела отражение чего-то иного, нечто тёмное и неведомое. Я сильно разозлилась, ибо, когда чего-нибудь не понимаю, меня сразу же охватывает гнев. И ещё возник этот огонь, который из контролируемого пламени внезапно превратился во всепожирающий пожар. Мне было известно, что такое повторится. Я знала, что, как только они ступят на здешнюю землю, появится любопытство. Ты просто ничему не учишься, Лея, сказала я себе. Нам не следует интересоваться тем новым, что появляется здесь, а нужно проявлять интерес к тому новому, что находится где-то ещё. Потому что тебе становится больно, когда здешние новички уезжают или теряются.

И тогда я принялась размышлять, разжёвывать себе, как это делают задумчивые коровы, сеньор, и как я обдумываю всё это теперь, беседуя с вами. «Нора», – сказала я ей, схватила за руки и заглянула в глаза. И она выдержала мой взгляд, что случается редко, потому что Нора на такое не способна. «Ты же меня знаешь, – продолжила я. – Тебе известно, что я стараюсь, пытаюсь быть более отстранённой, ни к кому не привязываться. Ты видишь, что в моих глазах отражается вся деревня, Нора. И я думаю, Нора, полагаю, что, имея выбор, зачем людям приезжать сюда, разве что для того, чтобы быстро устать и уехать? А я тут снова буду повторять себе, что сюда приезжают, чтобы уехать, однако мы, местные, всё равно никогда не уедем». Всё это я высказала сестре, добавив: «Потому что, если козу тянет в горы, а чужака в лес, то меня влекут любопытство и любовь». Нора не ревела и не размахивала руками, словно в этот раз до неё дошло. Я задумалась и почувствовала, что моё нутро опять горит, но не от гнева, а от ожидания. «Нора, на самом деле я бы сейчас пошла и сказала им: нет-нет-нет, не обращайте внимания на эту надпись на вашем доме, мы приглашаем вас в посёлок – добро пожаловать к нам, на край света. Скажу, что меня зовут Лея, и ещё – если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь ко мне, мой дом там, в низине. Я стараюсь быть твёрдой и говорить себе, что ничего интересного не может происходить на этих нескольких улицах и что, единственное новое, что приветствуют наши края, – это постоянный мираж жизни, которой у нас нет, но из моей души исходят любопытство и добрые дела. Я не намерена проявлять к ним любезность, поскольку сельская местность и маленькие деревни не слишком любезны, но дело в том, что сейчас нутро моё горит желанием познакомиться с приезжими, или сомнением, не знаю, не знаю. В любом случае, Нора, мне надо их увидеть, чтобы вволю разозлиться на их присутствие. Нора, говорю тебе обо всём этом, – отметила я, – потому что ты должна меня выслушать и понять. Тебе придётся сделать усилие, чтобы на секунду привести в порядок свою голову и тело. Да-да-да, ты это знаешь, конечно. Нора, послушай, я отлучусь минут на двадцать, не больше. Может, даже меньше. Но ты должна сидеть здесь спокойно. А я вернусь мигом. Обещаю, что сразу же причешу тебя, заплету косы и вынесу во дворик, как тогда, в детстве, и позволю тебе жевать землю, клянусь. Не двигайся, Нора». Взглянув на соседского пса, я велела ему: останешься здесь с ней, веди себя хорошо, а если она будет двигаться, начинай лаять. Гавкай громче, если она упадёт или обгадится. Почуяв запах, начни лаять, ведь это у тебя хорошо получается. И я пошла по дороге, по которой только что бежала, прихрамывая, Каталина, а Нору с собакой я оставила в незапертом доме.

Я шла быстро и догнала её у нашей продуктовой лавки. Из-за хромоты Каталины я всегда её догоняю, даже если она бежит. Проходя мимо, я увидела, что моя мать поёт в лавке, наполняя корзину. Она выбирала овощи, только что привезённые из Большого Посёлка, и яблоки из сада семейства Долорес, собранные моим отцом на прошлой неделе. Я схватила Каталину за руку, и мы остались у дома новичков с Хуаной и Маргой, работающей в аптеке Большого Посёлка.

Подъехала машина, и мы все уставились на неё, прищурившись, потому что палило солнце. Истинная правда, говорю вам, сеньор, что для апреля оно слишком припекало. «Марко сказал мне, что приезжие истратили все свои сбережения на этот дом», – сообщила Каталина. «Да не верь ты всему подряд, и особенно в то, что болтает Марко», – ответила я. Дело в том, что он всегда всё разузнаёт, поскольку слишком суетится и весь день проводит в барах Большого Посёлка, а иногда и целые недели в приморском городе. Но нам неизвестно, чем он там занимается. «Не обращай внимания на Марко, ведь Марко слышит звон, да не знает, где он». «Какая же ты недоверчивая, Лея», – упрекнула меня Каталина.

В это время блондинка, спавшая в машине, проснулась и смотрела на нас в окошко. Мальчик лет четырёх или пяти открывал рот и вроде бы плакал или даже орал. Я отпустила руку Каталины, и она спросила меня, куда это я собралась, добавив, что мне лучше остаться там с ней. Но я подалась вперёд и приставила ладонь ко лбу, чтобы шире открыть глаза. Я встала рядом с Эстебаном, и он прикоснулся к своему ружью, ибо не ожидал, что я окажусь так близко, ведь Эстебан меня побаивался. Первым из автомобиля вышел отец семейства, и я подошла к нему. «Привет», – сказала я; он ответил: «Привет» – и взглянул на надпись на фасаде дома. Я молча смотрела, как женщина тоже выходит из машины. «Привет, – сказала я ей, – за вами следит весь посёлок». «Не обращайте внимания на эту надпись, потому что здесь не люди, а ослы, они не слишком много думают, поэтому и делают такие вещи», – добавил Эстебан.

Белокурая женщина усмехнулась, но её смех отличался от нашего. Такой в деревне мало кто слышал: сдержанный и вежливый. Здесь, где вежливость – редкость, он не вписывается в наши привычки. «Не стесняйся, смейся в своё удовольствие, хоть во весь рот, потому что тут мы хохочем, показывая зубы», – сказала я ей. А отец взял на руки ребёнка, который не переставал плакать. «Большое спасибо за приём», – сказал он мне. И прежде чем они вошли в дом, я сообщила им, что я – Маленькая Лея, а Большая Лея – это моя мать, и что она скоро принесёт им овощную корзину, ведь она владелица бакалейной лавки. Затем все присутствующие принялись выкрикивать свои имена. Я – Марга, из аптеки в Большом Посёлке. Я – Хуана, сестра Хулито, но теперь я стала просто Хуаной, без брата. Я – Марсела, а он – Адольфо, мы пасём у речки коров породы туданка. А Каталина подошла и объявила: Я – Каталина, я выхаживаю цыплят в инкубаторе братьев Хорхе, и её щёки стали твёрдыми, как фундук, и красными, как закат в семь часов пополудни. А Эстебан заявил: Я – Эстебан, и больше ничего не добавил, потому что он только и мог сказать: Я – Эстебан, самый боязливый человек в мире, каким его знают в посёлке, или: Я – Эстебан, тот самый, кто убил собаку Леи, но он ограничился своим именем. Я – отец Антон, служитель церкви, тот, кто служит воскресную мессу и звонит в колокола. Но я на Антона не смотрела, потому что не ведаю, каково ваше мнение, а я ничего не хочу знать о боге. Иногда Антон останавливает меня в посёлке и кричит: «Куда это шагает Маленькая Лея, которая так редко ступает по полу моей церкви?» И он пытается впарить мне мероприятия для молодёжи. А я ему повторяю: «Антон, Антон, – я отказываюсь называть его «отцом», поскольку у меня уже есть свой отец, а этот всего лишь пастырь овец, – лучше промолчать, чем лишнее болтать. Молчание меня не красит, а вот тебе лучше держать рот на замке».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.